Book: Погружение в отражение



Погружение в отражение

Мария Воронова

Погружение в отражение

© Воронова М., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Никита нетерпеливо стучал в дверь, просил поторопиться, но Лариса так и сидела на дне ванны, подтянув колени к подбородку. Вода из душа лилась почти холодная, Лариса замерзла, но сил протянуть руку к новенькому венгерскому смесителю не было.

После всего она стала мыться несколько раз в день: включала воду на полную мощность и терла себя мочалкой изо всех сил, но это не помогало, Лариса по-прежнему чувствовала себя оскверненной и мерзкой. Она быстро поняла, что вода ничего не смоет, но при каждом удобном случае уходила в ванную. Иногда даже не раздевалась, просто садилась на бортик и смотрела, как течет вода и, закручиваясь, убегает в слив.

Она надеялась, что со временем успокоится. Не сразу, не через месяц и даже не через год, произошедшее, нет, не забудется, конечно, не утечет без следа, но потеряет остроту и перестанет больно ранить. Когда-нибудь… Но дни шли, а легче нисколько не становилось.

Муж крикнул: «Лариса, выходи!» – уже с явным раздражением в голосе, и она очнулась.

Лариса встала, растерлась полотенцем, надела махровый халат и принялась сушить волосы феном.

Какие бы кошки ни скребли на сердце, а на публике надо выглядеть отлично – этот закон она усвоила еще в детстве.

Лариса накрутила локон на щетку и вздохнула. Когда-то она обожала причесываться и наряжаться, но теперь не могла даже вспомнить, каково это – нравиться себе.

Фен был новым, импортным и страшно дефицитным, но работал слабенько, не то что плойка «Этюд», могучее побочное дитя оборонной отрасли. Там прядь за несколько секунд принимала благородную форму древесной стружки, а с этим аппаратом приходилось повозиться.

Из зеркала на нее смотрела мрачная, потухшая женщина, и Лариса изо всех сил растянула губы в улыбке. Сойдет.

Обычным советским гражданам следует подтрунивать над фальшивыми улыбками американцев, презирать и немножко жалеть этих лицемерных людей, вынужденных скрывать свои раздавленные капиталистическим гнетом души под веселыми масками, но на то они и обычные.

А нормальные люди с удовольствием перенимают этот стиль, ведь за улыбкой можно многое скрыть. Почти все.

Лариса побрызгала на прическу лаком, почти не глядя в зеркало. Волос у нее богатый, и цвет интересный: медно-рыжий, настоящий тициановский, так что голова всегда в порядке.

Постояв в задумчивости перед распахнутым шкафом, она выбрала прямую черную юбку и нарядный ангорский свитер с рукавом «летучая мышь». Нежный бирюзовый цвет очень шел Ларисе, но важно было одеться не красиво, важно было одеться точно.

А красота… Разве она теперь имеет на нее право?

Муж нетерпеливо кашлянул. Готовый для выхода, он стоял на пороге, хмурясь и многозначительно крутя на пальце ключи от машины.

– Сейчас, сейчас, – Лариса улыбнулась и заставила себя посмотреться в зеркало. Маленькая щуплая женщина, но одета со вкусом. Она быстро тронула губы блеском и только на секунду задержала руку над полочкой с духами. «Шанель»? Нет, все-таки «Клима»! И совсем чуточку.

Лариса почти не пользовалась косметикой. Когда снежно-белая кожа даже зимой покрыта густой россыпью ярких веснушек, невозможно подобрать помаду и тени так, чтобы они не выглядели вульгарной раскраской. А на густых рыжих ресницах почему-то любая тушь смотрится как гуталин.

«На тебя солнышко чихнуло», – говорила бабушка, и Лариса, в общем, гордилась своей необыкновенной внешностью. А теперь стала ненавидеть. Если бы она была обычной серой мышкой, он бы не заметил ее, прошел мимо… И сейчас она была бы спокойна.


Они поехали на своей машине. Муж любил водить, а кроме того, если ты за рулем, то имеешь полное право отказываться от спиртного.

С черного низкого неба вдруг посыпался снег, и, искрясь в желтом свете уличных фонарей, стал засыпать лобовое стекло. Муж включил дворники, и сквозь их мерные взмахи Лариса смотрела на темные дома Петроградской стороны, вдоль которых по узким тротуарам шли редкие прохожие: снегопад дарил им высокие белые шапки и нарядные эполеты. На перекрестке остановились, и Лариса смотрела, как дорогу переходят женщина с маленькой девочкой. Ребенок сосредоточенно тащил за собой санки, и восседающего на них медведя совсем замело.

Сердце кольнуло привычной и оттого мимолетной болью. Лариса отвернулась.

Наконец подъехали к большому серому дому, раскинувшемуся на Кировском проспекте. Никита поставил машину на улице, и в высоченную арку с гигантским фонарем они вошли пешком.

Отец мужа работал заведующим отделом ЦК КПСС, жил с женой в Москве, а это была «наша ленинградская квартира». Лариса тоже происходила из номенклатурной семьи, но рангом пониже, и жизнь на два города, когда можно приехать на выходные, просто чтобы сходить в Кировский театр и повидаться с сыном и старыми друзьями, представлялась ей неслыханной роскошью.

В «нашей ленинградской квартире» свекровь хозяйничала сама. Открыв дверь, Ангелина Григорьевна расцеловала сына с невесткой, убрала в шкаф их почти невесомые финские куртки Luhta и пригласила в гостиную, обставленную с обманчивой скромностью и простотой. Неброская, сдержанная мебель казалась невзрачной, но это был настоящий антиквариат, а не дефицитный финский ширпотреб, которым выхвалялись директора магазинов и прочая подобная публика.

Они пришли первыми, и Лариса, повязав фартук, помогла свекрови накрыть на стол. Нарезала тонкими ломтиками сервелат и твердый, но легкий и ноздреватый, как пемза, сыр, сочащийся слезой и терпким ароматом. Деликатесов на столе было ровно столько, сколько нужно. Балык – да, но икра только красная, и немного. Зато свекровь испекла свои фирменные пирожки и подала с бульоном, на сладкое сделала «Наполеон», а в качестве коронного блюда презентовала нечто под названием «шопский салат», рецепт которого ей дали товарищи из Болгарии.

Когда прибыли гости – начальник отдела оборонной промышленности горкома партии и председатель горисполкома с женами, – Лариса вздохнула с облегчением. Она оделась совершенно правильно. Это не официальный прием, просто ужин в кругу старых друзей, поэтому только чуть наряднее, чем в будни, вещи хорошие, но не самые лучшие. И духи она тоже выбрала такие, как надо, как положено молодой жене молодого перспективного руководителя. Ей пока только «Клима», а «Шанель» для этих крупитчатых женщин. И шубок, как у них, ей пока не полагается.

Ведь самый главный принцип – это не лезть вперед, не подпрыгивать и не хватать то, до чего ты еще не дорос. Лучше взять чуть меньше, но и не слишком мало, чтобы не подумали, будто ты играешь не по правилам.

Лариса взглянула на свекровь, которая, широко улыбаясь, рассаживала гостей в столовой. Удивительная женщина, уже к семидесяти, а она все еще красива. Стройная, подтянутая, с прямой спиной. На сухом и чуть резковатом лице почти нет морщин. Одета в широкие черные брюки и простую белую блузку, на шее – нитка жемчуга, вот и все, но гостьи в своих остродефицитных шмотках на ее фоне кажутся колхозницами.

Вот у кого надо поучиться такту и чувству меры! Свекор женился на Ангелине, когда она была начинающей артисткой, а он – молодым комсомольским вожаком. Когда люди счастливы в браке и по-настоящему любят друг друга, у них обычно и карьера спорится. Свекор быстро вырос в крупного партийного руководителя, а Ангелина Григорьевна стала очень известной артисткой и могла бы превратиться в звезду мирового уровня, такую как Любовь Орлова, но делать этого не стала. Разве может быть у простого завсектором ЦК супруга – кинозвезда? У генерального секретаря простая тетеха, а у какой-то мелкой сошки звезда? Впору закричать, как гоголевский Городничий: «Смотри! Не по чину берешь!»

Как только стало ясно, что перед мужем открываются блестящие перспективы, Ангелина Григорьевна перестала сниматься, посвятила себя преподавательской работе во ВГИКе. Жена-профессор – это можно. Это хорошо. Респектабельно, скромно и не так раздражает глыбообразных вышестоящих жен.

Свекровь продумывает каждую мелочь. Кажется, простой ужин в семейном и дружеском кругу, но меню составлено просто виртуозно. Ничего не жаль для таких дорогих гостей, но с другой стороны, ни в коем случае нельзя показать, что у тебя более высокий уровень обслуживания, чем у них, и ты имеешь доступ к чему-то большему. Нельзя, чтобы вышестоящие думали, что ты хочешь урвать их кусок, а нижестоящие завидовали слишком сильно. Но и совсем скромничать тоже нельзя, наоборот, нужно демонстрировать, что ты зависишь от своих привилегий, как алкоголик от вина, и ради них сделаешь все что угодно. Иначе система не может тебе доверять.

Три года назад Никита стал директором крупного научно-производственного объединения. Большой пост, но занял он его всего в тридцать два года. Многие номенклатурщики всю жизнь идут к тому, с чего он начал, поэтому не грех быть чуть поскромнее других, примерить на себя образ молодого демократичного руководителя. Не «волга», а «жигули», квартира хоть трехкомнатная на двоих, но небольшая и не рядом с «нашей ленинградской», а в новом доме. И простенький шалашик в дачном поселке вместе с другими трудящимися. А молодая жена – обычная аспирантка в ЛГУ, ездит на троллейбусе и о шубе даже не мечтает. Всем видно, что Никита не просто сынок, который дорвался. Нет, он занял директорский пост, потому что компетентный специалист и талантливый руководитель, а не потому что высокопоставленный папа нашел способ пристроить чадо к номенклатурной кормушке.

Эти тонкости чувствуют только женщины, поэтому так важно, чтобы жена была из ближнего круга. Поэтому, наверное, родители мужа и любят свою невестку, хоть она до сих пор не подарила им внука. Зато она понимает нюансы и постоянно в них совершенствуется.

Взять хоть пирожки. На первый взгляд, ничего особенного, а на самом деле четкое послание: «Мой муж выше ваших по должности, но я не погнушалась собственными руками приготовить для вас еду. Видите, я считаю вас равными себе и жду ответной любезности».

Лариса усмехнулась. Странно, что еще полгода назад эти дурацкие условности восхищали ее, и умение в них разбираться представлялось настоящей светской утонченностью. А ведь если вдуматься, обычное лицемерие, ничего больше.

Тут она поймала встревоженный взгляд Ангелины Григорьевны и заставила себя улыбнуться. Будем надеяться, что отрешенность сойдет за скромность.

После ужина дамы по английскому обычаю перешли в гостиную, а мужчины остались за столом с бутылкой коньяка.

Лариса хотела убрать остатки еды и помыть посуду, но Ангелина Григорьевна мягко приобняла ее за талию:

– Не надо, деточка.

– Но…

– Без «но». Привыкай быть хозяйкой, – свекровь оглянулась и, убедившись, что в кухне никого, кроме них, нет, негромко продолжала: – Скоро Никиту должны сделать замминистра. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

– Правда?

– Вопрос практически решен. Боюсь, милая, девочку придется оставить в прошлом, пора тебе становиться дамой, моя дорогая.

– Но чай давайте все-таки я подам.

– Да, так будет правильно. Ты здесь самая молодая и не гостья, а член семьи. А мужчинам, если не трудно, отнеси кофе в столовую, чтобы они могли спокойно поговорить о делах.

Лариса кивнула и принялась снаряжать сервировочный столик на колесиках.

Ангелина Григорьевна хотела вернуться к гостям, но с порога вдруг вернулась и внимательно посмотрела Ларисе в лицо:

– Ты будто не рада, деточка?

– Что вы, Ангелина Григорьевна! – пробормотала Лариса. – Просто не хочу спугнуть. Мало ли что…

– Медведь если еще и не убит, то смертельно ранен точно.

– А этот кошмар?

– Что, деточка?

– Этот кошмар не помешает?

– Ну что ты… Никита – директор, его дело выполнять план, а о политико-моральном состоянии сотрудников пусть у партийных органов голова болит. Это им придется отвечать, что развели такую грязь в своих рядах.

Свекровь потрепала ее по щеке и ушла в гостиную, а Лариса взяла большой фарфоровый чайник и насыпала заварки из жестяной коробки, с которой на нее пристально смотрел индус в чалме.

– Такие дела, – сказала Лариса индусу, глубоко вдохнула терпкий аромат чайного листа и захлопнула крышку.

Пока чайник закипал, она ставила на сервировочный столик нарезанный «Наполеон» и вазочки с конфетами. Хорошо, что свекровь позволила ей немножко побыть одной, чтобы осознать новость, хотя это и не бог весть какой сюрприз. Так планировалось с самого начала: Никита проявит себя на должности директора предприятия всесоюзного значения, наверху оценят его талант руководителя и пригласят в центральный аппарат. Уезжая с мужем в Ленинград, Лариса знала, что это ненадолго, но думала, что успеет защитить диссертацию здесь. Ей казалось, НПО должно под началом мужа триумфально перевыполнить хоть один пятилетний план, чтобы его признали гением управления. Но, видимо, наверху и так насчет Никиты все ясно.

Она – жена, и ее дело любить мужа и радоваться его стремительной карьере, а что да почему, ее не касается. Главное, она вернется в Москву, снова будет жить рядом с родителями и любимыми подружками, не говоря о том, что замминистра – это уже совсем другой уровень, чем директор НПО. Да, сейчас она имеет доступ к любым продуктам и не стоит в очередях, одежду и обувь тоже покупает в спецмагазинах, только вот готовить, стирать и гладить приходится самой, так же как и убирать, пусть и с помощью импортной техники. Что ж, после повышения Никиты эти заботы отпадут. У них появится обслуга. Какая-нибудь милая женщина средних лет, которая станет делать всю домашнюю работу и постукивать наверх, а как без этого?

«Ну и стучи, – сердито бросила Лариса этой воображаемой женщине, – ничего ты на меня не накопаешь!»

Закипевший чайник пронзительно свистнул, из носика вырвалась длинная и узкая струя пара, Лариса поскорее выключила газ, налила кипяток в фарфоровый чайник, надела на него аскетичный конус, заменяющий в этом доме вульгарную чайную бабу, и осторожно повезла сервировочный столик в гостиную. Посуда мелко и противно дребезжала.

Свекровь быстро встала и приняла у Ларисы столик на пороге комнаты, а невестку, коротко приобняв, усадила на диван. Тонкий жест. Ангелина Григорьевна о своем детстве темнит, недоговаривает, но воспитание получила явно не в совпартшколе.

Лариса вспомнила, как боялась представляться родителям жениха, а мама так просто обмирала от ужаса и, кажется, втайне мечтала, чтобы свадьба не состоялась.

Отец будущего мужа действительно оказался замкнутым и неприветливым человеком, зато Ангелина Григорьевна сразу заявила: «Я считаю, что родные люди должны поддерживать друг друга, а не мучить. Конечно, без некоторых шероховатостей мы вряд ли обойдемся, но классические дрязги свекрови и невестки давайте оставим простолюдинам».

Вспомнив, как переглянулись при тех словах ее родители, Лариса невольно вздохнула. Когда она была маленькой, о таком немыслимо было даже заикнуться. Народ и партия в едином порыве стремятся к коммунизму, где не будет никакого деления на простых и непростых. Не дай бог проскользнет или кому-то просто покажется, что ты ставишь себя выше рабочего! Ты такой же, как все, только много и упорно трудился на благо общества.

А теперь высокомерие и снобизм вдруг перестали быть страшным грехом, особенно среди жен. Можно не только сказать «простые люди, плебеи, гегемон», но и носик при этом сморщить. В узком проверенном кругу, конечно. И аристократическими корнями, от которых раньше открещивались, вдруг начали осторожно похваляться. Иносказательно, намеками, но течет, течет в нас голубая кровь…

Ангелина Григорьевна молчит, не ввязывается в подобные разговоры, но ее породистое лицо с высокими скулами и изумительная осанка красноречиво свидетельствуют о благородном происхождении.

Лариса, очарованная красотой и добротой свекрови, страстно желала, чтобы ее ребенок оказался похож на бабушку со стороны мужа. Сам Никита больше пошел в отца, но недаром говорят, что все лучшее проявляется через поколение.

Пока долгожданная беременность не наступает, но врач сказал, что она здорова, просто слишком сконцентрировалась на проблеме, надо немного расслабиться, и все случится.

Расслабилась… Лариса вздрогнула. Если Ангелина Григорьевна узнает, чем занималась невестка, то сразу вышвырнет ее на улицу, как помойную кошку. И хоть развод – вещь в их кругу крайне нежелательная, муж на него решится. А родителям придется или отречься от дочери, или падать в грязь вместе с нею.

Нет, если узнают, то у нее один путь – самоубийство.

Господи, скорее бы уехать в Москву и родить наконец ребенка! Вдруг ужасное останется здесь, в Ленинграде, и не сможет укусить ее сквозь расстояние и материнство?



Лариса страстно надеялась, но в глубине души не верила, что сможет вернуться к прежней себе.

Тут свекровь легонько кашлянула, и Лариса спохватилась, что не сварила мужчинам кофе. Им, наверное, и коньяка вполне достаточно, но этикет есть этикет.

Лариса вернулась в кухню, радуясь, что можно не участвовать в пустом светском разговоре.

Кухня в «нашей ленинградской квартире» была большая, но неправильной формы, и от этого казалась тесной. Два узких высоких окна располагались будто без всякой логики и выходили в темный тесный двор, лучше всего из них была видна глухая стена соседнего дома. Сейчас за стеклами была чуть присыпанная снегом темнота, но и днем кухня всегда казалась сумрачной, то ли из-за того, что солнцу непросто было заглянуть во двор-колодец, то ли от темного дерева кухонных шкафчиков.

Лариса любила родителей мужа, но в их ленинградской квартире ей почему-то всегда становилось холодно и неуютно.

Не будучи искушенной кофеманкой, Лариса просто насыпала молотый кофе в кастрюльку, налила крутого кипятка, подержала на маленьком огне до первого пузырька, энергично размешала и, подождав, пока основная гуща осядет, через ситечко перелила жидкость в высокий узкий кофейник с неправдоподобно длинным и тонким носиком.

Книзу белый цилиндрик чуть расширялся и был украшен аскетическим меандром. К нему полагались такие же чашечки, слишком маленькие для мужских рук.

«С другой стороны, рюмки они как-то поднимают», – усмехнулась Лариса, ставя посуду на поднос.

Фарфор был легким и тонким, почти прозрачным, и в нем очень ясно чувствовалась готовность разлететься вдребезги от первого неосторожного движения. Лариса шла в столовую осторожными маленькими шажками, вцепившись в ручки подноса так, что побелели костяшки пальцев, и перевела дыхание, только когда поставила на стол драгоценную ношу.

– Спасибо, доченька, – воскликнул свекор, – присядь, выпей с нами.

Лариса покачала головой, растянув губы в плакатной улыбке. Выпив, хмурый и суровый свекор теплел и становился навязчиво-радушным. Мог обнять, расцеловать по-отечески вроде, но влажными губами. Умом она понимала, что ничего плохого в этом нет, но всякий раз ощущала неловкость, и становилось еще стыднее, что она не может это скрыть.

– Присядь, присядь! Давай, милая, уважь старика.

– Какой же вы старик, Иван Макарович! – Лариса быстро взглянула на мужа, надеясь, что он поможет ей выпутаться из неловкой ситуации, но Никита отвел глаза.

Выручил председатель горисполкома. Встав из-за стола, он зачем-то поцеловал Ларисе руку и, смеясь, заявил, что, когда в семье появляется автомобиль, жена должна учиться или водить, или пить с мужиками вместо мужа, но и то и другое надо делать постепенно.

Свекор протянул ей рюмку с, как он выразился, «гомеопатической дозой», Лариса чокнулась с мужчинами, проглотила несколько капель коньяку, в очередной раз удивилась, как вкус этого отвратительного пойла может приводить людей в экстаз, выслушала несколько слегка липких комплиментов, после чего ее отпустили.

Когда она вышла в коридор, мужчины возобновили прерванный разговор, и она вдруг услышала, как начальник отдела воскликнул: «Кто ж знал, что он окажется таким чудовищем!»

В животе взметнулась тяжелая горячая волна, как всякий раз, когда Лариса слышала о нем. Ноги обмякли, так что Ларисе пришлось опереться на комод и отдышаться.

Господи, неужели это не пройдет? Неужели только старость или смерть избавят ее от этого наваждения?

* * *

Ирина читала методичку по философии, а сама исподтишка наблюдала, как Кирилл жарит картошку.

– Узковата в плечах, – улыбнулась она.

– Что?

– Обычно говорят, что кухня узковата в бедрах. А тебе в плечах.

– Есть маленько. Кстати, я об этом и хотел…

Но тут вбежал Егорка:

– Кирилл, а ты по сольфеджио поможешь? Ой, а ты что, готовишь? Ничего себе! Прямо как девчонка!

– Как девчонка – это когда уставшая женщина тебя обслуживает, а ты балдеешь, – сказал Кирилл и помешал картошку.

– Я не балдею, – воскликнул Егор, обрадовавшись поводу повторить слово из тех, что не приветствовались в детском лексиконе.

– Ну и правильно! Мужчина все должен уметь делать.

– И пол мыть?

– Конечно. Думаешь, к нам в лодку для приборки десант мамок высаживался? Сами все…

– А папа никогда ничего дома не делал! – выпалил Егор.

Ирина поморщилась. У нее много накопилось претензий к бывшему мужу, но главная – что он не ушел на год раньше, когда Егор был еще слишком мал, чтобы запомнить отца.

– Твой папа очень много работал, – мягко сказал Кирилл, – и сильно уставал, зато мама благодаря этому могла больше времени посвящать дому.

– Да, – Ирина притянула к себе сына, – вот ты, например, сейчас много работаешь…

– Я?

– Ну а кто ж? Ты у нас работаешь в садике подготовишкой, и по совместительству ты ученик музыкальной школы. У тебя много дел, но если захочешь помогать, то ничего плохого в этом нет.

– А-а… – протянул сын, – так я чего, могу картошку жарить?

– Конечно!

– Кирилл, а ты меня научишь?

– Без проблем.

Ирину немножко кольнуло, что сын обратился за наукой не к ней, а к Кириллу, но, взглянув на сковородку, она вынуждена была признать, что ребенок сделал правильный выбор.

Кирилл умел приготовить ровные золотистые ломтики с хрустящей корочкой, а у нее самой вечно получался неаппетитный конгломерат. Вот парадокс: сложные блюда она готовила отлично, а примитивную жареную картошку осилить никак не могла.

Методичка была написана на удивление невнятно, так что если и присутствовала в тексте какая-то логика, то Ирине постичь ее не удалось. Она отложила брошюрку, заметив вдруг, что эта ересь напечатана на хорошей мелованной бумаге. Впрочем, оно и в университете так было. Весь марксизм-ленинизм выходил в роскошном исполнении, а действительно важные материалы издавались на серой оберточной бумаге, на которой терялись бледные буквы. Хотите стать хорошими специалистами – ломайте глаза, а ищете легких путей – двигайте в общественные науки. Можете быть полными дебилами, но если затвердите, что победа коммунизма неизбежна, то в жизни не пропадете. Будете людям вкручивать сей неопровержимый тезис с помощью таких вот идиотских методичек, и никто не посмеет вам сказать, что вы дурак.

Зато и ей можно не вникать в суть, главное, что учение Маркса всесильно, потому что оно верно. Для кандидатского минимума этого будет довольно.

Упоминание бывшего мужа испортило ей настроение, поэтому Ирина решила накрыть на стол в комнате, чтоб взбодриться.

Развод – словно плохо сросшийся перелом. Чуть задень, и отзывается тупой досадной болью. Вот уже три года, как человек исчез из ее жизни, с легкостью разрешив самого себя от всех обязательств («Какой ему ребенок, Ирочка, он сам еще ребенок», – заявила свекровь, снисходительной улыбкой прикрывая раздражение, что невестка хочет навесить на ее ненаглядного сыночка какие-то взрослые заботы), а она все не успокоится.

«Жизнь невозможно повернуть назад», – поет Алла Пугачева, но мужчины, кажется, живут в волшебной стране, в которой сделать такое вполне реально. Высунуться ненадолго во взрослый мир, почувствовать себя неуютно и быстренько сбежать обратно в детство, под маминым крылом набираться сил для новой вылазки. А семью бросить и забыть. «Какой мне ребенок?»

Самое смешное, что Ирине приходится не только кормить, одевать и воспитывать, но и создание положительного образа отца тоже легло полностью на ее плечи. Придумывать, почему папа не приходит, вспоминать, какой он был хороший и как любил сына… Нести всякую чушь о том, что мама с папой – просто слишком разные люди… Любой бред, кроме того, что отец Егора – безответственный инфантильный подонок, предательство которого стоило ей слишком дорого.

Ирина достала льняную скатерть, которую привезла из Болгарии и стелила в торжественных случаях. Геометрический красно-черный узор на белом фоне вызывал у нее ощущение радости, как и «Венгерские танцы» Брамса, которые она могла слушать бесконечно.

Постелив скатерть, она взяла тарелки из сервиза, с неудовольствием заметив, что от редкого использования они покрылись тонким налетом пыли.

Со сладким чувством запретного удовольствия достала и коробку с мельхиоровыми столовыми приборами. Хорошие вещи принято беречь для гостей, а она вот возьмет и превратит в праздник самый обычный ужин! Разве детство в жопе может только у ее бывшего играть?

Ирина засмеялась и, накинув кофту, вышла на балкон, где в специальном ящике, который Кирилл называл рундуком, хранила немногочисленные заготовки. Тоже полагалось беречь их «на праздники», как майонез и зеленый горошек, но Ирина решительно взяла литровую банку с баклажанами.


Поужинав и разомлев от вкусной еды, Егор быстро стал клевать носом, но после «Времени» показывали интересный фильм, и Ирина разрешила ему посмотреть. Они втроем забрались с ногами на диван, Ирина вместе с сыном увлеклась приключениями французской знати, а Кирилл делал вид, что тоже смотрит, а сам украдкой читал при свете ночника. Хороший, почти семейный вечер, но только вскоре Кириллу придется уходить – она не разрешала ему при сыне оставаться на ночь. Они встречались уже больше полугода, но ночевали вместе всего три раза, когда мать Ирины брала внука на выходные.

«Почти как с Валерием, – думала Ирина в печальные минуты, – только видимся почаще и от жены не прячемся, а по сути никакой разницы».


– Баклажаны были божественные, – сказал Кирилл, когда Ирина уложила сына.

– Там еще осталось.

Кирилл вдруг нахмурился и взял ее за руку:

– Ира, надо поговорить.

Сердце екнуло.

– О чем? – Кажется, безмятежная улыбка не получилась.

– Мне надо уехать.

– Понятно.

Она вдруг увидела, как в полированной дверце шкафа отражается силуэт поникшей, раздавленной женщины, и выпрямилась. Кирилл – хороший человек, вот и стесняется сказать, что она просто ему надоела. Ничего, она закаленная, выдержит и этот удар.

– Надолго, Ирочка. Месяца на три, а может, и дольше.

– Ну ясно.

– Я могу отказаться, если хочешь.

– Да зачем же? Поезжай.

Кирилл притянул ее к себе:

– Ир, это вроде как честь. Под Мурманском строится дворец культуры, и мне предложили сделать всю художественную ковку.

– Здорово, – она очень постаралась придать голосу воодушевление, но прозвучало все равно жалко.

– И архитектор тоже хочет, чтобы именно я воплотил в чугуне его творческие замыслы, – улыбнулся Кирилл, – звучит нескромно, но говорю как есть.

– Рада за тебя.

– Ира, если ты против, то я останусь.

– Я не против.

– Точно?

Она кивнула.

– Мне даже жаль, что ты так легко меня отпускаешь. Все-таки три месяца – немалый срок.

– Время летит быстро.

– Это да… Но Мурманск же совсем рядом, только чуть дальше Москвы. Может, вы с Егором ко мне на каникулы приедете, а в другой раз я возьму пару отгулов и сам к тебе метнусь.

– Я чайник поставлю.

Ирина быстро вышла в кухню, чтобы скрыть набежавшие едкие слезы. Может, и метнется. Один раз. А потом вольная жизнь, север, снега, романтика. Девушка с сияющими глазами в меховом капоре. Игра в снежки и морозные поцелуи, когда снежинки не тают на губах.

Накануне она как раз прочитала повесть Алексина «Поздний ребенок» и удивлялась, как родные сумели так взнуздать несчастного парнишку, чтобы он тащил на себе все их проблемы и душевные сложности, но главное, основная сюжетная линия строилась вокруг старой девы, которой наконец выпал шанс создать семью. Только у отца случился инфаркт, и она осталась за ним ухаживать, а не поехала с женихом в длительную командировку. Естественно, жених, оказавшись на вольном выпасе, немедленно нашел там любовь всей своей жизни.

«Так будет и со мной, – вздохнула Ирина, – вне всякого сомнения».

Она вытерла глаза уголочком кухонного полотенца. Услышала за спиной скрип половиц: Кирилл подошел и обнял ее.

– Ну Ир… Ну что ты…

– Все в порядке, Кирилл, – сказала она фальшивым ломким голосом.

– Промелькнет как одна секунда, и мы снова будем вместе.

– Да. Через три месяца. Или никогда.

– Хорошо, я не поеду.

– Зачем такие жертвы?

– Прямо скажешь, жертвы! – засмеялся Кирилл. – Так-то мне все равно, где молотом стучать, что там, что здесь. Тут даже еще и лучше, сессию пропускать не придется.

– Кирилл, пожалуйста, делай, как тебе нужно. Я девушка самостоятельная.

Ирина осеклась, почувствовав, что от последней фразы невыносимо разит колхозом.

– Так я и хотел ехать, чтобы это изменить.

– В смысле?

– Я хочу, чтобы мы поженились, Ира. Ты как?

Сердце екнуло. Неужели? Или она ослышалась? Не так поняла?

Она села на табуретку и крепко стиснула руки в замок, чтобы не было видно, как они дрожат.

– Ну что, Ир?

Кирилл опустился перед ней на корточки, но все равно не получилось у него, высоченного, заглянуть ей в лицо снизу вверх.

– Это так неожиданно, – промямлила Ирина.

Кирилл улыбнулся:

– Да? А мне кажется, самое время. Только я хотел сначала сгонять в эту командировку, чтобы подрубить деньжат.

– Зачем? Меня тошнит от пышных свадеб, Кирилл.

– Согласен. Но я думал про жилье.

Он выпрямился, стукнувшись спиной об угол раковины.

– Правильно говоришь, узковата в плечах!

Кирилл сказал, что не решался делать предложение, потому что идти примаком к жене ему неловко, а переселять их с ребенком в свою коммуналку – тоже не вариант. Кое-какие деньги у него отложены с тех пор, как он был фронтменом рок-группы «Мутабор». Попав под суд, он обнаружил, что товарищи его – люди ненадежные, чтобы не сказать подлые, и закончил карьеру рокера, но как кузнец ручной ковки зарабатывал очень хорошо, так что мог откладывать с каждой зарплаты. Процесс первичного накопления капитала шел не так быстро, как ему хотелось бы, но тут очень кстати подвернулся заказ на этот дворец культуры.

– С такой суммой мы сразу получим простор для маневра, – азартно восклицал Кирилл, – если продадим гараж, то сможем просто одну из моих бабусек отселить в отдельную квартиру, и у нас будут две комнаты в коммуналке с единственной и очень милой соседкой. Или, если хочешь, обменяем твою квартиру и мою комнату на трешку. В общем, вариантов будет море.

Ирина поежилась. Кирилл говорил все правильно, но этот прагматизм почему-то насторожил ее.

– В такой торжественный момент я хотела бы услышать, как ты меня любишь, а не маклерские схемы.

– Прости, пожалуйста!

– И подумай хорошенько, действительно ли ты хочешь жениться на разведенке с ребенком, которая к тому же еще на четыре года тебя старше. Поразмысли над этим вопросом как следует, потому что, Кирилл, если я три месяца буду ждать тебя как невеста, а ты не вернешься, это будет слишком больно.

Кирилл нахмурился и сел на табуретку, скрестив руки перед собой. Он долго молчал, так что Ирина успела испугаться, что он сейчас уйдет.

– Глупо получилось, – сказал он наконец, – без цветов, без ничего такого. Просто мне казалось, что это ясно нам обоим.

– Что ясно?

– Что мы хотим пожениться.

Ирина опустила глаза. Ей вдруг стало тоскливо и стыдно за свою жизнь, в которой неясно, что если мужчина и женщина ложатся в постель, то они хотят пожениться. Вскипело жгучее чувство унижения и презрения к себе самой за то, что встречалась с чужим мужем и, наслушавшись от него лживых обещаний, не верит теперь в искренность Кирилла. И зачем-то вымещает на нем свое женское разочарование.

– Правда, подумай, дорогой. Я не так уж хороша.

– И я не так хорош.

– Ты прекрасен.

– И ты тоже.

– Кирилл, может, ты чувствуешь какие-то обязательства передо мной?

– В смысле?

– Ну считаешь, что раз я тебя оправдала, то ты не имеешь права меня бросить…

Кирилл взял ее за руку:

– Ира, милая, конечно же я не забыл, кому обязан жизнью. Я восхищаюсь тобой, но любовь – это совсем другое дело… Вот черт! – выпятив нижнюю губу, он энергично почесал макушку, отчего жесткие русые волосы стали дыбом. – Черт, я ж без пяти минут филолог, можно сказать, мастер слова, а тебе не знаю как сказать! Сукно какое-то выходит. Когда меня судили, я был уверен, что все кончится плохо, минутами даже хотелось, чтобы просто вывели в расстрельный коридор, и все, без этого фарса, в котором я выступаю как объект всеобщего презрения и ненависти. Я был опозорен и на девяносто процентов мертв, но после первого дня суда, засыпая в камере, вдруг поймал себя на мысли, что жду чего-то хорошего от завтрашнего дня. Такое было почти детское предвкушение радости, я даже удивился и не сразу понял, что это потому, что завтра я снова увижу тебя. Я тогда не знал, какая ты судья, просто хотел на тебя смотреть, и все. Ну а потом уж… – Кирилл улыбнулся, – потом появилась робкая надежда, что ты мне поверишь.

– Кирилл, если бы я просто так верила людям, то не смогла бы работать судьей. Я оправдала тебя, потому что не нашли подтверждения факты, на которых строилось обвинение, а вовсе не потому, что ты красивый мужчина с честными глазами.



– Я понял.

– Ты уж извини, Кирилл, профессиональная деформация.

– Бывает.

Вдруг погас свет. Ирина подошла к окну: на улице тоже воцарилась тьма, черные очертания соседних домов едва угадывались в лучах тусклой маленькой луны. Фонари погасли, и поздние прохожие будто сразу исчезли, растворились в темноте. Только два луча от фар одинокой машины освещали маленький кусочек дороги. Ирине стало неуютно, но тут рука Кирилла успокаивающей тяжестью легла ей на плечи.

– Хорошо, что я дома, – прошептала она, – с тобой.

Представив, каково сейчас припозднившейся женщине, Ирина поежилась. Бежать по совершенно темной улице, спешить в темный подъезд, который будто специально спроектирован так, чтобы убийца мог расположиться в нем с максимальным комфортом, потом подниматься по неосвещенной лестнице и на площадке в кромешной тьме искать ключи, зная, что в любую секунду тебя могут убить, а квартиру – ограбить. Даже если и успеешь закричать – без толку. Никто не шелохнется, разве что проверит, надежно ли заперта его собственная дверь.

Настоящий убийца девушек был найден только через три месяца после оправдания Кирилла, и все это время Ирина сомневалась – не выпустила ли она на свободу монстра? Не перевесила ли детская жажда самостоятельности здравый смысл и справедливость? Тогда крепко давили на весь состав суда, так вдруг она просто взбрыкнула и ушла в оправдательный уклон?

Не один и не два раза просыпалась Ирина среди ночи с бешено колотящимся сердцем и пересохшим ртом и думала, что если ошиблась, то будет виновата в смерти следующей девушки в той же степени, как если бы убила ее собственными руками.

Тогда она стала интересоваться судебной практикой в делах маньяков, или «сексуалов», как их называли опера. Что ж, обычно обвинения строились на более убедительных уликах, чем в случае Кирилла, но по-настоящему поразило ее другое. До поимки эти чудовища действовали годами, иногда десятилетиями и попадались, как правило, случайно.

Они убивали не на каком-нибудь глухом хуторе, не на охотничьей заимке, а в крупных городах, где кипит жизнь. Ночью активность граждан снижается, но никогда не замирает совсем. Всегда кто-то возвращается с ночной смены или из гостей, не спит молодая мать, убаюкивая возле окна свое дитя, старики перебирают в памяти прошлое, «Скорая помощь» спешит на вызов к больному человеку, шагают по улицам милицейские патрули… И никто ничего не видит и не слышит.

Люди ведь существа любопытные, с удовольствием суют свои носы в сокровенные тайны сослуживцев и соседей, точно знают, с кем, когда и как блудит Светка из соседнего подъезда, но когда Светку убивают – о, тут гражданам нечего сообщить.

Тот маньяк, за преступления которого хотели осудить Кирилла, убивал быстро и профессионально, одним ударом ножа, но он такой был один. Остальные мучили и насиловали своих жертв, что невозможно сделать в одну секунду и абсолютно тихо. Всегда есть риск, что кто-то услышит или заметит подозрительную возню в кустах под окном. Но темная жажда смерти пересиливала все другие инстинкты: маньяки действовали в парадных, во дворах, на самой кромке парков. Экспертизы показывали, что жертвы сопротивлялись и звали на помощь, но не находилось у них не только спасителей, но и свидетелей.

А может быть, зря она обвиняет граждан в равнодушии. Есть смельчаки, которые бросаются на помощь, отбивают жертву у хищника, а дальше нет тела – нет дела. Если злоумышленнику удается сбежать, то в милиции отмахиваются от таких заявителей. Может, нападал, а может, просто познакомиться хотел, а ты сама неправильно поняла. Или галлюцинации у тебя, или врешь, чтобы привлечь к себе внимание. Может, тебе не в милицию, тебе к доктору надо? Под любым предлогом не регистрируют случай, чтобы не портить статистику, и, зная такую манеру, многие люди не обращаются, даже если серьезно пострадали. Ибо могут просто отфутболить, а могут и на тебя что-нибудь повесить, если станешь настаивать. Пару лет назад у знакомой Ирины в метро срезали сумку, в которой среди всякой женской ерунды лежал паспорт. Она обратилась в ближайшее отделение, где ее долго мурыжил оперативник, убеждая написать заявление, что она паспорт просто потеряла. Факт кражи он так и не зафиксировал. Подруга поняла, что дело безнадежное, и поехала домой, решив, что на сегодня с нее общения с государственной машиной достаточно. Она предвкушала долгое и нудное сидение в очередях в паспортном столе, как тут ей позвонила уборщица из кафе и сообщила, что нашла паспорт в унитазе и готова вернуть его за вознаграждение в три рубля. Знакомая с радостью согласилась. Паспорт оказался несколько подпорчен водой, но девушка работала в Эрмитаже, так что тамошние квалифицированные реставраторы быстро вернули документу первоначальный вид.

Обидно, что через уборщицу клубок можно было размотать, для этого оперативнику следовало всего лишь оторвать зад от стула, но кроме попустительства карманникам лентяй нанес и другой, неочевидный вред. Теперь, если что-то произойдет с женщиной или с ее близкими, то они не пойдут в милицию, зная, что только потеряют там время и нарвутся на хамство.

Что ж, чувство беззащитности и беспомощности для граждан, вероятно, хорошо. Быстрее будут поворачиваться, строя коммунизм.

Господи, о чем она только думает! Любимый мужчина сделал ей предложение, а она… Профессиональная деформация в тяжелой форме!

Она зябко повела плечами.

– Скоро дадут свет, – сказал Кирилл.

– И так хорошо, – Ирина крепко прижалась к нему.

– Так ты согласна?

– Да.

Они вернулись в комнату. Из-за темноты пробирались медленно, на ощупь, натыкаясь на углы и хихикая. Залезли на диван и крепко обнялись, натянув на себя плед.

– Жаль, что Егор спит, – сказал Кирилл, – сейчас бы поиграли с ним в Апокалипсис. Будто мы остались последние люди на Земле.

Ирина засмеялась. В густой тьме было не видно, что показывают часы, но и так ясно, что времени до закрытия метро остается совсем немного.

Неужели скоро они поженятся и не надо будет расставаться на ночь? Только Ирина слишком хорошо знала горький вкус несбывшихся надежд…

Она чувствовала, что Кирилл рвется в эту командировку не только и не столько из-за денег. Он – человек творческий и хочет выполнить интересный заказ. Искусство важнее денег, но, ей-богу, они оказались бы очень нелишними для начала семейной жизни. У нее квартира хоть и двухкомнатная, но тесная. Вдвоем с сыном им тут хорошо, а богатырю Кириллу не развернуться. Если повесит турник в дверном проеме, то каждый раз, подтягиваясь, будет стукаться головой о потолок. Они не обсуждали, но он, как любой нормальный человек, хочет детей, может быть, двоих. Конечно, надо жилье попросторнее, и лучше сразу. Не рассчитывать, кого куда прописать, чтобы встать на очередь, и не стоять в этой очереди пятнадцать лет, поставив жизнь на паузу, а потом обнаружить, что она все-таки прошла…

Почти у каждого гражданина, помимо общего светлого будущего, есть свое персональное светленькое будущенькое, счастливенькое завтречко. Он ждет очереди на отдельную квартиру, на машину, на румынскую стенку… И очереди на чужого мужа, бывает, тоже ждет. Время в ожидании течет будто не по-настоящему, человек застревает в предбаннике жизни, откладывая все сегодняшние радости в копилку главной мечты.

Ирина вспомнила свои пыльные сервизные тарелки. Нет, баста! Все прошло, прошло: и предательство мужа, и ложь любовника, и бесплодное ожидание завтрашнего счастья. Пусть Кирилл едет, работает, воплощает в жизнь фантазии архитектора, а она тем временем будет радоваться, каждый день стелить нарядную скатерть и есть из красивой посуды. Начнет потихоньку подыскивать варианты, все же обмен с доплатой… Все так делают, но с точки зрения закона ситуация скользкая. Самое лучшее – уговорить старушек обменяться на две отдельные квартиры, которые можно выкроить из ее двушки и приличной доплаты. Кирилл заработает, да и у нее кое-что есть. Не густо, но все же не ноль.

Надежда Георгиевна говорит, что финансы – это показатель счастья. Когда в семье все хорошо, то и деньги всегда есть, а если люди несчастливы, то сколько бы ни зарабатывали, у них вечно долги и нищета. Глупость, конечно, но факт есть факт: когда была любовницей Валерия, то деньги утекали как вода в песок. Ирина пила (ей мучительно стыдно было об этом думать, а не помнить тоже нельзя: если она забудет, что у нее начальная стадия алкоголизма, то в конце концов сопьется). Но средства уходили не только на вино. Она постоянно баловала себя кофе, покупала у спекулянтов хорошую косметику, духи и белье, чтобы нравиться любовнику, делала ему дорогие подарки.

Теперь все иначе. Она не притрагивается к алкоголю, вместо кофе пьет напиток «Летний» и разницы почти не чувствует. Тоже горячий и горький, а что еще нужно?

И косметики почему-то уходит в разы меньше, и белья хватает, и колготки чудесным образом не рвутся.

Мятые трешки для сантехников остаются в ее кошельке – Кирилл все делает сам. А ведь раньше ей приходилось покупать бутылку соседу, чтобы помог снять люстру и карнизы во время генеральной уборки.

Летом Ирина завела сберкнижку и стала откладывать туда по тридцатке в месяц, а иногда выходило и побольше.

Поздновато она взялась за ум, и воспоминания о пропитых деньгах неприятно холодили сердце, но лучше поздно, чем никогда. Отложенного, может, и не хватит для размена, но на ремонт пойдет.

Тут Кирилл покрепче прижал ее к себе:

– Ир, ты о чем задумалась?

– Прикидываю варианты обмена.

– То есть мне ехать?

– Ну конечно! Деньги вообще-то тлен, но мировая культура не простит, если я тебя не отпущу.

– Скажешь тоже, – приосанился Кирилл.

– Не кокетничай. Всем известно, что ты – лучший.

– Слушай, а можно ж расписаться до моего отъезда?

– В принципе, да. В исключительных случаях заведующий загсом дает разрешение не ждать месяц.

– Ну вот… Покажем мое командировочное, и дело в шляпе.

Ирина поежилась. Неужели мечты сбываются и в дом приходит настоящее счастье? Она – судья, заведующего загсом всяко уломает, и уже через неделю на пальце появится вожделенное колечко. Клеймо разведенки исчезнет, и на новое место работы она придет с гордо поднятой головой и сама станет чуть свысока смотреть на одиноких женщин.

А главное – не придется целых три месяца трястись от страха: вдруг обманет, вдруг передумает? Вдруг не вернется? Неизвестно, как там обстоит дело с телефонной связью, но даже если и отлично и они смогут разговаривать каждый вечер, все равно через треск и помехи она будет вслушиваться в голос возлюбленного с болезненной настороженностью – а не звонит ли он только по обязанности? Почему так быстро прощается? Просто устал или появилась другая?

Если не поженятся сейчас, то все время разлуки она проведет на горячей сковородке. Сердце будет скакать и корчиться, как одинокий ломтик картошки.

Да, завтра с утра надо тряхнуть связями, найти выход на свой загс или загс Кирилла…

Тут Ирина вспомнила, как требовала от любовника, чтобы он женился на ней в обмен на обвинительный приговор Кириллу. Лицо окатило краской стыда, слава богу, что нет света, и Кирилл ничего не видит. У нее даже слезы на глазах выступили от осознания, какой она была жалкой.

В ее жизни была грязь. Развод на совести мужа, тут она ничем себя не запятнала, а вот связь с женатым – другое дело. Она добровольно согласилась на унизительную роль любовницы, страстно мечтала разбить чужую семью, и был момент, когда она была готова осудить невиновного ради того, чтобы получить вожделенный статус законной жены. Стыдно вспоминать, и, наверное, полностью от этой грязи ей уже не отмыться, но хотя бы можно закрыть ее в укромном уголке сердца, а не тянуть, не размазывать по новым отношениям.

Болезненную недоверчивость необходимо преодолеть. Ну или хотя бы молча перетерпеть. Кирилл не должен расплачиваться за ее прошлое.

Пусть ведет под венец любящую счастливую женщину, а не потасканную бабу, вцепившуюся в свой последний шанс как вошь в овчину.

– Я очень хочу, чтобы мы поскорее поженились, – она взъерошила густые волосы Кирилла, – но только не украдкой. Мы же ничего ни у кого не отнимаем, зачем нам спешить и прятаться?

* * *

Вера Ивановна брела на работу. За ночь потеплело, снег на тротуарах превратился в серую кашу, но самое противное – начали проседать высокие сугробы по обочинам дорог, и возле поребриков на перекрестках заплескались широкие грязные лужи, перешагнуть которые было невозможно. Вера Ивановна попробовала прыгнуть, как идущая рядом девушка, но не вышло, и нога угодила в воду. К сожалению, сапог на этой ноге давно просил каши, но Вере Ивановне удавалось убедить себя, что подметка отошла всего лишь чуть-чуть, и это совершенно незаметно.

Нести такое старье в починку было стыдно, и Вера Ивановна надеялась, что как-нибудь дотянет до весны. Только похоже, что нет.

Придется или прочесывать магазины в надежде, что выбросят импортные сапоги, или купить скороходовские опорки, то есть окончательно и бесповоротно поставить на себе крест как на женщине. Есть еще вариант обратиться к спекулянтам, но она никого из этого мира не знает, да и денег столько не наберет. Для нее импортные сапоги даже по госцене – жуткое расточительство.

Вера Ивановна вздохнула, почувствовав, как в сапоге захлюпала вода – ощущение, в общем, привычное. Впереди шла девушка в ярких сапожках из клеенки. Такая обувь появилась совсем недавно, и в народе ее стали называть дутиками, бахилами и луноходами. Снаружи – резина или непромокаемая ткань, внутри – теплый войлочный сапожок. Яркие цвета, голенище иногда украшают картинки. Тепло, красиво, удобно, только не достать. Вере Ивановне, слава богу, удалось в страшной давке урвать такие сапожки для дочери, а себе – нет. Давали как обычно, по штуке в одни руки, да и денег у нее на две пары не было.

Господи, неужели нельзя в город, где слякоть как минимум четыре месяца в году, а снег убирать никто не хочет, завезти достаточное количество теплой непромокаемой обуви, чтобы трудящиеся ходили с сухими ногами и не простужались?

Вера Ивановна нарочно заставляла себя думать про сапоги, чтобы отвлечься от действительно грустных мыслей. Скоро дочь уедет, и она останется совсем одна.

Абсолютно, стопроцентно одинока, выкинута на обочину жизни.

В носу защипало. Что ж, в утренних сумерках никто не обратит внимания на плачущую грузную тетку средних лет. Никому она неинтересна, так что можно реветь в полное свое удовольствие.

Но слезы завязли где-то на полпути. Безнадежность как цемент, сковывает все чувства.

Если бы двадцать лет назад кто-нибудь сказал бы ей, что все кончится именно так, Вера Ивановна или ни за что не поверила бы, или наложила на себя руки, не стала бы дожидаться своего превращения в никому не нужную старуху.

Впереди показался двухэтажный особнячок. На взгляд Веры Ивановны – ничего особенного, обычный домик в стиле классицизма, но управление охраны памятников архитектуры никак не могло решить, брать домик под свое крыло или не нужно.

Впрочем, Веру Ивановну это не касалось. Она подошла к тяжелой обшарпанной дубовой двери и заметила, что от темно-красной таблички, оповещающей, что здесь располагается юридическая консультация, отвалилась буква.

Ничего страшного, след буквы остался, но солидности поубавилось.

Вера Ивановна хмыкнула.

Рядом с особнячком располагался крошечный скверик. Наверное, раньше здесь был дом, но его разбомбило во время войны, а восстанавливать не стали.

Маленький садик едва вмещал в себя две скамейки, куст сирени и детские качели.

Сейчас там курили два новеньких адвоката, девушка и юноша. На взгляд Веры Ивановны, слишком энергичные и самоуверенные, она сама никогда такой не была. Все время прислушивалась к мнению старших коллег, лишний раз рта не открывала. Зря… Да что там, вся жизнь зря!

До начала работы оставалось еще пятнадцать минут, и Вера Ивановна, человек некурящий, вдруг подошла к ребятам и стрельнула сигаретку.

Девушка небрежным жестом протянула ей раскрытую пачку «Мальборо», а молодой человек дал прикурить от зажигалки.

Вера Ивановна неловко затянулась, закашлялась, а ребята быстро ушли. Наверное, не хотели, чтобы их видели в компании пожилой неудачницы.

Свободным, раскованным жестом девушка закинула за плечо конец длинного шарфа и тряхнула распущенными волосами, как молодая лошадка гривой. Это заставило Веру Ивановну улыбнуться. Наглой она никогда не была, но юной и сильной – еще как!

Тоже гордо откидывала голову и смеялась, как эта девушка. Но только счастье кончилось так быстро…

Вера вышла замуж на последнем курсе университета за лейтенанта милиции, с которым познакомилась во время следственной практики, и была так с ним счастлива, что становилось страшно. Слушая жалобы подружек на пьянство и измены мужей, вспоминая скандалы собственных родителей, Вера не понимала, чем заслужила, что у нее все иначе. Почему муж в редкие свободные вечера не остается пропустить по кружечке с друзьями, а бежит встречать ее с работы, покупает ей без повода цветы, а главное, почему им интересно вместе, а вместо криков и ругани в доме звучит смех?

Наверное, этими мыслями она и накликала беду: когда дочке Танечке не исполнилось еще двух лет, муж погиб, преследуя жестокого убийцу.

Вера тогда будто заледенела. Стояла возле закрытого гроба и не верила, что прощается с мужем навсегда. Похороны казались ей глупой церемонией, после которой муж вернется домой и все пойдет, как прежде. Ей ведь даже не дали увидеть его тело, потому что убийца расстреливал милиционеров из дробовика.

Вера осталась вдвоем с ребенком. На поминках начальство мужа и его друзья обнимали ее, целовали троекратно по русскому обычаю и клялись, что не оставят жену и дочь погибшего товарища. «Воспитаем!», «Поднимем!», «Поставим на ноги!», «Не дадим пропасть!» – восклицали они сначала решительно, а потом с пьяной мутной слезой в голосе.

И действительно, какое-то время позванивали, скидывались Тане на день рождения и на Новый год, но вскоре обзавелись собственными семьями. А какой жене понравится, когда муж приятельствует с вдовой друга? Прикинув, что тоже была бы не в восторге от подобной ситуации, Вера Ивановна с полным пониманием отнеслась к тому, что друзья юности исчезли из ее жизни.

Родители жили в Калининграде, а лучшая подруга вышла замуж за военного и уехала служить в ГДР, вот и вышло, что рядом не осталось никого близких.

Жизнь Веры сосредоточилась вокруг дочери. И снова ей было странно слушать рассказы коллег о чудовищно избалованных детях-грубиянах, которые ленятся, хамят, не желают учиться и помогать по дому, а родителей в грош не ставят.

Они с Таней жили душа в душу. Судьба одарила Веру прекрасной дочерью, доброй, умной и любящей.

«Ничего, что у меня не вышло, – думала Вера Ивановна, – зато у Танечки все получится. Она обязательно встретит хорошего человека, нарожает деток, а я буду помогать. Встречу старость в большой семье».

Пока Таня была маленькая, Вера Ивановна и не помышляла о том, чтобы выйти замуж второй раз. Заботы о дочери поглощали все ее время, а помогать было некому, и самое главное – она не могла забыть мужа. Встречались на ее пути хорошие мужики, но отвечать на их вялый интерес казалось Вере Ивановне предательством, и не только мужа, но и самой себя. Она знала настоящую любовь, чистую, крепкую и искреннюю, и уже не сможет опуститься до унылой связи двух равнодушных усталых людей.

Когда Таня пошла в школу, Вера Ивановна решилась на роман с помощником прокурора, с которым часто сталкивалась в суде. Он был хороший человек и, кажется, почти любил ее. Вера подумала что-то вроде: «а почему бы и нет?» – и однажды вечером отправилась к нему в гости. И не смогла. Влажные губы, суетливые руки, мятые простыни – все это оказалось таким чужим и нечистым, что она убежала.

Пусть воспоминания о счастье останутся в неприкосновенности.

Существование одинокой матери и ребенка редко бывает изобильным. Вера зарабатывала скромно и все тратила на Таню. Она не ущемляла себя, наоборот, была счастлива, когда наряжала дочку, кормила фруктами и водила на уроки английского языка.

Сама ела что попало, ходила в обносках и совершенно не переживала по этому поводу.

«Танина очередь жить, – думала она, – я была счастлива, а теперь ее время».

Естественно, вскоре она из молодой интересной женщины превратилась в обрюзгшую тетеху и не смогла бы привлечь мужчину, даже если бы и захотела.

Только Вера Ивановна не хотела и окончательно махнула на себя рукой.

Главное, что Таня красавица и выглядит на все сто.

Настолько хорошо выглядит, что влюбила в себя иностранца и теперь собирается за него замуж.

В четвертом классе дочь записалась в секцию конькобежного спорта. Головокружительных успехов не добилась, но кандидата в мастера набегала. В результате поступила в институт Лесгафта, хотя Вера Ивановна мечтала о более фундаментальном образовании.

Молодые спортсмены не только соревнуются, но и активно выступают за мир во всем мире. На одной такой как бы неформальной встрече Таня познакомилась с конькобежцем из Норвегии по имени Хен. Вера Ивановна даже посмеялась – как это живого человека могут звать Хен? Но вскоре стало не до веселья.

Целый месяц телефон каждый вечер разражался быстрыми частыми звонками, Таня неслась к трубке, а Вера Ивановна скрывалась в кухне, чтобы не мешать влюбленным. Впрочем, она и так ничего не поняла бы, потому что разговаривали на английском, но все равно лучше не стоять над душой у влюбленной девушки.

Потом Хен прилетел на выходные, или, как у них говорят, «уик-энд».

Вера Ивановна была рада, что дочь влюблена и чувство это взаимно, но беспокоилась, как бы контакты с гражданином капстраны не подпортили Тане будущую карьеру, только долго волноваться об этом ей не пришлось. Вскоре Таня привела Хена домой в качестве жениха.

Представившись потенциальной теще, парень улетел домой, а в следующий уик-энд на пороге возникли его родители.

Только тут Вера Ивановна сообразила, что у ребят все серьезно.

Хен понравился ей, и родители его тоже показались хорошими людьми, а главное, Вера Ивановна доверяла Тане. Если дочь говорит, что счастлива, значит, так и есть. Девочка не так воспитана, чтобы терпеть дурное обращение и унижаться ради брака с иностранцем.

Остается только благословить ее и отпустить в Норвегию, к парню по имени Хен и его симпатичным предкам. Вера Ивановна пыталась закинуть удочку на предмет счастливой жизни молодой семьи на родине, но Таня только засмеялась и сказала: «Мам, я патриотка, но не сумасшедшая».

И дело тут даже не в душной атмосфере, не в лживой идеологии, а в самых банальных, привычных для Веры Ивановны с Таней и немыслимых для сытого норвежского мальчика Хена вещах.

На загнивающем Западе молодой муж, выходя утром в туалет, никогда не встретит на своем пути заспанную толстую тещу в ночнушке. Никогда не поймет, что не может поужинать рыбой, как просил, не потому, что жена поленилась, а просто рыбы в магазине нет. А как постичь, что после рабочего дня тебе нельзя сразу идти домой к семье? Вместо этого ты как дурак должен высиживать на комсомольском собрании, слушать всякий бред и голосовать за людей, которых не знаешь, причем результаты этого бдения никак не влияют на трудовой процесс, а зря потраченное время не оплачивается.

Любовь Хена сильна, но все же не стоит подвергать ее такому испытанию, как жизнь в СССР.

Таня говорит, что Осло совсем близко, меньше полутора тысяч километров, а если считать в милях, то еще меньше. Они смогут часто видеться, навещать друг друга каждый месяц. Почти как если бы Таня переехала к мужу в другой район. А когда они с Хеном встанут на ноги, то заберут маму к себе, если она захочет.

Вера Ивановна кивала, но не верила в эти идиллические картинки.

Они с родителями Хена преодолевали языковой барьер с помощью улыбок, жестов и Таниного перевода, но Вера Ивановна уловила основную идею: супруги ничего не имеют против Тани и даже очень рады такой милой невестке, но жениться в двадцать пять лет – это в принципе рано. Первое время молодоженам придется нелегко.

Вера Ивановна только руками развела. Ей было известно, что в капстранах помогать взрослым детям не принято. Что ж, это правильно, они с мужем тоже сами бултыхались, и ничего. Для семейной жизни полезно хлебнуть нищеты, это сплачивает супругов, жаль только, что юные женатые студенты не могут гонять на выходные в другую страну к старушке-матери.

А дадут ли ей загранпаспорт, еще большой вопрос. Скажут, что гражданка СССР, воспитавшая предательницу родины, не достойна представлять советский народ за рубежом, и все. И не возразишь.

Так что, если раз в год они увидятся, это будет уже большое счастье.

Потом у Тани пойдут дети, ее внуки, которых она увидит только на фотографиях. А Таня потихоньку привыкнет общаться с мамой по телефону. Сначала через день, потом раз в неделю, потом еще реже…

Может, запретить? Расстроить свадьбу?

Вера Ивановна неумело глотнула горький дым и снова закашлялась.

Не так уж это невозможно, как кажется на первый взгляд.

Сначала озвучить все свои опасения. Рассказать, что закон о запрещении браков с иностранцами отменили совсем недавно, а живем мы в стране, в которой слова «не запрещено», «разрешено» и «можно» отнюдь не являются синонимами. Да, сейчас полегче, но все равно без визы КГБ никто брак не зарегистрирует. Возьмут и откажут, но про тебя уже не забудут никогда. Станешь у них числиться как неблагонадежная. Или еще до кагэбэшников твои товарищи тебе крылья подрежут. Скажут, что ты недостойна высокого звания комсомолки, а значит, и учиться в вузе тоже незачем. Исключат и из ВЛКСМ, и из института, разрешение на брак не дадут, и что ты будешь делать? Куда пойдешь? Стоит ли рисковать будущим? А если и распишут вдруг, что дальше? Молодые, разбежитесь, и придется тебе возвращаться в Союз с в‐о-о-от таким пятном на биографии. Карьеру ты уже не построишь, хоть разбейся, и замуж тебя возьмет после иностранца далеко не всякий. А если с ребеночком будешь, то точно никто не позарится. Доучиться в институте не дадут, а если вдруг и получится восстановиться, то только на заочное, но смысла в этом немного, ибо тебя все равно не примут ни в одну спортшколу на работу, даже в занюханную путягу физруком не возьмут. Чему ты сможешь научить советских детей? Иностранцев охмурять? Спасибо, не надо!

Стоит ли так рисковать ради чужого мужика, который поматросит и бросит? Нет, если он действительно тебя любит, то это он должен переехать в Советский Союз и разделить с тобой все тяготы быта, а если не готов, то грош цена и ему, и его великой любви! Мужик обязательно предаст, уйдет из семьи, в крайнем случае, если уж очень хороший, то рано умрет. И ты останешься одна. Другое дело мать! Мать всегда рядом, всегда поддержит и утешит! Никто и никогда тебя не будет любить так, как родная мать!

Посеять сомнения, а дальше жать на любимую педаль – чувство долга. Я ради тебя все, спала вполглаза, ела вполкуска! Конечно, глядя на мою обширную пятую точку, этого не скажешь, но тем не менее! Я света белого не видела из-за твоих болезней, не состоялась как адвокат, отказалась от личного счастья, только чтобы тебе было хорошо! Не жила, всем жертвовала ради тебя, чтобы ты… Что? Тоже не жила? Тоже отказалась от всего?

Вера Ивановна усмехнулась. Стратегия подействует. Таня выберет мать. Погорюет, но вскоре первая любовь забудется, и она встретит нормального советского парня и построит нормальную советскую семью, в которой матери найдется достойное место.

А что появится между ними натянутость, холодок, так ничего страшного, зато будут рядом. Плох тот родитель, который не загубил мечту своего ребенка.

Вера Ивановна храбрилась, но сильно сомневалась, что сможет провернуть эту комбинацию.


Пока она думала, сигарета догорела как-то сама собой, так что жаром от уголька припекло пальцы. Вера Ивановна очнулась и выбросила окурок в тяжелую бетонную урну, из которой залихватски торчали горлышки пивных бутылок.

Пора на работу. На любимую и интересную работу, в которой ей так и не удалось добиться успеха.

Утверждать, что Вера Ивановна не состоялась в профессии только из-за дочери, значило слегка погрешить против истины.

Да, ей приходилось часто уходить на больничный, отпрашиваться в садик и школу на собрания и концерты, и дома она ломала голову над Таниными задачками, а не над делами своих подзащитных.

Но Таня росла, хлопот с ней поубавилось, а Вера Ивановна так и застряла в адвокатах по назначению. Она оказывала населению юридические консультации, выступала с обязательными лекциями, повышая правосознание граждан, и защищала в суде всяких алкашей. И весьма неплохо защищала, только это все оставалось незамеченным никем, в том числе и самими алкашами, которые считали, что просто повезло, судья добрый попался.

Коллеги не то чтобы держали ее за дуру, но как-то получилось, что она осталась для них чужой. Будто чернокожая сотрудница после отмены расового неравенства в Америке: вроде бы такая же, как все, с таким же дипломом и опытом, но все-таки негритянка.

С ней были вежливы, любезны, но никогда не спрашивали ее мнения или совета, а когда она выступала на заседании коллегии, то чувство было такое, будто говорит в пустоту.

Впрочем, Вера Ивановна никогда не была амбициозной и не слишком хорошо понимала выражения «уметь подать себя» и «заявить о себе». Всегда было стыдно себя выпячивать и подчеркивать свои заслуги. Она просто добросовестно работала и ждала, когда руководство заметит ее старания. Не заметило.

Так и придется ей до самой пенсии заниматься всякой ерундой.

А потом доживать в пустоте, забвении и одиночестве. Лучше, наверное, умереть на работе, не дожидаясь пенсии, – хоть какой-то шанс на достойные похороны.


Большой зал был перегорожен стеллажами на тесные секции. Вера Ивановна вошла в свою, сняла промокшие сапоги и с наслаждением прислонила ступни к батарее.

Озябшие пальцы приятно заныли от тепла, но Вера Ивановна не успела этим насладиться, потому что к ней заглянул руководитель консультации.

Она быстро повернулась и спрятала босые ноги за тумбу письменного стола.

Думала, что Борис Михайлович попросит бумагу и уйдет, но он вдруг уселся на стул для посетителей и внимательно заглянул ей в глаза.

– Вера Ивановна, у меня к вам серьезный разговор, – сказал он с непривычно вкрадчивой интонацией.

Она вздрогнула. Неужели хочет исключить ее из коллегии? Но за что? И зачем? Она же такая удобная, во всех бочках затычка! Кто вместо нее будет сидеть на приеме граждан и читать лекции?

Под внимательным и неправдоподобно ласковым взглядом руководителя Вера Ивановна вспомнила, что у нее на чулке, где большой палец ноги, поехали петли. Она закрепила их Таниным лаком для ногтей, но все равно надо поскорее обуться, только туфли задвинуты очень глубоко под стол, ногой не дотянешься.

Борис Михайлович любил долгие интригующие паузы, но даже для него это было слишком.

– Слушаю вас, – сказала она.

– Хочу поручить вам дело Еремеева.

– Нет, ни за что!

– Вера Ивановна…

– Нет!

– Зачем же так пугаться? Сами подумайте, кому еще я могу доверить это дело? Только такому грамотному, опытному и кристально честному адвокату, как вы.

– Спасибо, но нет.

– Голубушка, я вас просто не узнаю!

Да уж, слово «нет» коллеги от нее слышали нечасто.

Вера Ивановна решительно нагнулась, вытащила туфли из-под стола и сунула в них ноги.

– Вы, наверное, забыли, что мой муж погиб от руки такого же чудовища, – сказала она, – поэтому простите, но я не смогу защищать этого урода.

Борис Михайлович изобразил на лице сочувствие, но вставать не торопился.

– Да я даже не смогу выстроить линию защиты, потому что не вижу, какие у него в принципе могут быть смягчающие обстоятельства. К стенке поставить, да и все, и то это слишком легкое наказание для него будет. Я бы таким вообще публичные казни устраивала, как в Средние века.

Борис Михайлович делано рассмеялся: ах, раньше он никогда не замечал за Верой Ивановной подобной кровожадности. «Да раньше ты и не разговаривал никогда со мной!» – подумала она.

– Вы можете просить о смягчении наказания в связи с боевыми заслугами подсудимого и тем, что он является инвалидом войны.

– А я не считаю, что это должно повлиять. Если бы в нашем законодательстве было предусмотрено пожизненное заключение, то да, но позволить этому ублюдку отсидеть пятнадцать лет, а потом выйти и убивать дальше, только потому, что он отличился в Афганистане… Нет уж, простите, но нет. Еще и неизвестно, действительно ли он там был такой герой или ему орден по знакомству дали.

– И глаз выбили тоже по знакомству?

– Это вообще не показатель, – расхрабрилась Вера Ивановна, – сами знаете, как у нас принято: наказание невиновных и награждение не участвовавших.

– Ну что вы такое говорите, голубушка моя!

– Правду, на которую мы все так любим закрывать глаза. Вы знаете, Борис Михайлович, что мой муж погиб как герой, но не получил посмертно ни ордена, ни медали. Ничего! Зато на людей, которые ни разу не встречались с преступниками лицом к лицу, проливается дождь наград. Еремеев, наверное, был в обойме, вот его и отправили в зону боевых действий. Поболтайся там маленько, поотсвечивай, а мы тебе орденок за чужие подвиги.

– Вера Ивановна, дорогая, откуда такой цинизм?

– Реализм, Борис Михайлович! Да пусть даже я и не права и Еремеев действительно отличился в Афгане, разве родителям убитых ребят от этого легче? Герой он или не герой, но он не старый человек, вот что важно. Через пятнадцать лет он выйдет еще вполне себе дееспособным мужиком и снова станет убивать. Вспомните, Смирнова судили за одно убийство не потому, что невозможно было доказать остальные, а просто не хотелось признавать, что у нас существуют точно такие же маньяки, как и на загнивающем Западе. Вот его и не пристрелили, как бешеную собаку, а дали девять лет. В колонии он вел себя хорошо, поэтому вышел через семь и тут же принялся убивать снова, но только с большей наглостью. В самом деле, чего стесняться, если у нас самый гуманный суд в мире? Борис Михайлович, я каждый день думаю, что если бы Смирнова казнили сразу, то мой муж и пять ни в чем не повинных девочек были бы сейчас живы… Подумайте, они бы выросли, построили семьи, были бы счастливы… Их родители сейчас нянчили бы внуков!

– Да, в этом случае цена гуманности оказалась слишком высока, – вздохнул Борис Михайлович, – но с другой стороны, Смирнов получил такое мягкое наказание не потому, что у него был очень хороший адвокат, а в результате недобросовестного расследования.

– И что это меняет? – выпалила Вера Ивановна и стушевалась. Все-таки нельзя так дерзко…

– Позвольте напомнить вам, голубушка, что задача советского защитника состоит не в том, чтобы позволить преступнику увильнуть от наказания, а в обеспечении социалистической законности. Я вовсе не призываю вас поступиться справедливостью ради гуманности, но если мы присуждаем человеку высшую меру, то должны быть твердо убеждены в том, что наказываем именно виновного, и наказываем заслуженно. Согласен с вами, что гуманность не должна превалировать над справедливостью, но еще опаснее, когда побеждает жажда мести.

– Тут с вами трудно спорить.

– Вот именно. Процесс без адвоката – это по сути самосуд.

Вера Ивановна вздохнула. Когда-то, в счастливые времена, представляющиеся теперь сном или чьей-то чужой жизнью, у мужа был близкий друг – врач. Однажды зашел разговор о том, что медики обязаны сообщать в полицию обо всех пострадавших от насильственных действий. Оказалось, что это разумное и полезное правило появилось во время Июньской революции во Франции. Полиция через врачей хотела вычислить, кто выходил на баррикады. Поначалу это распоряжение вызвало бурное негодование докторов, а потом прижилось и помогло разоблачить многих настоящих преступников. Друг тогда сказал, что врач обязан лечить всех, независимо от того, хороший человек или нет. «И даже Гитлера? – удивился муж. – То есть, если у Гитлера будет аппендицит, ты прооперируешь и отпустишь?» – «Конечно, это мой долг». – «А вот Гитлер тебе в случае чего аппендицит вырезать бы не стал!» – «Так поэтому они фашисты, а мы нет!» – спокойно сказал доктор.

Так что прав Борис Михайлович. Еремеев – убийца, а мы – нет, поэтому отправить человека на смерть имеем право только с полным соблюдением законности.

Только почему именно ей выпала эта сомнительная честь? Да, в общем, ясно. Сейчас Борис Михайлович скажет, что ей давно пора заявить о себе и процесс Еремеева выведет ее на новый уровень, только это наглая ложь. Защита жестокого убийцы, скрывавшегося под личиной крупного комсомольского работника, ни при каких обстоятельствах не поможет карьере. Просто ей нечего терять, в отличие от других адвокатов.

– А почему он не взял маститого защитника? Насколько я знаю, на высоких комсомольских должностях получают неплохо, должно было бы хватить на великолепного адвоката.

Борис Михайлович развел руками.

– Странно жадничать, когда речь идет о твоей жизни.

– Вот и спросите у него!

Борис Михайлович начал раздражаться. Видно, не ожидал встретить от нее сопротивления, даже такого робкого.

Вера Ивановна вздохнула. Можно упереться, но руководитель – человек злопамятный. Голубушка голубушкой, а как подгадить – всегда найдет.

Да и если по-честному, то слишком уж она сроднилась со своими алкашами и хулиганами. Интересно хоть раз прикоснуться к большой юриспруденции, защищать секретаря комсомольской организации НПО «Аврора», человека, который в обычной жизни не снизошел бы до общения с жалкой неудачницей.

Но когда Таня уедет к мужу, для Веры Ивановны все будет кончено. Появятся родственники за границей, и не всякий алкоголик доверит свою судьбу женщине, которая не сумела как следует воспитать собственную дочь.

– Только я не буду просить для него меньше, чем он заслужил, – отчеканила Вера Ивановна, – а заслужил он расстрел.

– Вот и хорошо.

Выходя, Борис Михайлович вдруг обернулся и с лукавой улыбкой произнес:

– Ведь знали же сразу, что согласитесь! Ах, Вера Ивановна, голубушка, поверьте, строптивость вам не идет!

* * *

Ирина чувствовала себя такой счастливой, что это ее пугало. Не то чтобы она верила, что счастье продлится вечно, нет. Прекрасно знала, что в любой момент все может рухнуть, но первый раз в жизни ее сердце отказывалось покидать гавань спокойствия и безмятежности ради того, чтобы попасть в шторм тревог о событиях, которые еще не произошли.

«Жизнь есть жизнь, – думала Ирина весело, – и, конечно, он уйдет от меня к молодой и дерзкой женщине, может, такой же рокерше, как он сам, ну и пусть. Но у меня останется несколько по-настоящему прожитых дней, наполненных сегодняшним счастьем, а не завтрашними надеждами и вчерашними разочарованиями».

Странным образом грезы о будущей жизни с Кириллом, о свадьбе, о том, как она родит детей от этого сильного и отважного мужчины, все эти мечты тоже были сегодняшним счастьем.

Бледное зимнее солнце казалось ей по-весеннему теплым и ласковым, а мир внезапно обрел новые краски. В привычном дребезжании трамвая вдруг стала слышаться мелодия, голые ветви деревьев, с которых от оттепели стаял снег, сплетались на фоне неба в чудесные узоры, а полурастаявший лед на Фонтанке завораживал, как старинное серебро. Потом оттепель прошла, и набережную тронуло инеем, будто присыпало крупной солью гранит и любимый Ириной терракотовый дом с белыми колоннами.

Внезапно грянувший морозец расписал и высокие окна строгого фасада городского суда. Раньше Ирина только посетовала бы на холод, но теперь с детской радостью разглядывала чудесные узоры.

Кто-то говорил ей, что не бывает двух одинаковых снежинок, и она ждала снегопада, чтобы это проверить.

«Если завтра не наступит, то сегодня я жила», – думала она весело.

Находясь в таком приподнятом настроении, Ирина думала о новой работе меньше всего. Ее только что приняли в городской суд – серьезный шаг вверх по карьерной лестнице, но по сравнению с тем, что Кирилл сделал предложение, это ничего не значило. Признайся он двумя неделями раньше, она, скорее всего, отказалась бы от предложенной должности – на дорогу в городской суд и обратно уходит два часа, бесценное время, которое лучше посвящать семье, а не толканию в городском транспорте.

Ну ничего! Даст бог, скоро она уйдет в декрет, а потом сразу во второй.

Ирина надеялась, что ей дадут как следует освоиться на новом месте и поначалу не станут нагружать сложными делами, но председатель суда решил сразу бросить новую сотрудницу в самую гущу.

Не успела она познакомиться с коллегами и запомнить, как кого зовут, как ей на стол упало дело Еремеева, жестокого убийцы, почти два года отнимавшего жизни у юношей.

Оказывается, у Ирины Андреевны есть уникальный опыт рассмотрения такого рода дел, она внимательная, умная, честная, справедливая, можно сказать, живое воплощение Фемиды. Кому же судить Еремеева, как не ей?

Ирина сделала вид, что верит в искренность этого панегирика, и поблагодарила за оказанное доверие, но на душе кошки заскребли. Не надо быть слишком умной, чтобы понять, что просто так судить комсомольского бога ей никто не даст. Странно, что дело вообще дошло до суда. Неужели нашелся такой целеустремленный следователь, у которого жажда справедливости пересилила амбиции и даже инстинкт самосохранения? Процессуально самостоятельное лицо ничего не побоялось и ни на что не соблазнилось? Уникальный случай!

Интересно, ее назначили на этот процесс потому, что она самая молодая и самая новая судья и ее не жалко или из-за оправдательного приговора, который она вынесла Кириллу?

Видите, какая прекрасная судья, не отправила на смерть невиновного, значит, и в этот раз не ошибется. Не виноват Еремеев.

А вот с обнаглевшим следователем мы разберемся! И по партийной линии ему влепим, и неполное служебное, а то и вовсе под статью подведем, чтобы не смел хвост задирать на комсомольских вождей! А то сегодня комсомол, а завтра что? Неровен час и партийного работника привлечь посмеют! Нельзя так, граждане! Что-то святое у людей должно оставаться!

Редкое свободное время Ирина посвящала чтению исторических романов. Она самозабвенно сдавала макулатуру в вагончик, стыдливо притаившийся в соседнем дворе, и копила талоны, чтобы в один прекрасный день получить долгожданный томик Дюма в переплете, обтянутом сероватой материей. Двадцать килограмм макулатуры на одну книгу наскрести бывало непросто: пришлось пропустить Конан Дойла и «Черного консула», но Дюма она выкупала любой ценой. Немножко было стыдно перед сестрой, коллегами и особенно перед Кириллом, что у нее такие примитивные литературные вкусы, поэтому Ирина ставила любимые книжечки во второй ряд на книжных полках и не делилась впечатлениями от прочитанного, но в глубине души считала, что Александр Дюма и Артур Конан Дойл напрасно считаются среди интеллигенции недоклассиками, а то и бульварным чтивом. В их книгах она почерпнула много ценной информации к размышлению.

Ирина нахмурилась, пытаясь вспомнить, в каком романе, у Дюма или у другого автора, читала про Марию Стюарт. Как Елизавета отдала приказ казнить ее, а потом поняла, какая ужасная это оказалась ошибка: показать народу, что королевская кровь может пролиться, как и всякая другая.

Советская власть с партийными органами как бы противоположны монархии, являются ее антиподом. Как бы власть народа и из народа. Только вот высшая властная и особенно партийная верхушка так же недосягаема для простых людей, как была царская семья и высшая аристократия. Они – небожители и должны оставаться такими в глазах обывателей.

Пусть Еремеев – чудовище, но он номенклатура. Член клана высших, значит, чудовищем быть не может.

Значит, его придется оправдать. Обречь на смерть новые жертвы, потому что маньяк не способен остановиться. А заодно окончательно вбить гвоздь в гроб карьеры принципиального следователя.

Ирина вздохнула. Кой черт занес ее на эти галеры? Зачем не сиделось в районном суде, где такие процессы бывают раз в жизни, а чаще никогда?

Эх, выпала она из реальности, забыла, как делаются дела и, как ворона из басни, наслушавшись льстивых речей, выронила свой сыр.

Разве видела она хоть один профессиональный взлет, состоявшийся благодаря личным качествам и высокой компетентности? Так почему решила, что в ее случае это сработает? Почему забыла, что без должной поддержки ты являешься всего лишь разменной монетой, пешкой в чужой игре?

Ирина с тоской посмотрела на толстые папки дела, которое предстояло внимательно изучить. Может, ну его? Она же учится в заочной аспирантуре, так почему бы не попроситься у научного руководителя на должность ассистента? Деньги там смешные, конечно, но зато душевное спокойствие и никакой ответственности за чужую жизнь.

Мечты, мечты… А пока вот это. Ирина протянула руку к аккуратно переплетенному тому. Посмотрим, чем отличился товарищ Еремеев помимо активной комсомольской работы.


Насильственная смерть молодых людей настораживает меньше, чем гибель женщин и детей. Разум парней находится в железных тисках полового созревания, гормоны бушуют и вынуждают ребят не только приставать к девушкам, но и ввязываться в разнообразные драчки. И чем меньше удается первое, тем больше уделяется времени второму.

Насильственная смерть юноши обычно расценивается как результат конфликта со сверстниками, а исчезновение вызывает, конечно, тревогу, но до последнего думается, что парень подался на поиски счастья и приключений.

Ленинград – большой город, и населяет его далеко не сплошь старая питерская интеллигенция. Хватает и алкоголиков, и откровенных маргиналов, и просто неблагополучных семей, детям в которых приходится самим о себе заботиться.

И разве удивительно, что парень, устав от побоев потерявшего человеческий облик отца и равнодушия матери, сбегает от чадящего семейного очага за лучшей жизнью? А что странного, когда в массовой драке убивают пэтэушника? Пусть драки этой никто не видел и не слышал и у друзей нет следов побоев, так разве они дураки сами на себя мокруху вешать?

А вот в подворотне найден мальчик из приличной семьи. Он не пил, не курил, занимался у репетитора, чтобы поступить в медицинский институт. Странная смерть? Да нисколечко! Поперся поздно вечером через глухой двор, вот и получил от местной гопоты!

И снова отсутствие свидетелей никого не удивляет. Люди знают: изобличишь одного юного бандита, десять его дружков так тебе наваляют, что обо всем забудешь. Милиция еще неизвестно, почешется ли, а ребятишки отреагируют с похвальной оперативностью. Нет, моя хата с краю.

Так бы Еремеев и прятался в густой тени подростковой жестокости, если бы десятого сентября в милицию не позвонил некий грибник с заявлением, что обнаружил в лесопарке чей-то труп. Он толково объяснил, как милиционерам найти захоронение, оставил ориентиры в виде наколотой на сучок пачки из-под «Космоса», а непосредственно возле останков повязал на дерево свой шейный платок.

Милиционеры быстро обнаружили тело, но грибника к тому времени и след простыл. Проверили – никакой Константин Иванович Семенов по названному адресу не проживал.

Шейный платок и пачку отправили на экспертизу, которая не дала никаких зацепок – ни следов биологического происхождения, ни отпечатков пальцев. Платок вообще выглядел так, будто только что из магазина.

Впрочем, поведение лже-Семенова особых подозрений не вызывало. Лишний раз попадать в поле зрения милиции никому неохота. Чуть менее сознательный гражданин, обнаружив труп, просто ретировался бы, а этот не пожалел собственного шарфа, чтобы сообщить о преступлении. Судя по состоянию тела, парнишка был убит не позже июля, так что вряд ли грибник имел к этому какое-то отношение, вот и не стали тратить ресурсы на его поиски.


Лесопарк был больше лесом, чем парком, но формально находился в черте города, поэтому на место происшествия выехала городская бригада во главе со следователем Ижевским, и в дальнейшем дело оставили у него в производстве.

Из вещественных доказательств интерес представляла только маленькая плоская фляжка из нержавеющей стали с гравировкой: «Как жили мы борясь и смерти не боясь, так и отныне жить тебе и мне»[1].

Ирина поежилась. Рядом с телом юноши, почти ребенка, только готовящегося жить, эта надпись выглядела до непристойности глумливой эпитафией.

Она отложила дело и, зябко обхватив себя за плечи, прошлась по кабинету. Запредельный цинизм находки пробирал до костей, оставалось надеяться, что родители парнишки не узнали, что именно было выгравировано на главном вещдоке.

Эти строки принадлежат прекрасному поэту Алексею Дидурову, которого Кирилл просто обожает и страстно мечтает с ним когда-нибудь познакомиться. Зачем они оказались на фляжке убийцы? Теперь она не сможет слушать песни из фильма «Не бойся, я с тобой», а они такие хорошие…

Тут в голову вдруг пришла странная и неприятная мысль. Не надо Кириллу ни с кем знакомиться, снова окунаться в эту, может, и талантливую, но полуподвальную среду. Пусть реализует свой поэтический дар как-нибудь другим способом, потому что парень-рокер – это престижно и весело, а рокер-муж немножечко другое дело. Сейчас власть с величественной снисходительностью игнорирует рок-движение, но все равно бывают стычки, драки и приводы в милицию. И хоть смеются интеллигентные люди над официальной пропагандой, но толика истины в ней есть, и не такая уж малая. Наркотики и свободная любовь – куда без этого творческому человеку? Пристраститься к сей гадости можно не только по юношеской дури, Ирина сама чуть не спилась в тридцать лет, ну а про секс и говорить нечего. В этой, как выражается Кирилл, тусовке всегда есть девушки, которые только и мечтают, чтобы их оприходовал известный рок-музыкант. Хоть разочек и по пьяни, а все лучше, чем ничего.

Ирине совсем чуть-чуть осталось до превращения из молодой женщины в даму средних лет, а Кирилл, если продолжит сочинять свои хватающие за душу песни, то до семидесяти будет кумиром молодежи, вечно юным дедулей, бодрым стариком. В плане секса он может вести себя по принципу королевы Виктории, которая садилась не глядя, есть ли позади нее стул.

Надо сделать все, что в ее силах, лишь бы Кирилл не вернулся к старым друзьям.

Раз решил жениться, пусть превращается в солидного семейного обывателя. Настает время, когда от пламени юности должны остаться теплые угольки, греющие человека всю оставшуюся жизнь.

Улыбнувшись своему неуклюжему афоризму, Ирина сделала несколько приседаний, чтобы разогнать кровь, и вернулась за стол. Как ни грустно, но на работе нужно работать, а не мечтать о будущей семейной идиллии.


Итак, фляжка, какие продаются в сувенирных отделах крупных универмагов. В некоторых сидит гравер, ну а если и нет, не беда. Гравировку можно заказать в каждом доме быта. Оперативники обошли все известные им точки, но никто не вспомнил, чтобы выполнял такой заказ. Ах, насколько бы неизвестные дарители облегчили работу следствию, если бы вместо стихов написали бы на фляжке кому и от кого, как в «Собаке Баскервилей» сделали коллеги доктора Мортимера по Чаринг-Кросскому госпиталю. А пока след никуда не вел. Дактилоскопическая экспертиза выявила много пригодных для идентификации отпечатков пальцев, но в картотеке они не числились и до появления реального подозреваемого были бесполезны.

Отработка связей погибшего юноши ничего не дала. Он приехал из Архангельска поступать в университет и пропал, едва успев заселиться в общежитие в качестве абитуриента. Нажить себе врагов в Ленинграде он просто не успел, а версия убийства с целью ограбления тоже выглядела довольно бледно.

Неужели кто-то так ненавидел парня, что приехал по его душу с малой родины?

На всякий случай Ижевский отправил запрос в Архангельск, а сам, получив результаты судебно-медицинской экспертизы, стал изучать другие уголовные дела об убийствах молодых людей и в результате вычислил, что в городе уже почти два года орудует маньяк.

Объектом интереса преступника являются юноши от шестнадцати до двадцати лет. Он подстерегает ребят в безлюдных местах, оглушает ударом по голове, а потом душит руками. Тела сбрасывает в кюветы, строительные котлованы, разрытые участки дорог, но не слишком озабочен их сокрытием.

Бог знает каких трудов стоило Ижевскому добиться, чтобы признали, что убийства совершены одним и тем же человеком, и разрешили объединить у себя дела.

Наверняка выдержал шквал оскорблений и угроз, прежде чем достиг цели.

Маньяков никто не любит. Из-за отсутствия связи с жертвами вычислить их очень трудно, и чаще всего они попадаются или случайно, или на месте преступления, когда, обнаглев от безнаказанности, забывают всякую осторожность.

С другой стороны, такие дела сразу попадают на контроль в вышестоящие инстанции, от следователей и оперативников требуют немедленного раскрытия, а тем временем информация непостижимым образом просачивается в народ.

Люди вдруг начинают задумываться, а так ли хороша и эффективна власть, которая не в состоянии защитить их детей от душегуба-одиночки. Начинается волнение. В Ленинграде обычно кончается перешептываниями и душным кухонным брожением, а в маленьких городах, где все друг друга знают, доходит и до неповиновения власти и до самосуда.

Поэтому, если существование маньяка приходится признать официально, то на органы следствия начинают оказывать жестокое давление.

Чтобы избежать этого, правоохранительные органы тянут до последнего.

А тут, надо же, не успел Ижевский заподозрить работу маньяка, как ему сразу же позволили объединить дела и разрабатывать версию.

По результатам судебно-медицинских экспертиз четверо юношей с высокой долей вероятности были убиты одним человеком, насчет двух случаев врачи колебались, а сколько жертв маньяка среди пропавших мальчиков – один бог знает.

Ижевский отработал на отлично. Он провел долгие беседы с родственниками и друзьями погибших.

Следователь и оперативники прошли по школам и училищам с лекциями, где призывали ребят к осторожности и просили рассказать, если с ними случалось что-то подозрительное.

Потрясли и дежурную службу – вдруг кончик ниточки отыщется среди отфутболенных заявлений граждан?

Труд оказался не напрасным. В медицинском училище один парень вдруг вспомнил, что видел своего однокурсника за несколько дней до исчезновения вместе с каким-то неизвестным мужиком. На резонный вопрос, почему не сказал сразу, парень ответил, что тогда был уверен, что Серега подался в бега. Здесь-то ему ловить было нечего, кроме папашиных пьяных побоев и двоек по большинству предметов. Лицо мужчины свидетель, естественно, не запомнил, но кроссовки «Адидас», джинсы и яркая синяя куртка намертво врезались в его память. Мужик был «плотно упакован в фирму», поэтому юноша логично заключил, что опасность от него исходить не может. Да и вообще не приучен он ментам стучать, но раз такое дело…

Раскололся и молоденький оперативный дежурный. В самом начале сентября в отделение прибежал взъерошенный юноша и заявил, что во дворе на него напал какой-то человек, вцепился в одежду. К счастью, куртка у парня была расстегнута, он сбросил ее, вырвался и убежал. Мужчина пробовал за ним гнаться, но отстал, когда юноша выскочил на улицу.

Разумеется, заводить глухое дело никто не рвался, поэтому парня успокоили, и два сотрудника ППС проводили его сначала до места нападения – так, осмотреться на всякий случай, не увидели абсолютно ничего подозрительного, в том числе скинутой куртки, и отвели ребенка домой, где сдали на руки матери.

К счастью, они запомнили адрес, а парень не обижался на милицию, даже стыдился немножко, что струхнул и побеспокоил занятых людей из-за ерунды. Все произошло быстро, но парень все же сумел разглядеть одну важную деталь: у нападавшего не было одного глаза. Когда преступник схватил его за ворот, юноша обернулся, на секунду увидел лицо преступника, которое от страха запечатлелось в памяти, и сразу кинулся бежать не оглядываясь, так что ни про возраст, ни про рост, ни про одежду ничего сообщить не мог.

Но одноглазый – это уже очень много.

Теперь перед оперативниками стояла вполне конкретная задача: найти хорошо одетого одноглазого человека, которому дарили флягу с гравировкой.

Каждый раз, думая об этой фляжке, Ирина чувствовала смутную тревогу, будто привычный гвоздь в ботинке снова начинал мешать.

Негодяям тоже делают памятные подарки, бывает, и с гравировками, но тексты обычно казенные и сухие.

А здесь теплое, живое, личное. Люди выбрали строки из душевного стихотворения и решили ими поделиться с товарищем, приободрить его в трудную минуту.

Значит, искренне любили своего друга.

Неужели жестокий зверь может притворяться хорошим любящим человеком?


Тут ее размышления прервала быстрая трель телефонного звонка. Межгород. Ирина схватила трубку, но это оказался не Кирилл, а Надежда Георгиевна.

Ирина завопила от радости:

– Как вы там, дорогая моя? Домой-то не думаете?

– Ой, что вы, Ирочка! Тут благодать! Господи! Снега! Вулканы! Олени прямо живые! Аньке впечатлений на всю жизнь! – Надежда Георгиевна засмеялась. – Она у меня, представляете, на собачьих упряжках гоняет! Девка стала – кровь с молоком, вы бы видели!

– А учеба как же?

– Ну а я-то, Ирочка, на что? Вывожу на уровень! Такая тут благодать… Приезжайте ко мне, милая, вы влюбитесь в эту землю.

Ирина улыбнулась.

– Ленинградская прописка сохраняется, кстати, – весело уточнила Надежда Георгиевна, – так что мой бывший муженек со своей мамочкой сто раз обосрутся нас с Анькой выписывать. Ну это ладно, вы, главное, как? Что новенького у вас?

– Да вот, – усмехнулась Ирина, – замуж выхожу.

– Правда? Я вас поздравляю! А кто счастливчик?

– Как кто? Кирилл, конечно!

– А, да? Что ж, желаю вам счастья, дорогая моя!

Ей показалось или голос Надежды Георгиевны потускнел? В чем дело? Она прекрасно знает, что настоящий убийца найден и Кирилл ни в чем не виноват.

Неужели завидует? Да нет, не похоже на нее.

Пожав плечами, Ирина вернулась к делу Еремеева.


Итак, направление поисков сузилось, но пришлось случиться еще одному убийству, прежде чем следствие вышло на финишную прямую.

Если в предыдущих случаях преступник прилагал кое-какие усилия для сокрытия тел, то в последний раз обнаглел окончательно, оставил труп лежать прямо возле аллеи, при том что буквально в двадцати метрах располагались развалины дворца, где можно легко и надежно спрятать тело.

На месте преступления нашли столбик двухкопеечных монет, завернутый в бумагу. На первый взгляд, не слишком информативная улика, многие люди, особенно не имеющие своего телефона, носят двухкопеечные монетки отдельно. Лучше сделать заначку, чем, когда приспичит позвонить, бегать по улице и приставать к гражданам, чтобы разменяли пятачок. На десятикопеечную монетку автомат тоже срабатывает, как и на две однушки, но двушки удобнее.

Следствие не возлагало особых надежд на эту находку, однако именно она неожиданно стала ключом к убийце.

Бумага, в которую были завернуты монетки, оказалась листком из фирменного блокнота научно-производственного объединения «Аврора».

Следователь отправился туда. НПО «Аврора» относится к оборонной отрасли, поэтому беднягу должны были принять прохладно, а то и выкинуть вон, но упорный Ижевский каким-то невероятным образом преодолел этот барьер, и ему разрешили следственные действия в организации, плотно курируемой КГБ.

Выяснилось, что блокноты выпустили небольшим тиражом для участников международной научной конференции, а остатки осели у руководства.

В том числе блокнот достался и секретарю комсомольской организации «Авроры» Алексею Ильичу Еремееву, который имел в народе прозвище Билли Бонс из-за отсутствия правого глаза.

Дальше – дело техники. Отпечатки пальцев Алексея Ильича совпали с отпечатками на фляжке, впрочем, он не отрицал, что это его вещь. Якобы она всегда лежала у него в ящике письменного стола, он и не заметил, когда она пропала. Вроде бы в сентябре еще он ею пользовался, когда ходил в поход с сотрудниками.

К сожалению, никто из опрошенных участников похода фляжки в руках своего вожака не вспомнил, маршрут не пролегал через лесопарк, и Еремеев сам сказал, что никогда там не бывал, поэтому версия «обронил по пьяни» даже не возникла.

При обыске квартиры сразу же бросились в глаза синяя куртка и кроссовки «Адидас», полностью соответствующие описанию, данному глазастым пэтэушником, а на рабочем месте в стаканчике для карандашей нашлась ручка, принадлежавшая раньше убитому парнишке. Он когда-то сам смастерил ее, вырезал из дерева на токарном станке – и очень любил.

Несмотря на убедительные улики, Еремеев так и не признался. Что ж, можно понять человека. Когда Ирина изучала судебную практику по делам такого рода, ее, напротив, удивляло, как быстро маньяки начинают давать признательные показания и сотрудничать со следствием. Ясно же, что тут чистосердечное признание и деятельное раскаяние ничего не изменят. У кого поднимется рука дать всего пятнадцать лет чудовищу, отнимавшему жизни ради своего удовольствия? Если и найдется вдруг такой гуманист, то в вышестоящей инстанции быстро пересудят. Единственный крохотный шанс остаться в живых – отпираться до последнего, стоять насмерть, но маньяки колются, как гнилые орехи, быстрей даже, чем обычные бытовые убийцы.

Алексей Ильич оказался не из таких. Все отрицал, но и сколько-нибудь убедительного алиби предоставить не смог. Роскошь человеческого общения так приедалась ему на работе, что свободное время он проводил в одиночестве. После контузии его якобы мучили по вечерам головные боли, и он приноровился засыпать в половине десятого вечера, а вставать в пять утра. Достойный режим, но немного странный для молодого свободного мужчины.

Несмотря на тяжелую черепно-мозговую травму в анамнезе, судебно-психиатрическая экспертиза признала Еремеева вменяемым, и следователь передал дело в суд.

Что ж, достойное раскрытие. Ижевский показал себя не только умным и дотошным, но и принципиальным сыщиком. Жаль, следователь не может в уголовном деле отразить, как его шпыняло руководство, как кагэбэшники совали палки в колеса, а может, и запугивали, лишь бы вывести из-под удара видного комсомольского работника.

Молодец, Ижевский!

Ирина снова посмотрела на фамилию следователя. Отчества она не помнила, но инициал имени совпадает. Г – Глеб. Ленинград – город большой, но все же сомнительно, чтобы в нем трудились два следователя Г. Ижевских.

Похоже, это все-таки ее однокурсник. Тогда вдвойне молодец, потому что, когда они учились, Глеб Ижевский был если не королем всех университетских придурков, то наследным принцем точно.

Очевидно, проведя школьные годы в положении изгоя, Глеб решил радикально поменять свою жизнь и в университет явился в тщательно продуманном образе клевого парня.

Он ходил неестественно раскованной походкой, излишне шумно кидал сумку на стол, бесцеремонно встревал в чужие разговоры и рассказывал о себе, хотя никто его не спрашивал. Хвастался, что якобы в школе был самым популярным парнем и носил кличку «доктор Геббельс» за свой иезуитски изворотливый ум, собирал «сейшны», по свободе нравов сравнимые разве что с римской оргией, а однажды они с друзьями (видимо, существовавшими только в его воображении) устроили танцевальный марафон, и он, Глеб, продержался дольше всех – целых тридцать два часа.

Но однокурсники не уважали Геббельса, хорошую вечеринку умели сделать и без помощи Глеба, а выкинуть из жизни тридцать два часа на танцы казалось дикостью.

Нельзя сказать, что Ижевский был уродлив, скорее наоборот. Высокий, очень худой, длинноногий, с правильными чертами лица – полный комплект привлекательного молодого человека, но каким-то непостижимым образом он ухитрялся выглядеть омерзительно.

Хорошо и со вкусом одеваться могли только блатные студенты, остальные ходили в чем попало. И снова парадокс: в рамках борьбы за лидерство Ижевский достал где-то настоящие джинсы, но смотрелся в них хуже, чем ребята в перелицованных папиных брюках.

Весь он был какой-то непромытый, сальный, тусклый… И как будто этого было мало, ко второму курсу Глеб еще и отрастил усы, оказавшиеся густыми и богатыми, как у сорокалетнего казака, и на него невозможно стало смотреть без содрогания.

Сам Ижевский мнил себя великим сердцеедом. Бросал на приглянувшуюся девушку томный тяжелый взгляд и изрекал: «Ну что, валькирия, лети сюда».

Не сработало ни разу, но Глеба это почему-то не смущало и тактику он не менял.

Не забывал он являть миру и такую грань своей натуры, как искрометное чувство юмора. Заключалось оно в том, чтобы оскорблять однокурсниц, тыкая их носом в мнимые и реальные дефекты внешности. На языке Ижевского это называлось «подкалывать».

Больше всего на остроты его вдохновляла проблема лишнего веса. Если кто-то из девчонок брал в столовой пирожок, то можно было не сомневаться: через секунду Глеб вырастет будто из-под земли и заявит: «Будешь есть плюшки – сама в плюшку превратишься», «Смотри, мать, скоро так ни в одну дверь не пролезешь» или: «А ты на какую роль пробоваться собираешься – Карлсона или Винни-Пуха?». На физкультуре однажды заявил Ирине: «Если бы ты знала, как противно смотреть на твою трясущуюся задницу, ты бы не старалась бегать быстрее всех».

Когда ему пытались объяснить, что так себя не ведут, Ижевский отвечал, что все нормальные люди подкалывают друг друга, это правильно и хорошо, а если немного неприятно, так на пользу же! Девчонки должны быть ему благодарны, что не дает им расслабляться!

Однажды Глеб прицепился к Ирининой подружке. Это была красивая девушка, очень стройная, поэтому Ижевский, отличавшийся в любовных делах редкой разборчивостью, удостоил выбрать ее своей валькирией, только вот она на его зов не прилетела. Вроде бы он не обиделся, но через некоторое время стал по несколько раз на дню шептать ей на ухо: «Пора худеть». Буквально: встретит в коридоре, подскочит, прошипит «пора худеть», и дальше по своим делам. Раз, два, десять… Подружка вежливо просила его отвязаться, но не тут-то было. «Ты мне еще спасибо скажешь, когда похудеешь!» – веселился Ижевский.

Ирина пыталась его образумить, но Глеб не собирался дискутировать с людьми без чувства юмора.

Чаша терпения переполнилась под дверями деканата. Когда Ижевский в очередной раз приблизился со своим «пора худеть», подружка сильно оттолкнула его и послала нецензурно.

К сожалению, это произошло на глазах преподавателей, и волну удалось прибить не без труда. Несколько дней подружка боялась, что ее отчислят, ну а Глебушка довольно ухмылялся: «Я что, виноват, что ты шуток не понимаешь?»

После этого случая Глебу объявили бойкот, причем он долго не понимал, что с ним никто не разговаривает. Потом перевелся в другую группу, там, кажется, у него получше сложилось.

Подружка интересовалась его судьбой и несколько лет назад со злорадством рассказывала, что Ижевского взяли следователем в район и там он выглядел идиотом даже на фоне тех ветеранов сыска, которых профессиональная деформация вывернула наизнанку. Звезд с неба он не хватал, а вскоре серьезно обмишурился: упустил подозреваемого. Надо было предъявить обвинение и заключить под стражу, но как только бедолага смекнул, что дело пахнет керосином, выскочил из кабинета и был таков. Ижевский допрашивал его, сняв ботинки, и пока обувался, парень покинул здание прокуратуры и растворился в толпе.

Подруга радовалась как ребенок, предрекая скорое увольнение Глеба из органов. Интересно, как он после этого оказался в городской прокуратуре? Может, все-таки другой Ижевский?

Ирина достала из сумочки записную книжку, которой пользовалась еще со школы. Пришлось перехватить ее аптечной резинкой, чтобы листки не выпадали. Господи, второй год лежит новая шикарная книжечка в кожаной обложке и с четким алфавитом, а переписать в нее телефоны все руки не доходят и с новой работой нескоро, похоже, дойдут.

Перебирая разрозненные листочки, многие записи на которых от старости выцвели, Ирина с грустью думала, что когда-то помнила подружкин номер наизусть. А потом развелась, и вид чужого счастья сделался ей невыносим.

Ирина набрала номер. Рабочий день, но подруга должна быть дома: она сидит в третьем декрете и на работу, кажется, вообще не собирается. Смешная штука жизнь: в университете Ирина училась неплохо, но мечтала только о счастливом замужестве и детях, а подружка ровно наоборот: была страстно увлечена учебой, выкладывалась на кафедре, создавая фундамент для будущей карьеры, а о семье даже не помышляла. И вот результат: Ирина – разведенка, зато судья в городском суде, а подружка – многодетная мама без профессиональных перспектив.

Подружка искренне обрадовалась ее звонку. Наверное, в заботе о малышах она и не заметила, что уже три года не видела Ирину, общалась так, будто расстались вчера.

– Ага, Глебушка собственной вонючей персоной, – фыркнула она, – мы тоже в шоке, как он там оказался, он же балансирует на самом краю адекватности. Наверное, в районе так не терпелось от него избавиться, что решили, раз на повышение быстрее, чем уволить, пусть идет на повышение.

– Слушай, но он отлично…

– Нет и нет! Не желаю слушать, а то у меня молоко пропадет. Если тебе важно про Глеба знать, я у мужа поспрошаю… А ты вообще к нам в гости приходи! Ты ж Ваньку моего еще не видела? Приходи, Ирочка, вот как соберешься, так и давай, я всегда дома.

«Приду, конечно, приду! – вздохнула Ирина, повесив трубку. – Только не раньше, чем у меня появится штамп в паспорте».

У нее был маленький неудобный кабинет, зато окно выходило на Фонтанку. Ирина прижалась лицом к стеклу и стала смотреть, как лучи бледного ленинградского солнца рассыпаются по жемчужному снегу. Прямо возле чугунного парапета кто-то рассыпал горсть пшена, и над ним деловито толклась стая голубей.

Говорят, люди не меняются, но это не так. Она сегодняшняя – совсем другой человек, чем семнадцатилетняя девочка-студентка. И в подружке мало что осталось от целеустремленной научной работницы, вектор, уверенно ведущий ее к энергичной незамужней профессорше вдруг круто преломился.

И Глеб изменился. Происшествие с подследственным и угроза потерять работу – хороший повод что-то в себе переосмыслить. Да, в университете он был несносен, но тогда он был еще почти ребенком, и все они по сути были детьми, вот и вели себя соответственно: травили самого странного. Как он мог научиться нормальному общению, если его везде принимали в штыки? Перейдя в городскую прокуратуру, Ижевский оказался в здоровом взрослом коллективе, его приняли доброжелательно, и результат не замедлил сказаться.

Глеб блестяще раскрыл сложное дело и проявил при этом настоящее гражданское мужество.

Так что меняются люди…

Реально способны твердо встать на путь исправления.

И, кстати, неизвестно, как бы на его месте поступили ребята, бывшие в универе лидерами и заводилами. Красивые, умные, популярные, привыкшие, что им все достается легко, стали бы они бороться с системой, как это сделал Глеб, или… Ирина усмехнулась. Скорее «или».

От холодного стекла заломило лоб, но Ирина продолжала смотреть на реку. «Все меняются, и я изменюсь и все-таки стану такой, как мечтала в семнадцать лет».

* * *

Галина Адамовна взбила Ларисе волосы и, чуть отступив назад, уставилась на нее долгим взглядом творца. Так, наверное, Микеланджело смотрел на глыбу мрамора, прежде чем отсечь от нее все лишнее.

– Давайте под мальчика, – буркнула Лариса.

Галина Адамовна нахмурилась. Это была очень полная женщина с пышной бабеттой даже не из шестидесятых годов, а будто из XVIII века. Все было уложено волосок к волоску, локон к локону и залито лаком до состояния полной незыблемости. Одета Галина Адамовна всегда была в накрахмаленный белый халат с короткими рукавами, открывающими круглые руки с пухлыми маленькими кистями.

Мастер она была отличный, но главное не как стригла, а кого стригла милейшая Галина Адамовна.

Рядом с домом Ларисы работала вполне приличная парикмахерская, и нормального мастера там можно было найти, тем более что ей обычно требовалось только подровнять, но статус жены крупного начальника требовал, чтобы она моталась на другой конец города в этот салон, куда женщине с улицы попасть было невозможно.

Иногда Ларисе казалось, что Галина Адамовна – душевная женщина, но чаще она думала, что та ненавидит своих клиенток и про себя называет «обкомовскими сучками», и по ночам, может быть, мечтает причесывать их гребенками из-под вшивых. А Ларису ненавидит сильнее остальных за то, что ей все само в руки упало.

Ей всегда было неловко, что она пользуется привилегиями только потому, что родилась у высокопоставленных родителей, а потом удачно вышла замуж.

Раньше Лариса так хотела понравиться Галине Адамовне, что буквально заискивала перед ней, а теперь все равно.

– Под мальчика, – повторила она.

Парикмахерша всплеснула своими полными округлыми руками:

– Господи, Ларисочка, у вас такие чудесные волосы! Простите, но состричь такую красоту… Иначе как святотатством и не назовешь такое!

«Снявши голову, по волосам не плачут», – подумала Лариса, а вслух сказала:

– Хочу короткие.

– Давайте попробуем хотя бы каскадик или маллет… – Галина Адамовна подобрала Ларисины волосы, показывая, как примерно она будет выглядеть, – да, пожалуй, так получится отлично.

– Пожалуйста, Галина Адамовна, я хочу коротко.

Парикмахерша наклонилась прямо к Ларисиному уху.

– Ларисочка, дорогая моя, помните, вы пару лет назад тоже вдруг захотели короткую стрижку, а я вас отговорила?

Лариса поежилась. Еще бы не помнить!

– Разве вы об этом жалели? – журчала Галина Адамовна. – И сейчас не пожалеете, если меня послушаете.

В холодных лучах лампы дневного света лицо Ларисы казалось измученным и старым, и она отвела взгляд от зеркала.

Зал был небольшой, на три кресла, отделенные друг от друга зеркальными перегородками. Потолок арочный, наверное, раньше тут располагался склад или конюшня.

В центре потолка приделаны длинные белые цилиндры, сияющие мертвенным светом. Пахнет свежестью и чуть-чуть гнилым яблоком. Пол и стены до уровня глаз облицованы белым мрамором, кресла удобные, обивка насыщенного вишневого оттенка нигде не потрескалась, не протерлась, открывая грубую холщовую основу. С плакатов улыбаются ухоженные заграничные женщины, демонстрируя модные прически. Сотрудницы вежливые и предупредительные, если сейчас Лариса попросит кофе, то Галина Адамовна принесет и будет ждать, пока клиентка напьется. Сегодня она хлопочет о Ларисиных волосах как родная мать, а если завтра все откроется, как тогда поступит милейшая парикмахерша?

Станет рассказывать другим клиенткам, какая Лариса была мерзкая и как противно было ее стричь? Или многозначительно промолчит?

– Давайте под мальчика! – Лариса запустила руки в волосы, последний раз наслаждаясь их тяжестью. – Попробуем, а если не понравится, то снова отпустим.

Горестно покачав головой, Галина Адамовна приступила к работе. Первым делом она заплела Ларисе косу, отрезала и отдала на память, но все равно под быстрое лязганье ее ножниц на пол падали еще довольно длинные пряди.

«Так мне и надо, – Лариса жмурилась, чтобы не видеть ни волос на полу, ни своего отражения, – я это заслужила. Нацистских шлюх стригли, а я хуже, чем они».

Скоро начнется суд.

Еще неделя, две – и для Алексея все будет кончено.

Перед мысленным взором Ларисы вдруг возникло чужое равнодушное лицо палача, который выстрелит Алексею в затылок. Секунда – и нет человека. Только что шел, дышал, замирал от страха – и вот уже солдаты тащат тело, и мертвая голова с глухим стуком бьется об пол. Куда-то выкинут его – в общую могилу, или сожгут в крематории, но родным не отдадут. Не останется на земле памяти об Алексее Еремееве. И он это заслужил.

Лариса изо всех сил сжала подлокотники кресла.

Для нее тоже все будет кончено после этого суда, если Алексей заявит, что они были любовниками.


Она ведь не хотела идти на тот торжественный вечер, посвященный юбилею «Авроры»!

Накануне они с Никитой поссорились. Виновата была она: не удержалась, упрекнула мужа в том, что он так редко бывает с ней вместе. Обычно Никита пропускал ее слова мимо ушей, а тут вдруг сорвался, накричал, и Лариса весь день пролежала, свернувшись клубочком и натянув одеяло на голову, и не собиралась никуда идти, но в последнюю секунду вскочила и помчалась в душ.

Наступили времена, когда приходится не только быть крепким тылом и боевой подругой, но и демонстрировать это всему миру.

Первый год директорства Никита практиковал манеру начальника-небожителя, такого таинственного полубога, подробности жизни которого неизвестны даже его шоферу, но потом отец порекомендовал ему стать открытым и демократичным. Твердая рука – это прекрасно, но искренняя любовь народа не вредила еще ни одному лидеру. Надо ли говорить, что в завоевании этой любви хорошая жена играет не последнюю роль, так что давно пора показать людям, какая Ларисочка милая и очаровательная.


Чем тоскливее на душе у женщины, тем лучше она должна выглядеть – это аксиома. Но с другой стороны, нехорошо выхваляться перед рядовыми сотрудницами, для которых шмотки из гардероба директорской жены еще недостижимее, чем коммунизм. Поколебавшись немного, Лариса выбрала яблочно-зеленое шелковое платье с воротником-лодочкой, узким лифом и сильно расклешенной юбкой. Вещь дорогая, но сильно устаревшая, пусть работницы думают, что у нее, как и у них, один торжественный наряд на всю жизнь.

И как раз к этому платью лучше всего подходят югославские туфли на шпильках цвета бордо. Тоже не ширпотреб, но при известной доле везения и упорстве любая может такие урвать или достать. Только сумочка в цвет туфелек слегка подкачала – ее свекор привез прямо из Парижа, но зато на ней нет лейблов, и дизайн такой простой, что неискушенный человек легко примет ее за изделие советской кожгалантереи.

Она слишком долго провалялась в кровати, поэтому времени на прическу уже не оставалось, и Лариса быстро закрутила кичку на затылке.

Тогда вид красивой себя в зеркале еще мог поднять ей настроение, и, подъезжая в такси к дворцу культуры НПО «Аврора», она снова верила, что обязательно будет счастлива.

Никита увидит, какая у него хорошенькая жена, и все ей простит.

Но муж встретил ее как чужую, молча усадил в первом ряду рядом с женой своего заместителя, а сам отправился на сцену в президиум и, сидя там, старательно отводил от Ларисы взгляд.

Лились торжественные речи, а Лариса еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Так было обидно, что она своим неловким промахом испортила настоящую семейную идиллию… Как теперь объяснить мужу, что она не хотела ничего плохого? Как найти подходящие слова?

В антракте все клубились в фойе возле импровизированного буфета, а Лариса растерялась. Она думала, что муж позаботится о ней, но он, спустившись со сцены, беседовал с какими-то людьми и даже не посмотрел в ее сторону.

Лариса побрела куда глаза глядят, лишь бы подальше от народа, и вскоре оказалась возле широкой мраморной лестницы. Она поднялась и увидела массивную двустворчатую дверь с табличкой «Библиотека». Подергала створку – заперто.

Паркет в коридоре был еще влажным, наверное, уборщица только что ушла. Пахло детством и несбывшейся мечтой, свет горел только на лестнице, и коридор быстро терялся в темноте. Лариса вдруг забыла о своих тревогах.

Она решила углубиться в темный коридор и стояла на пороге, собираясь с духом, как вдруг почувствовала на своей спине чье-то теплое дыхание. Было совсем не страшно, а таинственно и интересно.

Она замерла и, только когда сзади деликатно кашлянули, обернулась.

Что-то высокое, темное, угловатое и резкое увиделось ей сквозь непонятное волнение. Больше похоже на картину Пикассо, чем на человека.

– Вы заблудились? – мягко спросил он. – Разрешите, я провожу вас обратно.

Она кивнула. Он предложил ей руку, она приняла.

Так и боялась посмотреть ему в лицо, заметила только носок до блеска начищенного ботинка, худую смуглую руку с длинными узловатыми пальцами и острый кадык над белоснежным воротничком рубашки.

Антракт закончился, и в коридоре уже никого не было. Стояли пустые разоренные столики с остатками бутербродов, на полу валялись смятые салфетки.

– Войдем? – спросил незнакомец.

– Неудобно…

– Ой, это выходить посреди исполнения неудобно, а входить – ничего.

Она улыбнулась. Из зала доносились звуки классической музыки, которую Лариса любила, но знала не слишком хорошо. Она испугалась, что провожатый сейчас спросит, как называется произведение, а она не сможет ответить, поэтому заторопилась в зал.

– Только вы можете войти не сразу вслед за мной? – шепнула она. – А то муж…

– Ни слова больше! Я войду позже и через другую дверь.

Так у них появился общий секрет.


От этой встречи осталось странное ощущение, что чудо возможно.

Вернулись полудетские мечты о любви и о подвигах, которые она считала умершими и похороненными на дне памяти.

А тут еще наступила весна, которую Лариса никогда не любила, а сейчас вдруг отдалась жажде обновления, которую это время года приносит с собой.

В начале апреля они получили приглашение на юбилей секретаря парторганизации. Никита сказал, что будет не только руководство НПО, но и важные люди из горкома, поэтому выглядеть и вести себя в ресторане надо с большим достоинством и по возможности очаровать жен.

Чтобы выглядеть настоящей номенклатурной супругой, пришлось бежать к Галине Адамовне за монументальным начесом и влезать в жуткое бархатное платье с кружевами, которое Никита в недобрый час привез ей из Венгрии.

Никита настоял, чтобы она надела тяжелую золотую цепочку и серьги с бриллиантами, так что Лариса почувствовала себя не просто классической парт-тетей, а вообще какой-то мумией.

В ресторане она сидела с приклеенной улыбкой, поднимала бокал, но только делала вид, что пьет, и изо всех сил старалась не смотреть на другой конец длинного стола, где был тот угловатый темный человек.

Почему-то было грустно, что он видит ее такой бабской бабой.

Когда все поздравили юбиляра, в соседнем зале начались танцы. Никиту быстро выдернула из-за стола подвыпившая исполкомовская дама, а Ларису никто не пригласил. Идти отплясывать без кавалера, встав в кружок вместе с другими женщинами, ей не хотелось, хотя поставили Челентано, песню «Сапожки и меховая шапка», которая очень нравилась ей, и дома она прыгала под нее с огромным удовольствием. «У тебя музыкальные пристрастия как у пэтэушницы, – ворчал муж, – ты вообще в курсе, что реакция на ритм – отличительная черта дебилов?» Лариса расстраивалась, что она немножечко дебил, но нога все равно начинала отбивать такт.


Зазвучал оркестр Поля Мориа, «Индейское лето», и темный человек подошел, склонился к ней и пригласил танцевать. Лариса пошла.

В танцевальном зале был приглушен свет, но у нее и так перед глазами все плыло от волнения.

Рука человека мягко легла ей на талию, и вдруг Лариса отчетливо поняла смысл выражения: «она затрепетала». И подумала о себе, как о чужой: «она затрепетала».

Вообще она чувствовала себя как в невесомости или на американских горках и была будто пьяная, но тело странным образом улавливало все движения темного человека и реагировало на них.

Она надеялась, что на следующий танец он пригласит кого-нибудь другого и наваждение пройдет.

Началась какая-то быстрая композиция, и танцующих сразу прибавилось. Неизвестный повел ее к выходу, оберегая от нечаянных столкновений. Лариса немножко очнулась и поискала глазами мужа. Исполкомовская дама плотно висела на нем, так что со стороны они казались боксерами, сошедшимися в клинче.

В зале стало душно, поплыл легкий запах винных паров и человеческого пота, а лица вдруг показались Ларисе бессмысленными и распаренными.

Кавалер предложил ей выйти покурить.

– Я бы с удовольствием, только номерок у мужа.

– Айн момент!

Он взял у гардеробщика свою куртку и накинул ей на плечи.

Вышли на крыльцо, в весеннюю ночь, лиловую, как старые чернила.

Лариса хотела сказать, что он замерзнет в одном пиджаке, но не стала.

Ресторан располагался на первом этаже жилого дома. За небольшим сквериком из нескольких кустов сирени, еще голых, но пахнущих будущей листвой, шумел проспект. Тяжело проехал желтый икарус с гармошкой, за ним пропыхтел крутолобый львовский ишачок, оставив за собой шлейф бензиновой гари.

Оказалось, что они оба не курят.

– Просто постоим? – спросил он.

– Постоим.

Из открытых дверей послышались звуки «Одинокого пастуха», мелодии, от которой у Ларисы всегда щемило сердце.

Сюда музыка доносилась негромко и заглушалась шумом дороги, так что половину нот приходилось угадывать, но так было даже лучше.

– Хотите потанцуем?

Лариса очень хотела, но испугалась.

– Просто постоим? – повторил он.

– Постоим.

Вдруг ее рука очутилась в его руке.

Так они стояли молча, прислушиваясь к мелодии, в которой были простор, радость и грусть.

И так же молча вернулись в ресторан, когда музыка кончилась.

Лариса стала искать Никиту и быстро нашла его там, где оставила, в когтях исполкомовской дамы.

Она растерялась. Устраивать сцену ревности пошло и неприлично, поэтому она вернулась в банкетный зал и подсела к двум пожилым дамам, которые не хотели танцевать, а с удовольствием пили вино, закусывая конфетками. Они обе работали в редакции «Ленинградской правды» и оказались весьма интересными собеседницами. Никита не появлялся, незнакомец тоже исчез, и Лариса выпила сначала один бокал, потом второй и в итоге довольно прилично наклюкалась.

Муж обиделся, что она не шуганула от него приставучую исполкомовку и что выпила, хотя он тысячу раз говорил, как терпеть не может пьяных женщин.

А Лариса вспоминала только, как ее ладонь лежала в сильной руке незнакомца, и думала, что наваждение прошло, но той минуты у нее никто не отнимет.

Тем бы и кончилось, но Никита вдруг решил пригласить своих заместителей в гости.

Лариса, выросшая в семье, где работу делали на работе, а дома занимались домом, недоумевала, зачем нужно приближать к себе подчиненных, но спорить не стала.

Тем более ей нравилось принимать гостей, а кроме родителей, у них почти никто не бывал.

Увидев его на пороге, она чуть не выронила кувшин с морсом. Он принес чайные розы: пять тугих цветков в обрамлении упругих изумрудных листьев.

Лариса смешалась, не зная, куда деть кувшин, убежала с ним в столовую, а он все стоял и ждал, чтобы вручить ей букет, перехваченный внизу несколькими слоями газеты, чтобы не кололись шипы. Стебли оказались такие толстые, что она еле их подрезала.

Когда надо принять людей на высшем уровне, а помощницы тебе еще не полагается по рангу, то за столом особо не рассидишься. Приходится сновать между кухней и столовой, лишь урывками и порой невпопад включаясь в общий разговор.

Лариса сгрузила в мойку стопку грязных тарелок, а когда обернулась, увидела, что он стоит в дверном проеме.

– Какой ужас, – сказал он серьезно, – все это мыть!

Она развела руками.

– У меня всего две тарелки дома, и то я страдаю, а тут целый бастион. Впрочем, нет таких крепостей, которые не взяли бы мы, большевики. Помогу?

Он шагнул к раковине, но Лариса решительно преградила ему дорогу.

– Ни в коем случае. Это очень плохая примета – мыть посуду в чужом доме.

– Серьезно? Не знал. И в чем суть?

– У хозяев денег не будет.

– Значит, не очень.

– Простите?

– Примета плохая, но не очень.

– Вы правы.

Она полезла в духовку за окороком, надеясь, что кухонный жар объяснит румянец на ее щеках.

Вооружилась ножом и большой двузубой вилкой, чтобы разделить на порции, но нож соскользнул, и Лариса едва успела отскочить от брызнувших на нее капель горячего жира.

– А против того, чтобы гость мясо нарезал, такой приметы нет?

– Такой нет.

Он принялся за дело. Она удивилась, как неловко и неудобно он держит нож и большую двузубую вилку, но окорок будто сам распадался под ножом на ровные тонкие пласты. Лариса стала выкладывать их на блюдо, украшенное листиками салата.

Разговорились. Она наконец узнала, что его зовут Алексеем Еремеевым.

– Слушайте, – вдруг воскликнул он, старательно и неумело срезая остатки мяса с косточки, – а вы не хотели бы вести у нас курсы английского языка для молодежи?

Лариса сглотнула горечь. Наивно было думать, что он приставал к жене директора потому, что она ему понравилась.

Она пожала плечами, а Еремеев вдруг страшно воодушевился. Оказывается, он выяснил, что многие хотели бы освежить школьные знания, а возможно, и выйти за пределы фразы «London is a capital of Great Britain». Так почему бы не организовать для ребят занятия хотя бы раз в неделю? Достаточно для взрослых людей, которые искренне хотят учиться.

По одухотворенной физиономии Еремеева Лариса сразу смекнула, что денег тут не предвидится, и хотела сказать, что нельзя построить коммунизм в одном отдельно взятом человеке, но огляделась и прикусила язык.

Стыдно ей, состоятельной женщине, запускать руку в тощий комсомольский карман!

– С удовольствием займусь, – промямлила она.


Обычно кухонные разговоры рассеиваются вместе с табачным дымом, но в этот раз вышло иначе.

Заручившись ее принципиальным согласием, Еремеев немедленно связался с секретарем комитета комсомола университета, и Ларисе быстренько оформили ведение курсов как общественную работу, да еще обставили все так, будто она сама выступила с этой инициативой, про нее даже статья вышла в университетской многотиражке.

Научный руководитель пожалел, что она так вляпалась, но сказал, что в принципе это уникальный опыт, по результатам которого можно сделать прелестную научную работу, а там, как знать, может, и задел для докторской образуется. Ну и педагогические навыки она там прекрасно обкатает.

Лариса стала приезжать по средам в ДК. Занятия проходили в читальном зале той самой библиотеки, где она впервые встретилась с Еремеевым.

Она узнала, что в конце таинственного коридора располагается бронзовый бюст вождя, обрамленный малиновыми бархатными знаменами побед в соцсоревнованиях. Их было так много, что рябило в глазах, и вместо гордости за родное предприятие Лариса думала, выбивает ли из них кто-нибудь пыль?

Впрочем, хватало других тем для размышлений. В группу записалось двадцать человек, в основном девушки, и уровень знаний у них был очень разный, от «My name is» до прилично сданного экзамена по английскому в институте. Пришлось рассаживать по рядам, как детей в малокомплектной школе, и по сути вместо одного занятия вести сразу три.

Пару недель Лариса покривилась, но вдруг увлеклась и поняла, что все это страшно интересно и действительно может стать материалом для программной статьи. И это как минимум.

Она полюбила оставаться в библиотеке одна после занятий и медленно обходить ее, прежде чем запереть и вернуть ключ вахтерше. Особенно приятно было углубиться в тесные лабиринты стеллажей абонемента, осторожно провести ладонью по потрепанным корешкам и вдохнуть аромат старой книжкой пыли с легкой, едва уловимой соленой ноткой тления.

На полках плотно, томик к томику, стояли в основном унылые многотомники советских классиков с редкими вкраплениями зарубежных писателей-коммунистов. Модных и интересных новинок, не говоря уж о произведениях идеологически чуждых авторов, в этой библиотеке не было совсем, и все же Лариса чувствовала, что здесь люди ближе к настоящей литературе, чем партийная элита, которая приобретает в спецмагазине томик Цветаевой или Сэлинджера и, не читая, ставит на полку.


Они поцеловались рядом с буквой «В», тщательно выведенной на картонке голубыми чернилами. Лариса испугалась, что стеллаж упадет, и сразу забыла, ощутив на губах его сухие губы. Тело будто зазвенело.

Потом, когда им все-таки удалось оторваться друг от друга и Лариса немного отдышалась, то вспомнила, как на первом курсе случайно схватилась за оголенный провод. Ощущения были точь-в-точь.


Впервые они были вместе за стеллажами с полным собранием сочинений Маркса и Энгельса, и с тех пор Лариса не могла смотреть спокойно на темно-вишневые корешки с золотым тиснением. Сразу внутри все замирало от сладкого предчувствия чуда.


Что это было? Любовь? Наваждение? Колдовство?

Не отрекайся и не зарекайся, вот уж правда! Лариса росла в семье, где все любили друг друга спокойно, без надрыва и страстей. Мама говорила, что вся великая любовь происходит от великого инфантилизма и распущенности, а взрослые разумные люди умеют властвовать собой. Анна Каренина, Ирэн Форсайт, даже Катерина из «Грозы» были всего лишь неуравновешенные истерички, о которых не стоило столько писать.

И Лариса тоже думала – боже мой, какие дуры!

И хотела бы продолжать так думать, но ноги подгибались, а все слова вылетали из головы, когда он появлялся в дверях библиотеки через несколько минут после того, как уходила группа.

Всю неделю она репетировала строгую речь, в которой аргументированно доказывала, что им необходимо немедленно все прекратить, но Алексей шагал ей навстречу: «Лучик мой!» – и Лариса кидалась ему на шею, висла на широких плечах и крепко прижималась щекой к щеке, чтобы почувствовать, как колется щетина.

Он подхватывал ее, кружил, уносил в самую глубину зала, где хранились подшивки старых газет, начинал осторожно целовать, но Лариса торопила миг, когда она становилась им, а он становился ею.

Потом они лежали на полу, подстелив его пиджак, и мечтали, как когда-нибудь смогут сделать это в постели. «Я бы поцеловал каждую твою веснушку, Лучик».

А ей и так было хорошо.

Лариса знала, что это скоро кончится, как приговоренный к смерти знает о предстоящей казни. Алексей – мужчина, а их влюбленность быстро проходит, и скоро приключение с замужней женщиной утратит для него прелесть новизны и надоест. Что ярко горит, то быстро сгорает.

Но завтрашняя пустота заставляла ее только острее чувствовать сегодняшнее счастье.


Алексей провожал Ларису домой, несмотря на все ее протесты. В метро было бы быстрее, но от ДК до Ларисиного дома ходил прямой трамвай. Его всегда приходилось долго ждать. Когда старый красно-желтый вагончик показывался из-за угла, раскачиваясь и звеня, табличка с номером сверху горела уютно, как настольная лампа. Вечером давки уже не было, но двойные сиденья обычно оказывались заняты, и они проходили на заднюю площадку и смотрели, как убегают вдаль рельсы.


Счастье было горьковатым, как грейпфрут.


Иногда он звонил на кафедру: «Лучик, я понял, что, когда увидел тебя, снова стал жалеть, что потерял глаз». Лариса отворачивалась, горбилась, чтобы другие преподаватели не видели, как лицо разъезжается в улыбке, и строгим тоном говорила: «Да, Алексей Ильич! Обязательно, Алексей Ильич!»

Весна и все лето прошли от среды до среды.

В другие дни Алексей звонил ей домой, когда знал, что Никита еще на работе, и они разговаривали о всяких глупостях. Лариса точно не знала, прослушивается их домашний телефон или нет, но на всякий случай Еремеев звонил ей из автомата и обращался на «Вы»: «Лариса, а я хотел спросить про модальные глаголы…» или: «Мне непонятно это место у Шекспира, а кстати, вы любите кататься на лыжах?».

Что ж, Алексей сам был в системе и прекрасно знал, что супружеская измена и развод в их среде – вещи неприемлемые. По ней не сильно ударит, а Никита потеряет все, тут даже отец не сможет защитить. Точнее, сможет помочь удержаться в должности, но о головокружительной карьере придется забыть. Простит ли он женщину, погубившую судьбу его единственного сына? А людей, воспитавших эту женщину? Нет, нет и еще раз нет. Иван Макарович – достойный человек, но христианское милосердие в список его добродетелей не входит.

Лариса – заложница счастливого брака, и нельзя ставить его под угрозу ради мимолетных встреч и телефонных разговоров, но она была не в силах отказаться ни от одной секунды наваждения, которое казалось ей любовью.


В юности она серьезно увлекалась фотографией, а как вышла замуж, забросила это занятие. Теперь увлечение вернулось с новой силой, она всюду стала брать с собой любимый «Зенит», а в те вечера, когда Никиты не было дома, разворачивала в ванной фотолабораторию. Лариса снимала библиотеку, бюст вождя, своих учеников, котов из ДК, листья на деревьях, пышные кусты сирени, шиповник – все подряд, чтобы единственный кадр с Алексеем показался бы случайным.

А потом, глядя на готовые работы, сама удивлялась, как они хороши.

В первое воскресенье сентября комсомольская организация «Авроры» устроила праздник для детей сотрудников под лозунгом «Первый раз в первый класс».

Мероприятие не того масштаба, на котором должен присутствовать директор, но Лариса решилась пойти без мужа.

Никите она соврала, что девочки из группы попросили ее фотографировать детей. Он немного подулся, сказал, что она путает демократичность с панибратством, а ведь всем известно, что, стоит склониться к простому человеку, как он немедленно запрыгивает тебе на шею.

Лариса обещала вести себя с достоинством, и Никита ее отпустил.

Мероприятие состоялось в диком парке на окраине города. Стояла чудесная пора завершенности, когда все созрело, а увядание еще не началось, только предупреждало о себе тоненькой корочкой льда на луже, оставшейся от шумного летнего дождя, яркими веснушками пожелтевших берез на фоне свежего и мощного хвойного леса, чуть пожухлой травой и клиньями птиц в небе.

С неба летела паутина, Лариса жмурилась и уходила с дорожки по густой траве, как по воде, радуясь, что к джинсам прилипают сухие головки репейника, совсем как в детстве.

За узкой полянкой начинался густой хвойный лес, изумрудные лапы елей чередовались с ровными и прямыми стволами корабельных сосен, которые еле слышно поскрипывали от легкого ветерка. Земля была покрыта толстым пушистым ковром их старой хвои. Лариса ходила по нему, собирала шишки, смотрела, как из земли выбухают узловатые корни, и думала, что они похожи на Алексея. Весь мир казался ей похожим на Алексея.

В тот день она была так счастлива, что хотела побыть одна, но надо было фотографировать.

Праздник устроили по принципу игры по станциям. Дети переходили от одного пункта к другому, и везде их ждали разные интересные конкурсы. То надо было попасть мячом в баскетбольное кольцо, то перетягивать канат, то выстрелить по мишени из лука. Были и интеллектуальные конкурсы: загадки и чтение стихов. В конце состязаний каждый первоклассник независимо от результатов получал подарок: набор акварельных красок «Ленинград» и книгу, причем из тех, что невозможно купить в магазине. Алексей ухитрился достать томики «Библиотеки приключений и фантастики», все разные, чтобы дети читали и обменивались.

Лариса первый раз в жизни видела, как людям хорошо и весело на официальном мероприятии.

Дети галдели, с горящими глазами перебегая от одной станции к другой, родители тоже пробовали свои силы в баскетболе и стрельбе из лука и сосредоточенно морщили лбы, пытаясь отгадать детские загадки.

Кто-то принес гитару и потихоньку настраивался, а Алексей носился по всему парку: «Товарищи отцы, больше трех не собираться!»

Лариса нащелкала две пленки и зарядила третью. Подошли два мальчишки, похожие как близнецы, с оттопыренными ушами, и завороженно смотрели, как она вслепую перезаряжает фотоаппарат, просунув руки в рукава куртки. Почему-то ей очень польстило их детское восхищение.

Подойти к Алексею она отважилась только в конце праздника, когда комсомольцы убирали инвентарь. В коробке остался один набор – оказалось, что дочь Наташи Карнауховой болеет корью.

– Вот невезуха, – нахмурился Алексей, – из всей школы пропустить самое интересное.

– Надо поздравить, – сказала Лариса, вспомнив, как ей было горько, когда из-за болезни она не смогла поехать на экскурсию в крепость «Орешек» вместе со своим первым классом. А потом так и не случилось ей там побывать…

У подруги Наташи выяснили, что ребенок лежит дома, а не в больнице. Алексей сказал, что он болел корью, когда был маленький, и, кроме того, у него нет детей, которых он мог бы заразить, так что поедет к Наташе сам, хоть лично и не знаком с нею. Лариса не помнила, болела она или нет, но все равно поехала вместе с ним.

В кошельке у нее лежало несколько чеков, поэтому по дороге к Наташе они сделали крюк до магазина «Альбатрос», где Лариса купила ребенку двух восхитительных немецких пупсов.

За неделю дети уже передружились, и когда девочка выпишется в школу, то может оказаться изгоем, но куклы из «Альбаса» помогут ей завоевать авторитет.

Карнауховы жили в крошечной однушке, но несмотря на тесноту, были рады гостям. Девочка чувствовала себя неплохо, и пока Алексей произносил серьезную духоподъемную речь в честь ее поступления в школу, мама быстро накрыла на стол, а папа хотел мчаться в магазин, но Алексей сказал, что omnea mea mecum porto[2].

Лариса дощелкала пленку.

Они выпили чаю с черствыми пряниками и мыльной на вкус докторской колбасой, пропустили по рюмочке коньяку и быстро откланялись, чтобы не утомлять больного ребенка, хотя Лариса с радостью посидела бы еще.

Ее посетило странное сосущее чувство, будто она случайно провалилась в свою настоящую жизнь.

Спустившись на два пролета, Алексей вдруг сильно притянул ее к себе, но тут по подъезду гулко, с эхом, разнесся лай: поднималась пожилая дама с толстой и широкой, как скамеечка для ног, таксой. Проходя мимо Ларисы с Алексеем, дама поджала губы и неодобрительно покачала головой.

Лишь много позже Лариса поняла, что визит секретаря комсомольской организации в компании жены директора должен был показаться хозяевам странным.


После того дня она стала мечтать. А вдруг случится какое-нибудь событие, благодаря которому они с Алексеем смогут быть вместе? Например, Никита – страстный автомобилист, иногда он ездит по вечерам просто покататься и развеяться. А вдруг… Нет, боже мой, она нисколько не желает ему зла, но оно же случается! Нет-нет, пусть он будет жив и здоров, а просто в очередной загранкомандировке возьмет и попросит политического убежища! Или найдет другую женщину и сам подаст на развод. В общем, чтобы как-нибудь исчез из ее жизни, а она ни в чем была не виновата.

Лариса ужасалась, откуда в ее голове вдруг взялись эти отвратительные мысли.

А когда выяснилось, что она все-таки не болела корью в детстве, то списала их на интоксикацию и бред.

Инфекция протекала так тяжело, что ее чуть не забрали в больницу. Первые три дня скомкались в клубок обрывочных картинок. Прилетела мама, ухаживала за нею, как за маленькой, но, как только спал первый жар, устроила допрос с пристрастием: что это за группа такая, где неизвестные мужчины позволяют себе звонить замужним женщинам и справляться об их самочувствии?

Лариса вяло оправдывалась, а сердце пело – не забыл, не забыл…

Через неделю ей стало получше, и мама уехала. Лариса наконец смогла поговорить с Алексеем. Оказалось, его вдруг отправили в отпуск, и «я бы хотел все свободное время посвятить изучению языка».

Она надеялась, что через пару дней настолько окрепнет, чтобы выйти на улицу и повидаться с ним, но Никита вдруг привел к ней известного терапевта в образе то ли засахаренного, то ли засушенного Айболита, который с глубокомысленным видом долго прикладывал к ней холодный фонендоскоп, а в итоге заявил, что сердчишко пошаливает, и для того, чтобы избежать пожизненных с ним проблем, необходим строгий постельный режим и уколы антибиотиков.

Из поликлиники стала приходить медсестра в накрахмаленном халате и в вечной улыбке. И о то, и о другое можно было порезаться.

Ангелина Григорьевна не приезжала, зато по своим каналам нашла временную домработницу, работящую и душевную, но слишком уж она серьезно относилась к своим обязанностям – торчала в доме с утра до вечера в буквальном смысле слова, не позволяя Ларисе подняться с постели.

Алексей проводил отпуск в праздношатании по городу и звонил ей весь день напролет, иногда только прерываясь, когда под дверью телефонной будки скапливалась очередь. Тогда он перемещался в другой автомат.

– А помните «Таинственный остров»? – спрашивала Лариса.

– Что именно? Предпринимая что-нибудь, я не нуждаюсь в надеждах, упорствуя в своих действиях, не нуждаюсь в успехах?

– Да… Только я имела в виду Гедеона Спилета, который диктовал Библию по телеграфу, чтобы первым сообщить в редакцию исход сражения.

– Можно и так. А еще я вам хотел сказать, Лариса, что надо бутылочку катать.

– Что?

– Бутылочку. The bottle, как выражаемся мы, филологи.

– Не поняла?

– Да господи! Горячей воды в бутылку наберите и катайте.

– Зачем?

– Чтобы на заднице желваков не оставалось. Если просто грелку положить, будет нагноение, а бутылочка – самое оно.

Через месяц Лариса чувствовала себя почти здоровой, но вредный профессор не разрешил ей выйти на работу, заставил цехового врача продлить больничный еще на две недели. «Сердечко – это не шутки!»

Конечно, не шутки, только Лариса стала с завистью смотреть, как домработница моет пол. После шести недель безделья ей самой хотелось это сделать. Она пыталась выторговать себе хоть получасовые прогулки, но Айболит и тут проявил твердость: «Да вы только взгляните в окно, матушка моя! Дождь, сырость и ненастье, самая ревматическая погода! Достаточно один раз промочить ноги, как вы на всю жизнь будете обеспечены пороком сердца».

Лариса проторчала дома целых два месяца – так долго она раньше никогда не болела. В первую же среду она поехала в ДК, вести группу, которая, как ни странно, не распалась во время ее болезни, а занималась самообразованием, которым она руководила по телефону.

Алексей не пришел.

Она целый час бродила по пустой библиотеке, ждала его до тех пор, пока не позвонили с вахты, поинтересоваться, не ушла ли она случайно с ключами домой.

Лишь только в следующую среду узнала от своих учениц страшную новость: человек, которого она любила, оказался жестоким убийцей.

Не верилось. Конечно, не верилось, что его теплая и чуткая рука способна нанести смертельный удар.

Только секретарша из ОДО, которая всегда все знала, сказала, что Алексея вычислили по столбику двухкопеечных монет, который он обронил во время преступления. Такие же наборы оказались в его рабочем столе.

Тут уж невозможно стало не поверить. Кому еще надо столько двушек, как не влюбленному мужчине, часами болтающему с чужой женой по автомату? И, разумеется, их нужно держать отдельно от остальной мелочи, чтобы не отвлекаться, когда три минуты истекут и автомат потребует новую денежку.

У Ларисы едва хватило сил закрыть библиотеку. Кажется, она доехала до дому на трамвае, но самой дороги не помнила.

Из прихожей она сразу отправилась в душ и долго терла себя мочалкой, будто хотела снять всю кожу.

Любовь оказалась темным влечением к чужой темной душе.

Как она могла забыть, что приятное и хорошее – абсолютно не одно и то же?

Почему приняла самую низкую похоть за возвышенные чувства?

Были минуты, когда ей казалось, что они с Алексеем соединяются душами, так что исчезают между ними все тайны и барьеры. Почему же она не разглядела в нем низкое и злое?

Может быть, она тоже такая – низкая, темная и жестокая?

Он ласкал ее теми же руками, которыми убивал людей, а ей нравилось…

Значит, совсем не корь была виновата в ее злых мыслях насчет мужа. Значит, это с ней самой что-то не так, раз она потянулась к убийце и страстно желала смерти Никиты, чтобы соединиться с Алексеем.

На следующий день она взяла новый больничный и еще две недели неподвижно пролежала в кровати, ничего не ела и надеялась, что «сердчишко» что-нибудь выкинет и для нее все кончится. Лариса возненавидела себя.


– Ну как? – Галина Адамовна отточенным движением крутанула парикмахерское кресло и подала Ларисе второе зеркало, чтобы оценила затылок.

Лариса выжала из себя столько восторга, сколько могла.

– А вы были правы, дорогая! Гаврошик вам очень идет, вот просто очень! Косу жаль, но так вы посвежели, совсем девочка! На маникюрчик пройти, кстати, не желаете? У Розочки как раз окошечко внезапно освободилось.

Лариса прошла и погрузила пальцы в ванночку с горячей водой. Голове было непривычно легко и немножко холодно.

Хорошо, что она избавилась от волос, которые он так любил. Зарывался в них лицом, гладил… Все, теперь они отрезаны. Вырастут новые, не знавшие его прикосновений. А там, как знать, вдруг и вся она обновится.

* * *

Надежды Веры Ивановны, что все как-нибудь рассосется, не оправдались. Борис Михайлович не передумал, никто из коллег не выразил желания засветиться в громком процессе, и Еремеев тоже не пригласил для себя нормального адвоката.

Вот и пришлось Вере Ивановне натягивать свои прохудившиеся сапоги и тащиться в следственный изолятор «Кресты», где она была нечастой гостьей, ибо ее подзащитные редко удостаивались такой чести, как заключение под стражу.

Миновав все ворота, Вера Ивановна вдруг поняла, что больше похожа на маргинальную мамашу мелкого воришки, чем на адвоката, и настроение окончательно испортилось.

Хорошо хоть не пришлось долго ждать, пока освободится допросная.

Когда Еремееву объявили об окончании предварительного следствия, он отказался от адвоката и знакомился с производством по делу самостоятельно. Спохватились только после того, как передали дело в суд. Вдруг вспомнили, что участие защитника в делах, в которых в качестве наказания может быть назначена смертная казнь, является обязательным, так что давай, Вера Ивановна, чеши в «Кресты», прибирай за нами!

Она поморщилась и в ожидании, пока приведут обвиняемого, прошлась по узкой комнатке, размерами чуть больше поездного купе. Стены, выкрашенные светленькой, но все равно тоскливой краской, по углам уже пошедшей пузырями, давили. Из узкой бойницы окна под потолком лился солнечный свет и ложился на бетонный пол прямоугольником, перечеркнутым решеткой, как шахматная доска или тетрадный лист в кривом зеркале.

Пахло затхлостью и табаком.

Привели обвиняемого.

Еремеев оказался высоким тощим мужиком с длинными ногами и руками. На узком темном лице выделялись высокие скулы и длинный крючковатый нос. Он не улыбался, но природа сама сложила его тонкие губы в злую усмешку, а во взгляде раскосых, почти монгольских глаз было что-то тревожное, неуловимо неприятное и раздражающее.

Вера Ивановна перевела взгляд на его руки – огромные кисти с худыми, но широкими запястьями.

Физической силой этого человека бог явно не обидел.

А самое ужасное, что Еремеев был неуловимо похож на Смирнова, жестокого маньяка и убийцу ее мужа.

Она села напротив и представилась.

– Итак, Алексей Ильич, я ваш адвокат.

– Очень приятно, – голос у него оказался низкий и глухой.

Разговаривая, он по-птичьи поворачивал голову, и Вера Ивановна наконец сообразила, что не так в его лице. Искусственный глаз.

Стул был привинчен к полу, но Вера Ивановна немножко подвинулась, чтобы оказаться на его зрячей стороне.

– Алексей Ильич, лучший совет, который я могу вам дать в качестве вашего адвоката, – пригласите себе другого адвоката.

– Что так? – он засмеялся, а Вера Ивановна вздрогнула – дико было видеть в маньяке проявление человеческих чувств.

– Во-первых, у меня мало опыта в делах такого рода…

– Ну так их вообще, слава богу, мало.

– Да, слава богу. Но есть еще личная причина, по которой я не смогу вас представлять и добросовестно соблюдать ваши интересы.

– И что вы предлагаете? Никто не хочет меня защищать, а биться самому мне, оказывается, закон не позволяет. Так что, теперь вечно, что ли, в Крестах сидеть, пока не родится адвокат с менее высокими моральными устоями, чем у всех у вас?

Вера Ивановна покачала головой:

– Так не будет.

– Я тоже думаю, что не будет. Если казнь назначена, то она обязательно состоится.

– Не передергивайте, Алексей Ильич. Покамест назначен только суд.

– Который будет простой формальностью. Понятно же, к чему меня приговорят. Вера Ивановна, я был, конечно, ошарашен, когда меня арестовали, но, черт возьми, улики такие убедительные, что я даже начал сам себя подозревать, хотя точно знаю, что ничего подобного не делал.

– Нет?

– Нет, Вера Ивановна.

Она пожала плечами:

– Предупреждаю, что ложь адвокату всегда обходится очень дорого.

– Я не лгу.

– Ладно, тогда я первая подам пример честности. Дело в том, что много лет назад моего мужа убил маньяк.

– Соболезную.

– Спасибо. Просто вы должны знать: я глубоко и непоколебимо убеждена, что никакого другого наказания, кроме смертной казни, для таких чудовищ быть не может. Так что еще раз предлагаю вам взять другого адвоката.

Еремеев нахмурился.

– У вас есть реальный шанс сохранить жизнь, – продолжала Вера Ивановна, – если вы напишете чистосердечное признание во всех убийствах, которые совершили. Дело вернут на доследование, вы будете сотрудничать, покажете, где находятся тела, плюс ваши боевые заслуги… Шанс есть, Алексей Ильич.

– Да ну, бред какой-то! Если бы я и захотел рискнуть и оговорить себя, то все равно не знаю, где тела, так что мне нечего предложить следствию, кроме слез и соплей, а это, сами знаете, товар не слишком ценный.

– То есть мы будем строить линию защиты на том, что вы невиновны?

– Именно.

– Тогда дайте мне хоть что-нибудь. Хоть какую-нибудь зацепку.

Еремеев развел руками:

– Я же вам говорю, ничего нет.

– Алиби?

– Что вы, откуда? Я человек одинокий, с соседями общаюсь постольку-поскольку. После работы нигде не бываю, рано ложусь спать. Да и, насколько я понял, тела обнаруживали не сразу, когда уже трудно определить точное время смерти. Вот с фляжкой только если… Да и то!

Он коротко хмыкнул.

– Что?

– Да чертовщина какая-то! Если я потерял ее, пока убивал того несчастного парня, то с июля как минимум у меня не должно было ее быть, верно?

Вера Ивановна кивнула.

– Однако я помню, как пользовался ею в сентябре.

Она поморщилась. Слабенько. Свидетелей этому нет, но даже если они каким-то образом найдутся, гособвинитель тут же сотрет их в порошок. «Вы точно видели у подсудимого указанную фляжку после июля прошлого года? Чем можете подтвердить? Почему решили, что это именно она, а не точно такая же? Вы просто путаете или даете заведомо ложные показания, чтобы выгородить вашего приятеля?»

– Был момент, когда я решил, что сошел с ума, – сказал Еремеев, – все-таки башкой тогда сильно приложился. Боялся, а вдруг реально раздвоение личности началось или что похуже? Но специалисты в психушке сказали, что я нормальный.

Вера Ивановна покачала головой. Как можно сказать про такого выродка, как Еремеев, что он нормальный?

– Странно вообще, – усмехнулся Еремеев, – такое чувство… Вот вроде точно знаешь, что ничего плохого ты не делал, а как насядут на тебя, так поневоле усомнишься. Думаешь: а вдруг они лучше знают, их же много… Видите, это даже я так считаю, так что говорить о тех, кто меня не знает? С чего бы вдруг они стали мне верить?

– Алексей Ильич, – строго и холодно сказала Вера Ивановна, – верить – это в церковь, а в суде надо доказывать.

Он фыркнул:

– Не докажем. Я уже смирился. Все эти монетки, фляжки, свидетели, которым со страху мерещатся одноглазые люди, это фантасмагория какая-то для меня, но она чертовски убедительна в глазах непредвзятых людей. Я бы на месте судьи не сомневался даже. Ну что делать… Жизнь вообще конечна и кончиться может в любой момент.

Вера Ивановна хотела резко встать, но стул был привинчен слишком близко к столу в расчете на более стройного человека, чем она.

Неловко поднявшись, она вызвала конвой.

– В общем так, Алексей Ильич! Я буду работать над вашим делом, но и вы сами думайте. Попробуйте найти хоть что-то, хоть крошечку, песчинку, которая не убедила бы меня в вашей невиновности, но хотя бы заставила усомниться в вашей вине. Ну и насчет признательных показаний тоже поразмыслите.


В скверике возле консультации Вера Ивановна вдруг разглядела стройную фигурку дочери.

– Мама, ну где ты ходишь! – Таня бросилась к ней, прислонилась замерзшей щекой. – Там такие костюмы выбросили…

Вера Ивановна отступила на шаг, чтобы дочь не почувствовала тюремный запах, который, наверное, еще не выветрился. Заметив, что дочь снова без перчаток, Вера Ивановна сняла свои и сжала в ладонях холодные Танины пальцы.

– Солнышко, выходить замуж в костюме – плохая примета.

– Мам, тебе! Пойдем скорее! Светка очередь держит. Тут недалеко.

– Да ну зачем…

– Пойдем, пойдем…

Таня решительно взяла ее под руку и куда-то потащила.

«Спортсменка, куда ты денешься», – довольно подумала Вера Ивановна и покорилась, хотя никакой костюм покупать не собиралась.

У нее было одно нарядное платье, пошитое из отреза старинного бархата, доставшегося еще от бабушки, так что на свадьбе дочери будет в чем появиться, а костюм – зачем? Сто десять рублей – деньги немалые и пригодятся для Тани. Хоть бельишка ей хорошего купить на медовый месяц у спекулянтов. Все-таки Хен – не советский Ваня, для которого женщина без платья – редкое и восхитительное зрелище. Парень разбалован западным образом жизни: там и фильмы всякие, и сомнительные журнальчики на каждом шагу. Необходимо постараться, чтобы Таня выглядела не хуже тех холеных девок.

Вдруг Веру Ивановну как ударило, она внезапно осознала, что все всерьез. Таня начинает собирать документы и через несколько месяцев уедет. Даже если в загсе ее изведут бюрократическими уловками, все равно. Она умная и целеустремленная, все преодолеет.

Накатила такая острая тоска, что Вера Ивановна не заметила, как оказалась в очереди, змеящейся из дверей небольшого галантерейного магазина.

– Тань, не нужно…

– Нужно. Я уже за деньгами съездила домой. Стой, мы со Светкой за пирожками к метро сгоняем.

Показав Вере Ивановне впереди и сзади стоящих, девчонки умчались. Она проводила их взглядом: точеные, но крепкие фигурки, летящие движения… Таня, конечно, красивее Светочки, и это объективно, а не потому что дочь. Хорошенькая, подтянутая, модненькая – ничего удивительного, что Хен влюбился.

В голову полезли гадкие мысли, что если бы она не так носилась с дочкой, не водила ее на спорт, не обивала пороги, чтобы девочку взяли в английскую школу, не наряжала бы как куколку, отказывая себе во всем, то никакой норвежский Хен на Таню бы не клюнул и дочь осталась бы при матери.

Она огляделась. Вместе с нею в очереди стояли в основном такие же тетки, как она сама, и лица их были непреклонны и суровы. В глазах ясно читалась решимость добыть дефицит во что бы то ни стало. И тревога: хватит или разберут?

Вера Ивановна вздохнула. Все надо добывать, доставать, ждать. Все время радость через силу. А Тане так жить не придется. Захочет что-нибудь, так пойдет в магазин и выберет спокойно и с удовольствием. А что мать придется бросить ради изобильной жизни, так оно, наверное, того стоит.

Прибежали девочки, румяные от быстрой ходьбы. Глаза их сияли, и Вера Ивановна тряхнула головой, чтобы оттуда выпала вся злая дурь.

С удовольствием взяла из рук дочери горячий пирожок в промасленной бумажке и откусила. Да, не зря их называют «выстрел в живот», но боже, как вкусно!

Девочки сказали, что никуда не уйдут, пока не купят костюм, но стоять в очереди им было скучно, и Вера Ивановна отправила их в книжный магазин, располагавшийся напротив.

Сквозь витрину ей было видно, как они разглядывают прилавок и смеются, пригибаясь.

Она улыбнулась.

Когда-то и она была молодая и счастливая и не верила словам профессора о том, что и он тоже был молодым, и жизнь казалась бесконечной, а потом пролетела как одно мгновение.

Вера Ивановна прекрасно помнила, как тогда подумала: «Со мной так точно не будет! Я прочувствую каждую минуту, все время буду что-то делать, и все мои годы будут тянуться так же долго, как сейчас».

А потом вдруг закрыла глаза на секундочку, и вот она уже тетка средних лет.

«Жизнь конечна», – сказал сегодня Еремеев. Что ж, он в прошлом боевой офицер, вертолетчик. Целый год почти служил в составе «ограниченного контингента» в Афганистане, пока не лишился глаза, выручая товарищей, совершивших аварийную посадку в районе, занятом душманами.

Так что он прощался с жизнью не раз и не два и знает, о чем говорит.

Судя по ордену Красной Звезды, настоящий герой. Разве может оказаться маньяком человек, рисковавший головой ради товарищей?

Хороший вопрос! Советская идеология требует дать на него один ответ – нет, не может. И действительно, русские воины всегда были не только храбры, но и благородны. Солдат ребенка не обидит – пословица не просто так придумана.

И душа противится, не хочет признавать, что отважный воин Алексей Ильич Еремеев – чудовище.

Только надо помнить, что во время службы он преодолел один очень важный и серьезный барьер – заповедь «не убий». Возможно, не по своей воле и желанию, но преодолел. И теперь неважно, что ему помогло – речи отцов-командиров или смерть товарища, главное, что его научили убивать.

Люди возвращаются с этой войны, которой как бы нет, и не понимают, ради чего они умирали сами и убивали других. То ли они герои, то ли дураки, то ли пушечное мясо… Зачем, что они защищали? Ведь в школе им вбивали, что мы не ведем захватнических войн, а потом вдруг отправили в чужую страну, где научили умирать и убивать. А когда они выживают и возвращаются домой, то думают, что дальше начнется хорошая, благородная и интересная жизнь, где они будут уважаемыми и почитаемыми людьми, потому что с детства видели, как уважают ветеранов. Но оказываются никому не нужны. Наоборот, никто не хочет их знать и признавать их заслуг. Ребят, прошедших Афган, стараются даже не брать на работу, понимают, что психика у них подорвана, но делать с этим ничего не хотят. Выжил и радуйся! Приспосабливайся, как хочешь. Ты свою задачу выполнил, а дальше – твое дело.

Вот, видимо, Алексей Ильич и приспособился таким ужасным образом. Надо учитывать, что он не просто побывал на войне, выжил и вернулся, а получил увечье, навсегда закрывшее ему дорогу в небо. Человек мечтал о военной карьере, и вдруг все рухнуло. Еще повезло, что Еремеев был комсоргом полка, вот друзья и продвинули его по комсомольской работе, а иначе сейчас картошку разгружал бы в каком-нибудь овощном. Жизнь повернула не туда, вот человек и сорвался, принялся убивать ребят, которым не угрожало попасть в состав «ограниченного контингента», потому что они живут в Ленинграде, а из крупных городов в Афган стараются не брать. Ах, вы думали, что схватили бога за бороду и будете жить долго и счастливо, пока за вас отдуваются ваши сверстники из деревень и поселков? А вот и нет! Не будете!

Вера Ивановна вздрогнула, поймав себя на мысли, что начинает искать Еремееву какие-то оправдания. Их нет.

Хотя бы потому, что жизнь конечна и ее собственная жизнь почти прожита, и в ней не было многих важных вещей, и уже никогда не будет.

Не было второго ребенка, тягучих ленивых воскресений, поездок на юг дикарями… Ссор из-за денег не было никогда. Посиделок с друзьями… Торопливой и тихой супружеской любви под одеялом, когда одним ухом прислушиваешься, спит ли ребенок, никогда не случалось. И ревновать мужа тоже не пришлось.

Таня не знала отца. Как бы дальше ни сложилась ее судьба, эту пустоту уже ничто не заполнит.

Все это должно было быть, но исчезло от одного движения пальца Смирнова. Вера Ивановна согнула указательный палец правой руки. Вот от такого. Раз! – и целый мир рухнул. И все потому, что за десять лет до этого кто-то тоже нашел для Смирнова какие-то оправдания. Тоже вник, пожалел, а вернее, смалодушничал. Не захотел греха на душу брать.

Погрузившись в размышления, она не заметила, как сильно продвинулась в очереди. Теперь она стояла перед самыми дверями магазина, возле двух молодых женщин, одетых в малиновые халатики со значками «Ленторг» на груди. Эти продавщицы запускали в магазин по пять человек, когда предыдущая партия расплачивалась и уходила с покупкой. Вера Ивановна пригляделась: костюмы были несказанно хороши – классического силуэта, твидовые в елочку. И цвет глубокий, насыщенный, а лацканы пиджака, кажется, декорированы полосочкой кожи.

Умопомрачительная вещь! Но ей не по рангу и не по карману. Вера Ивановна обернулась: девчонки все еще торчали в книжном. Отлично! Сейчас она войдет, и Таню к ней никто уже не пропустит. Мама там или не мама, а вас тут не стояло, и точка! У всех мамы!

В общем, внутри магазина она окажется в безопасности. Походит там, осмотрится, пощупает ткань, и даже мерить не будет, чтобы не расстраиваться лишний раз, какая она страшная. Просто скажет, что не подошло, и все.

Но Таня со Светой появились за секунду до того, как продавщица сняла цепочку, перегораживающую вход в магазин.

* * *

Ирина пыталась пожарить картошку не хуже, чем Кирилл. Ничего не получалось, и настроение, и так плохое, испортилось окончательно. Жених пропал на все выходные, объявился только в понедельник вечером и захлебывающимся от счастья голосом сообщил, что его вывозили кататься на горных лыжах и что это – настоящее чудо. Фраза «я только жалел, что вас с Егоркой со мной не было» прозвучала в устах Кирилла не слишком убедительно.

Ирина с яростью помешала картошку на сковородке. Вывозили его! Нет, только подумайте, его вывозили! Он кто такой, чтобы его вывозить? Партийный руководитель? Заслуженный деятель искусств? Ничего подобного, простой кузнец и жалкий подпольный музыкантишка с хроническим филологическим образованием, которое не в силах ни прервать, ни закончить. И вот его вывозили! Ну правильно, все как она думала: солнце, снег, быстрые веселые девушки, а вечером песни под гитару у костра, куда ж без них.

Проникновенные стихи, томные взгляды… И не так уж и важно, станет ли Кирилл ей изменять. Просто он оказался там, где и должен быть: в мире свободы, приключений и романтики. А у нее мир другой: скучная вселенная долга и ответственности, полная трудовой дисциплины, полезных супов и детских колготок.

Даже если она сейчас оставит ребенка маме и сядет в первый самолет на Мурманск, ничего не изменится. На горных лыжах она доедет до первого сугроба, ложное глубокомыслие бардовской песни уже не в силах ее тронуть, и во влажных глазах юношей она видит только похоть и пустоту.

Кирилл оправдывался, мол, думал, что на лыжной базе найдется междугородний телефон, и вообще все так внезапно получилось…

Ирина заставила себя беззаботно рассмеяться, а сама подумала, что самые важные вещи всегда случаются внезапно.

Зачем только она сказала Кириллу, чтобы он не старался звонить ей каждый вечер во что бы то ни стало? Есть телефон под рукой – прекрасно, а нет – можно и пропустить.

Какой черт ее дернул за язык?

Ирина вздохнула. Вот сейчас бы позвонил, она бы хоть спросила, когда он солит картошку, сразу или в конце…

Тяжела судьба великодушных женщин, которые прощают даже то, что не хочется прощать. Они от этого грустны и несчастны, и мужчины уходят от них, несмотря на то, что живут как хотят.

И находят себе склочных и эгоистичных баб, у которых ходят по струнке и чувствуют себя в домашнем концлагере как в раю.

Почему так? Склочная баба заставляет мужика помогать себе быть счастливой. Вот не хочет она ежевечерних терзаний «позвонит – не позвонит»! Не надо ей этих изматывающих метаний от надежды к отчаянию и обратно. Поэтому: «Дорогой, или контрольный звонок в 21.00, или прощай навсегда». И ей не приходится тратить энергию на бесплодные волнения и самоуговоры, что вот это унижение – это еще не совсем унижение, а всего лишь небольшая, но оправданная уступка. Нет, эгоистичная женщина живет, как сама считает нужным, и потому счастлива, бодра и весела, а вместе с нею счастлив и ее мужчина.

– А Кирилл не так делал! – заявил Егорка.

– А как?

– Он сковородку брал, и так раз-раз! – сын махнул рукой, будто подбрасывает мячик.

– Слушай, точно! – воскликнула Ирина и взялась за ручку сковородки. Нет, повторить изящное движение Кирилла ей не удастся, слишком тяжелая чугунина.

– Тоже не можешь поднять?

Она засмеялась и покачала головой.

– А меня Кирилл научил! Он обещал мне учебную сковородку сделать.

– В смысле?

– Ну как скрипка у меня четвертушка, такую же сковородку.

– А, маленькую!

Ирина обняла сына. Зря, наверное, они с Кириллом сказали Егору, что собираются жениться.

Выключив газ, она подошла к телефону, стоящему на тумбочке возле входной двери, и подняла трубку. В ухе раздалось длинное мерное гудение – все работает.

– Что ж ты молчишь, зараза такая? – шепотом спросила она у вредного аппарата.


Уложив ребенка спать, она пыталась отвлечься чтением, но от волнения не улавливала за словами смысла.

Работа тоже не помогала, потому что по какой-то странной иронии судьбы дело Еремеева оказалось почти полной копией процесса Кирилла. Оба они красивые, фактурные мужики, оба служили в опасных условиях, у обоих есть государственные награды. Против обоих улики в основном косвенные, но в деле Еремеева все-таки их побольше и они убедительнее.

Да и вообще бомба два раза в одну воронку не падает. Невозможно, немыслимо, чтобы одной и той же судье с интервалом в год попали два несправедливо обвиненных человека.

Виноват Еремеев…

Ирина тяжело вздохнула и, кутаясь в платок, отправилась на кухню попить чайку, а заодно поразмыслить об итогах распорядительного заседания, которое сегодня провела.

К сожалению, в состав суда вошли люди крайне неприятные.

Первым сюрпризом оказалось назначение государственным обвинителем Аллы Павловны Шмидт, дамы, которую Ирина не то чтобы ненавидела, но считала причиной своей неудавшейся женской судьбы. Ай, да что там самой себя стесняться! Конечно, ненавидела она ее! Стоило только мимоходом о ней услышать, как сразу портилось настроение, а теперь придется лицезреть ее довольную холеную рожу днями напролет…

В университете Ирине очень нравился однокурсник Лева Шмидт, похожий на Олега Янковского. Нельзя сказать, что она влюбилась до умопомрачения, но с воодушевлением прикидывала, какая хорошая пара из них могла бы получиться.

И на третьем курсе искра проскочила между ними, любовь почти началась. Они почти взялись за руки, почти поцеловались, почти пошли на первое свидание, но тут как из-под земли выскочила первокурсница Аллочка Свистунова, и через два месяца Лева Шмидт на ней женился.

Тогда это оказалось для Ирины всего лишь легким щелчком по самолюбию, но через много лет, раздавленная разводом, она вдруг вспомнила о своем несостоявшемся романе.

После выпуска они с Левой не общались, но стороной до Ирины доходили слухи, как прекрасно он устроился юрисконсультом во Внешторг и как счастливо живет с красавицей-женой и умницей-дочкой.

Однокурсники то были у него на новоселье в просторной трехкомнатной квартире, то Лева катал их на своей «Волге», то годовщину выпуска отмечали у него на даче в Капралове.

Ирина уверяла себя, что не завидует, но как иначе назвать глухую и горькую досаду, что это она могла бы быть счастлива с Левой, если бы Аллочка не встряла?

Самое смешное, что быть беспристрастной к Алле она не в силах, а отвод заявить нельзя. Придется терпеть. Не признаваться же под протокол, что завидуешь!

После заседания Алла бросилась к ней с поцелуями: «Ах, Ирочка! Как я рада тебя видеть!»

Ирина остановила ее с холодной улыбкой: «Я тоже очень рада видеть вас, Алла Павловна, но давайте сначала вынесем приговор, а потом вспомним старую дружбу».

Хоть так поставить на место эту холеную дуру!

Ирина еще не продумала, как поведет процесс, но одно знала совершенно точно – перед началом заседания она сделает маникюр и укладку в салоне красоты.


Народные заседатели в этот раз тоже не порадовали.

Один – водитель «Скорой помощи», тощий морщинистый дядька без возраста, такому можно дать и сорок, и восемьдесят, и все равно ошибиться. Про себя Ирина обозначила его «сухофрукт». Наверное, по случаю суда он надел лучшие вещи из своего гардероба: древние брюки с необычайно острыми стрелками, клетчатую рубашку и пуловер с норвежским рисунком, в точности такой, как носил отец, когда Ирина была маленькая.

Сухофрукт говорил мало, в основном улыбался, и тогда от уголков глаз разбегались резкие лучики морщин, так что становилось ясно, что он человек добрый.

Ирина решила, что с ним проблем возникнуть не должно, если только не уйдет в запой посреди процесса.

Зато второй заседатель ее просто ошеломил. Это оказался, и вряд ли случайно, известный журналист Владлен Трофимович Лестовский.

Владлен Трофимович подвизался в жанре очерка, сильно разбавленного философскими размышлениями, мудро избегая острополитических тем. Перо его было заточено под разные аспекты человеческих взаимоотношений: откуда берется подростковая преступность, почему распадаются семьи, зачем глава семьи тянется к бутылке и что из этого получается.

Ирина одно время с удовольствием почитывала его статьи и даже купила сборник очерков с броским названием «Я человек…», но, увидев там статью, порицающую женщин, стремящихся разрушить крепкие советские семьи, забросила сборник подальше. Тогда она была любовницей женатого мужчины и не хотела читать, что поступает плохо.

Владлен Трофимович выглядел очень импозантно. Лет сорока пяти, крепкий, но не полный, с прекрасной осанкой и снисходительным взглядом, он затмевал всех участников процесса, кроме разве что Аллочки. Глядя на его роскошный жемчужно-серый костюм с идеально подобранными рубашкой и галстуком, элегантные черные ботинки и дипломат из натуральной кожи, никак нельзя было заподозрить, что этот человек в своем творчестве страстно обличает низкопоклонство перед Западом, предпочтение материальных ценностей в ущерб духовным, мещанство и тягу граждан к импортным вещам.

Не успела Ирина открыть распорядительное заседание, как Владлен Трофимович выступил с речью о выродках и отщепенцах, позорящих советское общество своими дикими поступками.

Ирина постучала по столу карандашом:

– Владлен Трофимович, подождите.

– Нам выпала честь защищать наше общество, нашу мораль, – не унимался Лестовский, – избавить советских людей от ублюдка, в которого родина вложила столько сил, а он стал…

– Пока он стал подсудимым, – Ирина повысила голос, – всего лишь подсудимым.

– Которому мы обязаны вынести справедливый приговор! – подхватил очеркист. Похоже, он начал обкатывать первые фразы своего нового очерка.

– Вот именно. Вам выпала честь, когда вас избрали народным заседателем, а выносить приговор – это уже не честь, а ваш гражданский долг. Вы должны судить непредвзято и беспристрастно, поэтому если вы уже сейчас убеждены в виновности Еремеева, то я буду вынуждена заявить вам отвод.

Лестовский процедил, что ни в чем не убежден, и Ирина поняла, что здесь она поддержки не дождется.

Интересно, на какие педали ему пришлось нажать, чтобы оказаться в составе суда?

Понятно, что его настоящая цель вовсе не жажда справедливости, а сбор материала для очерка, а то и для документальной повести. Ирина даже первую фразу ему придумала: «Не так давно мне довелось…» Владлен Трофимович любил так начинать свои опусы.


Но самой ужасной оказалась адвокат. Вот еще одно сходство процесса Кирилла и Еремеева – у обоих защитники по назначению, и оба пустое место.

Какая-то тетка жуткая, будто не в суд пришла, а в колхозную бухгалтерию. Грузная, запущенная, ужас. Понятно, что вещей нормальных не достать, но трикотажный костюм поносного цвета из семидесятых – это уж слишком. Сапоги каши просят, зато на шее капроновый платочек с люрексом, а на голове – меховая шапка.

Ирина не удержалась, после заседания сделала замечание: «У нас тут все-таки народный суд, а не боярская дума», так тетка даже не обиделась.

Похоже, собирается просто отбывать номер.

Снова придется работать и за судью, и за адвоката, самой ломать голову, выискивая несообразности и несостыковки, потому что она имеет право вынести смертный приговор, только если не останется ни малейших сомнений.

Ирина легла в постель, но почти сразу вскочила и проверила, работает ли телефон. Все было в порядке.

* * *

Лариса подала мужу суп, а сама села на табуреточку у плиты. Когда-то она ждала Никиту, ничего не ела, чтобы поужинать вместе, но вскоре поняла, что он приходит со службы слишком усталым для совместной трапезы.

С грохотом отодвинув стул, Никита взял с мойки тарелку и принялся методично вылавливать из супа кусочки лука и складывать в нее. Лариса мысленно чертыхнулась. Как она могла забыть, что Никита не ест вареный лук? На заре брака они даже скандалили из-за этого. Он негодовал, что в тарелку попадает противная слизь, а Лариса не понимала, как это – суп без лука.

В конце концов она стала класть в кастрюлю луковицу, разрезанную пополам, а потом вынимала.

А сегодня вот разволновалась от разговора со свекровью и забыла, автоматически сделала как привыкла в родительском доме и как поступают все нормальные люди.

Сейчас она получит… Но Никита молчал, только поджал губы, и движения его сделались резкими и отрывистыми от злости.

Интересно, что бы ему на это сказала Ангелина Григорьевна?

Лариса отвернулась к плите, чтобы скрыть горькую усмешку. И по ее собственному опыту, и по рассказам подруг создается такое впечатление, что мужчины, когда женятся, считают, что меняют строгую маму на маму, которая будет все разрешать. Любовь любовью, но главное – исполняются все главные детские мечты: можешь не есть лук из супа, валиться на диван в обуви, гулять с пацанами, и тебе за это ничего не будет. С родителями попробуй не вынеси мусор, сразу ремня получишь, а с женой можно. В случае чего сам ей в морду дашь. Брак для мужчины – сплошной праздник непослушания, и неважно, кто ты: директор завода или последний алкаш.

Уткнувшись в книгу, муж заработал ложкой, и Лариса молча убрала тарелку с отвергнутым луком.

Вот надо было забыть именно сегодня!

Она поставила на стол вазочку с салатом из свежих огурцов и помидоров с майонезом и перевернула на сковородке котлеты.

Днем ей позвонила Ангелина Григорьевна и сказала, что назначение Никиты подвисло до окончания суда над «этим монстром». Наверху предпочитают подождать, когда в этом позорном процессе будет поставлена последняя точка. Никиту официально не вызывали в суд, но лучше будет, если он хоть раз появится там. Необходимо довести до всеобщего сведения, что производство и общественная работа – это несколько разные епархии, тем более что секретаря комсомольской организации выбирает коллектив, и раз уж он облек Еремеева доверием, то директор просто не вправе ничего с этим делать.

«Я понимаю, почему он категорически не хочет, – журчала свекровь, – любой нормальный человек стремится держаться подальше от этого ужаса, но есть вещи, которые необходимо сделать. Убеди его, пожалуйста!»

– Никита, Ангелина Григорьевна считает, что надо пойти в суд, – сказала она мягко.

Муж пожал плечами.

– Правда, дорогой!

– Если хочешь, иди сама. Ты же с ним дружила!

– Ну что ты говоришь, какая дружба, – зачастила Лариса, – господи, да я видела его всего раз пять.

Никита усмехнулся:

– Однако мне стоило большого труда убедить следователя тебя не трогать. Этот ваш английский клуб по средам показался ему весьма подозрительным.

– При чем тут…

– Не знаю, но у него были к тебе вопросы.

Лариса не умела притворяться, поэтому вскочила и принялась готовить Никите кофе, как он любил: на малюсеньком огне, с которого джезву надо немедленно снять, как только появится первый пузырек. Хоть десять минут не смотреть ему в глаза.

Никита строгий, замкнутый, холодный человек, но он верит ей. Выручил от следователя и даже не стал пытать жену, изменяла она ему или нет. Дружила и дружила.

Ларису окатила жаркая волна стыда.

А ведь если бы муж не вывел ее из-под удара, страшно подумать, что могло бы произойти. Ее бы вызвали в суд для дачи показаний, и неважно, что она сказала бы, но Алексей, увидев ее, не стал бы молчать. Заявил бы, что она была его любовницей, лишь бы опозорить, забрать хоть часть ее с собой в небытие.

Она уставилась в узкое горлышко джезвы. Кофейная гуща шапкой подбиралась к краям, чтобы вскипеть и выплеснуться на плиту. Лариса выключила газ.

И может еще заявить. Когда цена – жизнь, будешь цепляться за любую соломинку. Вдруг Алексей попробует за ее счет создать себе алиби? А вдруг уже пробовал, просто следователь оказался порядочным человеком и ничего не сказал мужу? Но в открытом суде Алексея услышит целая толпа, игнорировать его заявление будет невозможно. Ее вызовут в суд: сначала повесткой, а потом приведут насильно.

Лариса вздрогнула, представив себя на свидетельском месте.

Господи, поскорее бы закончился этот кошмар! И тогда она сделает все, чтобы Никита был счастлив.

* * *

Вера Ивановна поправила прическу. Из-за замечания судьи пришлось всю ночь спать в бигудях и потратить утро на поиски вязаного берета, не приминающего локоны, зато выглядела Вера Ивановна не в пример лучше обычного.

Она так удивилась миловидности своего отражения, что рука сама потянулась в шкаф за новым костюмом. Потянулась и отдернулась. Ну куда… Это для торжественных случаев, нельзя разбазаривать такую красоту просто так. «Кажется, ближайшим торжественным случаем окажутся мои собственные похороны, – усмехнулась Вера Ивановна, – но все равно. У меня ни блузки, ни обуви нет под этот костюм. Пусть висит до лучших времен. Или лучших миров».

Тут что-то царапнуло, какая-то несообразность, но судья перешла к разъяснению прав участникам процесса, пришлось изобразить трепетное внимание, и Вера Ивановна не успела понять, что ее встревожило.

Да и было, вообще говоря, о чем поразмыслить! В пятницу у Тани в институте состоялось комсомольское собрание, на котором ей должны были дать характеристику и не дали. Чего бедная девочка только не наслушалась! Обвиняли и в политической незрелости, и в моральной неустойчивости, а одна скотина, Зина Кавалерова, заикнулась даже о предательстве Родины. Ну конечно, она страшная, как атомная война, и спортивные результаты у нее гораздо хуже Таниных. Раньше приходилось молча завидовать, а теперь выпал случай поквитаться. Ладно, с Зиной все ясно, страшно то, что из подружек никто не защитил! С первого курса они паслись в доме, и ночевали, и обедали, и плакались Вере Ивановне в жилетку. Один раз она даже ходила мирить блудную дочь с родителями, а в прошлом году буквально за шкирку притащила в загс упирающегося жениха. Оно, конечно, не великое сокровище, но зато девочке не пришлось делать аборт. Да и зажили ребята, кажется, неплохо.

А теперь лучшие подружки, почти родные сестры, промолчали.

Вот такие комсомольцы, как ее подзащитный, берут детей в оборот. С первого класса метят их сначала октябрятскими звездочками, потом красными галстуками, потом комсомольскими значками и формуют души, заменяют совесть страхом, учат подличать, угодничать, предавать. Якобы ради великой цели, а на самом деле вбивают в подсознание: не предашь ты – предадут тебя.

Официально они отважные, самоотверженные, а в реальности вся система держится на липком страхе и шкурных интересах. Лучше загубить девочке жизнь, но только не рискнуть своим тепленьким креслом.

Что теперь делать? Счастье еще, что в последнюю минуту у комсомольской верхушки проснулись какие-то рудименты совести, и они не стали давать отрицательную характеристику, но на положительную уже не хватило. «Мы не можем взять на себя такую ответственность». Наказали Тане поразмыслить над своим поведением, излечиться от любовного дурмана и вернуться в ряды честных советских комсомольцев. А если чувства так сильны, то пусть жених получает советское гражданство.

В принципе Вера Ивановна была обеими руками за такой вариант.

Только Таня категорически отказалась предлагать его Хену. Она проплакала все выходные, а в воскресенье вечером сказала, что, наверное, разорвет помолвку.

Соглашаясь выйти замуж, она думала, что просто переедет к мужу в другую страну, но комсомольское собрание показало ей, что это очень непросто. Она поняла, что у мамы могут возникнуть неприятности на работе и видеться так часто, как хочется, им, наверное, не удастся. Сейчас Тане не дают характеристики, а завтра маму не выпустят в капстрану.

«Я не хочу с тобой разлучаться», – всхлипывала Таня, а Вера Ивановна гладила ее по голове, прижимала к себе и баюкала, как маленькую, и хотела сказать, что это правильное, взрослое и ответственное решение и она гордится зрелостью дочери, но взглядывала на распухший Танин нос, целовала ее в глаза, чувствуя на губах соленые слезки, и сама начинала плакать, и клялась, что «мы обязательно что-нибудь придумаем».

А что придумать, кроме того, чтобы поскорее все свернуть, пока ком не покатился дальше и окончательно не раздавил Танину жизнь? Пусть девочка покается на ближайшем комсомольском собрании, поблагодарит товарищей, что наставили на путь истинный, удержали от пагубного шага, и на этом инцидент будет исчерпан. Не без потерь, потому что система туга на прощение, но институт окончить дадут и на работу примут.


Дело Еремеева вызвало большой общественный резонанс, поэтому перед зданием суда собралась порядочная толпа, Вера Ивановна еле сквозь нее пробилась. Люди стояли молча, с угрюмыми решительными лицами, и ей стало не по себе от этого молчания. Лучше бы орали, выплескивали энергию.

Не дай бог начнется самосуд! Еремеева-то не жаль, туда ему и дорога, но могут пострадать конвойные и вообще посторонние люди.

Вера Ивановна знала, что подсудимых доставляют к служебному входу, который находится во дворе-колодце.

Заглянув к судье в кабинет и доложившись о прибытии, она спустилась к неприметной двери и вышла во двор. Тут, к счастью, никого не было. Только это вопрос нескольких секунд – если люди заметят подъезжающую милицейскую машину, толпа через арку сразу ринется сюда.

Вера Ивановна зябко повела плечами. Догадаются ли в Крестах выделить усиленный конвой? Хотя против толпы это не панацея.

Перекинувшись парой слов с вахтером, на крыльцо вышел дед-заседатель и достал из кармана пачку «Беломора». Протянул ей.

– Спасибо, не курю, – сказала Вера Ивановна.

– А что ж тогда морозитесь?

– На всякий случай.

– А…

Дед сплющил пустую бумажную гильзу и прикурил, пряча огонек спички в ладонях.

– Точно не хотите?

Она покачала головой.

Дверь хлопнула, и на улицу вышла судья в пальто, накинутом, как пелерина.

Дед тут же подскочил к ней, галантно протянул пачку с выбитыми верхушками папирос.

Судья отказалась и встала рядом с Верой Ивановной.

Дед глубоко затянулся и, задрав голову, выпустил в небо серый вонючий дым. Все смотрели как завороженные, как дым, клубясь, поднимается в хмурое и белое, как рыбье брюхо, небо.

Тяжелое облако лежало прямо на крышах и лениво сыпало снегом. В форточке сидел кот и чихал, когда ему на нос опускалась снежинка. В арке показалась подтянутая старушка в каракулевой шубке и с ярко накрашенными губами. В руках у нее была авоська с бутылкой молока. Пересекая двор, старушка вдруг разбежалась и прокатилась по ледяному каточку.

– Зал битком, – сказала судья, – но я надеюсь, что все обойдется.

Наконец подъехал милицейский уазик. Дед выкинул окурок, и они встали плотнее.

Конвойные подогнали машину почти вплотную к крыльцу, вышли, распахнули задние двери, и Еремеев выпрыгнул на снег. Он остановился, поднял голову и глубоко вздохнул, но конвойные быстро потащили его в здание.

Вера Ивановна с судьей переглянулись.

Когда Еремеева ввели в зал суда, народ заволновался. Какая-то женщина повисла на руках конвойных и плюнула Алексею в лицо, другая разрыдалась, с мест выкрикивали проклятия в его адрес, но когда его усадили на место, все стихло. Люди старались не смотреть на него, как на что-то отвратительное и мерзкое.

По залу разнесся острый запах корвалола. Вера Ивановна огляделась: женщины плакали, а мужчин было совсем мало. Значит, сегодня самосуд не состоится, но все равно надо быть начеку.

Секретарь объявила: «встать, суд идет!», и публика немного успокоилась.

Началась подготовительная часть судебного разбирательства. Вера Ивановна вздохнула. Когда она впервые увидела судью на распорядительном заседании, то удивилась, как на это сложное дело поставили такую свиристелку. Эта молодая хрупкая женщина, почти девушка, стройная, с нежными глазами, точеным носиком и красивым ртом, показалась ей глуповатой. Ну невнимательной точно. Однако Ирина Андреевна не забыла ни единой формальности.

А главное, не испугалась выйти на улицу, встретить подсудимого.

И про боярскую думу она все правильно сказала. Удобно, конечно, шапку не снимать – не надо возиться с прической, но суд действительно…

Она взглянула на часы на стене, там как раз с натугой и дребезжанием подвинулась минутная стрелка. Полчаса назад ее могли бы растерзать. Доставили бы тело в морг, а там старушечьи трусы, вискозный лифчик и драные колготки. Большая дыра на заднице, обведенная красным лаком для ногтей, чтобы петли вниз не ехали. Фу, какая гадость! Да, пожалуй что в суд надо одеваться поприличнее.

Когда судья перешла к установлению личности подсудимого, вальяжный заседатель-журналист вдруг встрепенулся.

Судья спросила про государственные награды, Еремеев сказал, что был награжден орденом Красной Звезды, и журналист вдруг заявил, как больно ему слышать, что святой для каждого человека орден упоминается в таких ужасных обстоятельствах. Гражданин Еремеев опозорил боевую награду, которую ему вручила Родина, и лучше бы вовсе не говорить о его подвигах, поскольку они никак не могут искупить его страшных деяний.

Вера Ивановна вскинулась, но судья справилась сама.

– Вам никто не дает права утверждать подобные вещи до вынесения приговора, – сказала она веско, – еще одно такое заявление, и я буду вынуждена заявить вам отвод.

Еремеев усмехнулся, по-птичьи повернув голову в сторону судьи, поскольку она была с его слепой стороны.

Что-то кольнуло Веру Ивановну, показалось ей неправильным, но что именно, она так и не смогла понять.

После выяснения формальностей судья объявила перерыв. Еремеева отвели в конвойное помещение, Вера Ивановна отправилась за ним.

В коридоре какая-то женщина бросилась к нему: «Скажи, где мой сын!», но Вера Ивановна ее перехватила. И зря, потому что женщина вдруг вцепилась ей в воротник: «Ах ты, сука, кого защищаешь!»

«Началось», – подумала Вера Ивановна, стараясь как можно осторожнее придерживать руки женщины, чтобы со стороны было ничего не видно. Самые страшные побоища начинаются с первого замаха.

К счастью, подоспел давешний дедок-заседатель, обнял женщину и увел. Плечи ее содрогались от рыданий, и Вера Ивановна сама чуть не заплакала, представив, каково ей сейчас.

Вера Ивановна быстро вошла в конвойное помещение.

– Самое время сейчас признаться, – выпалила она.

– Да меня ж разорвут. И так сижу весь оплеванный.

– Если обещаете показать, где спрятали тела, то не разорвут.

Еремеев пожал плечами.

– Признайтесь, Алексей Ильич, и возможно, вам сохранят жизнь.

– Встретил летчика сухо райский аэродром, он садился на брюхо, но не ползал на нем.

– Что?

– Я не идиот, говорю. А где тела, не знаю.

Вера Ивановна покачала головой:

– Господи, ну неужели у вас ничего не дрогнуло, когда вы посмотрели в глаза этим матерям? Выдайте тела, и я обещаю, что буду до последнего бороться за смягчение приговора.

– Даже так? – усмехнулся Еремеев.

– Да, так. Дать этим женщинам покой важнее, чем наказать вас так, как вы того заслуживаете. Пожалуйста, Алексей Ильич, вам самому станет легче от этого.

Еремеев откинулся на спинку стула. Конвойный, стоящий у него за спиной, сделал Вере Ивановне большие глаза, мол, кого ты уговариваешь, дура!

– Я понимаю вашу стратегию, – сказала она мягко, – вы решили пойти ва-банк, надеетесь, что суд вас оправдает, если вы будете упорно настаивать на своей невиновности, только этого не произойдет.

– Но я действительно невиновен.

– Что вы говорите! – воскликнула Вера Ивановна. – А вы знаете, какой у нас процент оправдательных приговоров? Один! Один-единственный процент! Думаете, вы в него попадете?

– Честно говоря, нет, – Еремеев усмехнулся и энергично потер переносицу скованными руками, – никогда не вытягивал счастливый билетик.

– Так признайтесь и скажите, где искать тела.

– Я не знаю.

– Алексей Ильич!

– Это правда. Понятно, что вы хотите помочь этим несчастным женщинам, но я действительно не знаю.

– А вы не хотите пригласить другого адвоката?

– Зачем это еще?

– Ну хотя бы потому, что я вам не верю и пекусь больше о посторонних людях, чем о вас.

– Ну так это нормально, не переживайте.

– Кроме того, у меня к вам личная неприязнь.

– Не понял? Ну то есть, конечно, если вы думаете, что я убийца, трудно ожидать, чтоб вы меня любили, но мне казалось, что для адвокатов это дело привычное.

– К вам, как к комсомольскому работнику, – буркнула Вера Ивановна, – из-за таких, как вы, у меня дочь не может выйти замуж за парня из Норвегии.

– Да, печально, – усмехнулся Еремеев, – ручка есть у вас? Пишите номер.

– То есть?

– Пишите-пишите, – он продиктовал цифры, – сегодня же вечером позвоните и передайте привет от Лехи-борщевоза.

– А кому?

– Сане. Объясните ему, в чем дело, и все будет в порядке.

– Да кто он такой, этот ваш Саня?

– Человек, который поможет вашей дочке выйти замуж без проблем.

– Алексей Ильич, но я ничего не могу вам гарантировать.

– Я знаю.

– Я не верю, что вы невиновны.

– Никто не верит.

– И я даже не стану в полную силу бороться за смягчение вам наказания, если вы не выдадите тела.

Еремеев пожал плечами:

– Я уже говорил, что никаких чудес от вас не жду. Ну попал, что делать. Так сложилось. А мог бы раком заболеть, и на мой взгляд, пуля в затылок лучше, чем сгнить заживо.

– Так зачем…

– Вы мне не можете помочь, а я вам могу. Вот и все.

Вера Ивановна записала номер, а заодно странное слово «борщевоз», которое боялась забыть.

Странно, если у Еремеева есть такой всемогущий приятель, почему он не попросит его позаботиться о себе? В его положении надо хвататься за любую соломинку.

Оставив подзащитного на попечение конвойных, Вера Ивановна вышла в туалет и только там, поглядевшись в зеркало, обнаружила, что шейный платок пропал. Наверное, соскользнул, когда женщина хватала ее за грудки в коридоре.

Вера Ивановна вернулась к дверям зала суда и осмотрелась. Вот он, платок, под батареей, лежит себе. Совсем она докатилась, никто на ее шмотки не зарится. Вздохнув, она нагнулась поднять свою тряпочку, и тут пронзила догадка. Она поняла, какая мысль сегодня утром запуталась в ее извилинах и не дала подумать себя.

Появилась та самая крошечка, микроскопическая несостыковочка, не горошина даже, а песчинка, необходимая, чтобы начать сомневаться – а вдруг судят невиновного?

Труп юноши, с которого началось это дело, был найден неизвестным грибником. Чтобы пометить место, грибник повязал на ветку кашне из искусственного шелка, а сам дожидаться милицию не стал.

Поведение вполне объяснимое – зачем человеку лишние проблемы? Труп старый, так что в убийстве вряд ли обвинят, но все равно целый выходной день терять не хочется, поэтому позвонил, доложил, ориентир дал, и до свидания. Гражданский долг исполнен.

Ничего особо настораживающего нет в уклонении от тесных контактов с милицией, только экспертиза показала, что шарф будто только что из магазина, а никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не надевает в лес новые вещи.

Вера Ивановна сама любила походить по лесу с корзинкой и за неимением дачи ездила в лес на ранней электричке вместе с другими грибниками. Все попутчики были одеты в лохмотья: старые брезентовые штаны или треники, ветровки и водолазки, в крайнем случае рубашки с прилегающим к шее воротом. У мужиков часто старое армейское ХБ. На голове панамки, кепки, старые пилотки, у женщин платочки – все что угодно, только не нарядный мужской шарф. Такого аксессуара, как кашне, Вера Ивановна у своих собратьев по грибу не видела ни разу: ни нового, ни старого.

Она нахмурилась, облокотилась на подоконник и зажала уши ладонями, чтобы не упустить мысль.

Прикинула по местности – нет, там, где нашли труп, случайному прохожему делать нечего. Не мог там оказаться человек в городской одежде. Хорошо, мог. Теоретически. Забыл кошелек и отправился на работу пешком, решив немного срезать лесной дорогой. Ну так он бы и топал по лесной дороге, не стал бы углубляться в чащу и заглядывать под валуны.

Ладно. Это был добропорядочный грибник, просто по пути в лес зашел в магазин и купил шарфик, который вскоре пригодился самым неожиданным образом. Только вот в лес люди идут с утра, когда промтоварные магазины еще закрыты. И денег, кстати, грибники с собой берут в обрез, только чтобы хватило на дорогу, ну, если долго проходишь, еще на мороженое, лимонад и пирожок в киоске на станции.

Перерыв заканчивался, и Вера Ивановна постаралась думать быстрее.

Хорошо, грибник был на машине, и шарф лежал у него в багажнике. А другого ничего в этом багажнике не нашлось на ветку привязать? Никаких карт, атласов автомобильных дорог, старых носков, тряпок? У автомобилиста всегда есть тряпки. Какая необходимость была жертвовать новым шарфом? Может, именно та, что он новый и по нему невозможно определить владельца?

Старые вещи красноречивы, а грибник очень не хотел давать следствию даже самую тоненькую ниточку, которая могла бы привести к нему.

Получается, он специально купил кашне, потому что оно яркое и его легко повязать на ветку? Не случайно нашел тело, а целенаправленно подготовился? Зачем-то ему понадобилось, чтобы тело нашли… Зачем?

Вера Ивановна покачала головой. Эфемерные доводы, фантазии, для суда неубедительные. Их даже не оформишь никак в виде ходатайства. Потребовать вызвать в качестве свидетеля человека, обнаружившего тело? Но личность его не установлена, значит, или судье придется отклонять ходатайство, или возвращать дело на доследование. Нет, не стоит пока дразнить гусей, нужно просто присмотреться к делу повнимательнее.

«Не стану я его вытаскивать, еще чего, – фыркнула Вера Ивановна, – но сомнения зародились, и надо сделать так, чтобы к концу процесса они полностью исчезли».


После заседания Ирина на несколько минут задержалась с секретарем и вошла в свой кабинет последней. Владлен Трофимович вольготно расположился за ее письменным столом и чувствовал себя как дома.

Он уже раскрыл блокнот на пружинке, вытащил из нагрудного кармана пиджака щегольскую авторучку и приготовился делать заметки.

Ирина подошла вплотную и громко кашлянула. Лестовский окинул ее безмятежным взглядом и вернулся к работе.

– Товарищ, встаньте, пожалуйста.

– Что?

– Народные заседатели обладают равными правами с судьей, не спорю, но это мой стол, – отчеканила Ирина, – мой рабочий стол.

Лестовский не шелохнулся.

– Ах, Ирина Андреевна, я надеюсь, что вы сделаете небольшие поблажки представителю прессы, – протянул он со сладкой улыбочкой, – я же не просто заседаю, но еще и пытаюсь сделать материал об этом беспрецедентном процессе. Да боже мой, мне буквально несколько минуточек, я бы уже все записал, пока мы с вами препираемся.

От такой наглости Ирина даже растерялась, но помощь пришла откуда не ждали. Адвокат, мявшаяся в дверях, вдруг выдвинулась на передовые позиции.

– Владлен Трофимович, я ведь могу заявить вам отвод, – вдруг заявила она.

Второй заседатель, которого Ирина прозвала Сухофруктом и оттого никак не могла запомнить его имени, до сих пор безучастно смотревший в окно, обернулся и уставился на Веру Ивановну с неподдельным интересом.

Лестовский снисходительно улыбнулся:

– На каком основании, позвольте осведомиться?

– А вы не понимаете смысла судебного процесса, – Вера Ивановна вздернула подбородок, – вы должны тщательно изучить все представленные доказательства и на их основании решить, виновен Еремеев или нет. Если же вы уже сейчас уверены в его виновности, то это называется предубеждение, а желание написать статью не что иное, как личный интерес. Повод для отвода.

– Вот именно, – кивнула Ирина.

– Владлен Трофимович, сейчас ваша задача – думать. Тщательно оценивать и подвергать сомнению все доказательства, чтобы к концу процесса принять взвешенное решение. К концу, повторюсь, а не прямо сейчас.

– Да отчего же вы, дражайшая, взяли, что я предубежден? – весело воскликнул журналист.

– Оттого, что вы пытались настроить зал против обвиняемого.

– Помилуйте, я всего лишь защищал святые для каждого советского человека вещи…

Лестовский картинно развел руками.

Вдруг от окна раздался трескучий короткий кашель:

– Нет, это Еремеев защищал святые для каждого человека вещи, когда был в Афгане. А ты, сынок, так, посвистел малость, да и все, – фыркнул Сухофрукт. – И хватит уже, уступи женщине место.

Вроде бы обычный старый алкаш, и даже голос не повысил, но Лестовский вдруг встал и отошел в дальний угол кабинета, где с грохотом отодвинул стул для посетителей и уселся, закинув ногу на ногу и по-ленински сцепив руки в замок.

– Я так понимаю, – продолжал дед с видом отличника, отвечающего урок, – то, что Еремеев – кавалер ордена Красной Звезды, это факт, верно? А убийца он или нет, еще неизвестно. Это нам и предстоит выяснить.

– Совершенно точно, – Ирина с улыбкой пододвинула ему тяжелую хрустальную пепельницу, – курите, пожалуйста.

– Но никакие боевые награды не могут оправдать того, что он сделал! – патетически воскликнул Лестовский из своего угла.

Адвокат уже уходила, но услышав эту реплику, остановилась в дверях:

– Никто и не говорит, что могут. Но вы, Владлен Трофимович, подумайте вот о чем…

– Слушайте, вы, – вдруг вскинулся Лестовский, – вы, женщина, согласились защищать не просто убийцу, а выродка, маньяка, и после этого у вас хватает наглости указывать мне, о чем мне думать!

– Э, сынок, послушай…

Вера Ивановна сделала успокаивающий жест и улыбнулась:

– Простите, товарищ, неудачно выразилась. Я хотела сказать, что мы должны учитывать боевое прошлое моего подзащитного. После того что ему пришлось пережить, его психика не может быть в таком же порядке, как наша с вами, несмотря на заключение психиатров. Как бы это сформулировать… Вот в войну минировали родные наши поля, чтобы преградить путь фашистам – это было правильно и необходимо, а после победы пришлось все разминировать, чтобы снова сеять хлеб. А вот с Еремеевым уже не то. Взяли парня – зарядили, и в пекло, а когда он отработал, выкинули обратно в мирную жизнь, а разминировать забыли. Если мы докажем, что он действительно творил все эти ужасы, то да, безусловно виноват и заслуживает высшей меры, но…

– Вы хотите сказать, что он виноват в том, что сделал, но не в том, кем он стал? – подсказала Ирина.

– Именно. И я к вам, Владлен Трофимович, так бесцеремонно обратилась, потому что думаю, что об этом как раз стоит написать. Сколько там еще продлится? Сколько таких ребят с искалеченной психикой вернется домой? Им надо помогать, а не делать вид, что их не существует, иначе они заявят о себе совсем не так, как хотелось бы простому обывателю.

Ирина приготовилась к новому залпу демагогии из уст Лестовского, но он вдруг просто сказал, что подумает об этом.

Адвокат ушла, Сухофрукт последовал за нею, и Ирина осталась наедине с журналистом.

– Разрешите мне искупить свою вину за то, что посягнул на ваш стол, – томно спросил он приблизившись, – и подвезти вас домой?

«О господи!» – подумала Ирина, отступая к двери.

– Ирина Андреевна, мне было бы очень приятно побыть вашим шофером!

– Сожалею, но это невозможно, – отрезала она, открыв перед ним дверь.

Лестовский ушел, но напоследок одарил ее таким томным взглядом, что стало ясно – он будет подкатывать весь процесс.

Завтра утром все начнется сначала. Снова придется выходить на крыльцо и, обмирая от страха, встречать Еремеева с конвоем, чтобы не допустить самосуда. Завтра даже опаснее, потому что люди поняли, что ждали не у того входа, и утром соберутся у того.

Отчаявшийся человек способен на многое, а толпа отчаявшихся людей – на все.

Ирина зябко повела плечами. Ей было очень страшно сегодня утром, когда она посмотрела в окно и увидела на крыльце адвокатессу и Сухофрукта, и поняла, зачем они стоят, и что долг требует от нее выйти вместе с ними. Ноги подгибались, а сердце колотилось где-то в горле, она даже вспотела так, что пришлось в туалете протереть подмышки.

В зале тяжелая, гнетущая атмосфера, потому что пришли не только родные убитых ребят, но и родители пропавших без вести. Им еще тяжелее. Еремеев молчит о самом важном, что только есть в их жизни, и они готовы на все, лишь бы только он заговорил.

Ирина покачала головой, нет, ничего не будет, никакого самосуда, потому что нет отцов. В зале одни женщины.


Ирина оделась, заперла кабинет и поспешила на улицу. В вестибюле ее вдруг окликнула Алла, безумно хорошенькая в каракулевой шубке, накинутой поверх прокурорской формы, на которой за целый день не появилось ни одной складочки.

Ирина растянула губы в улыбке. Как она все-таки сглупила, что не расписалась с Кириллом по-быстрому! И еще больше жалко, что отказалась от шубы, которую он хотел ей подарить после особо выгодной халтурки.

Ладно, надо хотя бы сделать счастливое лицо, если ничего другого нет.

– Аллочка, дорогая, я бы очень хотела с тобой пообщаться, но ты не хуже меня знаешь, чем меньше личных отношений между участниками процесса, тем лучше.

– Да ну тебя, Ирка! – засмеялась Аллочка, заправляя локон под каракулевую же, в тон шубки, шапочку. Этот комплект генеральской жены старил ее, прибивал обаяние, и Ирина решила при случае ненавязчиво об этом упомянуть.

Толкнув тяжелую дубовую дверь, она вышла на улицу. Аллочка оказалась рядом и бесцеремонно взяла ее под руку.

– Смотри, какая погода прекрасная, почти весна! Никто не посмеет нас осудить, если мы вместе пройдемся до метро. Тебе ж на метро?

«Надо было с Лестовским ехать, – Ирина мрачно взглянула на руку в черной лайковой перчатке, лежащую у нее на рукаве, – если спросит насчет моего развода, я ее в Фонтанку сброшу».

– Слушай, Ижевский дал, конечно! – весело сказала Ирина, чтобы увести разговор от личных достижений. – Такое дело раскрутил.

– Все равно обсос он последний, тварь конченая! Я хоть и обвинитель, но честно тебе скажу – мечтаю, чтобы этого Еремеева оправдали, лишь бы только Глебушка обосрался.

– Может, тебе отвод взять с таким-то настроением? – Ирина старательно засмеялась, показывая, что это шутка.

– Что ты! Я – сама объективность! Так-то дело крепкое, не подкопаешься, даже докладную не написать о некачественно проведенном следствии. Бесит вообще! А самое противное, что у него после этого процесса карьера попрет со страшной силой. Может, и в Москву пригласят перспективного кадра.

– Необязательно. У нас же не существует такого явления, как маньяки. Поймали отдельного спорадического выродка, и все. Больше такого никогда не будет.

– Ага. А в следующий раз: ой, что это? Никогда с таким раньше не сталкивались!

Алла поскользнулась, Ирине пришлось поддержать ее, чтобы не упала.

– И не только поэтому, – вздохнула Ирина, – на этом деле он показал себя слишком честным, смелым и принципиальным для успешного карьериста.

– Глебушка честный? Ой, я тебя умоляю! Земля еще не рожала более лживого слизняка.

– Аллочка, ты пристрастна! Ну обзывал человек твоего мужа Фисгармонией…

– Что?

– Ты не знаешь? Ижевский был убежден, что у него великолепное чувство юмора и острый приметливый глаз, и поэтому он обладает талантом давать людям прозвища. Так, знаешь, чтобы раз! – и припечатал. И все сразу забыли, как человека по-настоящему зовут. Твой муж любил классическую музыку и часто ходил в Филармонию, ну вот Глебушка и начал внедрять. Фисгармония то, Фисгармония се… «Как, ты не знаешь? Это же Левкина кликуха!»

– Фу…

– До того доходило, что если кто-то говорил, например: «Надо спросить у Левы Шмидта», – Глеб тут же подскакивал и уточнял: «Это у Фисгармонии?» Как будто когда говоришь «Лева Шмидт», то непонятно, что речь идет о Леве Шмидте.

– И что, прижилось?

– Что ты, нет, конечно!

– А других он так обзывал?

– Пытался. Парней он вообще не трогал, твой муж оказался счастливым исключением, потому что был миролюбив, а другие ребята и навалять могли. Но девчонкам доставалось.

– И тебе?

Ирина поморщилась:

– Да я уж не помню…

– Ну скажи, скажи!

– Ладно. Медуза.

– Слушай, так это комплимент!

– В смысле?

– Так для судьи взгляд, обращающий в камень – просто бесценное достоинство.

– Он имел в виду другую медузу. Я на физре бегала быстрее него, и он очень страдал, что, когда я бегу впереди, ему приходится смотреть на мою трясущуюся жопу.

– Ну так бросил бы курить и обогнал тебя.

– Не судьба. Сначала он хотел вообще студнем обозвать, но потом проявил смекалку. К счастью, никто не подхватил.

– Правильно, у нас все-таки универ был, а не колония, чтобы всем погоняла раздавать. Да и жопа у тебя что надо.

– Спасибо, – улыбнулась Ирина, – только если не прозвище, что ты на него тогда взъелась?

– Он рассорил меня с единственной подругой.

Ирина сочувственно вздохнула.

Они перешли Литейный и двинулись по улице Салтыкова-Щедрина, которую Ирина очень любила. Миновали голубоватый домик со строгими белыми колоннами по углам, стоящий чуть отступя от тротуара. Когда-то это была лютеранская церковь, а теперь кинотеатр повторного фильма «Спартак». На решетке перед сквером висит афиша, написанная тушью, от руки, как в сельском клубе. Верхний правый уголок свисает вниз, закрывает название фильма, что идет сегодня. А завтра покажут «Как украсть миллион».

Сходить, что ли? Попросить маму раз в жизни вспомнить о том, что она бабушка, и забрать ребенка из сада, а самой пойти в кино? Ну и что, что одной? Многие люди ходят в кино одни и не умирают от этого. Кирилл к ней, похоже, не вернется, так что ж теперь, совсем не жить? А можно позвать адвокатессу. Кажется, она очень даже неплохая тетка и, скорее всего, одинокая. Изнуренные семейной жизнью дамы тоже выглядят ужасно, но как-то иначе ужасно, чем одиночки, потерявшие надежду на счастье.

– Ира, але, ты куда пропала? – вдруг воскликнула Алла.

– Да-да, дорогая, слушаю тебя.

Пока дошли до Чернышевской, Алла рассказала грустную и неприглядную историю.

После школы пути ребят расходятся, дружба часто остывает, а порой и гаснет совсем, но Алла и Настя Старцева остались близкими подругами, несмотря на то, что Алла поступила на юрфак, а Настя – в медицинский. Только будущий врач не сильно радовалась своему успеху, потому что мечтала не об образовании, а о великой любви и счастливом замужестве, а между тем с ухажерами у нее складывалось плоховато. Бывают такие девушки: интересные, даже красивые, умные, эрудированные, воспитанные и хорошие, а парни смотрят на них как на пустое место.

Все девочки уже повыскакивали замуж, многие обзавелись детьми, а Настя оставалась одинока и очень от этого страдала.

«Знакомо», – горько усмехнулась Ирина и стала слушать дальше.

Алла знакомила Настю со всеми известными ей холостыми мужиками, исключая Глебушку, которого не считала достойной парой ни для одной живущей ныне женщины, но вмешалась судьба. После института Настю распределили в Бюро судебно-медицинской экспертизы, где они с Ижевским и столкнулись.

Начались отношения, немного странные, как и сам Глебушка. Настя была так счастлива, что наконец не одна, что уже не смотрела, с кем именно она не одинока. Просто выполняла программу счастливой влюбленной женщины, в которой, как известно, первым пунктом идет восхищение своим мужиком, а вторым – угождение ему же и демонстрация великих способностей домашней хозяйки. Настя была нежной, мягкой и ласковой и усердно прокладывала путь к сердцу любимого через его желудок.

Но верна пословица: «посади свинью за стол, она и ноги на стол». Вместо того чтобы радоваться, что ему в кои-то веки досталась нормальная адекватная и заботливая баба, Глебушка стал надувать губки. Как Настя ни старалась, все равно была для него недостаточно хороша. То ей следовало срочно похудеть, то отрастить волосы, то не носить свой лучший плащ, потому что она в нем выглядит как баба на чайник, то готовит она отвратительно. Настя сидела на диете, продала плащ, не стриглась и побуквенно изучала книгу «О вкусной и здоровой пище». Она твердо была убеждена, что Ижевский – ее последний шанс, и готова была на все, лишь бы не остаться одинокой.

«И снова знакомо», – вздохнула Ирина.

Алла пыталась достучаться до Настиного здравого смысла, объяснить ей, что нельзя полностью растворяться в человеке, но та сначала отмахивалась, потом злилась, а наконец и вовсе выдала, что Алла специально хочет, чтобы у нее ничего не получилось с Глебом, потому что ей удобно иметь под рукой одинокую подругу.

Впрочем, она быстро опомнилась и извинилась.

Так бы женщины и дружили дальше, но на беду Ижевский стал хвастаться своими отношениями с Настей, притом не в самом достойном ключе.

Он, например, рассказывал, что его девушка приезжает к нему мыть окна и считает это за великую честь. С умным видом изрекал, что предложение руки и сердца надо заслужить, чем его девушка сейчас и занимается, – в общем, не упускал случая донести до широкой общественности, что Настя лебезит и пресмыкается перед ним, лишь бы только он когда-нибудь соизволил на ней жениться.

Алла не стерпела и передала Насте эти разговоры. Она надеялась хоть этим разбудить в подруге женское достоинство, но снова ничего не вышло. Ижевский клялся, что Алла все выдумала, ничего такого он не говорил. Это, наоборот, Алла распространяет сплетни, потому что завидует своей подруге. Она вообще всегда держала Настю при себе как крепостную, а теперь не хочет, чтобы та обрела свободу.

А Настя слушала этот лютый бред и кивала.

Но все-таки женская дружба устояла. Алла больше не пыталась выступать против Глеба. Она с болью замечала, как Настя словно угасает, горбится, опускается. Подруга перестала краситься, потому что Глеб считал косметику «пошлятиной», перешла на брюки, хоть у нее были точеные ножки и вообще фигура, идеально созданная для юбок карандашиком, отказалась от каблуков. Модные стрижки сменились унылым хвостиком, перехваченным аптечной резинкой, – в общем, Настя потухла.

А хуже всего, что она махнула рукой не только на себя, но и на весь мир, кроме Глеба. До знакомства с ним это была умная женщина, живо интересовавшаяся не только своей специальностью, но и множеством других вещей. Она с удовольствием ходила на выставки, в театры, на новые фильмы, а теперь сидела дома и, кажется, даже книг не читала.

Раньше с ней всегда было о чем поговорить и посмеяться, а теперь она только поддакивала Глебу. Если он заявлял, что книга – чушь, то Настя немедленно с ним соглашалась, пусть даже рядом сидела Алла, которая прекрасно знала, что эта книга нравилась Насте еще с юности.

Алла переживала за подругу, но сделать ничего не могла. Если бы она хоть тоже была одинока и несчастна, то Настя, возможно, прислушалась бы к ней, но муж и маленький ребенок Аллы поставили между подругами непроницаемую стену.

День рождения Аллы оказался критической точкой. Она не хотела приглашать Глеба, который после того, как Лева устроился работать во «Внешторг», лез в их жизнь довольно-таки навязчиво. Шмидты с радостью бы больше никогда его не видели и ничего о нем не знали, но Глеб настырно лез в их дом. Завозил какие-то гнилые орехи, которые ему прислала бабушка из Кишинева, или шиповник – источник витамина С, или просто так стучался в дверь: «был по делам неподалеку, так дай, думаю, зайду!»

К сожалению, ни у одного из супругов не хватило окаянства захлопнуть дверь перед носом Ижевского, а когда Глеб стал встречаться с Настей, то стал еще бесцеремоннее. Однажды Алла не утерпела, сказала ему, что, для того чтобы дружить семьями, надо сначала создать семью. Вскоре она сильно пожалела об этих словах, потому что ей позвонила рыдающая Настя и стала упрекать, что Алла все испортила. Якобы Глеб вот-вот хотел ей сделать предложение, уже был почти на волосок, но Алла так грубо на него надавила, что все желание пропало. Он теперь не может не думать, что это Настя подговорила Аллу сказать такое, чтобы заставить его жениться, но он свободный человек и не позволит никому указывать, что ему делать.

Алла вспылила: «Когда мужчина хочет жениться, то он женится, а не изображает из себя мимозу!», но быстро опомнилась, оставила сына на Леву и рванула к Насте. И вроде бы ей даже удалось в тот раз достучаться до подруги, убедить, что унижение еще никого до добра не довело. Не хочет жениться, пусть катится! Алла думала, что Глеб, хоть и сволочь, все же не полный идиот, и понимает, что второй такой дуры, как Настя, ему вовек не найти, поэтому женится на ней, если поставить вопрос ребром. Уходя, она повторила, что в субботу ждет к себе Настю на день рождения вместе с Глебом.

Настя пришла одна, и на удивление в хорошем настроении. Она снова выглядела ухоженной и интересной, как в юности и даже лучше. Общаясь с Глебом, она сильно исхудала, и это ей шло. Потеряв детскую пухлость, лицо ее стало значительным и притягательным, поэтому гости наперебой ухаживали за ней. Провожать ее пошел недавно разведенный помощник прокурора, и Алла решила, что наваждение по имени Глеб наконец-то закончилось.

Она ошиблась.

На следующий день Алла закрутилась по хозяйству и только глубокой ночью сообразила, что Настя не позвонила ей. Это было странно. Такое событие, как новый ухажер, требовало всестороннего обсуждения с лучшей подругой, а тут – тишина. На следующий день Алла позвонила Насте на работу. Та разговаривала сквозь зубы и быстро попрощалась. Алла решила, что просто выбрала неудачный момент, и позвонила вечером домой, и тут услышала шквал обвинений в подлости и в том, что, оказывается, с первого класса заедала Настину жизнь. «Зря я сразу Глебу не поверила, что ты меня хочешь всю жизнь в крепостных девках продержать!» Эта высокопарная терминология тоже была от Ижевского, сама Настя в жизни так не выражалась.

Сквозь всхлипы и оскорбления выяснилось, что Глебушка не пошел в гости к Шмидтам, сославшись на служебные обязанности, которые никак нельзя отложить. «А ты иди, повеселись за нас обоих. Я же понимаю, что ты не можешь не поздравить любимую подругу».

Алла догадывалась о причине столь внезапного трудового рвения – среди гостей были коллеги, которые не только на дух не переносили Глеба, но и не считали нужным это скрывать. До скандала бы не довели из уважения к хозяевам, но поиздевались бы на славу, так что Ижевский совершил один из немногих мудрых поступков в своей жизни, что не пошел.

На следующий день Настя, отправившись к возлюбленному, нашла того в ужасном расположении духа. Глебушка страдал, уязвленный в самое сердце. Как она могла пойти одна? Предательница, изменница и ля-ля-ля! Оказывается, он остался дома не из-за срочных дел, а потому, что это Алла ему звонила и просила не приходить. И он сначала, как благородный человек, отпустил любимую женщину, а теперь понимает, что сделал только хуже, ведь если и дальше покрывать подлость Аллы, то она окончательно разрушит Настину жизнь. Потому что Настя безвольная и слабая, она должна была заявить, что придет либо с Глебом, либо не придет вообще. В запале Настя даже не сообразила, что никто не просил ее выбирать между любовником и подругой.

Алла до хрипоты клялась, что не звонила Ижевскому, а, наоборот, ждала в гости их обоих, но все было бесполезно.

– Главное, он все так извратил, – вздохнула Алла, – я, дура, сама рассказала, что когда только начинала жить с Левкой, то совсем не умела готовить, поэтому ко мне тайно приходила Настя и варила обед. Я думала, что этим создам Настюшке рекламу в Глебовых глазах, а он это преподнес как эксплуатацию. Главное, для подруги щи сварить – это крепостничество, а Ижевскому на работу таскать горячие обеды – норма жизни. Двойной стандарт.

За разговором они дошли до метро, скромного особнячка из серого мрамора. Из дверей его вырывался теплый воздух.

Показав на турникете проездные, они встали на эскалатор.

– Ир, ты как хочешь, но мне не верится, что Глеб так вот прямо попер, как бык на ворота. Геройски бился против косной системы, схватился с КГБ… Вот не о нем это. О ком угодно, только не о нем.

Ирина развела руками.

– Факты, Аллочка, вещь упрямая, а люди обычно оказываются не такими, как мы о них думаем. Возьмем хоть нашего подсудимого. Казалось бы, примерный советский человек, комсомольский работник, отважный воин, и вдруг вылезло…

– А из Глебушки, стало быть, благородство полезло. Где хранилось только, непонятно.

Эскалатор закончился. Им надо было в разные стороны, но Алла решила посадить Ирину на поезд.

– Не можем же мы сомневаться в результатах расследования только потому, что знаем Ижевского как урода и последнее ссыкло, – пришлось кричать, потому что из тоннеля приближалась электричка, – и прошу тебя, Аллочка, давай сосредоточимся на процессе, а не на личных обидах. Хорошо?

Ирина втиснулась в вагон. Алла на перроне помахала ей вслед.

* * *

Никита все-таки решился выступить в суде.

Все силы ушли на то, чтобы покормить его завтраком, проводить и пожелать удачи.

Как только за мужем захлопнулась дверь и в подъезде послышался шум лифта, она бессильно упала на разобранную кровать и разрыдалась.

Лариса так нервничала, что не пошла в университет. Позвонила научному руководителю, напела про перебои в сердце и получила разрешение отдыхать и восстанавливаться, сколько понадобится, потому что сердце – это не шуточки. Ее вообще на кафедре жалели по многим причинам, главным образом как жену и дочь, но не только поэтому. Она хорошо писала статьи и рефераты, составляла методички, а ее общественная работа вообще оказалась для кафедры гигантским плюсом, даже какое-то соцсоревнование выиграли благодаря ей.

Она пыталась сварить обед: взяла в руки кастрюлю и бестолково ходила с нею по кухне, не в силах сообразить, что надо набрать воды и включить газ. Открыла холодильник и долго стояла, смотрела в его ледяные глубины и не понимала, что ей нужно.

Голова была как свинцовая. Лариса снова заплакала, но облегчения это нисколько не принесло.

Она пошла в ванную. Хотела облиться из тазика холодной водой, а потом как следует растереться мочалкой, чтобы прийти в себя, и сама не заметила, как скорчилась на дне ванной, поливая себя из душа.

«Может быть, мир рушится в эту самую секунду, – думала она, уткнувшись лицом в колени, – прямо сейчас Алексей встает со своей скамьи и бросает Никите в лицо как плевок: «А зато я спал с твоей женой!»

Время утекало вместе с водой, и Лариса стала поглядывать на бритву мужа, которую забыла убрать в шкафчик. Разобрать станок, достать лезвие и полоснуть. Говорят, если под водой, то не чувствуешь боли.

Кровь растворится облачком, как маленький ядерный взрыв, красная, не страшная, а потом она просто заснет.

Зачем жить, когда невозможно ничего исправить и впереди только боль и страх разоблачения?

Лариса поднялась и закуталась в полотенце. Сегодня страх смерти оказался чуть-чуть сильнее страха жизни.


Она решила выпить тридцать капель валокордина, но руки так тряслись, что не получилось отмерить нужную дозу. Впрочем, острый запах сам по себе немного привел ее в чувство, и Лариса позвонила мужу на работу.

Оказалось, сегодня была только подготовительная часть судебного разбирательства, а свидетельское место Никите предстоит занять только завтра.

Лариса вздрогнула – еще один день судьба то ли подарила ей, то ли продлила мучения.

Она изо всех сил вонзила ногти в ладони и попыталась заплакать, но слезы не шли.

– Господи, я же была хорошая! – закричала Лариса.


Лариса всегда помнила себя счастливой. У нее были любимые мама и папа, обожаемая бабушка, лучшая подруга и собака Динка. Она твердо знала, что никто не сделает ей плохого, пока она хорошая девочка.

Мир ласково качал ее в теплых и мягких ладонях, и жизнь была полна чудес.

Черными крымскими ночами в Артеке они собирались вокруг пионерских костров, отблески пламени делали серьезными и суровыми пухлые детские лица, а искры летели до самых звезд… Похудевшая и загорелая возвращалась в город, к бледному северному солнцу, желудям и венкам из кленовых листьев, надевала школьное платье и белый передник с пелеринкой и с радостным нетерпением открывала новенький, еще пахнущий типографией учебник. Потом наступал Новый год с елкой и мандаринами, и обязательно подарками, сделанными своими руками… Все было чудом и счастьем.

Лариса была в классе самой маленькой и щуплой, половое созревание долго обходило ее стороной, но она и сама не спешила покидать чудесный мир детства, инстинктивно понимая – стоит только шагнуть за порог, обратно уже не вернешься.

Одноклассницы уже вовсю красились, укорачивали юбки, вставали на каблуки и бегали на свидания, а Лариса все еще заплетала косы с бантами и, читая романы о любви, грезила о ней как о чем-то еще далеком.

Вообще она была совсем не томной мечтательной девой, а самой что ни на есть пацанкой, сорванкой даже. Худая, плоская, узкобедрая, но физически выносливая, она обожала подвижные игры, ходила в походы, даже гоняла в футбол с одноклассниками.

Подружка была одна, зато друзей-парней сколько хочешь. Отправиться гулять с ними, лазать по деревьям, приведя в ничтожество новую куртку, спереть у мороженщицы кусок искусственного льда и с упоением наблюдать, какими он идет классными пузырями, если кинуть в лужу, просочиться на стройку через дыру в заборе и существенно обогатить свой лексикон, удирая от прораба, – все это было в ее стиле.

Даже увлечение у нее было мужское – фотография, и занималась она им тоже по-мужски. Отсняв пленку, не сдавала в ателье, а сама проявляла и печатала, превращая ванную в фотолабораторию.

Мама притворно вздыхала, но она и сама была такой: все-таки геолог, много работала в поле.

Поступив в университет, Лариса решила остепениться, стать нежной, мягкой и загадочной, как советовали мама, классическая литература и даже сам Карл Маркс, ценивший в женщине слабость.

Она стала женственной, но все равно терялась на фоне филфаковских красавиц.

К третьему курсу Лариса стала подозревать, что с ней что-то не так. То, что за нею не ухаживают юноши, – это полбеды, их, в принципе, на весь филфак и так полторы калеки, а вот что она сама еще ни разу ни в кого не влюбилась – это уже подозрительно.

Столько фильмов и книг про первую любовь, в которых ясно сказано, что нужно сходить с ума и похерить собственную жизнь ради любимого, а ей ничего такого делать не хочется.

Лариса удивлялась – нет, не может быть, чтоб она выросла черствой и холодной эгоисткой, но факт есть факт: максимум, что она готова делать с мужчинами, – это поиграть с ними в волейбол или в теннис.

С Никитой она как раз и познакомилась на корте. Оба они приехали на выходные навестить родителей, отдыхавших в подмосковном пансионате.

Из принадлежностей для тенниса у нее были только шикарные носки: высокие, белые, в крупную резинку и с яркой красно-синей полосой, настоящая «Лакоста». Конечно, хорошо бы еще специальное белое платье, но шорты с футболкой тоже сойдут. Чтобы волосы не мешали, она убрала их под папину кепку и отправилась на корт, где довольно долго играла со стенкой, пока не заметила, что за ней наблюдает высокий статный мужчина в точно таких же носках, как у нее. В остальном он был экипирован гораздо лучше: белый теннисный костюм, на голове махровая повязка и такие же напульсники. Лариса улыбнулась ему, он не ответил, молча продолжал наблюдать, и под его пристальным взглядом она стала чаще попадать мимо мяча.

Тогда она предложила ему сыграть, но незнакомец отказался, мол, с женщинами не соревнуется.

Лариса еще немного постучала мячом, но все время ошибалась и от досады еще больше промахивалась, поэтому ушла в корпус.

Они снова встретились возле столовой, улыбнулись, пожелали друг другу приятного аппетита и разошлись.

Зато на ужин метрдотель предложил Ларисе с родителями пройти в малую столовую – небольшой уютный зал, где их встретил теннисист со своими родителями.

Оказалось, он сын завотделом ЦК, где отец Ларисы работал простым инструктором.

Лариса волновалась, что будет неловко, но ужин прошел на удивление хорошо. После чая Ангелина Григорьевна перемигнулась с Никитой, и он позвал Ларису прогуляться.

Так начался роман, первая любовь, от которой Лариса ждала так много, а не получила ничего.

Первый поцелуй оказался всего лишь прикосновением холодных губ чужого человека и имел вкус тоски и разочарования.

Вспомнив некстати подружкины наставления, что настоящий поцелуй – это «с языком», Лариса вздрогнула и отшатнулась. Никита не настаивал.

Он был старше на семь лет и ухаживал с размахом самостоятельного мужчины, но в то же время робко, как юноша.

Это было красивое, сказочное время. Никита дарил цветы, водил ее по театрам, приглашал на семейные ужины и все это время ни разу не позволил себе лишнего.

А Лариса не понимала, почему она ничего не чувствует.

Ей хотелось смеха, азарта, движения, как раньше, а вместо этого были холодные неживые поцелуи и «выходи за меня замуж», сказанное сухо и равнодушно.

Лариса решила, что это и есть взрослая жизнь. Надо не ждать чудес, а быть хорошей женой, тогда в семье все будет хорошо, первая брачная ночь все расставит по своим местам. Любовь появляется в семье ценой упорного труда, а страсти вообще не существует: ее выдумали психопаты для оправдания своего безволия.

Рассудок уговаривал выходить, душа противилась, Лариса не знала, кого слушать, но тут внезапно дохнуло ледяным холодом угрозы стародевичества. Ведь до Никиты никто даже не пытался за ней ухаживать! А вдруг и после никто не будет и она останется одна?

Лариса согласилась, втайне надеясь, что родители Никиты запретят ему жениться на такой простой по их меркам девушке и ей не придется ничего решать, но те стали готовиться к свадьбе с неожиданным энтузиазмом.

Иван Макарович обещал, что молодые поедут в длительную командировку в загранку, обязательно в капстрану. Проблем не должно возникнуть, потому что Ларочка – человечек проверенный, из достойной семьи.

Лариса изображала восторг, погружалась в предсвадебные хлопоты, а сама мечтала, чтобы бракосочетание каким-то образом не состоялось.

Только судьба не вмешалась, и в положенный срок Лариса сказала «Да» и расписалась там, куда указывала ручка сотрудницы загса.

До последней секунды она надеялась, что у нее хватит смелости развернуться и убежать…


Лариса сильно волновалась перед первой брачной ночью, ждала чего-то то ли страшного, то ли прекрасного, в общем, таинственного обряда, который откроет перед ней новый мир.

У нее были очень смутные представления об ЭТОМ, но по фильмам она знала, как ведут себя новобрачные.

Она села на широкую постель, закинув ногу на ногу, и улыбнулась, почувствовав приятное волнение оттого, что Никита сейчас станет раздевать ее и увидит голой.

– Что сидишь? – спросил Никита хмуро. – Снимай платье и прими душ.

Она разделась в ванной, бросила платье на пол – все равно больше не пригодится – и долго мылась, надеясь, что муж позовет ее.

За дверью было тихо.

В этом пансионате часто отдыхали иностранные гости, поэтому на крючке висел махровый халат. Тщательно закутавшись в него, Лариса вышла.

Муж лежал в постели и так смотрел, что она, не раздеваясь, юркнула под одеяло и замерла.

Никита повернул ее спиной к себе.

«Неужели это и есть ЭТО?» – тоскливо думала Лариса.

Она не чувствовала ни боли, ни восторга, лишь только тяжесть чужого тела. Никита дышал над ее ухом быстро и шумно, как зверь.

Муж быстро уснул, а Лариса промаялась до утра, пытаясь примириться с разочарованием, что еще одно чудо ушло навсегда, так и не случившись.

ЭТО ничего не изменило в ней.


Потом Никита сказал, что все эти неземные восторги вокруг ЭТОГО – не более чем фантазии ничего не добившихся в жизни людей. Когда нет радостей реальных, приходится хвастаться нереальными, а что делать?

Мифы вроде «три раза за ночь» и «я обкончалась» придуманы только лишь с целью поднять самооценку в собственных глазах и глазах окружающих и ничего общего не имеют с настоящей жизнью.

Лариса не сильно расстроилась, что страсти не существует, потому что в остальном брак оказался довольно приятной штукой.

Никита в полной мере обладал главными качествами хорошего мужа: он был человек щедрый и нетребовательный и доверял жене.

Лариса распоряжалась семейным бюджетом и вела дом в свое удовольствие, не опасаясь, что ее сейчас ткнут носом в плохо вымытый унитаз. Если не считать ненависти к вареному луку, Никита был неприхотлив в еде и с удовольствием ел то, что она готовит. Внешний вид супруги тоже вполне его устраивал. Только один раз они немного поругались оттого, что Лариса не захотела стричься, а вообще жена нравилась Никите такой, как есть.

Когда стало ясно, что беременность не наступает, Никита повел себя очень благородно. Он сказал, что Лариса – его жена и останется ею независимо от того, получится у них ребенок или нет.

Она полночи проплакала от благодарности. Тогда она еще была хорошая, еще понимала, что такое настоящая любовь, и ценила сдержанное чувство Никиты.

Лариса выросла в семье работящих людей, поэтому для нее нытье жен, что мужья проводят с ними мало времени, звучало дикостью. Правильно сказала Ангелина Григорьевна: когда выходишь замуж, получаешь не человека, а дом.

Вот домом и надо заниматься, чтобы мужу было где лечь и что поесть, а разговаривать с ним совсем не обязательно, разве что утешить, когда срывается загранкомандировка.

Вместо Франции они оказались в Ленинграде, но Лариса не унывала. Никита работал, она вила гнездо, и все было отлично, пока она не стала замечать, что ей нравится, когда его нет дома по вечерам.

Хорошо, спокойно, а главное – муж придет усталый, и точно не придется с ним спать. С годами их совокупления (противное слово, оно отлично подходило к тому, что происходило между ними в спальне) стали совсем редкими – пару раз в месяц, и то в дни, подходящие для зачатия ребенка, но сделались как-то грубее и надолго оставляли Ларисе чувство тоски и уныния.


Она все-таки выпила валокордин, и вскоре озноб прошел, а голова отяжелела. Лариса легла в постель и натянула одеяло на голову, надеясь скоро провалиться в сон.

«Вот так бы вырубиться сейчас, а проснуться, когда все будет уже позади. Все-все».

Лариса не поняла, сон это был или бодрствование, но ей вдруг ярко привиделся Алексей, последний раз, как они занимались любовью.

«Это никогда меня не отпустит, пока я жива, – сказала Лариса, – и после смерти тоже».

* * *

Ирина снова вышла встречать подсудимого в компании адвокатессы и деда, но сегодня бояться было нечего. Первая злость народа утолена, а дальше начинается скучная рутина, вникать в которую людям неинтересно.

Пришли только матери и журналисты.

Хорошо, что председатель суда не поддался искушению и не перенес слушание дела во Дворец культуры, где зал вмещает всех жаждущих правосудия. С таким хилым кворумом они бы выглядели там как идиоты.

Что поделать, большой город. В поселках и маленьких городах все друг друга знают, половина – родня, вот и приходят всем миром, а в Ленинграде люди живут обособленно, и каждый остается наедине со своим горем.

Конвойные позволили Еремееву постоять на улице.

– Отец, а дай закурить, – вдруг обратился он к заседателю.

Сухофрукт молча протянул ему пачку «Беломора», Еремеев неловко вытащил скованными руками папиросу и сунул в рот. Дед поднес огоньку.

Еремеев вдохнул дым и закашлялся.

– Спасибо, отец.

– Давай, пошел, – конвойный подтолкнул его в спину.


Начальники Еремеева, директор НПО и секретарь парторганизации, попросились давать показания без очереди. Впрочем, «попросились» – не то слово. Снисходительно улыбаясь, оповестили Ирину, что, поскольку являются ответственными работниками, их надлежит вызвать первыми, о чем она и сама могла бы догадаться.

«Сейчас! Только шнурки поглажу!» – фыркнула Ирина, а вслух сказала, что порядок исследования доказательств определяется исходя из конкретных обстоятельств дела, притом потерпевшие должны быть опрошены раньше свидетелей, так что придется товарищам немного подождать.

Лестовского это страшно возмутило. Как это такие люди будут сидеть под дверью, словно обычные советские граждане?

– Ирина Андреевна, давайте сделаем исключение, – вкрадчиво промолвил он, – время государственных людей принадлежит государству, зачем же мы станем разбазаривать его из-за бюрократических тонкостей? Товарищи руководят мощным производством…

– Если оно настолько мощное, то полдня поработает без директора.

«А уж без партийного бонзы вообще вечно может работать», – мысленно добавила она.

Лестовский интимно взял ее под руку и увлек в угол кабинета.

– А вы знаете, чей сын Ольхович? – шепнул он.

– Понятно, если человек в тридцать пять лет директор НПО, то он чей-то сын, – усмехнулась Ирина, – не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться.

– Хочу вас предупредить, что вы поступаете недальновидно…

Ирине стало противно, она молча стряхнула с себя журналиста и отправилась в зал суда. Такое хорошее слово – «недальновидно», все можно им назвать и спрятать под ним любую подлость.

Потерпевшие должны быть опрошены первыми, потому что они имеют право наблюдать за ходом процесса, а не маяться в коридоре.

Опрос потерпевших был мучителен и для нее самой. Слушая женщин, с которыми случилось самое страшное, что может произойти в жизни человека, Ирина чувствовала, что теряет хладнокровие. Сердце ныло, сжималось от страха, когда она представляла себя на месте этих женщин, и вместо того чтобы вникать в их показания, молилась о том, лишь бы с Егоркой все было хорошо.

Страх потерять Кирилла, зависть к Аллочке, господи, неужели она всерьез мучается от этого, когда сын жив и здоров?

Ирине было стыдно и вдвойне стыднее от того, что благодаря чужому горю она обретает ясность в собственной душе.

А самое ужасное, что она не может разделить ненависть и негодование людей, и жажду возмездия тоже ей испытывать нельзя. Сердце требует поскорее вынести приговор, чтобы принести матерям хоть какое-то облегчение, хоть тень покоя. А нельзя. Она обязана быть беспристрастной.

Наконец дошла очередь до Ольховича. Он быстро прошел к свидетельскому месту и нетерпеливо кивал головой, пока Ирина разъясняла ему гражданский долг и ответственность за отказ и дачу ложных показаний.

Она примирительно улыбнулась ему. Красивый молодой мужчина, высокий, стройный, но мясистый, уже чуть-чуть намечается бульдожья чиновничья выя. Такие Ирине всегда нравились.

– У нас с Еремеевым были несколько разные задачи, – сказал Ольхович, – я отвечаю за производство, он – за идеологическую работу среди молодежи, и, на мой взгляд, со своими обязанностями он справлялся неважно.

– Что так? – вдруг заинтересовался Сухофрукт. – В чем именно это выражалось?

– Если вкратце, то он забросил комсомольскую работу, зато активно вмешивался в чужие дела, не имея для этого ни полномочий, ни необходимой подготовки. Например, он фактически подменял собой профсоюз, что, конечно, вносило путаницу и не могло не сказываться отрицательно на моральном состоянии сотрудников.

– Зачем же вы терпели?

Ольхович картинно развел руками:

– Секретарь комитета комсомола – выборная должность, а Еремеев завоевал себе дешевую популярность среди молодежи тем, что занимался бытовыми вопросами. Жилье, садики, кружки… Естественно, это импонировало людям. Я же строгий начальник, у которого на первом месте производство, – Ольхович улыбнулся, – меня и не должны любить. Я рекомендовал избрать на должность Еремеева более компетентного человека, но, увы, к моим рекомендациям не прислушались.

Ирина поморщилась. Что ж, ничего другого она и не ждала. Сейчас Ольхович открестится, следом за ним – секретарь парторганизации. Она перевела взгляд на подсудимого, и он вдруг усмехнулся ей в ответ.

Неужели Еремеев не только ездил по ушам своей пастве, но и реально заботился о людях? Да нет, вряд ли. Просто руководству надо как-то оправдаться, что столько лет не могли разглядеть чудовище под собственным носом, а друг на друга валить недальновидно, как выражается мастер слова Лестовский, вот и придумали «дешевую популярность».

Народ у нас еще пока что темный, тянется не к светлым идеалам, а все больше склоняется ко всякой материальной ерунде.

Аллочка спросила про фляжку.

Ольхович нахмурился и сцепил руки в замок:

– Фляжка? Я, знаете ли, у Еремеева в собутыльниках не состоял.

– Постарайтесь вспомнить. Возможно, подсудимый показывал вам ее, как памятный сувенир?

Ольхович покачал головой.

– Возможно, видели у него в кабинете?

– Я был у него в кабинете за все время один или два раза. Если мне нужно пообщаться с секретарем комсомольской организации, то я, как правило, вызываю его к себе. У меня в подчинении многотысячный коллектив, согласитесь, что я не могу помнить имущество каждого из них.

– Да, безусловно, – встрял Лестовский.

У адвоката не нашлось вопросов к свидетелю, директора НПО отпустили, и он сел в конце зала, хмурясь и скрестив руки. Ирина оценила деликатность Ольховича – не ушел посреди заседания.

Следующим вызвали секретаря парторганизации, плотного мужчину с простым, будто рубленым лицом. Костюм сидел на нем прекрасно.

Партийный босс зашел дальше и обвинил в своей политической близорукости Родину в целом.

– Я ж как? – горячился он с напускной простонародностью. – Если орденоносец, для меня это все, святое! Красная Звезда, шутка ли? Эх, не сразу я заметил, что высокие награды ему на пользу не пошли, зазнался парень, задрал нос!

Быстренько смастерив лицом озабоченную мину, главный коммунист поведал, что сильно был опечален поведением главного комсомольца и как раз набирался духу побеседовать с Еремеевым по душам, но тут выродка арестовали.

Ирина усмехнулась. Странный парадокс: чем выше пост у человека, чем больше власти, тем почему-то меньше гражданской ответственности. Когда судили Кирилла, то ему характеристику давали цеховой мастер и замполит лодки, где он служил, и они не побоялись сказать, что знали Кирилла как хорошего и порядочного человека.

А тут… Жалкое блеяние, поди пойми, что на самом деле представляет собой Еремеев. То ли активный и инициативный работник, то ли суетливый дурак, сующий нос в чужие дела от неумения справляться с собственными.

Впрочем, какая разница?

По части вещественных доказательств от секретаря парторганизации оказалось чуть больше толку. Он уверенно описал фляжку Еремеева как плоскую, серебристую и с гравировкой. Текст гравировки он не помнил, какой-то стих. Алексей говорил, что эту фляжку подарили однополчане, когда его выписывали из госпиталя, и с тех пор она служит ему талисманом.

Партия работает в плотной спайке со своим младшим братом – комсомолом, секретарь общался с Еремеевым каждый день, но фляжки у него не видел как минимум последние месяца три, а то и дольше. Зато ручка да, была. Он обращал внимание, потому что в детстве сам вырезывал по дереву.

– Когда впервые заметил? – секретарь нахмурился. – Боюсь соврать… Может, летом или еще раньше.

Ирина решила, что надо вызвать кого-нибудь из цеховых комсоргов, лучше нескольких человек. Вдруг дадут более внятную характеристику подсудимого, а заодно вспомнят что-нибудь полезное про фляжку и ручку. Логичнее всего отправить повестку тому, кто сейчас исполняет обязанности Еремеева.

Следом выступал парнишка, видевший, как его приятель разговаривает с Еремеевым.

У Ирины почему-то создалось впечатление, что в будущем он не раз окажется в зале суда, только уже не на свидетельской трибуне. Какой-то он был темный, вертлявый, с ускользающим взглядом и наглыми манерами.

Но хоть вид его и не внушал доверия, с показаниями все было в порядке. Ирина хотела отпускать свидетеля, но в него вдруг вцепился Сухофрукт и стал выспрашивать подробности – сколько было времени, перемена или окончание занятий, где стояли Еремеев с молодым человеком, кто лицом, кто спиной, и если парень не видел лица подсудимого, то как он понял, что тот разговаривает именно с тем юношей, который вскоре пропал, а не с каким-нибудь другим.

Парень отвечал бойко и уверенно. «Потренируйся, потренируйся», – весело думала Ирина.

Как только вышли на перерыв, ее вызвал к себе председатель суда и в растерянности заявил, что Ирину вызывают в горком партии, пусть быстро переносит заседание на завтра, собирается и едет.

* * *

Чувствуя себя прогульщицей, Вера Ивановна облокотилась на чугунные перила и уставилась в них, на жемчужный лед Фонтанки. Казалось, река промерзла до самого дна.

Скоро весна. Только на переходе от зимы к весне деревья отбрасывают на снег длинные четкие синие тени, а солнечные лучи разбиваются вдребезги о сосульки, свисающие с крыш, как густые ресницы.

Можно не возвращаться в консультацию, а вместо этого пойти, например, в Гостиный Двор и попытать удачу – вдруг выбросят приличную обувь?

«Нельзя было покупать костюм, – строго сказала себе Вера Ивановна, – совсем он меня поработил. Висит в шкафу мирно, будто ни при чем, а сам раздает ценные указания. Обувь ему, потом сумку захочет, а дальше что? Погонит на галеру за французской тушью? Нет, надо срочно продать от греха подальше».

Никаких магазинов, кроме продуктовых. Сейчас немножко постоит, и домой. Зайдет в «стекляшку» и приготовит Тане ее любимого цыпленка-табака, а заодно и салат оливье сделает, дочка его просто обожает. Банка горошка и майонез отложены на 8 Марта, ну да ничего. Вдруг еще заказ подвернется, или что-то другое она приготовит. Говорят, майонез можно самой делать из желтков и горчицы, надо узнать.

Бумажка с номером неизвестного Сани так и лежала в сумке. Вера Ивановна не позвонила.

«Это, в конце концов, аморально – принимать одолжения от психопата и убийцы, – горячилась она наедине с собой, – и счастья уж точно никому не принесет. Сани какие-то, Лехи-борщевозы… Будто блатные, ей-богу. Нет, я просто не имею права звонить! И по этическим соображениям, и для безопасности. Вдруг этот Саня – сообщник, а я, сама того не зная, передам ему информацию? Нет, ну это я хватила маленько, но все равно… Сейчас Еремеев хочет мне угодить, это понятно, а когда приговорят к высшей мере, как тогда он запоет? Напишет на меня жалобу просто из мести, что не отмазала его от расстрела. Нет, нельзя звонить. Всем от этого будет хуже, и Тане в первую очередь. Да, сейчас она в отчаянии, ходит как тень, но это пройдет. Все проходит. Забудет она своего Хена и найдет нормального парня, и заживем… Ну а если такая прямо у них любовь, то правы комсомольцы – бери, Хенушка, ноги в руки и чеши к нам, в Союз. Примем как родного. Действительно, почему это Таня должна подставляться? Почему она должна бросать мать, а не он своих родителей? Да, я хочу быть рядом с дочкой, и внуков хочу нянчить, а не видеть раз в год на фотографиях!»

Вера Ивановна открыла сумку и попыталась отыскать там листок, чтобы порвать и выбросить, но тут ее отвлек пожилой заседатель. Кажется, его зовут Валентин Васильевич… Да, точно. От радости, что вспомнила имя, Вера Ивановна широко улыбнулась.

Дед встал рядом с нею.

– Уток нет, – сварливо сказал он, – иногда они сюда суются, но не сегодня. Что ж, голубей покормим.

Из кармана старого темно-серого драпового пальто он достал краюху хлеба и стал крошить. Сразу, деловито курлыча и хлопая крыльями, слетелись голуби и начали клевать. С краешку, как обычно, примостилась пара воробьев.

– Красивые, верно? – спросила она. – Вроде невзрачные птички, а если присмотреться, перышко к перышку.

– Хорошо, когда жизнь, – улыбнулся дед, достал из другого кармана синюю вязаную шапку и натянул на голову, отчего приобрел залихватский вид, – утки, голуби, кошаки… Хорошо.

Отщипывая маленькие кусочки от хлеба, он бросал их в стаю. Птицы волновались, вспархивали, раздували перья.

Заметив, что Вера Ивановна тоже хочет кормить, он отломил от краюхи кусок и протянул ей.

– Спасибо.

– Не за что. Не могу просто хлеб выбрасывать.

Она кивнула:

– Я тоже.

– Что думаете? – спросил вдруг дед без обиняков.

Вера Ивановна пожала плечами.

– Вот и я сомневаюсь!

– Такая ваша работа, товарищ, на ближайшее время.

– Вы меня простите, конечно, но или этот юноша врет, как Троцкий на базаре, или я не знаю! – Валентин Васильевич азартно хлопнул ладонью по ограде, сбив с нее снег.

– Да почему? – искренне удивилась Вера Ивановна. – Все там в порядке. Опознание одежды и обуви проведено по всем правилам, парень ни разу не сбился, не запутался…

– А почему он сразу не рассказал про незнакомого мужика, когда парень пропал?

– Вы же слышали. До визита оперативников в училище он был уверен, что приятель его сам сбежал.

– Ладно, – перебил дед, – это ладно. Пацаны стучать в ментовку не приучены. Тут согласен. Вы другое мне объясните: как так вышло, что этого предположительно Еремеева заметил он один?

– Ну как… Глазастый просто.

– Таки вы мне хотите сказать, что никто не обратил внимания на роскошного мужчину в импортных шмотках? Я специально спросил, когда парень его видел, и он уверенно ответил, что сразу после занятий. Это время, когда вся толпа учеников стремительно вываливается из здания, хотя бы покурить. Чай не школа, а целое училище, люди взрослые все! Педагоги тоже кто домой, кто сигаретку засмолить, а кто просто воздухом подышать. Между тем наш Еремеев вместе с будущей жертвой не прячутся где-то за помойкой, а спокойно болтают возле ворот, оставаясь невидимками для всех, кроме нашего глазастого друга.

«А действительно», – подумала Вера Ивановна и посмотрела на деда с интересом.

Валентин Васильевич откашлялся и продолжал:

– Я так понял, что это была одна из первых реальных зацепок в деле. Так почему следователь на этом успокоился? Почему не допросил всех учащихся?

– Наверняка оперативники опрашивали, просто если никто ничего не видел, зачем лишнее писать? – пожала плечами Вера Ивановна.

– Нет, не записали – это ладно. Это я понять могу. Так уж устроена жизнь, что приходится выбирать между делом и бумагой, и я, как обыватель, естественно, предпочту пойманного преступника горе правильно оформленных документов. Но коль скоро меня высадили в кресло народного заседателя и наделили равными правами с судьей, то я уже не могу легкомысленно относиться к документации. И вот я спрашиваю – почему не потянули дальше? Хорошо, никто не заметил, как парень разговаривал с нашим подсудимым. Маловероятно, но возможно. Вам его фотографии, кстати, не попадались? Мальчика этого пропавшего?

Вера Ивановна отрицательно покачала головой.

– Жаль, – вздохнул Валентин Васильевич, – ладно, пусть он был невзрачный парень, и на него никто не обращал внимания. Но подсудимого-то нашего вы видели? Это же ходячий сексапил!

– Сидячий пока что.

– Не суть. Только я ни за что не поверю, что в стае юных дев не нашлось ни одной заглядевшейся на роскошного мужика в импортных шмотках. Вот режьте меня!

– Да боже мой, зачем мне вас резать?

– У меня две внучки, шестнадцать и восемнадцать лет. Вы думаете, они пропустят такого, как они выражаются, «кадра»? Ни за что на свете!

Вера Ивановна улыбнулась, вспомнив собственную юность. Не хочется это признавать, но дед определенно прав. И загляделась бы, и повертелась поблизости – а вдруг обратит внимание? И совершенно точно посмотрела бы, а с кем из учеников разговаривает незнакомый красавец, чтоб на следующий день как бы между прочим непринужденно спросить: «А что это за парень вчера к тебе приходил?»

Училище не какое-нибудь, а медицинское, там девочек восемьдесят процентов. И что, все они глубоко погружены в науку? Ни одной вертихвостки на весь здоровый коллектив?

– Вы правы, Валентин Васильевич, монашеский обет для сестер милосердия давненько уж отменили, – засмеялась она и бросила голубям последний кусок хлеба, – странно, да…

Дед вдруг взял ее под руку и с молодой силой повел вдоль набережной:

– Пройдемся, а то замерзнем. Вот что я думаю, – Валентин Васильевич по-лекторски разрубил воздух ладонью, – теоретически мог никто не заметить, что Еремеев общается с тем парнишкой, но сам факт его появления возле училища должен был привлечь внимание. Обязан был! Почему не потянули ниточку? Наш свидетель дал четкое описание одежды, так и надо было собрать всех и трясти – когда и где вы видели молодого высокого мужчину в такой-то куртке, таких-то джинсах и таких-то кроссовках? Почему это не было сделано?

– Почему, почему? Людей мало, вот почему, – буркнула Вера Ивановна, – практика показывает, что такое сплошное траление дает на удивление мало информации. Ну вспомнили бы девчонки красивого мужчину в фирменных кроссовках, а дальше что?

Спутник ничего не ответил, и некоторое время они шагали молча. Вере Ивановне так понравилось идти быстрым, но размеренным шагом, что она даже не задумалась, куда они направляются.

– А дальше то, что было бы гораздо больше веры показаниям этого парня, если бы их подтвердил кто-то еще, – буркнул Валентин Васильевич, – а так сиди и думай, то ли врет человек, то ли померещилось, то ли совпало просто. Вы говорите, людей мало, но ведь показания этого парня были, по сути, первой уликой. Фляжка, конечно, да, но тогда у следствия не было догадок, кому бы она могла принадлежать. Мало людей или много, но куда им копать-то было? Что разрабатывать, кроме показаний этого парня? Хотя бы с целью имитации бурной деятельности, когда начальство начнет выбивать результат, могли бы подсуетиться. А тут получается, люди получили зацепку и сидят курят, будто в курсе, что скоро на них прольется манна небесная в виде нового свидетеля и нового трупа с новой полновесной уликой.

По дороге им попался маленький кафетерий.

– Зайдем? – поднявшись по крутым каменным ступенькам, Валентин Васильевич распахнул перед нею дверь.

Внутри оказалось на удивление чисто, пахло кофе и булочками, а за прилавком скучала полная женщина в белой кружевной повязке на голове, накрахмаленной так, что она стояла, как кокошник.

Дед усадил Веру Ивановну за пластиковый столик и через несколько минут принес железные креманки на высоких ножках. В каждой лежало три разных шарика мороженого: пломбир, шоколадное и крем-брюле.

Вера Ивановна расстроилась, что ест мороженое одна, без дочери. А вдруг Таня все-таки уедет? Все тогда придется делать одной…

– Что с вами?

– Нет-нет, все в порядке. Просто задумалась.

– Вот и я думаю… – Валентин Васильевич снова сбегал к прилавку и принес две чашки кофе, крепкого, горячего и кислого, – что не все так однозначно в этом деле.

– Вы так ответственно относитесь к своей роли в этом процессе, – улыбнулась она и протерла алюминиевую чайную ложечку носовым платком.

– А как же! – воскликнул дед. – Как же иначе!

* * *

Торопясь в горком, Ирина поскользнулась и чуть не упала, пока догнала уже почти отъехавший от остановки автобус.

К счастью, он оказался полупустым, Ирина села и смотрела в окно, на проплывающую мимо светлую улицу Воинова. Она любила этот район, но сейчас даже умиротворяющие пейзажи не помогали унять злость.

Ирина кипела от ярости потому, что ее, судью городского суда, как девочку, заставляют ехать куда-то и отчитываться перед кем-то. Ей не назвали фамилию и должность того, кто вызвал, только номер кабинета, и это казалось особенно унизительным.

Почему, на каком основании партийные органы могут требовать отчета и давать указания? Они не специалисты, то есть не обладают знаниями, чтобы дать ей действительно ценное указание, и не являются ее непосредственным руководством, то есть ответственности за свое указание тоже не понесут. Однако попробуй ослушайся!

Ирина не сомневалась, что ее вызывают, чтобы заставить оправдать Еремеева. Как она это сделает при приличной доказательной базе, горкомовских работников не волнует. Они знают, что сами могут сделать со строптивой судьей, и им этого достаточно.

Плевать, что матери ждут справедливого возмездия, что Еремеев снова будет убивать, оказавшись на свободе, главное – не посадить кровавое пятно на безупречную репутацию ВЛКСМ. Комсомольский лидер должен быть идеалом, а если факты противоречат этой теории, то тем хуже для фактов.

Ну умрет несколько женщин от тоски и горя, ну погибнет пара ребят, так мы сколько народу уже положили ради идеи, господи! Эти жертвы – это даже не капля в море будет.

Ирина задумалась, какие привести контраргументы. Демагогию эти люди признают только свою собственную, поэтому надо выдвинуть что-то конкретное. Например, что матери настроены очень решительно и просто так оправдание Еремеева не примут. Впрочем, ее и слушать-то не будут, как в анекдоте про мартышку и крокодила. Просто скажут: «плыви отсюда, говно зеленое», да и все. Так что заранее продумывать разговор – напрасная трата сил.

Так сложилось, что Ирина недолюбливала комсомольских работников еще со школьных лет, с тех пор как сама вступала в эту организацию. Процедура была не сказать чтобы сильно простой: сначала следовало получить рекомендацию у совета пионерской дружины, пройти собеседование в комсомольской ячейке класса, а потом в школьном комитете комсомола, где тебя гоняли по уставу, текущей политической ситуации, биографиям вождей и прочей идеологической лабуде, а твои товарищи с умным видом слушали и решали, достойна ты вступить в ряды или пока нет.

Ирина не чувствовала внутренней потребности стать комсомолкой, но без этого все достойные жизненные пути были закрыты, поэтому она купила за шесть копеек тонкую красную брошюрку устава (на собеседовании на вопрос «сколько стоит устав?» следовало отвечать «устав бесценен»), выучила биографию Ленина, освежила в памяти, кто кого угнетает на мировой политической арене, и решила, что готова.

На совете дружины все прошло как по маслу, комсорг класса тоже без звука дала рекомендацию, а вот на заседании школьного комитета дело застопорилось.

Ирина и забыла, что главный комсомолец Дима Горкин пытался к ней подкатить, но он, как выяснилось, нет, потому что осыпал ее вопросами о биографии Хо Ши Мина, причем в таких подробностях, о которых вряд ли помнил сам Хо Ши Мин. «Думаю, – сказал Дима с противной снисходительной ухмылкой, – вам нужно прийти в следующий раз, когда вы подготовитесь получше».

Наверное, она была на самом деле виновата, что не изучила досконально этапы жизненного пути достойного вьетнамского революционера, но покинула заседание с чувством, будто ее ни за что ни про что вываляли в грязи.

После того заседания Ирина поняла, зачем нужен комсомол: тут детям осторожненько, по ложечке, дают попробовать вкус власти. Не ответственности, а именно чистой власти, когда можешь казнить и миловать по своему капризу.

Если бы комсомол был просто общественной организацией типа того же ДОСААФа, членство в котором почетно, но ни на что особо не влияет, тогда другое дело. Тогда комсомольцы могли бы быть придирчивы и решать, кто принесет им пользу, влившись в их ряды, а кто, наоборот, запятнает. Но Дима Горкин, как и все остальные граждане СССР, прекрасно знал, что членство в ВЛКСМ – обязательный атрибут для поступления в институт и устройства на приличную работу. Он понимал, что держит в своих руках всю дальнейшую судьбу Ирины, и наслаждался этим.

Как в капстранах приучают к наркотикам – сначала дают немножечко просто так и только потом, когда ребенок распробовал и уже не может без этого обходиться, требуют платить настоящую цену.

Хочешь власти? Изволь! Только ты должен каждый день лгать и превозносить то, во что не веришь. Чтобы помыкать теми, кто под тобой, ты обязан пресмыкаться и угождать вышестоящим, воля которых заменит тебе убеждения, любовь, дружбу, совесть. Все это ты предашь, если не сможешь вовремя остановиться. В бесценном уставе ценой шесть копеек это называется демократический централизм, а по сути – барство и холопство.

Ну а для тех, кто устоял перед искушением и не понял сладости власти, приготовлена горькая похлебка безысходности, и унижаться все равно приходится. Правильно, наверное. Чем раньше человек поймет, что Диму Горкина невозможно обойти, тем проще ему будет во взрослой жизни.

На вахте вместо привычной сонной бабушки с носком сидел молодцеватый румяный дед. Тщательно изучив ее паспорт, он, сверившись с толстым журналом, назвал ей номер кабинета и предупредительно показал, где гардероб, а где лестница.

Пальто у нее принял тоже очень видный пожилой мужчина.

Ирина поднялась на второй этаж по широкой мраморной лестнице и, следуя указаниям вахтера, прошла в конец коридора. На первый взгляд, все здесь было как в любом государственном учреждении – красные дорожки на полу, стены облицованы деревянными панелями чуть выше человеческого роста, лампы дневного света.

Только тут ноги приятно пружинят в густом бархатистом ворсе ковра, цвет его богатый, насыщенный, и нигде не видно сиротских проплешин, обнажающих грубую нить основы. От панелей пахнет настоящим деревом, а лампы на потолке не гудят и не мигают, и свет от них действительно дневной, а не мертвенный и тяжелый.

Наконец Ирина оказалась в просторной приемной с тяжелыми шторами на окнах и мясистой монстерой в углу. Тут чуть уловимо пахло настоящим кофе, а за столом перед дверью сидела до неправдоподобности ухоженная секретарша средних лет. С дежурной улыбкой она указала Ирине на стул в ряду, где уже сидело несколько посетителей.

Ирина приуныла – когда до нее еще дойдет…

Поймав на себе заинтересованные взгляды мужчин из очереди, она не смогла сдержать улыбки. Надо же, проклинала Аллочку, но зато теперь оттого, что страстно хотела утереть нос заклятой подружке, выглядит уж точно не хуже секретарши.

Даже этих выхолощенных партийных бычков смогла отвлечь от их проблем мирового масштаба.

Ирина широко улыбнулась, скрывая раздражение от предстоящего долгого ожидания.

«А что ты хотела? В Советском Союзе без очереди не бывает ничего, по крайней мере для обычных граждан».

Она достала из сумки книжечку «Нового мира», которую дала почитать сестра, и только нашла место, где остановилась, как секретарша пригласила ее в кабинет.

Подойдя к двери, Ирина не смогла удержаться от победной улыбки. Чувство избранности оказалось очень приятным.

Начальник отдела оборонной промышленности был, видно, таким образцовым коммунистом, что даже внешне оказался похож на красную звезду, наряженную в костюм-тройку.

Он галантно встретил ее возле двери, провел к столу и помог сесть, а сам устроился не за своим столом, а на стуле напротив. Предложил чай-кофе, а когда Ирина отказалась, налил ей воды из графина в тонкостенный стакан со сдержанным цветочным узором.

– Ирина Андреевна, я пригласил вас, чтобы побеседовать о процессе, который вы сейчас ведете, – вкрадчиво начал он, – нет ни малейших оснований сомневаться в вашей компетентности, но согласитесь, совет старшего товарища никогда не повредит в нелегком деле.

– Не повредит, – согласилась Ирина кисло, понимая, что сейчас ее будут ломать под оправдательный приговор и вряд ли выпустят, пока она его не гарантирует.

«А с другой стороны, почему бы и не обещать? – усмехнулась она про себя и отпила немного воды. – Партия нам тоже много чего обещала, например коммунизм в восьмидесятом году, а что-то пока его не видно».

– Я убежден, что мой партийный долг – помочь вам досконально разобраться в этом деле. Все-таки вы молодая женщина, почти девочка…

– Ну какая там девочка!

– Не спорьте, – завотделом кокетливо погрозил ей пухлым пальчиком, похожим на игрушечную цистерну, – для меня, старого пса, вы совсем еще девочка, и мне больно думать, что вам приходится единолично брать на себя ответственность за чужую жизнь.

– Почему единолично? Со мной два народных заседателя, обладающие равными правами с судьей. Они активно работают…

– Теоретически да, но окончательное решение за вами.

– Надеюсь, что так.

Красная звезда подлил ей еще водички, а заодно наполнил стакан и себе и залпом выпил.

– Ирина Андреевна, вы показали себя вдумчивым, даже въедливым в хорошем смысле специалистом, сильным и самостоятельным человеком. Такие люди нам нужны.

– Спасибо.

– Очень нужны, – повторил он с нажимом, – откровенно говоря, я был удивлен, когда узнал, что вы до сих пор состоите кандидатом в члены КПСС. Отчего так?

Завотделом пытливо заглянул ей в лицо, Ирина потупилась.

Когда вышел комсомольский возраст, она, как все, подала заявление в партию. Ее утвердили кандидатом, и этого оказалось достаточно, чтобы не привязывались, как это приговоры выносит судья без коммунистического правосознания.

В районном суде на это смотрели сквозь пальцы, а в городском, видимо, не прокатит. Придется как в грубом анекдоте: «сегодня в говно, завтра в партию».

– Так в чем же дело, Ирина Андреевна?

– Сомневалась, что достойна, – буркнула она.

– Что вы, дорогая вы моя! – от избытка чувств завотделом встал и развел руками, отчего сходство с красной звездой стало тождественным, – если не вы, то кто же? Я доведу до сведения секретаря вашей парторганизации, чтобы немедленно исправили это упущение. Мы никак не можем разбрасываться такими людьми!

Ирина неловко поблагодарила, а завотделом подошел к ней и тяжело положил руку на плечо:

– Партия ценит умных и волевых людей, дорогая Ирина Андреевна, так что поверьте мне, у вас очень большое будущее.

Она пожала плечами.

– А вы напрасно так! Человек должен приносить пользу родной стране, максимально используя свои способности. А вы уже доказали, что способны на многое, и, дорогая Ирина Андреевна, представляется мне, что вы должны стать не меньше чем депутатом Верховного Совета, если хотите полностью реализовать свой потенциал.

– Спасибо, – пробормотала Ирина.

– А как вы думали? Не по-ленински это, не по-коммунистически – кадры разбазаривать!

«Все понятно, – вздохнула Ирина, – наживку он мне бросил, уверен, что я заглотила, сейчас подсекать начнет».

– Ваш вопрос уже решается на соответствующем уровне, а сейчас я пригласил вас, чтобы предостеречь, не дать вам совершить вполне понятную, но роковую ошибку.

Ирина кивнула и выпила несколько глотков воды, с неудовольствием заметив, что от помады на тонком, почти прозрачном стекле остался некрасивый след.

– Мы все воспитаны в глубоком уважении к героям, а коммунистические идеалы святы для каждого советского человека, – сказал завотделом задушевным тоном, – и ничего нет удивительного в том, что нам трудно поверить, что под маской героя, инвалида войны, орденоносца, активного комсомольского работника скрывается настоящее чудовище. Разум нормального человека просто отказывается это признать, не правда ли, Ирина Андреевна?

Она пожала плечами:

– К сожалению, доказательства…

– Вот именно! Доказательства! Факты – вещь упрямая, и порой под их давлением нам приходится принимать то, что противоречит нашим представлениям.

«Ого, это что-то новенькое! – Ирина глотнула еще воды, чтобы скрыть усмешку. – Принципиально новенькое, я бы сказала. Подтасовывать факты под идею – это же фундаментальный принцип нашего бытия».

– Член КПСС обязан служить примером коммунистического отношения к труду и выполнения общественного долга, – провозгласил завотделом, – и люди должны видеть, что мы боремся за чистоту наших рядов. Еремеев надеялся всю жизнь скрываться под маской верного ленинца, но, к счастью, этот номер у него не прошел! Сейчас, знаете ли, находятся отдельные незрелые личности, которые недовольны, что якобы у нас какие-то привилегии. Так вот коммунист имеет только одну привилегию – как можно больше работать!

Завотделом перевел дух, приосанился и продолжал:

– Народ должен увидеть справедливость советского правосудия! Не должно быть никаких поблажек, ни малейшего снисхождения, а только самый суровый приговор!

– Но…

– Самый суровый, Ирина Андреевна! Кому много дано, с того и спрос больше, а Еремеев получил полной горстью, уж поверьте. С ним носились как с любимым ребенком! И орден пожалуйста, и такую должность… Слыханное ли дело, из комсорга полка сразу секретарем комсомольской организации крупнейшего объединения! И чем он отплатил за высокое доверие? Даже вслух произнести страшно! Какую тень бросил на ВЛКСМ! Ирина Андреевна, вы только представьте себе, что начнется, когда об этом процессе пронюхают вражеские голоса!

– Я предлагала сделать процесс закрытым.

– Разумное предложение, но недальновидное, – покачал головой хозяин кабинета, – информация все равно просочится за границу, ведь у нас, к большому сожалению, проживают не только бытовые сплетники, но и диссиденты, радующиеся любой возможности опорочить свою Родину. Лучше уж так. Пусть мир видит, что, хоть у нас и есть отдельные уроды, мы с ними безжалостно боремся.

– Вы совершенно правы.

– Надеюсь, мы с вами поняли друг друга?

– Безусловно.

Завотделом растопырил коротенькие руки так, будто хотел ее обнять, Ирина поняла намек и поднялась. Итак, могущественный партайгеноссе потратил кучу своего бесценного времени, чтобы убедить ее в том, в чем она и так не сомневалась. Почти не сомневалась.

Она пошла к двери, но завотделом вдруг вкрадчиво взял ее под руку и прижал к своему теплому боку.

– Позвольте дать вам еще один совет, – шепнул он, – по-товарищески, по-стариковски… Вы мне глубоко симпатичны, Ирина Андреевна, поэтому скажу без обиняков: оставьте вы своего обормота.

– Что?

– Вас ждет головокружительная карьера, но связь с антисоциальным элементом сильно ее затормозит.

– Простите…

– Вы меня слышали, Ирина Андреевна, а выводы делайте сами. Вы молодая интересная дама, зачем вам портить себе блестящее будущее ради морально неустойчивого человека?


После горкома она не вернулась на работу, а пораньше забрала Егора из садика и повела гулять в парк 30-летия ВЛКСМ на Нарвской. Каток работал, и Ирина взяла в прокате коньки для сына и для себя и заскользила, а тело вспомнило, чему его учили в детстве. Егор едва поспевал за матерью. Они катались больше часа, и хоть щеки покалывало морозцем, а пальцы на ногах обещали, что скоро начнут невыносимо ныть, уходить совсем не хотелось, но тут на лед выкатилась компания взрослых мужиков с клюшками, и для детей стало просто опасно. Ирина хотела было возмутиться, но обнаружила, что время позднее, девятый час, детям пора по домам. Может, проявила широту натуры, в конце концов, мужикам тоже хочется погонять в хоккей, а может, просто струсила. По дороге домой она совершила кощунственный для ответственной матери поступок – повела Егора в пышечную напротив метро.

Там в полуподвальчике с высокими столами они вкусили божественно прекрасного с мороза зажаренного теста, сочащегося маслом и густо присыпанного сахарной пудрой, и выпили густого, чуть теплого сиреневого кофе из граненых стаканов.

Глядя на сына, счастливого и обсыпанного пудрой не хуже, чем та пышка, Ирина не могла понять, счастлива ли она.

Партийный босс сегодня посулил ей великолепную карьеру, нужно только сделать две вещи: приговорить к расстрелу Еремеева и бросить Кирилла.

Что ж, Еремеев виновен и заслуживает самого сурового наказания, а что до Кирилла… Эту дилемму ей, похоже, и вовсе решать не придется.

Он не звонит уже почти неделю, и любой здравомыслящей женщине ясно, что это значит.

«Зато стану депутатом, – усмехнулась Ирина, – а это все равно что переехать в другую страну».

Появится просторная квартира вместо нынешней живопырки, доступ к хорошим продуктам без очереди, служебная машина… И не придется в ужасе гадать, поступит ли Егорка в нормальный вуз. Интересно, каково это вообще на вкус – уверенность в достойном будущем для своего ребенка? Когда живешь и знаешь, что он при любых обстоятельствах будет учиться в престижном институте, а после распределится на престижное место?

И ради этого не придется идти против совести и отказываться от любви, потому что любовь сама от нее отказалась.

А Еремеева никто не заставлял убивать, так что пусть получает на всю катушку. Можно, конечно, запросить еще одну судебно-психиатрическую экспертизу, чтобы признали его сумасшедшим, но оставим это как запасной вариант.


Подошел троллейбус, почти пустой. Час пик прошел, люди разъехались по домам.

Ирина с Егоркой сели и стали смотреть, как мимо проплывают мрачные и тоскливые дома Нарвской заставы, еле видные в желтых кляксах фонарей.

Она вдруг представила, будто город затопило темной водой и они, горстка выживших, плывут в этом троллейбусе, как в батискафе.

«Вообще очень странно, что Еремеева не признали сумасшедшим сразу, – подумала Ирина, прижимая к себе сына, – это реально странно. Коммунист слетел с катушек – тоже плохо, конечно, но не так ужасно, как когда он в здравом уме и твердой памяти начинает уничтожать ни в чем не повинных граждан. Безумие – это болезнь, а заболеть каждый может. По идее партийные органы должны были настоятельно рекомендовать докторам признать Еремеева сумасшедшим. Почему этого не было сделано? Врачи пошли на принцип? – не поверю. Всю жизнь признавали психами кого надо, а тут вдруг уперлись. Почему тогда? Черт, надо было с этой красной звездой обсудить вариант повторной экспертизы. О, вот я уже начинаю мыслить как номенклатура! А ничего стыдного! Я хорошо работаю, я умная, так почему бы не расти? Чем я хуже какой-нибудь героической доярки, заседающей в Президиуме Верховного Совета? Почему мне должно быть стыдно, что меня заметили и оценили?»

Набегавшийся и наевшийся пышек Егор стал клевать носом еще в троллейбусе. На всякий случай поканючил, чтобы разрешили посмотреть фильм «после «Времени», но когда зазвучала мелодия прогноза погоды, сын уже крепко спал.

Поправив ему одеяло, Ирина пошла в кухню и начала готовить суп на завтра, с тоской поглядывая на молчащий телефон. Она скучала по Кириллу.

Прав, прав звездообразный партиец, безусловно прав. Если она хочет карьеру, то выходить замуж за Кирилла никак нельзя, и неважно, вернется он в рок-музыку или нет. Хотя, скорее всего, вернется: от призвания так просто не отказываются. И что тогда скажут о ней люди? «Дорогая Ирина Андреевна, – скажут они, – да вы типичная двурушница! На людях вы ратуете за победу коммунизма и все такое прочее, а дома делите постель с оголтелым диссидентом, который спит и видит, как бы Родину продать!»

Нет, надо не страдать и мучиться оттого, что Кирилл ее бросил, а от всей души пожелать счастья той женщине, которая его увлекла. Как в песне – если к другому уходит невеста, еще неизвестно, кому повезло. А что сердце ноет, так это от уязвленного самолюбия.

А слезы на глазах исключительно потому, что она режет лук. Вот, стоило бросить его в кастрюлю, как они сразу высохли.

Она ведь действительно еще молодая и привлекательная женщина и найдет достойного мужчину в новых сферах, в которых начнет вращаться. Правда, там люди не разводятся, как бы плохо ни жили, но вдруг хоть один вдовец по ее душу найдется. Какой-нибудь ханжа-слизняк вроде Лестовского, бэээ…

Телефон подал голос именно в тот момент, когда Ирина резала свеклу. Быстро сполоснув руки под краном, она побежала в коридор.

Звонила Аллочка.

– Не разбудила?

– Ну что ты, время детское. А как ты меня нашла?

– Так у Левки номер записан.

«У Левки… – неприятно царапнуло по сердцу, – у Левки… Черт возьми, это я должна бы говорить «у Левки», а не эта курица! Это должно было быть моим счастьем… Все интеллигентность проклятая, воспитание, что биться за мужика – это плохо. Если любит, пусть сам завоевывает – вот основная доктрина жизни, и что мы с нее имеем? Вот именно. А ведь за хорошего парня не грех и побороться. Как девки сцеплялись, просто дым коромыслом, так и я могла Аллочку отвадить. Нет, надо было стоять в сторонке сложа ручки и ждать, пока обратят внимание и позовут, что замуж, что на хорошую должность. А оно так не работает. Все ценное добывается в бою, и выигрывает тот, кто готов горло перегрызть конкурентам. Кто знает, что эта Алка творила, чтобы Леву от меня отвернуть? Может, и врала, и наговаривала на меня, а теперь живет как святая и давно все забыла».

– Хочу сказать, – продолжала Алла, – наш разговор так разбередил мне душу, что я позвонила Насте, и мы помирились.

– Молодец.

– Оказывается, Ижевский на ней все-таки женился, уже больше двух лет как.

– А тебя даже на свадьбу не позвали? – не удержалась Ирина.

– Никого не звали. Ты разве не помнишь, что у Глебушки бзик был на эту тему? Он все время ниспровергал традиции и устои.

– И то правда, – усмехнулась Ирина, – только не все. Он потрясал исключительно те основы, с которых ничего не могло упасть ему на голову. Но да, от свадебных обрядов его прямо всего корежило.

– Наверное, мне давно стоило сделать первый шаг, – вздохнула Алла, – столько времени потеряно на глупую гордость…

– Так тебя ж прогнали!

– Знаешь, я теперь уже думаю, а вдруг я все-таки ему тогда позвонила?

– В смысле?

– Ну времени столько прошло, я плохо помню уже, как оно на самом деле было. Я ведь действительно тогда не хотела, чтобы Глеб приходил, вдруг действительно говорила с ним об этом, а в хлопотах оно и вылетело из головы?

Ирина фыркнула:

– Отказать от дома – не такая рядовая вещь, чтобы тут же о ней забыть.

– Нет, ну не так, что прямо пошел вон, а могла прозрачно намекнуть. Например, ты кого-то из общих знакомых терпеть не можешь…

«Ага, тебя», – мрачно подумала Ирина, а вслух буркнула:

– И что?

– А я тебе звоню и говорю: ах, Ирочка, завтра у нас будет Маша Иванова, так что смотри сама… Ты же поймешь намек?

– Я-то да.

– Ну и Глеб. Я не помню такого разговора, но допускаю, что он мог состояться.

– Профессиональная деформация у тебя, матушка. Только обвинительный уклон зачем на самое себя-то направлять?

Алла засмеялась:

– Просто я тебе столько гадостей про него наговорила, а теперь думаю, может, он и ничего себе такой парень.

– Как к профессионалу у меня к нему претензий нет. И, Аллочка, это все, что мне нужно знать до конца процесса. После приговора, если вы с Левой захотите общаться – я с дорогой душой, но пока у нас должны быть сугубо служебные отношения.

– Вот я поэтому и звоню, что неосторожно полила Глебушку говном и создала у тебя предвзятость.

– Не создала.

– Ну и слава богу!

Положив трубку, Ирина заметила на желтой пластмассе следы свекольного сока. Затекло в стык между деталями, так что пришлось чистить телефон с помощью спички.

Настроение испортилось. Вспомнилось, что она так и не собралась в гости к своей университетской подружке, и неизвестно, соберется ли, потому что зависть крепко держит ее за подол. И хватит притворяться перед самой собой – она растеряла всех подруг только потому, что они счастливее, чем она. Взять хоть процесс Кирилла. Тогда заседательницами были женщины, Наташа и Надежда Георгиевна. Трудное дело сблизило их, но теперь Ирина общалась в основном с Надеждой, потому что та развелась, а с Наташей, счастливой женой и молодой матерью, старалась видеться как можно реже.

Профессиональных достижений это не касалось: она совершенно спокойно и с удовольствием общалась с успешными людьми, и председатель суда вызывал у нее только положительные эмоции, а вот когда дело доходило до женского счастья, тут зависть крепко брала ее за горло своей склизкой зеленой рукой. Почему так? В профессии все зависит от твоих личных достижений, от деловых качеств и трудолюбия, ну еще немножечко от того, в какой семье ты родился, но в целом ты сам добиваешься своего положения.

А в личной жизни правит судьба. Можешь быть и красивой, и верной, и доброй, и лучшей женщиной на Земле, но суть всегда в том, повезло тебе или нет. Ты тратишь все силы на то, чтобы быть хорошей, а оказывается, что ему нужна другая хорошая.

И ты со всей своей идеальной фигурой, сбереженной для него девственностью и кулинарными талантами остаешься за бортом, а Аллочки живут и счастливы.

Она сглотнула горькую слюну. Вот так, Ирочка! Ты рискнула, чтобы спасти человеку жизнь, любила его, принимала со всеми богемными закидонами и пролетарской закваской, готова была отказаться от великолепной карьеры, лишь бы стать его спутницей жизни… Благородно, в общем, вела себя, только он увидел упругую молодую попу и сияющие юные глаза и забыл о твоем благородстве. Положил с прибором, как говорят в его цеху.

Забыв о кипящем на плите супе, Ирина остановилась на пороге своей комнаты и обвела ее глазами. Здесь даже нет его вещей, чтобы вернуть и услышать стандартное бормотание: «ты же умная женщина и все понимаешь».

Вот уж нет! Надо быть или женой, или никем, а соглашаться на статус умных женщин, которые все понимают, могут только полные дуры, которые не понимают вообще ничего!

Тут снова подал голос телефон, захлебываясь звонками. Межгород!

Ирина стремительно схватила трубку.

– Здравствуйте, Надежда Георгиевна! – она очень надеялась, что голосом не выдала своего разочарования.

– Ирочка, дорогая! Вы уж простите, что так поздно, но с этой чертовой разницей во времени… Никак не привыкну.

– А я вас только вспоминала! Вы как почувствовали!

Надежда Георгиевна рассмеялась:

– Хорошо, если так, только я, увы, по делу. Помните того плюгавого замполита?

– Ну а то!

– Он очень хочет с вами повидаться.

– Зачем? – удивилась Ирина.

– Этого я не знаю, только ему прямо припекло. Он пытался связаться с вами через Кирилла, но соседи сказали, что тот уехал в длительную командировку. Пришлось через меня…

Ирина скучно подумала, что настоящий жених должен был оставить соседям телефон своей невесты как раз на такой случай, если его вдруг начнут искать старые друзья. Но Кирилл, видимо, посчитал ее роль в своей жизни недостаточно важной. Кто знает, вдруг он вообще поперся за Полярный круг только для того, чтобы порвать с ней тихо и безболезненно, а предложение сделал в качестве прощального подарка, чтобы она хоть помечтала о счастливом будущем, если уж в реальности оно ей не суждено.

Она согласилась увидеться с замполитом и думала, что Надежда Георгиевна просто даст ему ее номер, но это оказалось почему-то неудобным. В результате договорились, что он будет ждать ее возле метро в субботу начиная с двух часов дня и до упора.

«Шпионские какие-то штучки», – пожала плечами Ирина, распрощавшись.

Посмотрела на часы. Нет, еще не слишком поздно звонить в семейный дом.

Подружка была искренне рада ее звонку. «Что ж, можно себе позволить любить старых друзей, когда у тебя трое детей и прекрасный муж», – желчно подумала Ирина и сразу опомнилась.

Если она позволит зависти и дальше душить себя, то в жизни совсем не останется радостей.

Пока она говорила по телефону, суп чуть не выкипел, так что пришлось нарушить важнейшую кулинарную заповедь и долить воды из чайника.

Она посолила суп, бросила листик лаврушки и пару горошинок перца.

Домовитая хозяйственная женщина и никому не нужная.

Интересно, кто будет вести ее хозяйство, когда она станет депутатом? Какая вообще начнется жизнь?

Конечно, верить партийным боссам глупо, что в общем, что в частном, но, с другой стороны, зачем им тратить время на пустые обещания судье, которая и так вынесла бы обвинительный приговор?

В самом деле, зачем? Хороший, вообще говоря, вопрос!

Ирина нахмурилась. Допустим, в случае Кирилла она показала себя строптивой судьей, которая способна вынести не тот приговор, который от нее ждут, продемонстрировала юридической общественности, что судьба человека для нее важнее цеховой солидарности. Но она же не сумасшедшая и понимает, что злоупотреблять этим нельзя, особенно когда грамотно проведенное следствие не дает поводов усомниться в виновности подсудимого.

Это совсем надо быть конченой, чтобы оправдать человека при такой крепкой доказухе. И цель какая у нее могла бы при этом быть? Заработать себе репутацию безумицы? Из ненависти к человечеству выпустить на свободу опасного преступника?

Ей-богу, незачем было красной звезде в костюме тратить свое время, она и так была с ним согласна.

Тогда в чем подвох? Хорошо, если это просто перестраховка опытного аппаратчика, который поздновато, да, но все-таки отреагировал на то, что Еремеев осквернил собою безупречную чистоту рядов, и дал судье правильное напутствие. Но так и ограничился бы беседой, золотые горы сулить зачем?

Ирина задумалась, но тут снова зазвонил телефон.

– Привет, любимая!

– Здравствуй, Кирилл, – сказала она сдержанно.

– Прости, милая, что так долго не звонил! По технологии нельзя было гасить печь, а я работал во вторую смену, и когда выходил, переговорка уже закрывалась, а служебный номер я, оказывается, наизусть не запомнил. Старый помню, а новый нет еще.

– Не оправдывайся, пожалуйста.

– Ну, Ир, ну не сердись…

– Я не сержусь. Исхожу из того, что ты меня любишь и скучаешь по мне, поэтому если ты не даешь о себе знать, то только потому, что для этого действительно нет никакой технической возможности.

– Так и есть, Ирочка моя.

– А когда ты оправдываешься, я начинаю в этом сомневаться. Поэтому не нужно. Я даже не спрашиваю, откуда ты сейчас звонишь, если переговорный пункт уже закрыт.

– От мастера. Он меня по доброте душевной пустил на десять минут, а я уже час маячу, жду, пока ты натрындишься.

– Передай ему привет.

– Хорошо, – Кирилл понизил голос, – я так люблю тебя, Ирочка.

– Да?

– Конечно, солнце мое! Слушай, я хотел прилететь на выходные, но тут подвернулась одна халтурка… Жаль упускать. Может, ты ко мне?

– Кирилл, у меня очень ответственный процесс.

– Блин… Жалко.

– И как ты себе это представляешь? Приведешь меня в рабочее общежитие? В гостиницу же нас не заселят.

– Тоже верно. Надо было нам все-таки расписаться до моего отъезда.

– Давай уж ты заканчивай свою халтурку и прилетай. Я тебя жду.

«Все-таки решение придется принимать самостоятельно», – вздохнула Ирина, повесив трубку.

Сон не шел, и она достала с антресолей книжицу Лестовского с претенциозным названием «Я человек…». Обложка была украшена картой звездного неба и героическим греческим профилем, обладатель которого напряженно всматривался в будущее.

Ирина чувствовала, что Владлен Трофимович доставит ей проблем, поэтому решила изучить его получше.

Излюбленным жанром мастера оказался очерк, странное уродливое дитя репортажа и рассказа, туго запеленутое в нравоучения, а источником вдохновения служили письма читателей. Данная книга была посвящена семейным отношениям, и естественная мысль, что человек свободен любить кого хочет, преподносилась как дерзкая и спорная. Начав с реверанса в сторону классиков марксизма («сам Энгельс относил, свергая царства, вопрос семьи к вопросам государства»), Лестовский писал о сугубой важности семейной гармонии в деле строительства коммунизма и очень быстро сваливал всю ответственность за нее на женщину. Мужикам посвящалось буквально два абзаца, в которых им предписывалось только не спиваться и не ходить налево, даже отдавать всю получку своей второй половине, по мнению Владлена Трофимовича, было необязательно.

Список требований к жене оказался намного шире. Она должна была полностью вести быт, работать наравне с мужем, но не афишировать, не выпячивать в семье своих достижений, а главное – быть доброй и мягкой и все время восторгаться своим спутником жизни, чем бы он ни занимался. По мнению Владлена Трофимовича, нельзя было встречать подгулявшего супруга лобовым вопросом «Где ты шлялся?», даже если он явился домой в два часа ночи. Измотанная ожиданием и тревогой жена обязана сначала возликовать, что муж вообще пришел, и только потом осторожно, нежно и ненавязчиво поинтересоваться, где он был. «Мечтай, мечтай», – злорадно фыркнула Ирина. Главу про любовниц, разрушающих чужие семьи, она снова пропустила – рана была еще свежа. Но и тут успела заметить, что автор винит в распаде семей хищных женщин, уводящих безропотных мужей из брака, как бычков из стойла.

Впрочем, книга была написана живенько, напористо и от этого казалась убедительной. Наверняка многие женщины, а особенно девушки, никогда не жившие с мужчинами, восприняли книгу как руководство к действию и решили стать мягче и уступчивее, не заметив некоторого демагогического выверта. Восхищаться надо тем, что достойно восхищения, а не просто штанами в доме.

Да, ничего хорошего нет, когда жена без конца пилит и ругает мужа, но когда она начинает восхищаться тем, как он красиво лежит на диване, искренность из отношений пропадает точно так же.

Когда оба стараются, поддерживают друг друга, все делают вместе, пусть и не идеально, то восхищение и благодарность рождаются сами собой, но если жена вынуждена отработать на производстве, потом отстоять еще смену дома, а последние жалкие остатки сил потратить на восхищение мужем-паразитом, то ничего хорошего не получится.

Ирина знала это по собственному опыту: она все это делала, отчаянно пытаясь сохранить брак. И скрывала свои профессиональные успехи, и содержала дом в идеальном порядке, и ахала от восторга, слушая похвальбу мужа, и месяцами благодарила за один несчастный вбитый гвоздь, но ничего не помогло. Муж чувствовал себя неуютно, как любой человек, получающий то, что не заслужил.

А с Кириллом она искренна. Была до сегодняшнего дня.

А что дальше? Чертов гад из горкома, зачем только поставил перед искушением?

* * *

Комсорг пятого цеха, исполняющий обязанности Еремеева и вызванный повесткой в суд, на заседание не явился. Как честный гражданин он доложил по телефону о том, что заболел, и имеет на руках больничный лист, но Вера Ивановна, зная, как легко достать этот вожделенный документ, не только скептически отнеслась к его словам, но даже насторожилась. Почему комсорг уклоняется от дачи показаний? Секретность? Безусловно, это серьезнейшая проблема, но пока на процессе не поднимается никаких тем, хотя бы отдаленно касающихся гостайны.

На предприятии есть целый секретный отдел, есть сотрудники КГБ, отвечающие за то, чтобы во вражеский стан не просочилось никакой лишней информации, и никто не мешал комсоргу посоветоваться с ними, прежде чем идти в суд. Если бы они сочли, что допрос комсорга противоречит государственным интересам, то довели бы это до сведения суда, и суд утерся бы.

Зачем понадобилось скрываться за липовым больничным? Ведь комсорга ни в чем не подозревали, просто просили дать характеристику личности подсудимого. Что тут может быть опасного? Вот что?

Вера Ивановна не могла понять логики комсорга, но чувствовала, что над его неявкой стоит поразмыслить. Нет, бывают, конечно, совпадения, только что-то их многовато в этом деле.

Она с уважением поглядывала на Валентина Васильевича, сидящего рядом с судьей. Вроде бы обычный старый гриб, какие в изобилии произрастают возле пивных ларьков и дворовых столиков с домино, а зацепился за такие тонкости.

Сама Вера Ивановна в жизни бы не заметила некоей нарочитости показаний будущего фельдшера, но когда на нее указали другие люди, стало уже не отмахнуться.

Как с математикой в школе: сложные задачки давались Вере с трудом, она часами высиживала решение, а потом подходил папа, в две секунды давал ответ, и сразу становилось ясно, что все лежало на поверхности. «И как только я сама не додумалась!»

Вот такое «как сама не додумалась!» и осталось у нее после беседы с Валентином Васильевичем. Обидно немножко, что простой шофер со «Скорой» оказался проницательнее опытного адвоката, но с другой стороны, она никогда особенно звезд с неба не хватала, нечего и начинать.

Важно то, что она больше не убеждена в виновности своего подзащитного, а как доказать или опровергнуть, пока непонятно.

Комсорг заболел, судебно-медицинский эксперт находился на научной конференции в Москве, и судья перенесла заседание на понедельник.

Еремеева отправили обратно в СИЗО, и Вера Ивановна, немного поколебавшись, поехала за ним, чтобы поговорить спокойно и обстоятельно, если повезет с допросной.

В этот раз пришлось ждать так долго, что Вера Ивановна сто раз успела пожалеть о своем решении.

Давно бы уже валялась на диване с книжкой, а нет, надо дышать тут казенным воздухом, пропитываться тюрьмой так, что потом в дом не войти. Ей-богу, ее обычные клиенты-алкаши намного лучше, перегарная вонь все-таки поживее тюремной затхлости.

Она не знала адвокатов, которые ждали очереди вместе с нею. Все сидели уткнувшись кто в книги, кто в бумаги, и зацепиться языком ни с кем не удалось.

Вера Ивановна порылась в сумочке – найти хоть какое-нибудь печатное слово, «упереть глаза», как выражалась Таня, которая с пяти лет не могла уснуть, если не прочитает хоть одну страницу неважно чего.

Увы, даже газеты «Правда» не завалялось.

Остается только думать. Вдруг слева от себя Вера Ивановна поймала какое-то быстрое движение – это сосед уронил книгу. Интересно, она ведь на него не смотрела, а уловила – кажется, это называется периферическое зрение.

Любопытно, а как с этим обстоит у одноглазого Еремеева?

Она зажмурила левый глаз. Теперь сосед слева для нее совершенно невидим. Если он вдруг захочет стукнуть ее по голове, она не заметит краем глаза его резкое движение и не успеет в последнюю минуту уклониться. А сосед справа? Казалось бы, тут ничего не должно измениться, но когда Вера Ивановна зажмурила левый глаз покрепче и посидела так несколько минут, она заметила, что и справа видит не так широко, как когда смотрит обоими глазами. Не совсем как сквозь трубу смотрит, но ощущения похожи.

Предположим, что Еремеев адаптировался к своему увечью, но второй глаз у него ни при каких обстоятельствах вырасти не мог. Нападать на людей на улице и так опасно, а с таким ограничением обзора – настоящее безрассудство. Всегда есть риск, что кто-то атакует со слепой стороны.

Чудовище Еремеев или нет, пока не доказано, только впечатления полного идиота он точно не производит. Хорошо, пусть жажда убийства его снедает, но Алексей Ильич имеет все возможности удовлетворить ее с минимальным для себя риском. Зарплата у него хорошая, плюс воинская пенсия, кто мешает снять какую-нибудь халупу, приглашать туда парней под разными предлогами, а потом спокойно с ними расправляться? Вот именно, никто не мешает. Это девушки еще подумают, идти ли в гости к незнакомому мужику, и то скорее всего пойдут за таким красавцем, а молодые люди-то… Кто из ребят вообще знает о гомосексуализме? Только если в книге «Двенадцать стульев» прочитали слово и решили, что это какая-нибудь заумная чушь, что-то заоблачное и нереальное, вроде дочери миллиардера Вандербильда.

И еще один момент…

Вера Ивановна почти ухватила мысль, но тут ее позвали в допросную.

– Что случилось? – спросил Еремеев, усаживаясь на свое место.

Она пожала плечами:

– Просто хочу спокойно поговорить.

– Спасибо. Вы позвонили?

– Что?

– Сане позвонили?

Вера Ивановна покачала головой.

– Почему?

«Почему, почему, – мысленно огрызнулась она, – сам сначала роди, а потом спрашивай почему! Раз не выходит официальным способом, значит, так тому и быть, значит, судьба. Дома надо оставаться, к корням поближе. Где родился, там и пригодился! Я не запрещаю, поперек порога не ложусь, как другие мамашки, но и собственными руками отрезать от себя единственного ребенка тоже не обязана».

– Вы не думайте, Вера Ивановна, там все чисто, никаких подвохов.

– Это неэтично.

– Ой, ладно! – усмехнулся Еремеев. – Все пользуются связями, а Саня к тому же еще сентиментальный до ужаса.

– Что ж тогда вы не попросите его вытащить вас, если он такой всемогущий?

– Не такой. Но девочку вашу осчастливить точно может.

Вера Ивановна фыркнула. Что ж, все как обычно, не оставляет ей судьба другого выбора, кроме как быть виноватой.

– Интересно, а вы сами?

– Что я сам?

– Сами вы дали бы хорошую характеристику своей комсомолке, если бы она собралась замуж за иностранца? Прямо благословили бы ее?

– Нет, у нас немножко другая ситуация.

– Вас послушать, так вся наша жизнь – это немножко другая ситуация.

– Да не в этом дело. У нас секретность. Надо допуски смотреть, насколько человек был осведомлен, и тогда уж решать. Если девушка не является носителем гостайны, так пусть ради бога выходит, совет да любовь.

– А если да?

– Тогда это другое ведомство решает, потому что любовь любовью, а государство должно блюсти интересы всех своих граждан. Вам ведь самой не понравится, когда на голову атомная бомба прилетит. А она может.

– Вот под эту бомбу, которая может, все и подгоняется, – огрызнулась Вера Ивановна, – все ваши двойные стандарты. Для своих – все, а для всех – ядерная угроза.

Еремеев поморщился:

– Слушайте, я просто хотел помочь, коль скоро у меня есть человек…

– Вот именно, – Веру Ивановну было уже не остановить, – человек! Все во имя человека, все для блага человека! Забыли только прилагательное «нужного».

– Слушайте, вы прямо диссидентка.

– Ничего подобного! Я люблю свою Родину, только почему-то надо все время делать усилие для этого. Все время не благодаря, а вопреки!

Еремеев засмеялся:

– Так это самое усилие, дорогая Вера Ивановна, это и есть патриотизм. Меня, знаете ли, Родина не обижала, а все равно пришлось сделать довольно-таки немаленькое усилие, чтобы сесть в железную коробку и взлететь, каждую секунду рискуя получить ракету в задницу.

Она вдруг вспомнила мужа и отвернулась, чтобы скрыть накипающие на глаза слезы. Он тоже не разрешал ей ругаться на правительство. Говорил, что власть – это одно, а Родина – совсем другое, и она в сердце каждого человека, и если любишь свою страну, то надо не возмущаться, а исполнять свой долг.

«Вот и исполнил, – вздохнула Вера Ивановна, – но иначе я бы так его не любила. Как же он говорил? Умереть можно за общее дело, а жить надо самому за себя».

– Сколько мне примерно еще осталось? – перебил Еремеев ее мысли.

– То есть?

– Ну со всеми кассациями, апелляциями и помилованиями?

– Помилование только для тех, кто признает вину.

– Тогда его вычеркиваем.

– Не будете признаваться?

– Нет.

– Воля ваша. Тогда около года.

– Приличный срок. Можно выучить язык или написать книгу.

– Давайте вы потом обдумаете, чем скрасить свой досуг, – вскипела Вера Ивановна, – а пока я тут, сосредоточьтесь и попробуйте представить мне вразумительное объяснение, как так вышло, что все улики указывают на вас?

Еремеев развел руками.

– Что-то одно можно признать случайностью, но когда все бьет в одну точку, тут уже простите меня, но обвинительное заключение представляется вполне обоснованным. Поэтому, Алексей Ильич, если хотите бороться, то вы должны по часам, а то и по минутам перетрясти свое прошлое и понять, что в нем не так.

– Все так, уверяю вас.

– Тем не менее вы здесь.

Еремеев засмеялся:

– Не поспоришь.

* * *

В субботу утром из Москвы приехала на «Красной стреле» Ангелина Григорьевна и против обыкновения пожелала остановиться у сына.

Генеральная уборка и приготовление праздничного завтрака немного отвлекли Ларису от отчаяния, и на несколько минут удалось даже притвориться перед самой собой, будто ничего не было, и она – настоящая хорошая жена, а Алексей был всего лишь тяжелым сном.

Куда-нибудь они пойдут вместе со свекровью, наверное, в Кировский театр или театр Комедии, который Ангелина Григорьевна обожает, и будут здороваться со знакомыми, и те станут улыбаться Ларисе, как будто она имеет право быть рядом с ними со всеми, и настанет день, когда она сама в это поверит.

Ей было очень страшно. Лариса вздрагивала от каждого телефонного звонка и едва не теряла сознание, когда слышала звук проворачиваемого в замке ключа мужа. А вдруг это и есть разоблачение? Вдруг сейчас ее выволокут на публичный позор, неверную жену и любовницу маньяка? Страх давил так, что она, и без того худая и маленькая, совсем съежилась, пряталась то в ванной, то забивалась под плед в самый уголок на диване.

На кафедре она так и врала про больное сердце, и была б ее воля, совсем не выходила на улицу. За каждым углом Ларисе мерещился соглядатай, которому все про нее известно.

«Скорее бы уж приговор, – думала она, – хоть бы расстреляли уже, и я тогда вздохну спокойно, а потом все забудется. И с Никитой мы будем счастливы, как раньше, и даже лучше. То, что было с Алексеем, – это наваждение, морок, гадость и бред».

Тут тело отзывалось эхом пережитого наслаждения, сознание путалось, и она не верила, что Алексей убивал и сам скоро будет убит.

И тогда ей хотелось перестать жить.

Лариса все могла бы стерпеть, кроме стыда перед родителями. Пусть весь мир узнает, кто она такая, но только не они и не Иван Макарович, который не пощадит папу с мамой, когда узнает, что они подсунули ему невестку-шлюху. Он их просто уничтожит.


Никита не стал вызывать шофера, съездил на вокзал сам, и Ангелина Григорьевна, кажется, оценила этот маленький знак внимания. Она от души обняла невестку и, отдохнув после дороги, весело предложила: «А не налепить ли нам, Ларочка, наши любимые пельмени?»

Работа закипела. Они вместе сходили на рынок, выбрали мясо, которое понадобилось непременно трех видов: свинина, говядина и баранина. Ангелина Григорьевна совершенно покорила сердце черноусого кавказца-мясника, так что он, блестя сахарными зубами в блестящей черной бороде и многократно поклявшись мамой, продал ей какую-то секретную специю.

Мясо уложили в пакет с яркой рекламой сигарет «Marlboro», его несла Лариса, а свекровь держала в руках легкомысленную авоську с бутылкой молока и зеленым луком, перья которого развевались, как конский хвост.

Солнце припекало, обещая скорую весну, улица была будто умытая, и на секунду Ларисе показалось, что счастье – всерьез, а Алексей исчез вместе с теменью декабря.

Они вытащили стол на середину кухни, смахнули с него все, и Ангелина Григорьевна принялась месить тесто, а Лариса завороженно смотрела, как здорово это у нее получается.

– Помнят руки-то, – смеялась свекровь и бросала круглый колобок на стол, как настоящий повар.

Лариса крутила мясорубку. Кавказец на рынке не зря клялся мамой – в мясе почти совсем не оказалось жил, и нож пришлось очищать всего один раз.

Когда фарш и тесто были готовы, миски с ними убрали в холодильник, а Ангелина Григорьевна выбрала самую большую доску, ошпарила ее кипятком и струганула ножом.

Протерла насухо и, густо присыпав мукой, положила на доску небольшой комок теста. Взяла скалку в руки, чуть поколдовала, и комок будто сам собою раскатался тонко, как лист бумаги.

– Что удивляешься? – смеялась Ангелина Григорьевна. – В руках настоящей женщины любая работа спорится. Так что давай, Ларочка, перенимай опыт, пока я жива.

– Ну что вы…

– Давай-давай! Надоели уже эти неумехи квелые! Сидят только жопы наедают и на собственных мужей стучат начальству. Слава богу, ты не такая у меня.

– Не такая, – прошептала Лариса, делая вид, будто поглощена вырезанием кружочков из теста.

Ангелина Григорьевна выглянула в коридор.

– Никиты-то нет?

– Уехал на работу. Он всегда по субботам наведывается.

Свекровь кивнула и быстро раскатала следующую порцию теста.

Теперь все было готово для лепки. Ангелина Григорьевна брала тонкий, почти прозрачный кружочек, клала в его центр чайную ложечку фарша, складывала пополам, закрывала, как конверт, а потом вытягивала ушки и складывала вместе, и все это за несколько секунд. Лариса старательно повторяла действия свекрови, но выходило гораздо медленнее и совсем не так аккуратно.

– Ничего, ничего, не все сразу, – подбодрила Ангелина Григорьевна, – я тоже не вдруг научилась. Ах, Ларочка, я так хотела дочку, но не вышло, а тут мне бог тебя послал. Ты такая хорошая девочка…

– Что вы, нет!

– Детка, я на твоей стороне, – улыбнулась свекровь, – ты пока еще не понимаешь, что жизнь длинная и в ней всякое бывает.

Лариса похолодела.

– Никита у нас с детства был замкнутый человечек, а мы с отцом его еще так воспитали, что для мужчины дело превыше всего, – Ангелина Григорьевна нахмурилась, – так что, зная своего сына, я понимаю, что тебе с ним может быть трудновато.

– Ни капельки! Меня ведь тоже так воспитали, что дело превыше всего!

– Поверь, я это вижу и ценю. Другая давно бы уже закатила истерику, куда это муженек отправился в выходной день, а ты спокойно с его мамашей пельмешки лепишь. Ты умница, Ларочка, есть в тебе настоящая женская мудрость, и это главное. Жизнь, она ведь такая штука, в ней случается все, кроме того, что мы ждем. Все всегда иначе.

Лариса молча кивнула и заплакала.

– Что ты, что, девочка моя, не плачь! Руки в муке, как мне тебя утешить?

– Вы так добры ко мне…

– Милая, прекрати эти церемонии! На вот салфетку, вытри глазки. Все хорошо. Мы родные люди.

Лариса промокнула лицо бумажной салфеткой.

– Не сердись на Никиту, что он уделяет тебе мало внимания, и не думай, что у него кто-то появился, – мягко заметила свекровь, – а то есть жены, которые шпионят за своими мужьями, чуть только что покажется им не так. Не уподобляйся этим дурам.

– Ни в коем случае.

– Вот и славно. Смотри, у нас целый поддон готов, давай-ка вынесем его скорее на балкон, чтобы пельмени схватились. Можно сразу в холодильник, только это будет совсем не то.

– Ангелина Григорьевна, здесь все-таки не сибирская деревня, а промышленный город.

– И то правда.

Свекровь положила поднос в морозилку, отряхнула руки от муки и осторожно, одними локтями, обняла Ларису.

– Супружеская верность – хорошая штука, но ее сильно переоценивают, моя дорогая, – шепнула она, – поверь, вовсе не она делает брак несчастным, а неумение прощать.

* * *

Вера Ивановна не любила залеживаться в кровати и по выходным вставала так же рано, как в будни.

Она проводила Таню в институт, накормив ее любимой пшенной кашей с тыквой, и принялась за генеральную уборку.

Сейчас наведет идеальный порядок, потом нагладит Танину блузку с тысячей оборок, которую дочь обожает, но редко носит, потому что гладить все эти рюши – занятие не для слабонервных.

А к вечеру приготовит что-нибудь вкусненькое: пирог с яблоками, например, или сырники с изюмом.

Она сделает так, что дочь будет счастлива и никогда не пожалеет, что осталась на Родине! У нее будет прекрасный русский муж, русские дети, заботу о которых Вера Ивановна полностью возьмет на себя. Пусть Танечка посидит полгодика, поиграется и снова выходит на лед. Она ведь способная спортсменка, и задатки педагога у нее великолепные. Если мать будет помогать и освободит от разных бытовых хлопот, то девочка быстро добьется успеха, и как знать, вдруг станет известным тренером вроде Станислава Жука?

А детки рядом с бабушкой вырастут здоровенькими, крепенькими и умненькими.

Не зря существует пословица – где родился, там и пригодился.

Да, модно сейчас ругать Союз, мол, жизнь плохая, но как она станет хорошая, когда уедут все, кто покрепче да поумнее?

Если бы отец Тани был жив, разве он позволил бы ей покинуть Родину? Да ни за что!

Стремянка, стоя на которой Вера Ивановна протирала люстру, пошатнулась, пришлось крепко вцепиться в верхнюю ступеньку, чтобы вернуть равновесие.

Немного отдышавшись, Вера Ивановна все-таки смахнула пыль с оставшегося плафона.

Нет, пусть Еремеев идет к черту со своей подозрительной помощью!

У Тани родители русские, и дети, значит, тоже должны русскими родиться и вырасти!

Вера Ивановна решительно сложила стремянку и засунула ее в чулан.

Должны знать свою историю, гордиться павшими в боях Великой Отечественной войны прадедами и героическим дедом, который пожертвовал жизнью ради того, чтобы спасти людей от опасного преступника, а не расти на дурной капиталистической морали, где человек человеку волк, а нажива прежде всего.


Валентин Васильевич позвонил, когда она только что закончила уборку и наслаждалась в кухне чашечкой чая, с удовлетворением озирая плоды своих трудов.

Когда он сказал, что надо увидеться, Вера Ивановна пригласила его в гости прежде, чем сообразила, что это не совсем этично.

«А ну и ладно! – легкомысленно подумала она. – Зато будет перед кем похвастаться вылизанной хатой, все-таки редко так бывает у нас, чтобы нигде ни пылинки».

Дед пришел так быстро, будто стоял под дверью, и с порога вручил коробку конфет и букет слегка подмороженных, но пышных гвоздик нежно-розового цвета.

Вере Ивановне стало неловко от такого гусарского размаха, и почему-то она обрадовалась, что к приходу гостя надела лучшее свое шелковое платье и успела причесаться и слегка накрасить губы.


Танины друзья всегда разувались, но Вера Ивановна знала, что это в принципе дурной тон, и хотела предложить деду пройти так, но не успела. Он стремительно скинул пальто и ботинки и в одних носках проследовал на кухню, прижимая к себе потрепанный портфель с тусклой латунной пряжкой.

Пока она ставила цветы в вазу и зажигала газ под чайником, дед достал из портфеля какие-то листы бумаги и разложил их по всему столу.

– Смотрите, какая история! – воскликнул гость, нетерпеливо отмахнувшись от вопроса про чай или кофе. – Я специально взял километровки для наглядности.

Вера Ивановна заглянула. На «двойных» листках, вырванных из школьной тетрадки в клеточку, были уверенной рукой перерисованы подробные карты.

Она подавила завистливый вздох. Когда Таня училась в школе, достать контурные карты по истории и географии было нелегко. Кальку, чтобы перенести рисунок из атласа, тоже не вдруг купишь, и оставалось одно – срисовывать. Хорошо, что учителя относились с пониманием и ставили Тане хорошие оценки, несмотря на то, что карты, начертанные нетвердой рукой Веры Ивановны, давали очень приблизительное представление о местности.

Валентин же Васильевич рисовал так, будто в штабе работал.

– Крестиками указано, где были обнаружены тела несчастных детей, – достав из кармана пластмассовую шариковую ручку, он показал где, – я отмечал так, как понял по материалам дела, поэтому погрешность может быть довольно большой, но не думаю, что значимой.

– Да-да, продолжайте, – кивнула Вера Ивановна, думая, как правильнее – предложить гостю отобедать сейчас или дождаться Таню и поесть всем вместе. Карты впечатлили ее как доказательство серьезного отношения деда к своим обязанностям заседателя, но истину она в них увидеть не ждала. Просто мужчины любят всякие планы, схемы и таблицы, особенно когда по существу нечего сказать.

Вера Ивановна украдкой посмотрелась в сияющий никелированный бок чайника. Даже в искаженном виде было ясно, что она выглядит хорошо, свежо и немножко романтично. Черт, почти забытое чувство – нравиться себе, и от этого немного неловко.

Тут дед резко хлопнул по столу ладонью, так что Вера Ивановна чуть не подскочила.

– У убийцы должна быть машина! – азартно выкрикнул Валентин Васильевич.

– Да?

– Не да, а так точно! Все ребята были найдены далеко от дома, и никто из близких не смог объяснить, зачем они оказались в тех краях. Это раз! Дальше – остановки общественного транспорта находятся самое близкое в трех километрах, и в окрестностях нет абсолютно ничего интересного, чем можно было бы увлечь жертву. Сделаем поправку на то, что в юности мозгов у человека нет, но даже в те далекие благословенные времена я бы не стал без ясной цели шататься по пустырям с незнакомцами.

– Ну мы же не знаем, чем он их соблазнял.

– Вера Ивановна, это надо придумать что-то очень экстраординарное, чтобы заставить парня тащиться с тобой через весь город.

– Может, и придумал, – вздохнула Вера Ивановна. – Это у нас с вами фантазии не хватает, потому что мы мирные и добропорядочные люди, а у закоренелых убийц воображение работает очень хорошо. Преступники, Валентин Васильевич, вообще люди лживые и оттого изобретательные.

– Принимается. Но взгляните тогда на эту карту Ленинградской области. На ней я отметил все места преступления и адреса наших жертв и соединил их пунктирными линиями. Видите закономерность? Почти каждая такая линия пересекает значительную часть города. Неужели у убийцы настолько крепкие нервы, что он ехал вместе с жертвой на общественном транспорте, рискуя встретить знакомого своего собственного или приятеля намеченной жертвы? Или, того хуже, знакомый его заметит и не подойдет, вроде нашего глазастого свидетеля, показаниям которого я так и не верю. Ленинград – город маленький, Вера Ивановна, неожиданные встречи тут в порядке вещей, особенно у молодежи, ибо у них широкий круг общения.

Она пожала плечами. В чем-то Валентин Васильевич прав, хотя свидетели – народ ненадежный.

– А как вам разброс? – горячился дед. – Вы, например, много ли знаете глухих мест в нашем городе? Все-таки канавы и заброшенные стройки – это не Эрмитаж, туда экскурсии не водят. Может ли человек изучить город так подробно, не имея автомобиля?

Она снова пожала плечами.

– Вы посмотрите на карту и прикиньте, сколько ему пришлось исходить дорог, чтобы найти подходящие места!

Вера Ивановна послушно склонилась над картой. Действительно… Пешие поиски потребовали бы кучу времени и сил, между тем исследование местности на автомобиле – приятная и легкая прогулка.

С другой стороны, у маньяков своя логика, вероятно, для них одно удовольствие шляться по всяким помойкам, планируя и предвкушая будущие преступления.

Но если посмотреть на любовно нарисованные Валентином Васильевичем карты, то мысль об автомобиле напрашивается сама собой.

– Возможно, вы правы, – сказала она, – чай или кофе?

Дед нетерпеливо отмахнулся, мол, какая разница. Вера Ивановна вспомнила, что он страстный курильщик, достала блюдечко с почти стершимся золотым ободком и подала ему вместо пепельницы.

– Курите, пожалуйста.

Валентин Васильевич затянулся, и кухня тут же наполнилась таким вонючим дымом, что Вера Ивановна поскорее распахнула форточку.

– А Еремеев одноглазый, поэтому машину водить никак не может! – злорадно фыркнул дед.

– Но не слепой же! Получил права еще до инвалидности и ездит себе без медицинской справки.

– На чем? Кажется, у него нет машины.

– По доверенности ездит. Военные летчики – ребята отчаянные, наверное, он приспособился как-то.

Валентин Васильевич крепко зажмурил один глаз. Посидел, покрутил головой, подумал и наконец сказал, что, похоже, она права. При известной сноровке можно компенсировать слепое поле.

– Слушайте, а что гадать? Я составлю ходатайства в ГАИ и во ВТЭК. Пусть гаишники сообщат, есть у Еремеева права или нет, зарегистрировано ли на него какое-нибудь транспортное средство, а врач-эксперт расскажет нам, на что способны одноглазые люди, а на что нет.

Дед энергично кивнул, аккуратно сложил свои карты и убрал в портфель.

– Надо бороться, – сказал он.

– Неужели вы так убеждены, что убийца кто-то другой?

Валентин Васильевич поморщился:

– Да не особо, если честно. Просто эта сладкоголосая гнида Лестовский беспрерывно поет о виновности Еремеева, и судья, кажется, тоже не сомневается, так кто-то же должен! В едином порыве хорошо план перевыполнять, а не на смерть отправлять человека.

* * *

Ирина собиралась взять сына с собой на встречу с замполитом, но чем ближе, тем меньше ей нравилась странная таинственность, поэтому на всякий случай она с утра отвезла Егорку к бабушке.

Дорога оказалась легкой и быстрой, автобусы подходили к остановке почти мгновенно, и в результате Ирина оказалась на «Нарвской» за целый час до назначенной встречи.

Она решила переждать в кафе-мороженом и позволила себе неслыханную роскошь – три шарика шоколадного, да еще и шоколадом же присыпанного.

Чувствуя, как мороженое тает на языке, наполняя рот божественным вкусом детства, Ирина зажмурилась от удовольствия.

Вернуться бы в те благословенные времена, когда поход в кафе был пределом мечтаний!..

Она хотела растянуть удовольствие, чтобы хватило на целый час ожидания, но мороженое таяло, растекалось по дну креманки, поэтому пришлось быстро его съесть. Ирина отнесла пустую вазочку к окошку для грязной посуды, вернулась к прилавку и попросила кофе, оказавшегося на редкость отвратительным, и Ирина сделала несколько маленьких глотков, только чтоб не обижать буфетчицу.

Интересно, в иностранных романах официанты везде, даже в самых захудалых забегаловках. Например, в «Триумфальной арке» или «Трех товарищах» они на каждом шагу и влачат довольно жалкое существование. Ни в одной книге нет, чтобы официант зарабатывал больше врача или хоть судьи, а у нас это в порядке вещей.

Лакеи живут в разы лучше врачей, юристов и педагогов, какой-нибудь ресторанный швейцар за семь дней положит в карман Иринину месячную получку и будет считать неделю неудачной.

Почему так? Неужели настолько адский труд – носить блюда с кухни? Ну да, тяжело, весь день на ногах, но суть не в этом.

Как в гениальном фильме было сказано: «У нищих слуг нет». Вот люди и платят, чтобы хоть ненадолго почувствовать себя не нищим, не рабом, а хозяином.

Ирина глотнула еще кофе и усмехнулась, глядя на пышнотелую буфетчицу: «ОБХСС на тебя нет».

Что ж, осталась самая малость – приговорить Еремеева к расстрелу и выставить Кирилла за порог, и тогда начнется совсем другая жизнь, в которой не будет никакого самообслуживания.

Да и дело, в общем, не только в том, что она из рабыни превратится в госпожу и получит доступ к привилегиям. Это приятно, но важнее другое – на высоком посту она реально сможет сделать что-то хорошее для страны и для людей, принимать действительно важные стратегические решения. Новая должность, новые обязанности, новые интересы – человек должен развиваться и расти профессионально, даже если он женщина.

Условия, поставленные ей в горкоме, вполне нормальные. Еремеев обязан ответить за свои художества, ну а Кирилл…

Любовь любовью, но ей и без поучений красной звезды в костюме ясно, что с таким мужем карьеру не построить. Он очень хороший человек, но слишком независимый и свободный, чтобы власть могла ему доверять. Даже если Кирилл порвет со своей рок-тусовкой и забросит сочинительство, превратится в образцового работягу с «Жигулями» в гараже и пивом по выходным, от него все равно будут ждать подвоха. На доску почета точно не повесят. Только он и сам не откажется от своего призвания.

Ирина вздохнула. У нее язык не повернется предлагать ему такое, нужно решать самой, что ей важнее – семейное счастье или карьера.

С одной стороны, вроде бы все ясно – для женщины ничего нет и быть не может важнее семьи. Будь ты первая в мире женщина-космонавт, или лауреат Нобелевской премии, или олимпийская чемпионка, но если у тебя нет мужа, то ты дура и горемыка. А слава, деньги и почет – очень слабое утешение, если тебе не с кем проснуться утром.

Так что надо отправляться в загс с Кириллом и ни о чем не думать, даже о том, с чем она останется, когда он ее бросит.

Это в прошлом веке если ты выходила замуж, то на всю жизнь, а теперь все иначе. Мужья исчезают, как утренняя роса, и ты остаешься одна с детьми на руках, да еще и «сама виновата».

Нет никаких гарантий, что Кирилл проживет с нею до конца. Она раньше состарится, надоест, а если вдруг не сможет родить ему ребенка, то шансов на «долго и счастливо» просто не будет.

Сейчас он вроде бы уважает работу своей невесты, радуется ее профессиональным достижениям, а что произойдет дальше? Не начнет ли ревновать к ее успехам, как делал бывший муж? Станет ерничать, принижать, потом каждую задержку на работе начнет объяснять интрижкой…

Ирина содрогнулась, вспомнив последние месяцы своего брака, и как она, задыхаясь в чаду отчаяния, все-таки хотела этот брак сохранить, унижалась, переступала через себя, сдавая позицию за позицией, так что в конце концов чуть совсем не исчезла, и тогда муж ушел, а она только спрашивала себя, в чем же была виновата, что недосмотрела, недопоняла, недодала, чтобы его удержать. Как долго она с упорством мазохиста прокручивала в голове свою семейную жизнь, выискивая все новые собственные промахи и ошибки, какие-то триггерные зоны, в которых надо было поступить иначе, и вся жизнь покатилась бы по другой, счастливой дорожке… Понадобилось несколько лет самобичевания, прежде чем она поняла настоящую причину развода: просто муж был мудак, а мудаку что ни делай, все будет недостаточно хорошо.

Кирилл другой, он не станет помыкать ею, но терпеть надоевшую женщину тоже не захочет.

Нет, в любви и даже в супружестве нет гарантий счастья, поэтому рассчитывать надо только на себя и зависеть от собственных решений, а не от прихоти мужика.

Коммунисты вроде дьявола, тоже требуют душу в обмен на разные земные блага, но в отличие от мужчин выполняют свои обещания. Если она продаст им душу, покажет, что ради общего блага готова отказаться от того, что важно и дорого лично для нее, не задумываясь, в чем это благо, собственно, состоит, сделка состоится. Карьера попрет, потому что на высоких постах нужны не столько умные, сколько свои надежные люди.

И очень скоро ей никогда больше не придется самообслуживаться за липким столом из голубенького пластика. Все принесут и не швырнут в лицо, а подадут с поклоном.

Но главное, конечно, это Егорка. С номенклатурной матерью перед ним откроются такие горизонты, которых иначе он никогда в жизни не увидит. Разве можно лишать его перспектив ради мужских носков в доме?

О Кирилле переживать нечего. Он наверняка обрадуется вновь обретенной свободе и в любом случае забудет ее быстрее, чем она его. Найдет себе простенькую девушку без претензий, которая будет варить ему борщи, рожать детей и восхищаться, не понимая ни слова в его стихах, – идеальную подружку гения.

А Ирина останется в его памяти как честная и принципиальная судья, с которой он какое-то время встречался из благодарности.

Нет, кому-кому, а Кириллу она точно не навредит, расставшись с ним.

Ирина усмехнулась. Впрочем, до конца командировки далеко, он сам еще сто раз может к ней не вернуться, и ее совесть останется чиста, как горный снег.

Она взглянула на часы – пора выдвигаться. В кафе как раз зашла семья: папа, мама и двое румяных шумных детей, а зрелище чужого счастья – это последнее, что сейчас Ирине хотелось бы наблюдать.

Такого настоящего, семейного, дружного у нее уже никогда не будет. Поезд ушел, не догонишь, так нечего и обманывать себя.

Выйдя на улицу, она обнаружила, что, пока сидела в кафе, свежее зимнее утро сменилось пасмурным промозглым днем. Под ногами лежала серая жижа, а с крыш крупными каплями летела вода, и падали и бились сосульки. С грохотом и ревом изрыгнулся снег из водосточной трубы. Ирина поежилась и вдруг подумала, как странно. До Кирилла у нее была тягостная связь с женатым человеком, подлым и жалким лгуном, и главное, что она не питала особых иллюзий на его счет, видела как есть, но молилась только об одном – чтобы он ушел от жены к ней. Если бы тогда ее поставили перед выбором – успешная карьера или брак с любовником, она без колебаний выбрала бы брак. Ни на секунду бы не усомнилась, отказалась от всего ради обручального кольца.

А теперь вдруг задумалась…

Она издалека разглядела на ступеньках метро фигурку замполита, казавшуюся особенно маленькой на фоне высоких арочных дверей с чугунными барельефами.

В гражданской одежде и с тремя поникшими гвоздичками в руках он был похож на мальчика, пришедшего на первое свидание, и Ирина остро пожалела о прошедшей юности и почти исчерпанной молодости.

Как только они сошли со ступенек, поднялся ветер и повалил мокрый снег, и, поколебавшись немного, Ирина пригласила Федора (к счастью, она вспомнила, как зовут замполита) домой.

«Будем надеяться, что никто не истолкует этот визит превратно, – усмехнулась она, – в том числе и я сама».


По пути они продрогли, Ирина поняла: чаю будет недостаточно – и сразу бросилась в кухню разогревать суп.

– Ну что вы, неудобно, – вяло протестовал замполит, но она только отмахнулась и полезла в свой ящик за банкой маринованных огурцов.

– Ни в коем случае, – завопил Федор, – не открывайте! Как говорил Остап Бендер: «такую капусту грешно есть помимо водки».

– Хотите? Сейчас достану.

– Спасибо, но в другой раз. Сейчас нам предстоит слишком серьезный разговор.

– Супу все равно поешьте.

Замполит кивнул, и некоторое время на кухне раздавался только стук ложек. Будто они были супруги, давно опостылевшие друг другу.

Только когда Ирина вымыла тарелки, поставила перед Федором дымящуюся чашку с крепким чаем, подала ему вазочку с пряниками и села напротив, он наконец заговорил.

– То, что я вам сейчас скажу, относится к государственной тайне, Ирина Андреевна, – буркнул он, – и, в общем, я долго сомневался, искать ли мне выходы на вас, а когда оказалось, что Кирилл в командировке, я решил, что это судьба указывает мне, что я встал не на тот путь.

Ирина пожала плечами:

– Довольно странная логика для политработника. Судьба… Вы бог еще скажите или провидение.

– Вот я и одумался, и зашел через супругу. Скажите, вы знаете, кто судит Алексея Еремеева?

От неожиданности она покачнулась на стуле. Вот тебе и раз! Соглашаясь на встречу, Ирина была уверена, что речь пойдет о какой-нибудь житейской обременительной просьбе, а изложить ее суть Надежде Георгиевне нельзя потому, что она сразу наложила бы свое директорское табу на любимых племянников или обожаемых бабушек, которым «надо где-то жить» во время учебы или лечения.

Ничего хорошего нет, когда тебе на голову падают посторонние люди, но с другой стороны, Федор – друг Кирилла, а ради дружбы можно и потерпеть. Ирина приготовилась поджаться в быту, но что замполит вторгнется в ее служебные дела, никак не ожидала.

– А зачем вам эта информация? – спросила она осторожно.

– Дело в том, что мы не верим в его виновность, и я хотел бы встретиться с судьей и сказать ему, что этого просто не может быть, потому что этого не может быть никогда.

– Что ж, вот она я, – Ирина развела руками, – говорите.

Пришел черед Федора изумляться:

– Вот и не верь после этого в судьбу! Господи, какое счастье! Вы! Уж вы-то не дадите в обиду невиновного человека!

Ирина нахмурилась:

– Послушайте, Федор, задача судьи состоит вовсе не в том, чтобы не давать в обиду ваших друзей. Я должна решить, совершил ли Еремеев то, в чем его обвиняют, и если да, то назначить справедливое и соответствующее закону наказание. На этом все. А уж то, что он ваш друг, – простите, но это последний аргумент, который повлияет на мое решение. Если у вас есть что сказать по существу, то свяжитесь с адвокатом Алексея Ильича, телефон я дам. Она заявит ходатайство о вызове вас в качестве свидетеля, и обещаю, что я его удовлетворю.

Замполит отрицательно покачал головой:

– Нет, это невозможно. Я не имею права выступить на открытом судебном заседании.

– Тогда извините. У нас как в школе – выкрики с мест за ответ не принимаются, так что если вам нечего сообщить, кроме того, какой Еремеев хороший, то давайте сменим тему.

– Хорошо, давайте! – Федор резко встал и пробежался по кухне. – Ирина Андреевна, я нахожусь в сложном положении. С одной стороны, мне нельзя разглашать государственную тайну, но если я буду молчать, то предам товарища. Очень вас прошу, выслушайте меня и поверьте в той части, где я не смогу раскрыть факты из соображений секретности.

Чтобы скрыть замешательство, Ирина полезла в холодильник за вареньем. Получается, у Федора есть такие доказательства невиновности Еремеева, оглашение которых в суде повредит обороноспособности Родины? И как ими распорядиться? Наверное, надо поступить, как настоящий советский человек – поставить интересы государства выше жизни одного гражданина и игнорировать информацию, которую ей сейчас сообщит Федор. Потом будет легко договориться со своей совестью и даже немножко гордиться собой – вот какая она принципиальная и жесткая, не поддалась ложному гуманизму.

А лучше всего выгнать его прямо сейчас, пока не поздно, и на всякий случай пригрозить КГБ. А что? Почему она, как честная гражданка, не может доложить, куда следует, что в Военно-морском флоте служит офицер, раззванивающий гостайну каждому встречному и поперечному?

Она достала банку малинового варенья, которое в семье никто не ел и не любил, но мама все равно делала на случай простуд, и с трудом сняла белую полиэтиленовую крышку. Под ней лежал кружок из пергамента, пропитанного спиртом – мама всегда клала такие для защиты от плесени.

– Сядьте, пожалуйста, – сказала Ирина мягко, – и расскажите по существу, а я подумаю, что можно сделать.

Федор опустился на стул, положил себе в чай три ложки варенья и энергично размешал. Отпил, подумал и добавил еще ложечку.

– Третьего сентября атомная подводная лодка после межпоходового ремонта вышла на стрельбы, – глухо сказал он, – это должен был быть выход перед автономкой, которую планировалось закончить к Дню ВЛКСМ, чтобы комсомольцы флота могли рапортовать стране о своих великих достижениях.

Ирина кивнула. Известная практика у гражданских лиц – сдавать объект к годовщине революции, очередному съезду КПСС или комсомола, рапортовать о достижениях, посвящать что-то чему-то. У тетки так умер муж, назначенный главврачом строящейся крупной больницы. Его заставляли подписать акт приемки, хотя там оставалась куча недоделок и открывать стационар для приема больных было никак нельзя. Он уперся, но борьба кончилась быстро и ожидаемо – дядю сняли с должности, назначили молодую, беспринципную и на все согласную идиотку. Больница так и заработала без системы доставки пищи, без коридора между стационаром и моргом и без множества других необходимых вещей, но советский человек ко всему способен приноровиться. А дядя умер от инфаркта…

Только Ирина думала, что военно-промышленный комплекс – это территория, запретная для бюрократических игрищ, казалось, что уж там-то все делается по уму, без оккультных ритуалов. Оказывается, нет, везде эта зараза просочилась.

– Подробности я вам доложить не имею права, но лодка затонула. Мои товарищи погибли, сознательно отказавшись от шанса на спасение. Они не позволили себе покинуть отсек. Выжившие не смогли оповестить об аварии, потому что ВСУ оказалось приварено к корпусу, а лебедка его куда-то делась, выпускающие механизмы аварийных буев не работали, поэтому спасательная операция началась только через двое суток. Из ста дыхательных аппаратов исправными оказались только десять. Аккумуляторные батареи, отработавшие два срока службы, не были заменены и потому начали гореть. Двадцать один человек погиб, Ирина Андреевна! Молодые мужики не вернулись с моря, и кто оказался в этом виноват? Не фашисты, не враги, не стихийное бедствие, а наше родное командование и руководство НПО «Аврора». Командование я еще могу как-то оправдать. Ладно, пусть им надо крепить обороноспособность, и они хотели отработать экстренное приготовление корабля к бою, походу и погружению, но руководители НПО просто вычеркнули половину заданий из ремонтной ведомости, лишь бы только успеть к сроку и доложить о перевыполнении плана, а потом светиться в сусальных и бравурных репортажах, как боевой товарищ партии комсомол в очередной раз продемонстрировал слияние труда и обороны на заоблачной высоте. Комсомольцы НПО постарались к шестидесятипятилетию ВЛКСМ, героически и сверхурочно отремонтировали лодку, комсомольцы которой так же героически совершили на ней боевой поход. Ура! Но вместо этой благостной картинки получили двадцать один труп.

– Это ужасно, – Ирина осторожно коснулась его плеча, не зная, что тут можно сказать.

– Уж лучше бы они ради своих карьерных целей просто расстреляли мужиков, ребята хоть меньше мучились бы. Ну это как, например, вы купили машину без тормозов, а вам говорят – все в порядке, можете ехать. Даже не так – должны ехать. Немедленно садитесь за руль, и вперед. А когда вы неминуемо разбиваетесь, то становитесь сами виноваты. Я к чему вам это рассказал…

– Да, к чему? Я ведь так понимаю, что это секретная информация и сообщать ее никому нельзя?

– Так точно. Ирина Андреевна, я вас знаю как исключительно порядочного человека, поэтому не прошу молчать – вы сами это знаете.

– Да, но Еремеев тут при чем?

– Он был единственным человеком, пытавшимся предотвратить трагедию. Писал во все инстанции, обращался к руководству, скандалил, тряс особистов, даже настучал кагэбэшнику, курирующему НПО. Человек реально рисковал собственным будущим, и если бы хоть кто-то один к нему прислушался, сейчас молодые мужики были бы живы, их жены счастливы, а дети росли с отцами.

– А командир лодки? Зачем он вышел в море, если знал, что лодка не в порядке?

– Есть такое слово: «приказ», Ирина Андреевна. Оно свято для военного человека. Ты можешь тысячу раз быть не согласен, можешь докладывать и рапортовать, но когда приказ отдан, ты обязан его выполнить.

– А почему Еремеев проявил такое горячее участие в судьбе этой лодки? Разве у него было соответствующее образование, чтобы лучше других понимать, готов корабль к походу или не готов?

Федор покачал головой:

– Насколько я знаю, нет. Но поскольку ремонт лодки был посвящен комсомолу, то он активнейшим образом его курировал. Да и, честно говоря, чтобы догадаться, что погружение без предварительной проверки прочного корпуса на герметичность, без замены батарей и блока логики, скорее всего, закончится плохо, особых специальных знаний-то и не нужно.

Ирина кивнула:

– Хорошо, я поняла, что Еремеев бился до последнего, но какое это отношение имеет к его нынешнему положению?

– Ну как, – растерялся Федор, – не может такой человек быть виноват.

Она улыбнулась:

– Поработайте судьей хотя бы годик и поймете, что аргументы «такой человек» или «не такой», не имеют смысла. На работе он такой, а дома – эдакий. Знаете, какая первая реакция у людей на изобличенного преступника? «Вот уж никогда бы не подумал!» Это всех касается, даже тех, кто шарит по кошелькам сотрудников. Начинают пропадать деньги у людей, подозревают то одного, то другого, а когда ловят за руку – всегда шок. Неужели этот? Да ну ладно! Или муж убил жену. Сразу представляется тупой пьяный громила, не правда ли? А на самом деле скромный интеллигентный товарищ, за всю жизнь мухи не обидел, а жену прикончил. Да какой бы ни был человек, если он наш знакомый, то невероятно трудно поверить в то, что он совершал преступления. Мы же хорошие и умные ребята и друзей себе подбираем тоже хороших и умных. Это следователи ошиблись, потому что мы ошибиться не могли!

– Но…

– К сожалению, Федор, тут без «но». Если у вас есть доказательство, что в момент совершения хотя бы одного из инкриминируемых Еремееву убийств он абсолютно точно находился на приеме у сотрудника КГБ или секретаря горкома, или хотя бы в доке, тогда другое дело. Тогда я с удовольствием вызову вас в суд, заслушаю ваши показания и, если они подтвердятся, оправдаю Алексея Ильича как человека с твердым алиби. Но если вы можете противопоставить обвинению только его моральный облик, то это ничего не стоит. Уж простите.

– Вы сами говорили, что маньяки все тупые и ничтожные! – выпалил Федор.

– Что-то не припомню такого.

– Ну не вы, ладно. Кирилл рассказывал, что в его защиту выступал какой-то дядечка-профессор…

– Ах, да, действительно!

Ирина вспомнила показания того психиатра, позволившего себе дерзость заявить, что тип личности Кирилла совсем другой, чем может быть у маньяка. Интересно, кстати, почему в этот раз его не привлекли к экспертизе? Заслуженный врач, доктор наук, автор нескольких монографий, сам бог велел включить его в состав комиссии, но почему-то ее собрали из малоизвестных людей. Наверное, просто был в отпуске или в командировке.

– Послушайте, Федор, – сказала она мягко, – иногда это просто темная сила, которой человек не способен сопротивляться. Как алкоголизм. Можно быть умным, добрым, любящим и вообще замечательным мужем и отцом, и все равно хвататься за бутылку. Знаешь, что превращаешься в свинью, что жена и дети от тебя страдают, но ноги сами несут в винный магазин. Детям надо витамины, а ты покупаешь водку. Прекрасно знаешь, что витамины важнее, и детей обожаешь, и хочешь, чтобы они были здоровы и счастливы, а к водке непреодолимая тяга. Ты и рад бы не пить, а не можешь, хотя у тебя есть обычные интересы и увлечения, которым ты отдаешься в трезвые периоды. Достаточно вспомнить Эдгара Алана По, Сергея Есенина и даже, как я слышала, Ремарка. Разве по их книгам скажешь, что они были забулдыги? Так же и тут. Бывает, что в человеке поселяется темная тяга к убийствам, которой почти невозможно сопротивляться.

– Но убить – это не то же самое, что водки выпить.

– Конечно, Федор. Только жизнь длинная, и в характере, как в организме, что-то нарастает, а что-то, наоборот, изнашивается. Еремеев сопротивлялся своему патологическому влечению, пока хватало сил, но случилась командировка в Афганистан. Стресс, тяжелое ранение, инвалидность – тут кто угодно мог сорваться. Вы скажете, что Алексей Ильич должен был обратиться за помощью, и в теории будете правы. А на практике? Советская психиатрия пугает сильнее советской милиции. Нет, это надо иметь колоссальное мужество, чтобы добровольно явиться в психдиспансер и отрезать себе все пути к нормальной жизни. Вы читали Стивенсона?

– «Остров сокровищ»?

– Нет, про доктора Джекила и мистера Хайда.

Федор отрицательно покачал головой.

– В общем, за ваших товарищей боролась хорошая, здоровая часть Еремеева, а парней убивала темная сторона его натуры.

Замполит поднялся из-за стола:

– Я понял, Ирина Андреевна.

– Обещаю, что приму во внимание все свидетельства невиновности Еремеева и вынесу обвинительный приговор, только если у меня не останется ни малейших сомнений.

– Это слова.

– А вы что от меня хотели? – огрызнулась Ирина. – Чтобы я немедленно выпустила его из Крестов? Так у меня нет подобных полномочий.

– Коронная фраза бюрократа. Должность есть, а полномочий нет.

– Да сядьте вы ради бога! Вы можете позволить себе частное мнение, а я – нет, потому что цена моей ошибки будет очень высокой в обоих случаях. Оправданный маньяк рано или поздно убьет снова, и что я тогда скажу родителям его жертвы? Я отпустила Еремеева, потому что он хороший друг и крепкий производственник? Так они меня разорвут на куски и будут в чем-то правы.

Замполит вздохнул и снова сел:

– Вы только знайте, что если осудите Алексея, то вместе с ним погубите еще одного человека.

Ирина поморщилась:

– Я понимаю, что демагогия – это ваше главное средство производства, но на меня она не действует.

– Я говорю совершенно серьезно. Виноватым в катастрофе хотят сделать командира. Якобы лодка была в исправном техническом состоянии, полностью прошла ремонт, и трагедия произошла только и исключительно из-за некомпетентных действий командира.

– Ну так это основной принцип жизни в СССР – от тебя никогда ничего не зависит, но ты всегда во всем виноват.

– Тут же еще не только жизни, но и колоссальный экономический ущерб. Тоже под расстрел.

«Вне всякого сомнения, – подумала Ирина, – в трибуналах ребята суровые, гуманизм там не ночевал, так что чем меньше виноват командир, тем скорее его расстреляют, чтобы не болтал лишнего».

После этой мысли появилось неловкое, почти забытое сосущее чувство, будто она что-то упускает.

Чувство было неприятным, и Ирина поспешила от него отмахнуться.

– А Еремеев-то при чем?

– Он мог бы выступить в защиту.

– А вы почему не можете?

– Потому что у нас только слова, а у Алексея есть документы. Должны быть. Он же когда понял, что к нему никто не собирается прислушиваться, стал регистрировать все свои жалобы через ОДО и снимал копии с докладных записок. Наивный, верил, что если бумага подана официально, то руководство обязано на нее отреагировать.

– Так и есть.

– Но не в случае Еремеева. Насколько я знаю, его докладные отправлялись в мусорную корзину, несмотря на все входящие-исходящие.

Ирина нахмурилась, пытаясь вспомнить протокол обыска жилья Еремеева. Что было изъято? Одежда, подходящая под описание, которое дал будущий фельдшер, вроде бы все. Кажется, когда она читала протокол, создалось впечатление, что комсомольский бог не испытывал сильной тяги к роскоши. Но это не важно, главное, что про документы в протоколе не упоминалось. Спрятал? Где? Если у Еремеева есть тайник, то вдруг там найдутся новые улики, которые избавят ее от последних сомнений? Потому что один-единственный трофей от всех трупов – это, наверное, странно. Она не психиатр, не изучала особенности сознания патологических убийц, но по логике, если преступник испытывает потребность в сувенирах, то забирает их всякий раз, а если нет – то они вообще неинтересны. Наоборот, не станешь рисковать, присвоив приметную вещичку вроде ручки кустарной работы, которую легко связать с жертвой.

– Слушайте, но если человек находится под следствием, под судом или уже осужден, то это не запрещает ему быть свидетелем по другим делам, – сказала Ирина.

– Не запрещает, да, – фыркнул Федор, – если следователь или судья хотят его выслушать. Весь фокус в том, что они не хотят.

– Ну тогда он и свободный ничего не изменит.

* * *

Ангелина Григорьевна уехала, оставив Ларисе полную морозилку пельменей, ажурную салфетку, которую она связала за просмотром вечернего фильма, и жгучее чувство вины.

Бедная свекровь, она думает, что у Никиты кто-то появился на стороне, и приехала утешать страдающую невестку!

Наверное, хорошая жена давно должна была это заподозрить. Никита замкнут, неразговорчив, редко спит с женой, вечерами часто не бывает дома, но Ларисе никогда в голову не приходило объяснять его поведение изменами. У него важная и ответственная работа, на которой приходится принимать сложные решения, и трудно ожидать, что после напряженного дня вечером у него будет хватать сил и желания развлекать жену. Он снимает напряжение с помощью хобби – Никита страстный автомобилист и любит прокатиться в одиночестве. На взгляд Ларисы, тут тоже не было ничего подозрительного – когда целый день общаешься с людьми, хочется побыть наедине с собой. Обижаться нельзя, ибо задача жены не выдаивать из мужа последние силы, а, наоборот, помочь восстановить их для нового трудового дня.

Нет, за всю супружескую жизнь она ни на секунду не задумалась, что холодность мужа происходит из-за другой женщины. А вдруг?

«Ну и слава богу! Чем больше он спит там, тем реже станет трогать меня, – усмехнулась Лариса, – а может, и не так сильно взбесится, когда откроются мои шашни. Да нет, не надо обманывать себя. Кто бы у него ни был, вряд ли это безумная маньячка. В чем-чем, а в изменах я вне конкуренции».

Ей стало очень стыдно, что она переваливает на мужа собственные грехи – конечно же у него никого нет, это она грязная и падшая баба, а оттого, что принимает сочувствие свекрови, падшая вдвойне.

Лицемерная, грязная, похотливая и трусливая лгунья, вот кто она такая.

Провожая мать, Никита посетовал, что суд над Еремеевым может продлиться еще очень и очень долго. Сначала этот процесс, потом всякие кассации и апелляции, так что пройдет несколько лет, прежде чем приговор приведут в исполнение. Поэтому надо как-то решать проблему. Или настоятельно рекомендовать, чтобы его назначили заместителем министра, не дожидаясь расстрела Еремеева, или ускорить этот самый расстрел.

От стыда и страха Лариса забилась в самый угол заднего сиденья машины. Снова перед глазами встала картина – живой Алексей, а через секунду уже мертвый. Если стреляют в затылок, то пуля разносит все лицо, кажется, так. Говорят ли преступникам, что ведут их на смерть? Как встретит ее Алексей? Мужественно? Или будет плакать и унижаться?

Ангелина Григорьевна обещала поговорить с мужем, и у Ларисы вдруг закружилась голова. Она поняла, что Алексей скоро умрет по-настоящему.

Они вошли в здание вокзала, и Лариса, скороговоркой извинившись, пулей полетела в туалет, где ее долго и мучительно рвало. Когда она умыла лицо ржавой водой (тошнота была такой сильной, что пришлось воспользоваться общим туалетом, а не тем, что в депутатской комнате) и вышла, Никита с Ангелиной Григорьевной уже заняли купе. Соседкой свекрови по СВ оказалась известная артистка, но Лариса от дурноты не могла вспомнить, как ее фамилия и где она играла.

Она была способна думать только о том, как утром Ангелина Григорьевна поговорит с мужем. Нет, утром, наверное, не получится, Иван Макарович пошлет за нею водителя, а сам отправится на службу. Вечером, за ужином. Она скажет в своей ласковой манере, что Никита беспокоится и пора что-то предпринять, потому что если пустить на самотек, то тянуться это может очень долго. Свекор поразмыслит немного, а потом возьмется за телефон и записную книжку. И все скажет, как у них принято, иносказательно, но понятно. Нет, никакого самоуправства, вся процедура будет соблюдена, только не растянется на месяцы и годы, а пройдет в считаные дни, а то и часы.

«Отказать-отказать-отказать, привести в исполнение» – и Алексей уже не увидит, как в этом году растает снег, не подставит, щурясь, лицо весеннему солнцу. Его сильное тело с разрушенной выстрелом головой бросят в общую могилу, и быстрые бурливые ручьи, сверкая под солнцем и весело шумя, потекут на него, обмоют, унесут плоть с его костей.

Это случится не когда-нибудь, а сейчас. Скоро.

Его смерть освободит ее от страха.


Лариса пыталась забыться, но на границе сна ее встречало видение мертвого тела Алексея, распухшего уже от разложения, с черной ямой вместо лица и червями в глазницах. Руки со слезшей кожей, говорят, что после смерти ногти долго еще растут.

Она вскакивала, бежала в туалет и содрогалась над унитазом от пустых рвотных спазмов.

Наконец Лариса поняла, что если не хочет окончательно сойти с ума, то ей надо еще раз увидеть бывшего любовника. Надо идти в суд.

После этого ей все-таки удалось заснуть тяжело, без сновидений.


Утром она как обычно проводила мужа на работу, потом позвонила на кафедру с очередной порцией вранья про больное сердце и собралась в суд.

Лариса надела серое трикотажное платье, которое почти не носила из-за его старушечьего вида. Оно было куплено специально, чтобы не возбуждать зависть простых людей, если вдруг придется снизойти со своей орбиты в их скучный и скудный мир.

Свои приметные рыжие волосы она спрятала под беретом, а на ноги надела старые сапоги со сбившимися каблуками, которые давно собиралась выбросить. Из зеркала на нее смотрела потухшая, увядшая женщина, придавленная тяжестью своих грехов, – словом, такая, какая она и есть на самом деле.

Путь от дома до суда оказался очень трудным, будто по песку или по воде. Лариса поняла, что выражение «подкашиваются ноги» – не фигура речи, а совершенно реальное физиологическое состояние, ей приходилось заставлять себя делать каждый новый шаг.

Страх не отпускал из своих липких объятий, то ласково нашептывал: «уступи мне, вернись домой и живи со мной дальше», то пугал страшными картинами разоблачения.

Она представляла журналистов, которые наверняка околачиваются в зале суда, и сразу начнут ее фотографировать, и брать интервью, как только Алексей публично на нее укажет.

А вдруг он заявит, что был с ней, чтобы обеспечить себе алиби, и ее выволокут на свидетельское место? Придется лгать…

Лариса обмирала от ужаса, но заставляла себя идти дальше.

Она боялась видеть Алексея. Ей почему-то казалось, что когда убийцу ловят, то все страшное и отвратительное в нем должно выйти наружу, и она ждала увидеть на скамье подсудимых чудовище, монстра, в котором не осталось ничего человеческого.

Но еще больше, и в этом Лариса боялась признаться самой себе, она боялась видеть любовника униженным, раздавленным, пресмыкающимся в попытках выклянчить себе жизнь.


Однако Алексей совсем не изменился. Кажется, похудел, и волосы ему остригли много короче, чем он носил обычно, но это Лариса заметила позже.

На скамье подсудимых сидел тот самый мужчина, который ее любил, и лицо его так же озарилось радостью, когда он увидел ее в зале.

Ей стало мучительно стыдно за свою маскировку, Лариса стянула с головы берет и в перерыв подошла ближе, насколько позволяло ограждение. Она боялась, что конвоир ее прогонит, но он вдруг деликатно отвернулся.

– Ты выздоровела, Лучик? – тихо спросил Алексей.

– Что?

– Ты поправилась?

Господи, она и забыла, что была больна, когда его арестовали!

– А, да.

– Хорошо. А я вот, видишь…

Лариса стиснула зубы, лишь бы не расплакаться.

– Спасибо, что пришла, потому что я очень хотел тебя увидеть и сказать, что не виноват.

Его рука лежала на перегородке, и Лариса протянула свою, коснулась на секунду, – это все, на что она была способна.

Конвойные сказали ему встать и повели куда-то.

– Не бойся ничего, Лучик мой, – шепнул он, уходя.

Лариса выбежала в коридор, ткнулась в первую открытую дверь. К счастью, это оказалась лестница.

Спустившись по ней, Лариса вышла из здания во двор, окруженный желтыми изнанками домов.

Рядом с выходом курил сухой невысокий старик. Лариса узнала в нем народного заседателя и стрельнула сигаретку, он молча протянул пачку, сверкнув на нее удивительно молодыми серыми лучистыми глазами.

Втянув горький едкий дым, она закашлялась и немного пришла в чувство.

Теперь казалось диким, как она могла столько времени думать, что Алексей виноват. Конечно, он ничего такого не совершал, но если в то, что он убийца, поверила влюбленная женщина, то чего можно требовать от остальных? Они его не знают, видят сильного и темного мужика, против которого куча доказательств. Неужели не получится их опровергнуть?

Заметив, что старик смотрит на нее, Лариса выпрямилась и снова затянулась. В этот раз пошло еще ужаснее, даже голова немного закружилась. Зачем только люди так над собой издеваются?

Что ж, раз Алексей сказал не бояться, то действительно бояться нечего, он ничего про нее не скажет. Можно уходить домой и спокойно жить дальше. Со временем любовь забудется, предательству найдутся оправдания, а кости Алексея истлеют.

Лариса вернулась в зал за пальто. Женщины из первых рядов обернулись и посмотрели на нее с ненавистью, Лариса расслышала произнесенное сквозь зубы «сука» и вздрогнула.

Это матери убитых юношей, они видели, как Лариса подходила к подсудимому и разговаривала с ним. Конечно, они поняли, что она – любовница убийцы.

Да, сука, но не потому что убийцы, а потому что любовница. Она быстро сложила руки так, чтобы скрыть широкое обручальное кольцо, и, вместо того чтобы уйти, села на место.

На нее сейчас брызнула капля ненависти, и то ей стало больно и неловко, а Алексей сидит под постоянным потоком ненависти матерей и презрения всего остального народа. Пусть хоть в одних глазах он видит поддержку. Это очень мало, но все-таки лучше, чем ничего.

Перерыв закончился, Алексея снова ввели в зал. Сев на место, он огляделся, и лицо дрогнуло, когда он увидел, что она не ушла.

Появилась полная тетечка, чем-то похожая на фрекен Бок – адвокат Алексея. Лариса нахмурилась: неужели не нашлось кого-то получше? Она не доверяла толстым, безвкусно и бедно одетым женщинам. Еще мама говорила ей, что если человек не в силах держать в порядке самое себя, то ничем другим управлять он тоже не может.

Хорошо, не всем везет. Пусть девяносто девять процентов советских женщин живут в условиях тотального дефицита, рыскают по пустым магазинам и давятся в очередях, а чтобы попасть к мастеру уровня Галины Адамовны, им надо перетрясти всех своих знакомых и все равно отдать за стрижку половину зарплаты. Все это, конечно, ужасно, и не Ларисе презирать их из своей номенклатурной теплицы, но все-таки можно не разъедаться до потери всех женских черт, кроме тумбообразного бюста и не носить вещи, откровенно потерявшие вид, да еще в сочетании с кокетливым шейным платочком из люрекса?

Нет, адвокатша Алексея у Ларисы никакого доверия не вызвала.

Прокурорша тоже, хотя являлась полной противоположностью защитницы: стройная, ухоженная, в идеально подогнанном по фигуре мундире без единой складочки, с великолепной прической и уместным макияжем. Если адвокатше плевать на все, то государственному обвинителю на все, кроме своей внешности, вот и вся разница. Человек тупо отбывает номер, без всякой страсти, праведного негодования и жажды справедливости, или что там еще должно быть у хорошего прокурора. Она знает, что все решено и расписано, Алексей получит свою высшую меру, так зачем еще стараться, агитировать за советскую власть, когда все и так ясно? Никогда не надо тратить больше сил, чем необходимо для достижения цели.

О составе суда и говорить нечего. Судья – молодая женщина, только годом или двумя старше самой Ларисы. У нее просто не может быть еще опыта и квалификации, чтобы разобраться в деле. Наверное, специально такую назначили, чтобы никаких неожиданностей. Лариса вспомнила себя: да, с дисциплиной у нее не очень, позволяет себе и опоздать, и прогулять, но открыть рот и публично высказать свое мнение – это нет. Возразить заведующему кафедрой? Ни за что на свете, так это она еще жена видного партийного руководителя, а как поведет себя девушка, за которой никто не стоит? Будет она проявлять самостоятельность? Никогда! Дрогнет, усомнится, задумается, но поступит так, как ей сказали старшие товарищи.

Заседатели вообще паноптикум. Один – просто старый забулдыга, а второй – лощеный мужик с ускользающим взглядом. Лариса неплохо знала эту породу шакалов, кружащих вокруг барского стола в ожидании, пока им кинут объедки. Всегда кто-то из таких оказывался в близком окружении, заглядывал в глаза, предупредительно занимал лучшие места на пляже, приносил пледы, расточал комплименты, пытался что-то устроить, как-то стать полезным, а лучше всего – незаменимым.

Вот и этот в президиуме кажется хозяином жизни. Сытый, дорого одетый, с неспешной барской повадкой, но это высокомерие и выдает в нем лакея. А лакеи безжалостны.

Алексей обречен, и она ничем помочь ему не может. Только быть рядом и сказать, что верит ему. Этого так мало, и все же лучше, чем ничего.

* * *

Пока Вера Ивановна набиралась духу заявить ходатайство, Валентин Васильевич со своего места трепал судебно-медицинского эксперта. Вера Ивановна пыталась внимательно слушать показания, но мысли все время возвращались к выходным, и особенно к субботнему вечеру. Валентин Васильевич остался на обед и оказался таким интересным собеседником, что Таня немножко отвлеклась от своего горя. Он так ловко умел пользоваться столовыми приборами, что Вера Ивановна, всегда гордившаяся своими манерами, даже испугалась – вдруг сама делает что-то не то? Дед быстро нашел общий язык с Таней, стал обсуждать с нею какие-то спортивные методики, о которых Вера Ивановна не имела ни малейшего понятия, и откланялся прежде, чем девочка от него устала.

Таня немного подразнила мать новым поклонником, а потом обняла и сказала, что все правильно, даже хорошо, что комсомол помог ей одуматься. Больше она плакать не станет. Она только сейчас сообразила, что мама была всего двумя годами старше ее теперешней, когда папа погиб, и справилась с потерей, так что теперь пришел Танин черед. Нельзя предавать близких ради любви.

– Ты еще встретишь хорошего человека, – повторяла Вера Ивановна как заклинание, – еще найдешь.

– Нет, мама. Ты же не встретила.

– Просто я очень любила твоего отца.

– Вот и я чувствую, что однолюб, – вздохнула Таня, – только жизнь ведь больше любви.

Вера Ивановна обняла дочь. В Бога она не верила и не знала, у кого молить, просить для дочери счастья. Как сделать, чтобы она поскорее забыла своего норвежского мальчика?

– Ты не бери с меня пример, – вздохнула она, – все-таки у нас с папой была семья, ты родилась. Нас связывало больше, чем просто чувства.

– Все будет хорошо, мама.

От решительного тона дочери Вере Ивановне стало немного не по себе. Таня – девочка волевая, если чего захочет, обязательно добьется. Когда она пошла заниматься спортом, то данные были весьма скромные, но упорство и воля к победе сделали из нее чемпионку.

И так во всем. Если девочке втемяшилось в голову, что надо отказаться от любви, то так она и поступит. А парни теперь пошли мягкотелые, разве будут они добиваться неприступную? Нет, найдут милую и податливую, которая бурно и энергично ответит на их вялый интерес и сама дотащит до загса. А потому что на десять девчонок по статистике девять ребят.

Вдруг вспомнилось жуткое стихотворение Николая Доризо «Мать и дочь». «…От простуды берегла, это ж было, было! Женихов разогнала, так ее любила!»

Вера Ивановна содрогнулась. Нет, она не такая! Не заедает жизнь Тани, просто хочет ей добра. Родители мудрее, по крайней мере, опытнее детей, и если они лучше знают, как для детей лучше, – это нормально. Никакой не эгоизм и не узурпация, а материнская забота! Любой здравомыслящий человек на ее месте поступил бы точно так же.

Чувствуя, что совесть все-таки поднимает голову, Вера Ивановна заставила себя вслушиваться в показания судебного медика, хоть и не надеялась в них за что-то зацепиться.

Медик долго рассказывал, как определили, что убийства были совершены одним человеком с определенными характеристиками: высоким ростом, крупными кистями рук и большой физической силой.

Однако Валентина Васильевича заинтересовало другое.

– А где вы нашли фляжку с гравировкой?

– Как где? Возле трупа Фесенко. Но про нее вам больше сообщит эксперт-криминалист.

– Я так понял, что вы в тот раз выезжали на место?

– Да, выезжал, поэтому мне и расписали это вскрытие.

– Так расскажите, пожалуйста, где вы обнаружили эту фляжку?

Эксперт развел руками:

– Этот вопрос немного не в моей компетенции.

– Давайте пока забудем про ваши регалии, – мягко заметил Валентин Васильевич, – а представим так, будто вы случайно оказались в роли наблюдателя. Фляжка не является орудием преступления, верно?

– Безусловно.

– Так были ли у вас какие-то основания считать, что она была потеряна в момент совершения преступления, ни раньше, ни позже?

Эксперт недоуменно посмотрел на судью:

– Я не совсем понимаю…

– Ответьте, пожалуйста, на вопрос, – сухо сказала Ирина Андреевна.

– И все-таки мне неясно…

– Да господи, что тут неясного, – вспылил дед, – тело бедного парня пролежало в лесу больше двух месяцев. Мимо ходили люди, собирали ягоды, грибы… Откуда взялась уверенность, что фляжку потерял именно преступник, а не случайный прохожий?

– Не совсем понимаю ваш вопрос.

– Согласитесь, что на природе так не бывает, чтобы вы через два месяца нашли вещь в таком же состоянии, как оставили. В зависимости от микробиоценоза фляжка должна была обнаружиться вросшей в землю, оплетенной травой, засыпанной листвой или хвоей, или лось на нее нагадил, я не знаю… Ну хоть что-то, что вы подумали: ага, она тут не меньше двух месяцев лежит. Лично мне, чтобы убедиться в том, что фляжку потерял именно убийца, нужно знать, что она обнаружилась непосредственно под телом несчастного мальчика. Так было?

Эксперт нахмурился, припоминая.

– Нет, точно не под телом. Вы знаете, там такое место, что судить довольно трудно. Воронка от снаряда, а рядом бурелом, и песчаная почва практически без растительности. Когда та фляга под ствол закатилась, три месяца или три дня… Мы работаем преимущественно в городских условиях и с подобными вещами сталкиваемся реже, чем областные коллеги, поэтому как-то даже в голову не пришло принять во внимание особенности природы.

– Ну хотя бы попробуйте вспомнить, как лежала фляга, когда вы ее нашли.

– Так следователь сам ее нашел и достал из-под поваленного дерева с помощью прутика.

– И не зафиксировал на месте обнаружения?

Эксперт начал раздражаться:

– А как бы он это сделал? Вы сами пробовали разглядеть что-нибудь в узком зазоре между поваленным деревом и почвой, тем более это что-то сфотографировать? Счастье еще, что следователь вообще догадался там пошарить!

– Да уж, действительно, счастье так счастье, – буркнул Валентин Васильевич, а судья недовольно постучала карандашом по столу.

Эксперта отпустили, и пришел черед Веры Ивановны заявлять ходатайства.

Она встала, отчаянно труся. Так неловко было привлекать к себе внимание всего зала, и особенно этих двух красавиц – судьи и гособвинителя. Вере Ивановне и так казалось, что они втихомолку потешаются над ней, высмеивают ее вид и глупость, а если она осмелится спорить с ними, то они высмеют и унизят ее уже публично.

Вера Ивановна откашлялась. Во взгляде гособвинителя ей почудилось презрение, мол, куда ты лезешь со свиным рылом в калашный ряд, и она чуть не села на место, но собралась с духом и озвучила свои ходатайства о запросе в ГАИ и вызове эксперта-офтальмолога.

К ее удивлению, судья немедленно их удовлетворила. Расхрабрившись, Вера Ивановна заявила еще одно ходатайство – о вызове в суд в качестве свидетеля парня, подвергшегося нападению одноглазого мужчины.

Ирина Андреевна пожала плечами:

– Не вижу в этом смысла. Парень несовершеннолетний, а их привлекать к даче показаний следует только в случае крайней необходимости, которой тут явно нет. Он не смог опознать нашего подсудимого, так что информация от него представляет всего лишь оперативный интерес.

Вера Ивановна опустилась на место, и заседание закончилось.

Еремеева увезли в Кресты, а она отправилась домой, понурив голову.

Вдруг услышала, как выкрикивают ее имя, и обернулась. Оскальзываясь на тротуаре и для равновесия размахивая своим допотопным портфелем, к ней стремительными скачками приближался Валентин Васильевич.

– Разрешите вас проводить? – вопил он на всю улицу, и Вера Ивановна засмеялась.

– Разрешу, только сначала мне надо позвонить.

В кошельке нашлась двухкопеечная монета, а листок с номером телефона будто сам прыгнул в руки из недр сумки. Впрочем, она и так помнила его наизусть.

Оставив своего кавалера под дверью телефонной будки, она бросила двушку в прорезь автомата и закрутила диск.

– Алло, это Саня? Я звоню от Лехи-борщевоза. Он сказал, что вы поможете мне в одном деликатном деле.


Ирина вздохнула. Сухофрукт не курил у нее в кабинете, но после него в атмосфере оставался запах никотина, конкурируя с мощным шлейфом от одеколона Лестовского, Ирина уж и не знала, что хуже. Хорошо хоть оба носили чистые носки, а то был у нее один заседатель, после которого в кабинете становилось просто физически нечем дышать.

А тут благородный аромат табака и парфюма. Если бы еще Владлен Трофимович научился после себя чашку мыть, так цены бы ему не было.

Ирина распахнула форточку и понесла грязную посуду в туалет. Когда вернулась, Лестовский маялся возле кабинета и, кажется, был недоволен, что она заперла дверь.

Когда она открыла, Владлен Трофимович вошел вслед за ней.

– Вы все еще упорствуете? – спросил он кокетливо.

– Что, простите?

– Все еще возражаете против того, чтобы я вас подвозил?

– Да, Владлен Трофимович. И так будет до конца процесса, поэтому не трудитесь переспрашивать.

– Как жаль… И кофе со мною не выпьете?

– Нет, не выпью.

– Жаль, жаль…

Вздохнув, как плохой актер, изображающий отчаяние, он опустился за ее стол и сложил перед собою руки корзиночкой.

– Кажется, я вас просила не садиться на мое рабочее место.

– Ирина Андреевна, дорогая вы моя! – Владлен Трофимович по-пасторски покачал головой. – Вы уж позвольте мне по душам с вами побеседовать на правах старшего товарища…

– Не позволю.

– Ах, Ирина Андреевна, Ирина Андреевна, что вы со мной делаете! – протянул Лестовский. – И все-таки давайте говорить. Поверьте, вы мне потом еще спасибо скажете!

Она посмотрела на часы:

– Рабочее время закончилось. Прошу вас покинуть кабинет.

– Зачем же так сурово? – возопил Лестовский и тут же весело, со вкусом расхохотался.

Ирина поморщилась. Эта липкая публика до странности терпима к чужому хамству, уму непостижимо, сколько оскорблений они готовы проглотить, пока им это выгодно, и на какую ерунду обижаются, когда могут себе это позволить.

Она молча начала одеваться.

Лестовский вскочил и подал ей пальто, встав слишком близко и подержав его в руках дольше, чем нужно.

– Я вас хочу предостеречь, – вкрадчиво сказал он, – возможно, вы не до конца отдаете себе отчет, насколько важен этот суд. От нас ждут результата на самом верху.

Он многозначительно закатил глаза.

– Я это знаю, спасибо.

– Быстрого результата, Ирина Андреевна. А вы, простите, занимаетесь какой-то ерундой. Скажите на милость, зачем нам знать, есть ли у Еремеева машина? А что касается консультации офтальмолога… – Лестовский сокрушенно покачал головой, – вообще ни к селу ни к городу. Нам точно известно, что Еремеев не слепой и прекрасно ориентируется в пространстве, так к чему затягивать процесс, сея никому не нужные сомнения?

Ирина вышла в коридор, поигрывая ключами. Лучше бы у него носки воняли, ей-богу.

– Быстрого правосудия не бывает, Владлен Трофимович, – сказала она, – возможно, вам вскружило голову, что вы обладаете равными правами с судьей, и вы решили, что раз старше, то можете учить меня выполнять мою работу. Так вот я вам поясню: вы обладаете таким же голосом, как у меня, в вынесении конкретно этого приговора. Но кроме равных с вами прав у судьи есть еще обязанности, например, соблюдать социалистическую законность, потому что в нынешнее время, вы уж меня простите, но одного революционного правосознания маловато. Я обязана проследить, чтобы вы получили всю информацию, необходимую для того, чтобы принять верное решение.

– И на мой взгляд, вы великолепно справились с этой задачей. Лично у меня не осталось ни малейших сомнений в виновности Еремеева, так к чему тянуть, впустую тратить народные деньги? И уж совсем непонятно, зачем отвлекать специалиста от выполнения его прямых задач? Подумайте, скольким людям мог бы оказать помощь видный офтальмолог, а вместо этого вынужден будет тратить день на то, чтобы сообщить нам ничего не значащую и ничего не меняющую информацию. Тут, дорогая Ирина Андреевна, и до разбазаривания народных средств недалеко!

Он погрозил пальцем, глядя на нее с фирменной ленинской хитринкой – отработанный взгляд опытных аппаратчиков.

– Владлен Трофимович, советское правосудие не бывает ни быстрым, ни дешевым.

– Это слова, дорогая Ирина Андреевна, просто красивые слова…

«Тебе ли не знать», – мысленно огрызнулась Ирина.

Выйдя на улицу, Ирина сразу увидела «Волгу» Лестовского, ожидающую хозяина почти у самого крыльца. Хорошо бы сейчас сесть в теплый и удобный салон, вытянуть ноги, закрыть глаза и дремать, пока ее доставят сначала к садику, а потом к родной парадной. Владлен Трофимович, кажется, настроен серьезно, и на руке у него нет обручального кольца. Разведен? Что ж, он не государственный деятель, а всего лишь журналист, им можно быть чуть-чуть аморальными. Развод на карьеру не влияет, а, наоборот, только усиливает образ творческого человека. Главное, что он певец государственной идеологии, пишет прокоммунистические очерки и статьи и может считаться вполне подходящим спутником жизни для депутата Верховного Совета.

А что? Ирина хихикнула. Она его не уважает, так что легко обеспечит ему все то, за что Владлен Трофимович так рьяно ратует в своем литературном творчестве. И восхищение, и восторг, и даже никогда не спросит «Где ты шлялся?», потому что ей будет на это абсолютно наплевать. Идеальный брак.

Лестовский призывно распахнул перед ней дверь со стороны пассажира, она полюбовалась малиновой кожей сиденья, покачала головой и пошла в другую сторону.

Для женщины-депутата у нее отличная биография: мечтала создать семью, но муж оказался козел, осталась одна с ребенком и всего добилась сама. Бабы ее полюбят, пойдут к ней со своими тревогами и горестями и простят ей кусочек личного счастья в виде слизняка Лестовского, который в своей подлости прекрасен. Он даже не понимает, что в стремлении услужить вышестоящим обрекает человека на смерть.

А почему, кстати, вышестоящие так хлопочут? Где у них припекает, что надо не просто приговорить, но и сделать это быстро? Боятся, что Еремеев каким-то образом обнародует свои бумаги и выяснится, что руководство НПО «Аврора» сильно обосралось и в погоне за победой в соцсоревновании утопило дорогостоящий подводный крейсер и, что конечно менее важно, забрало двадцать одну жизнь? А поскольку тут замешан День ВЛКСМ, то без организаторов и вдохновителей наших побед в лице партии и комсомола не обошлось, и директор НПО об их вкладе в общее дело молчать не станет, как только его возьмут за задницу. Заявит на суде, что действовал по прямому приказу горкома при горячем участии городского комитета комсомола.

Понятно, что изобличение Еремеева оказалось для всей этой компании настоящим подарком судьбы, и они хотят поскорее расстрелять сначала его, потом командира лодки, чтобы дальше спать совершенно спокойно и планировать новые великие свершения к великим датам.

Вопрос весь в том, мог ли один и тот же Алексей Еремеев бороться с системой и одновременно быть патологическим убийцей?

Если да, то она вынесет приговор, а процесс командира затонувшей лодки ее вообще не касается. Там свои судьи, своя специфика. И кто знает, вдруг замполит Федор если не врал, то искренне заблуждался? Не исключено, что виноват в катастрофе действительно командир, а активность Еремеева была всего лишь проявлением психопатической стороны его личности. Практика показывает, что среди таких борцов за справедливость адекватных граждан ничтожно мало, в основном это больные люди, терроризирующие государственные органы своими навязчивыми идеями. Ирине приходилось сталкиваться с такими, и, надо сказать, они умели быть очень убедительными. Понять, что они бредят, удавалось не вдруг и не с первого раза даже незаинтересованному человеку, ну а Федор знает этого командира и не хочет верить в его виновность, поэтому готов с распростертыми ушами слушать любого сумасшедшего, пока тот доказывает обратное.

Действительно, НПО «Аврора» – крупное предприятие, флагман ленинградской промышленности, наряду с такими гигантами, как «Кировский завод». Там хорошие зарплаты, своя прекрасная медсанчасть, санаторий, дом отдыха, великолепный дворец культуры, на сцене которого выступают столичные театры. Ирине один раз посчастливилось достать билеты на «Тиля» с Караченцовым в главной роли, и она до сих пор, хоть прошло порядочно лет, помнила чувство радости от этого спектакля. В общем, престижное место работы, и берут только лучших из лучших. Ну и блатных, разумеется, но в оборонке надо реально вкалывать и давать результат, поэтому процент «своих» там не зашкаливает, наоборот, не преодолевает некоего порога, за которым начинается снижение общего уровня работоспособности. Сыночек или подтягивается до коллектива, или его терпят как необходимый балласт. В общем, нет там недостатка в грамотных специалистах. Почему же неготовность лодки к выходу в море разглядел своим единственным глазом только некомпетентный, не имеющий специального образования Еремеев? Инженеров все устраивало, а комсомольского работника – нет? С чего он вдруг завелся и принялся строчить докладные?

Ирина дошла до садика. Перейдя на работу в городской суд, она стала больше времени тратить на дорогу и забирала ребенка одной из последних мамаш. Сегодня она совсем задержалась, и воспитательница с недовольным лицом стояла во дворе, наблюдая, как Егорка вместе с девочкой, чья мама работала хирургом, в тоскливой безнадежности раз за разом скатываются с горки.

Ирина подхватила сына и изо всех сил прижала к себе.

По дороге домой Егор молчал, он любил иногда по пути поразмыслить, и Ирина тоже погрузилась в задумчивость.

Когда сотрудник начинает вдруг проявлять феерическую активность, вскрывать недостатки и взывать к справедливости, обычно за этими поисками смыслов скрывается один из двух мотивов. Первый: человек сошел с ума, либо второй: таким образом он сводит счеты с другим сотрудником. Например, другого повысили, а его нет, а человек считает, что должно быть наоборот, вот и старается, придирается к любой мелочи, а если враг работает безупречно, то его и подставить не грех, ибо нечего прикидываться самым умным.

Да, так бывает чаще всего. С другой стороны, чего не сделает советский человек по негласному приказу свыше, когда ему скажут волшебные слова «есть мнение» и «так надо»!

Из осторожных намеков Федора можно понять, что идея отправить лодку в поход родилась в умах высокого командования внезапно, а по плану лодка должна была еще мирно стоять в доке и ремонтироваться.

Но перед нападением враги не спросят, все ли у нас готово, поэтому отработать экстренную подготовку к выходу в море действительно необходимо. Командование дает отмашку, руководство НПО чует приятный аромат государственных наград за оперативное реагирование и перевыполнение плана и принимает решение выпустить лодку с недоделками, на вечное авось. Логика такая, что подводники захотят жить – справятся с любой проблемой. Всегда ведь справлялись, и сейчас все у них получится. Рядовые инженеры, возможно, пытались что-то вякнуть и возразить, но заклинания «наверху есть мнение», «решение принято в таких сферах» в сочетании с воздетыми к небу глазами и многозначительно поднятым пальцем обладают страшной силой. После них язык наглухо присыхает к зубам.

Предстоящий поход был приурочен к Дню ВЛКСМ, поэтому ничего удивительного, что Еремеев, как главный комсомолец объединения, активно участвовал в процессе и инженеры в кулуарах жаловались ему, что лодка к походу не готова. Он оказался единственным, кто осмелился бороться, имея боевой опыт, он знал, что в экстремальных условиях любая мелочь может погубить или спасти жизнь.

А может, руководящая грядка как-то насолила Алексею Ильичу, вот он и решил выжать из их промахов все, что возможно, как минимум зафиксировать их, чтобы в случае трагедии функционеры не открестились.

Одного только не учел – что прежде сам попадет под суд.

Ирина вспомнила, как давали показания директор НПО и секретарь парторганизации. Если чисто житейски, на интуитивном уровне, то она скорее поверила бы Еремееву, чем этим двоим.

После ужина Егор ушел к себе в комнату читать про Карлсона – пухлый синий томик дала секретарь суда всего на неделю, так что приходилось торопиться, а Ирина села в прихожей возле телефона и открыла свою записную книжку. О том, что она занимает телефон в то самое время, когда может звонить Кирилл, Ирина думала с некоторым фатализмом: и очень хорошо. Пусть не дозвонится, обидится и найдет утешение в объятиях северной красавицы, а ей не придется выбирать между карьерой и мужем.

Она набрала номер Наташи. В трубке отчетливо было слышно, как гулит Наташин ребенок, и вообще что-то прорывалось уютное, родное, настоящее. Они договорились, что Наташа через отца добудет телефон того психиатра, что свидетельствовал на процессе Кирилла, и даст ему Иринин номер. Если захочет, сам с ней свяжется, а нет, так и приставать нечего.

Телефон ожил минут через десять.

– Вы меня искали, Ирина Андреевна? – раздался в трубке раскатистый лекторский голос.

– Да, да! У меня к вам немножко странный вопрос…

– О, странные вопросы – это буквально наш конек, так что я слушаю вас внимательнейшим образом!

– Помните, вы давали показания на моем процессе…

– Разумеется.

– Тогда вы сказали, что все патологические убийцы ничтожны, а мы сейчас судим молодого человека… – зачастила Ирина.

Когда она вкратце рассказала биографию Еремеева, в трубке надолго воцарилась пауза. Ирина тем временем проверила, закрыта ли дверь в комнату сына, и, опустившись на низкий пуфик, попыталась принять позу лотоса. Получилось. Почти.

– Мог или не мог, дорогая Ирина Андреевна, – это гадание на кофейной гуще, – наконец ожила трубка, – вы мне скажите, что совершил индивидуум, а я попробую объяснить вам почему. Ничего больше, пожалуйста, не требуйте от психиатрии, ибо в медицине на вопрос «а возможно ли?» ответ один: «да, возможно».

– Да? – кисло переспросила Ирина.

– К сожалению, так. Мне нужно наблюдать вашего подсудимого и внимательно изучить его медицинскую документацию, чтобы составить представление о состоянии его психики, определить его вменяемость, но ни при каких обстоятельствах я не скажу, что он не мог совершить преступление.

– И вы ничем мне не поможете?

– Если вы назначите повторную судебно-психиатрическую экспертизу, я прослежу за тем, чтобы участвовать в ней. Что еще? Тяжелая черепно-мозговая травма в анамнезе – признак, довольно характерный для маньяков. Плюс комбат-стресс.

– Простите, что?

– Стресс от участия в боевых действиях. Это состояние незаслуженно игнорируется отечественной психиатрией, а по-хорошему требует внимательнейшего изучения, особенно теперь, когда… Впрочем, сами знаете.

Ирина кивнула. Страна ввязалась в затяжной военный конфликт в Афганистане, кто знает, сколько он продлится. Сколько лет еще будут возвращаться домой солдаты с израненной душой и расшатанной психикой? Невозможно побывать на войне и остаться прежним, а здесь, в безопасной и мирной жизни, никто не хочет лечить душевные раны ребят. Или сами зарастут, или помирай себе на здоровье.

– Я бы очень хотел оказаться вам полезным, – продолжал психиатр, – но увы… Даже то мое утверждение, что маньяки ничтожны, которое вы сегодня вспомнили, сегодня не кажется мне таким верным, как представлялось тогда. При внимательном изучении этой разношерстной публики я убедился, что было наблюдение обывателя, а не научно обоснованный вывод.

– И все же вы с тем наблюдением нам очень помогли.

– Не скажу, что рад это слышать.

– Пожалуйста, дайте хоть что-нибудь.

– Могу предложить только умозрительные гипотезы, – собеседник тяжело вздохнул, – которые вам нисколько не помогут.

– Лучше, чем ничего.

– Разве что так. Как я уже сказал, тяжелая черепно-мозговая травма в анамнезе наблюдается у подавляющего большинства обследуемых…

– А их много?

– Немало, – процедил собеседник, – а вскоре будет еще больше.

– Господи, откуда только эти нелюди берутся?

– Откуда все мы – из детства. Жестокое обращение – важнейший фактор, и это касается не только физического насилия. Все дело в том, что личность в наших общественных установках вынесена за скобки, и это начинается с младенчества. Ребенка не видят таким, какой он есть, а он понимает, что не является тем, кем его согласны видеть. Он какое-то время борется, стучится в жизнь, но все разбивается об «а ты сегодня был хорошим мальчиком?» – и поскольку не был, то он уходит в тень, в небытие. Вырастая, такие дети отчаянно пытаются попасть в настоящую жизнь: женщины ломятся в ворота любви, а мужчины – в ворота смерти. Я долго не мог понять, почему маньяки относительно легко переносят свое задержание и арест и быстро признаются во всем, несмотря на то, что улики против них редко бывают неопровержимыми. Казалось бы, отрицай до последнего, борись, все равно у тебя альтернативы расстрелу нет…

– Вот именно, – поддакнула Ирина.

– А они признаются охотно, взахлеб, и знаете почему? Потому что первый раз в жизни их принимают такими, как они есть. Людям интересна не их маска, не фальшивый «хороший мальчик», а они сами, и ради того, чтобы испытать это чувство, они готовы даже на расстрел. Хотя редко кто из них по-настоящему осознает приближение казни, какая-то логика у них, что раз я ненастоящий, то и смерть тоже. То им кажется, что простят и помилуют, то, что они каким-то образом переживут свою смерть и будут существовать дальше. В общем, психика окончательно рассыпается.

– Мой подсудимый не признался.

– Нет правил без исключений.

– Это да. Так что же делать? Как установить истину?

– В данном случае не знаю, но я очень рад, что вы проявили интерес к этой проблеме, которая с каждым годом будет становиться все острее. В благополучных семьях еще ничего, но, простите мне мой снобизм, наша любимая люмпен-пролетарская среда – настоящая кузница маньяков. Повальный алкоголизм, эмоциональная и интеллектуальная скудость в сочетании с жесткой установкой на священную обязанность матери воспитать достойного строителя коммунизма – это идеальная почва для произрастания убийц.

– Вы такую кошмарную картинку рисуете, – поежилась Ирина.

Ей вдруг стало страшно, не допустила ли она непоправимых ошибок в воспитании Егора?

– Так и есть, и знаете почему?

– Почему?

– Потому что в нашем обществе почти утрачен важнейший навык любви к самому себе. Мы даже не понимаем, что это вообще такое. Однажды я сказал своей знакомой, умной и доброй женщине, что ее сыну нужно полюбить себя, так знаете, как она оскорбилась? Нет, закричала эта дама, пусть сначала полюбит родителей, потом всех остальных, а самого себя уж как придется. Я пытался ей напомнить христианский тезис «возлюби ближнего своего как самого себя» и обратить ее внимание, что там значится как, а не больше, но куда там! Она заявила, что не собирается воспитывать эгоиста.

Ирина вздохнула. Да, любить себя – это что-то крамольное, так же как и радоваться каждому дню. Что в семье, что в работе, что в общественной жизни – везде культ жертвы, надо обязательно переступать через себя, отдавать все силы и средства ради чужого одобрения, а не ради результата. Везде, во всех сферах какое-то избыточное самоотречение. В семье это выливается в трагедии на пустом месте, а на производстве – в бестолковое хаотичное мельтешение, процесс ради процесса, и за бодрыми рапортами скрывается нулевой или отрицательный результат.

Но власть идет на это, потому что не может допустить, чтобы человеку было хорошо наедине с собой, ибо черт знает до чего он тогда сможет додуматься. Нет, образцовые рабы должны постоянно испытывать чувство стыда и ненависти к самому себе – это лучшие рычаги для управления людьми.


К сожалению, беседа с психиатром при всей своей познавательности на дело Еремеева свет никак не пролила.

Ирина шла на работу с тяжелым сердцем: на этой стадии процесса давно пора избавиться от сомнений в виновности подсудимого.

Впору хоть Бога молить о знамении свыше!

Маньяки быстро признаются, а Еремеев нет. Можно ли из этого сделать вывод, что он не маньяк?

Так слабо, что нечего и развивать эту логическую предпосылку.

Все такие, а он не такой. Новая, еще не изученная разновидность. Как знать, может, на новом витке знаний психиатр будет приводить Алексея Ильича как пример типичного маньяка.

В одном профессор прав безусловно: «мог – не мог» – это не ее вопросы. Ее вопросы «совершил – не совершил», и пока доказательства говорят о том, что Еремеев – убийца, а уж что его вдохновило на подвиги, пусть разбираются компетентные специалисты.

Интересно, сколько в Ленинграде проживает одноглазых молодых мужчин? Сколько маньяков действует в городе одновременно и много ли из них испытывает тягу к юношам? Кстати, Еремеев не женат, и это подозрительно. Он же не зачуханный выпускник пединститута, чтобы до старости плесневеть рядом с мамой, нет, красивый парень, курсант военного училища – таких девочки разбирают максимум к четвертому курсу. Как Алексей Ильич сумел обойти все капканы и выпуститься холостым? А когда вернулся? Неужели увечье настолько угнетает его, что он не решается на отношения с женщинами? Ладно, всякое бывает, и неразделенная любовь и просто эмоциональная холодность, но друзей он тоже не завел. Производственные связи вроде бы крепкие, а близких товарищей что-то не видно. Во всяком случае, адвоката ему никто не нанял.

Ладно, это лирика, но насколько велика вероятность, что в Ленинграде орудуют одновременно два маньяка, испытывающие тягу к юношам, и один из них одноглазый, другой имеет отношение к «Авроре», а одноглазый сотрудник НПО ни при чем?

И еще отдельно работает третий убийца, обладающий такими же дефицитными кроссовками, как у непричастного Еремеева.

Неправдоподобный бред.

Только судья должна понимать, что правда и правдоподобие – абсолютно разные вещи.

Ирина вздохнула и вдруг заметила, как ей наперерез несутся Вера Ивановна с Сухофруктом.

Глядя на их азартные физиономии, раскрасневшиеся от мороза, она и сама повеселела.

– Ирина Андреевна, это строго конфиденциально, – напористо начал дед.

– Да, мы не хотели в суде это озвучивать, а то мало ли что…

– Могло повлиять на показания…

– Мы не уверены…

– Нет, эта девочка-обвинитель производит прекрасное, прекрасное впечатление…

– Но она может подсказать свидетелю из самых лучших побуждений!

Ирина сурово кашлянула:

– Хорошо, давайте отойдем и спокойно все обсудим.

Она подошла к чугунной ограде, смахнула столбик рыхлого влажного снега и облокотилась, глядя на грязный лед реки. Вера Ивановна встала справа, дед слева.

– Слушаю вас, – сказала Ирина.

– Вы не удовлетворили мое ходатайство о заслушивании в суде… – начала Вера Ивановна.

– Да, и объяснила почему.

– Так-то оно так, – встрял дед, – только есть одна закавыка.

– Ирина Андреевна, вы заранее знали, что Еремеев одноглазый?

– Да, это было в материалах дела.

– А если бы нет, как быстро вы могли бы это понять?

– Что, простите?

– Подсудимый носит протез глазного яблока. Да, при внимательном общении можно понять, что с ним что-то не так, но согласитесь, отсутствие глаза – не первое, что придет в голову. Скорее подумаешь, что косой.

– Не та примета, которая первой бросится в глаза, – фыркнул дед, – простите за глупый каламбур.

Ирина замерла. Черт, а действительно! Мальчик что, окулист-любитель, за три секунды в условиях опасности для своей жизни поставил точный диагноз?

– Парень мог понять, что у нападающего недостает глаза, только в том случае, если тот был без протеза.

– Вот видите, все объяснилось, – с облегчением проговорила Ирина.

– Все, да не все, – уверенно заговорил Сухофрукт. – Зачем человеку идти на преступление, снабдив себя яркой особой приметой? Проще сразу разбрасывать на месте преступления свои визитки. Нет, Ирина Андреевна, протез – это, конечно, совсем не то, чем папа с мамой одарили. Знаете, сколько я к зубам привыкал? Ой-й-й… – дед со вздохом покачал головой, – и натирает, и болит. Я когда челюсть вставил, тогда только и понял, как бедные женщины мучаются на высоких каблуках. Наверное, стеклянный глаз тоже доставляет неудобства, но ради конспирации можно потерпеть, не правда ли? Мы с Верой Ивановной так поняли, что менты, то есть, пардон, милиционеры, осмотрели место происшествия, в том числе поспрашивали людей, не заметили ли они чего необычного.

– Да, и?

– И одноглазый человек в наше мирное время – это довольно необычно, Ирина Андреевна. Неужели никто не обратил внимания?

Ирина кивнула. Настроение испортилось оттого, что старый алкоголик и кулема вперед нее додумались до очевидной вещи. Неужели у этой расплывшейся тетехи хватка крепче?

А как Сухофрукт вчера разделал под орех ключевую улику! Действительно, где доказательства, что фляжка упала под поваленное дерево именно в момент убийства, а не в один из шестидесяти дней, прошедших после него? В американском суде присяжные после такого выступления уже оправдательный вердикт выносили бы…

Снова кольнула смутная догадка, но так и не оформилась в слова.

Ирина продолжала стоять, глядя на усеянный окурками лед. Что делать? Придется удовлетворить ходатайство адвоката и очень прозрачно намекнуть Аллочке, как ей следует подготовить свидетеля к даче показаний. Быстренько дослушать гаишника и окулиста, раз уж она вызвала их в суд, и после этого сразу судебные прения. Никакой больше инициативы. Комсорг наверняка вышел с больничного, но дергать его теперь совершенно ни к чему, наоборот, очень хорошо, что обошлись без его показаний.

Есть у нее внутреннее убеждение в виновности Еремеева? Есть! По крайней мере в начале процесса было, а что с тех пор изменилось? В сущности, ничего.

Все эти несостыковки – это не более чем пустое умствование, демагогия и дешевая дедукция, достойная книжек про Шерлока Холмса, но никак не протоколов советского суда.

Еремеев не может быть признан невиновным только потому, что кто-то заинтересован в его скорейшем осуждении, так же как праведное желание отговорить людей от выхода в море на неисправном корабле не дает ему индульгенции на убийства.

Ирина попросила Сухофрукта пройти немного вперед, а сама взяла под руку Веру Ивановну и приблизила губы почти к самому ее уху.

– Сейчас я обращусь к вам с очень странной просьбой, объяснить которую не имею права, – шепнула она, – но поверьте, что это не повредит вашему подзащитному.

– Да-да, слушаю.

– Спросите его про документы.

– Что?

– Он поймет. Скажите, что для него это вряд ли что-то изменит, но может оказаться полезным другому подсудимому. Пусть сообщит, где они хранятся.

– Вы говорите загадками.

Ирина развела руками.

* * *

Ларисе сначала показалось, что Алексей все-таки сменил адвоката. За столом возле его места сидела красивая ухоженная дама в отличном костюме и со стройными лодыжками. Только присмотревшись внимательнее, она узнала в этой интересной женщине вчерашнюю колхозницу. Ничего себе, как преобразилась! А вдруг она специально притворялась, чтобы усыпить бдительность судьи? Вдруг у нее получится доказать, что Алексей невиновен?

Сегодня зал суда был почти пуст. Зевакам стало скучно, родные и друзья несчастных матерей тоже посчитали, видимо, свой долг исполненным и вернулись к повседневным занятиям. Остались только осиротевшие женщины да несколько журналистов. Все превращается в рутину, даже самая страшная человеческая жестокость.

Лариса села в пятом ряду, уже пустом, и все время чувствовала на себе полные ненависти взгляды женщин, сегодня больше, чем вчера.

Она комкала в руках носовой платок, отводила глаза от Алексея и вполуха слушала, как дородная женщина-профессор многословно рассказывает об особенностях монокулярного зрения. Она говорила и говорила, но заключение дала очень осторожное: да, у человека после энуклеации глазного яблока появляются некоторые ограничения, связанные с сужением полей и нарушением стереоскопического зрения, но подсудимый мог в значительной мере компенсировать эти недостатки. Во всяком случае, она не станет утверждать, что он не был способен нападать на людей и водить автомобиль. Права ему ни один здравомыслящий окулист не дал бы, но ездить на свой страх и риск – почему бы и нет?

Лариса вздохнула. По тому, как брезгливо профессорша взглядывала на Алексея, было ясно, что она просто не желает сказать хоть слово в его пользу. Ведь любому дураку, который хоть раз в жизни сидел за рулем, понятно, что Алексей доехал бы максимум до ближайшей канавы. Тут двух глаз не хватает, мечтаешь, чтобы на затылке третий вырос, а с одним вообще на водительском месте делать нечего. Он из-за этого даже на велосипед не садится, даже бегать перестал, потому что страшно снести какого-нибудь спортивного пенсионера, неосторожно приблизившегося со слепой стороны. Почему нельзя просто сказать, что человеку, потерявшему глаз, гораздо труднее, чем здоровому, делать множество вещей, а не мямлить – мог приспособиться?

Если ты такой эксперт-разэксперт, то осмотри человека и вынеси заключение конкретно по нему, а не пустозвонствуй три часа! Вчера тоже судебный медик порол какую-то чушь. Непонятно ему, сколько времени фляжка пролежала. Вот дебил, в детстве, что ли, не ходил в походы и не видел разбросанных по лесу бутылок никогда? Сразу же видно, которую граждане бросили вчера, а которую два месяца назад!

Стоп, фляжка! Лариса чуть не подпрыгнула на стуле и вонзила ногти в ладони.

Не дожидаясь перерыва, она встала и, пригибаясь и стараясь производить как можно меньше шума, помчалась домой. Только бы успеть!

* * *

Вера Ивановна чувствовала себя немного неловко, как всякий человек, который не понимает, что он делает и зачем.

Войдя в конвойное помещение, она замялась. Подзащитный ее сидел мрачный и насупленный.

Она села напротив.

– Сегодня все закончится? – глухо спросил Еремеев.

– Почему вы так решили?

– Ну раз пошли такие бесполезные свидетели, то смысл тянуть?

– Мы ждем еще справку из ГАИ, потом вашего комсорга…

– Он не придет.

– Но…

– Не придет. Что мне сказать в последнем слове?

– Что хотите. Это ваше право.

– Если я просто заявлю, что ни в чем не виноват, – это прозвучит жалко, верно?

– Нет. Алексей Ильич, ответьте мне вот на какой вопрос… – Вера Ивановна запнулась.

– Да, пожалуйста.

– Где документы?

– В смысле?

– Документы, которые могут оказаться полезны другому подсудимому, – шепнула Вера Ивановна, чувствуя себя полной дурой.

Еремеев сильно потер лоб ладонью:

– Ах, вон что! Все-таки не обошлось… Много погибло?

– Я ничего не знаю. Просто передаю вопрос судьи, не понимая его смысла.

Еремеев нахмурился:

– Документы у соседа моего. Он мужчина приветливый, так что приходите, забирайте, но если хотите действительно помочь человеку, то сделайте это максимально официально, не то сами не заметите, как бумаги исчезнут.

– Адрес соседа?

Еремеев фыркнул и взглянул на нее с жалостью:

– Тот же, что и у меня.

– А номер квартиры?

– Тот же, – терпеливо повторил он.

Вера Ивановна изумилась. Нигде в деле не было указано, что Еремеев живет в коммуналке.

– Когда меня забирали, Витька лежал в стационаре, – сказал Алексей Ильич, – вероятно, у следователей поэтому создалось впечатление, что я живу один.

– Нет, Алексей Ильич, это невероятно. Они обязаны были выяснить ваши жилищные условия и допросить соседа.

Еремеев засмеялся:

– Витя – отличный парень, но, к сожалению, даун, так что его допрашивать – это все равно что решетом воду носить. У него, бедняги, память, как у рыбы.

Вера Ивановна села поудобнее. Нет, приговор точно вынесут не сегодня.

Еремеев не был коренным ленинградцем, поэтому, устроившись на работу в НПО, сначала жил в общежитии, но вскоре получил комнату в малонаселенной коммуналке, каковую жилплощадь посчитал для себя, холостого мужчины, вполне достаточной. Комната оказалась большая, почти в самом центре города, а сосед – одинокий человек с синдромом Дауна, но достаточно компенсированный для того, чтобы жить самостоятельно. Витя даже трудился лифтером в ближайшей психбольнице, в которую периодически укладывался практически без отрыва от производства, чтобы, по выражению Еремеева, «подтянуть разболтавшиеся гаечки в мозгах».

Мужчины сосуществовали довольно мирно, оказывали друг другу разные мелкие услуги, поэтому накануне госпитализации Вити Еремеев попросил его спрятать в своем старинном буфете кое-какие важные бумаги, решив, что там они будут в большей безопасности.

Информация повергла Веру Ивановну в шок. При таком грамотном, можно сказать, филигранно проведенном следствии вдруг грубейший ляп. Как это – не допросить соседа, даже если он дурак дураком и не помнит, что было полчаса назад? Все равно необходимо отразить это в протоколе и подкрепить заключением психиатра. У Вити есть родственница, которая его официально опекает, значит, надо допросить и ее. Она живет отдельно, но практически ведет Витино хозяйство, так что ее показания могут оказаться чрезвычайно ценными, в первую очередь для обвинения. Вдруг видела одежду Алексея Ильича измазанной в крови и земле? Или обувь в какие-то дни была необычайно грязной? Да все что угодно, ведь люди если где и расслабляются, то в первую очередь дома.

Нет, женщину обязательно должны были допросить, а по-хорошему и не один раз. Почему игнорировали? Это непременно надо выяснить.


Ирина объявила перерыв до послезавтра. Пусть Витя с опекуншей соберутся, а там и комсорг подтянется. Пусть, глядя в глаза суду и своему товарищу, громко скажет, что Еремеев был козел. Пусть, пусть, не одной же ей мараться в этом деле.

И приметливый юноша тоже должен дать показания, во всеуслышание объявить, что Еремеев был без протеза. Как раз ему сутки подготовиться, маму с собой взять или другого законного представителя.

С большим трудом выставив из кабинета возмущенного проволочками Лестовского, дерзко заявившего, что этот суд достоин пера Диккенса, Ирина решила уйти домой пораньше. Веселая Аллочка увязалась ее провожать и всю дорогу щебетала, какой очаровательный промах совершил Глеб Ижевский и как она доложит об этом кому надо.

– Ты же вроде помирилась со своей подружкой?

– Ой, Ирочка, все равно прежнюю близость не вернешь!

– Да почему?

Алла пожала плечами:

– Настя с ним какая-то замороженная стала. Когда мы помирились по телефону, я на следующий же день бросила ребенка на Левку, а сама купила тортик и полетела к ним в гости. И что ты думаешь, ренессанс? Ни фига подобного! Вроде бы они меня вежливо приняли, и Глеб развлекал своими фирменными историями, которые я уже слышала пятьсот раз, но Настя сидела как на иголках. Знаешь, я прямо чувствовала, что ей страшно. Будто я что-то такое сделаю или ляпну, от чего Глеб на нее обидится. Ну я и ушла.

– Понимаю тебя, – вздохнула Ирина.

– Конечно, сомнений в том, что это наш подсудимый парней замочил, нет и быть не может, но мне прямо хочется, чтобы ты его оправдала!

– Почему?

– А Глебушке тогда вставят кол от земли до неба! – злорадно воскликнула Алла. – Размажут тонким слоем, как масло на хлеб в голодные годы.

– Не говори так. Масла не нюхали тогда.

– Прости.

– Алла, а у тебя правда нет сомнений?

– Нет.

– Вот ни на столечко? – Ирина показала кончик ногтя.

Алла засмеялась:

– Господи, ну конечно же нет! Понимаю твои колебания, потому что решение выносить тебе, но реально, Ир! Если бы мы наказывали только тех, кого застали с поличным, представь, сколько убийц бы сейчас гуляло на свободе! Мы бы тут жили, как в каком-нибудь Чикаго.

– А ты вечером в спальном районе каком-нибудь прогуляйся. Чем не Чикаго?

– Там взрослые дядьки, а у нас малолетки.

– Тоже верно. И все-таки, неужели ты ни разу не засомневалась, а вдруг убивал кто-то.

– Мне это по должности не положено.

– Ладно, фляжка эта. Хотя тоже подумай, каким растяпой надо быть, чтобы потерять памятный подарок боевых товарищей!

– Ира, в тот момент у него другие приоритеты были.

– Хорошо. Но Еремеев – военный человек, а их учат так экипироваться, чтобы ничего случайно не выпадало.

– Ой, я тебя умоляю!

– Ладно, пусть. Выпала и под корягу закатилась. Но зачем двушки человеку, у которого в квартире есть телефон? Я понимаю – иметь монетку-другую на всякий случай, но целый запас, любовно завернутый в бумажку? Как будто бабушка, а не молодой мужик! Такой незадачливый преступник, что все из него вываливается.

Алла засмеялась:

– Старый холостяк, что ты хочешь? Вместо карманов решето. У моего Левки та же самая история. Сколько ни говори человеку не таскать ключи в карманах, все без толку! Через неделю уже вот такенная дыра! Еще хорошо, если подкладка, я тогда при стирке целые клады выгребаю, а нет, то все на улицу. А я тоже не могу ему каждую секунду карманы штопать. Я вообще-то прокурор и должна дела шить, а не одежду.

– Это да, – кивнула Ирина, – но все равно странно, что как по нотам все сошлось.

– Ир, ты не думай, я понимаю, какая на тебе ответственность, поэтому давай все рассмотрим внимательно, изучим каждую мелочь, чтобы ты потом спала спокойно.

– Спасибо, Алла.


От мысли, как быстро женская дружба рассыпается ради штанов, Ирине стало грустно. На пороге жизни делили все пополам, были друг с другом откровенны, как с самими собой и даже больше, а потом одна пошла дорожкой счастья, а другая путем трудностей и невзгод, и дружба высохла, как лужица под солнцем.

Почему так? «Да потому что ты, дорогая, сама обрезала все связи ржавыми ножницами зависти, – ответила сама себе Ирина, – гордыня тебя обуяла, везде тебе мерещилось злорадство вместо искреннего сочувствия!»

Она едва не остановилась, вдруг осознав, насколько разрушительным оказался для нее развод. Она тогда не просто осталась без мужа, нет, предательство изменило ее личность, разрушило, раздавило, а она этого не поняла. Она была тяжело больна, а продолжала жить как здоровая, и от этого творила со своей жизнью черт знает что.

Отвернулась от друзей, ликвидировала подруг, как выразилась героиня замечательного фильма «Служебный роман», и, что хуже всего, связалась с женатым, а главное – чуть не спилась.

Все силы уходили на то, чтобы поддерживать профессиональный уровень и сохранить сыну душевное спокойствие. На себя нисколько не оставалось.

Страшно подумать, чем бы дело кончилось, не появись в ее жизни Кирилл! Валялась бы уже в канаве пьяная, а сына растила бабушка.

Ирина засмеялась, представив себе эту жуткую картину.

Вот и ответ, почему она ни секунды не стала бы сомневаться, если бы ей предложили выбирать между женатым любовником и карьерой, а теперь раздумывает.

Тогда она не ощущала себя собой. Развод надломил ее личность, а женатый любовник окончательно растоптал. Она подсознательно чувствовала, что ничего для него не значит, и жаждала, чтобы это было не так, мечтала занять в его жизни место законной жены, потому что думала, что только таким образом сможет вернуть самоуважение. Любовнику ничего от нее не было нужно, кроме секса, но и ей тоже было на него плевать. Кто он, какой он, чем дышит, на что готов, благородный или подлец – без разницы, лишь бы женился. Карьера? Да господи, какая там карьера! Прежде всего законный брак, убедиться в том, что она не ничтожество, не ноль, что не только ее могут бросить, но и кого-то другого могут бросить ради нее. Кольцо на пальце и штамп в паспорте – вот что важно, а не какие-то там профессиональные достижения, ибо самоуважение можно вернуть только таким путем, через штаны. Если их нет в доме, то никакая карьера не спасает.

А с Кириллом все не так. С ним она чувствует себя женщиной. Нет, не так, не этот пошлый штамп. С ним она чувствует себя и свою собственную силу. Любовник заставлял ее думать, что она ничто, пустое место и без мужика пропадет, а с Кириллом она чувствует, что способна справиться сама, вот и выбирает.

Вот и дура.

Или нет? Или он был предназначен именно для того, чтобы вернуть ей мозги на место? Помочь вновь поверить в себя, найти опору в собственной душе, а не искать ее в чужих людях? Он поддержал ее, преподал урок, но теперь его миссия выполнена и они должны расстаться?

Нет, это бред.

За размышлениями поездка в метро пролетела быстро. Ирина вышла на улицу и, подняв воротник и спрятав подбородок в шарф, отчего на пушистой шерсти сразу образовалась тонкая ледяная корочка, зашагала в садик.

Как она ни хорохорится, как ни кичится своим цинизмом, но не хватит у нее подлости отправить на смерть невиновного человека! Умом будет прекрасно понимать, что «так надо», что этого требует государственная безопасность (допустим), и сердце тоже будет сжиматься в предвкушении будущих немалых номенклатурных благ, но рука не поднимется написать обвинительный приговор. Не заставит она себя это сделать.

Поэтому все очень просто. Она проведет процесс до конца, и если не появится никаких новых фактов, то с чистой совестью признает Еремеева виновным и влепит ему вышак. А дальше будет думать, что делать с Кириллом.

Ну а если этой тетехе Вере Ивановне удастся перетянуть на себя весы правосудия… А почему нет? Раз ей удалось каким – то чудесным образом из расхристанной кулемы превратиться в сочную интересную женщину, то такому человеку все по плечу.

Докажет, что Еремеев ни при чем – ради бога! Оправдание для Алексея Ильича, а ей – тихая семейная жизнь с Кириллом и вечное прозябание на должности судьи.

Две дороги, и надо выбирать, по которой идти, а не стоять всю жизнь на перепутье. Главное, что и там и там бывают неожиданные повороты.

Ирина засмеялась. И вообще, главное – не цель и не путь, а тот, кто по нему идет.


Сегодня она забрала Егора из садика раньше других ребят. Сын был в восторге.

– А хочешь в гости? – неожиданно для себя самой спросила Ирина.

Она позвонила подруге. Та завопила: «Конечно, приезжайте!»

В гастрономе как раз продавались апельсины (почему-то эти фрукты часто выбрасывали в мясном отделе), и очередь еще не набежала.

Ирина купила два килограмма для подружкиных детей, и они с сыном отправились в гости.

В квартире царил уютный и чистый кавардак, как бывает в семьях с маленькими детьми.

В кухне с веревок свисали, как сталактиты, ползунки и детские колготки, со страшным грохотом раскачивалась и тряслась стиральная машина, в коридоре было не повернуться из-за коляски. Старший, ровесник Егора, выглядывал из-за дверного косяка с оружием в руках, средняя девочка сидела на руках отца, на всякий случай зарывшись лицом ему в шею, а младенец питался.

Сняв пальто и ботинки, Ирина остановилась на пороге, не решаясь приблизиться и напугать малышей.

Но тут застрекотал и завыл автомат в руках старшего, и Ирина поняла, что в этой семье нервы у детей крепкие. Младенец сосредоточенно и вдумчиво сосал грудь, не отвлекаясь на разную ерунду.

– Не буду говорить ничего, чтоб не сглазить, – улыбнулась она.

– Сейчас я его уложу, и будем чай пить.

Егор уже увлекся игрой со старшим ребенком, девочка слезла с рук отца и тоже присоединилась к ним.

Муж подружки позвал Ирину на кухню.

– По маленькой?

Она покачала головой.

– Давай, пока Анька не видит. Ей-то нельзя.

– Нет, Сева, извини, но я не буду.

– Вот вечно ты, – отмахнулся он, – ну на хоть хлеб нарежь.

– Давай.

– Слушай, Ир, а я чего спросить хотел…

Она улыбнулась. Будто и не было долгого отчуждения. Будто виделись три дня назад и по-прежнему все знают друг о друге.

– Ты же ведешь дело этого маньяка, что Ижевский раскрутил?

– Да. Но это как бы не тема для кухонных бесед.

– Понятно. Я просто удивляюсь, как это он так сподобился, ведь дурак дураком.

– Вот сподобился, представь себе.

– Прямо все у него сошлось тютелька в тютельку. Профессионал, блин!

Она протянула Севе доску с нарезанным хлебом:

– Глеб козел, не спорю, но раз в жизни и палка стреляет. На небесах, может, взошла звезда дебилов или распалась связь времен, не знаю…

Сева открыл дверцу старого пузатого холодильника с вытершейся эмалью, внимательно посмотрел в его глубины и резко захлопнул.

– Пока в районе работал, так состава преступления нигде не находил, а как повысили, так сразу хоп – и вычислил маньяка. Это что, волшебный воздух такой в городской прокуратуре?

Ирина вспомнила, что Сева работал оперативником в том же районе, что и Глеб до своего перевода в город. Можно представить, как бедняга натерпелся от Ижевского!

– Да уж, как сказал бы Киса Воробьянинов, – засмеялась она, – ты не представляешь себе, в каком я была шоке, когда узнала, что Глеба забрали в город!

После короткой преамбулы, касающейся личных качеств следователя Ижевского, Сева рассказал странную историю. Около трех лет назад в промзоне обнаружили тело молодого человека. Сева был к тому времени уже опытный работник, трупов навидался, поэтому заметил признаки удушения, во всяком случае, не сомневался, что смерть была насильственной.

Расследование поручили Ижевскому, и он приступил к нему довольно бодро. Возбудил дело, раздал оперативникам поручения, а потом вдруг выяснилось, что никто никого не убивал, а парень поскользнулся и упал с высоты своего роста так неудачно, что тут же и умер.

Уголовное дело было прекращено.

– Сева, но Ижевский тоже не мог быть святее папы римского. Если ему судебный медик написал такое заключение, то что оставалось?

– Вообще-то следователь у нас – лицо процессуально самостоятельное, так что поле для маневров у него было. Повторную экспертизу, например, назначить или дать команду продолжать оперативные мероприятия. Понимаешь, Ира, он работник был вообще никакущий. То есть абсолютно! Просто на удивление! – горячился Сева. – Вот что в нем ни возьми, все было плохо. Знаешь, бывают люди неуживчивые в коллективе, и при этом отличные профессионалы, или наоборот, человек справляется со своими обязанностями не ахти как, но зато душа компании. Всем поможет, всех выслушает, деньги на юбилей соберет. Ну а Глеб и тут говно, и там дерьмо, и доброго слова про него не скажешь, даже если вдруг захочется. Реально всех достал, так что, когда у него из кабинета сбежал подозреваемый, прокурор радостно приготовил документы на несоответствие, решил только для гарантии подождать, пока Глебушка на том убийстве обосрется. И обосрался-таки! Но вместо помойки, где ему самое место, вдруг попал в городскую прокуратуру. Тебе не кажется это странным?

– Да, честно говоря, не очень.

– Люди десятилетиями жопу рвут, чтобы попасть в город из района, а тут стремительный взлет профнепригодного сотрудника.

– Такое у нас часто бывает.

– Человек скрыл явное убийство, а его повышать!

– Правильно, – засмеялась Ирина, – Глеб продемонстрировал, что готов на все ради хороших показателей, так кого ж повышать, как не его! Образцовый работник. Все б такие были, так мы бы уже давно с преступностью покончили. По крайней мере, на бумаге.

– Главное, когда он маньяка вычислял, так про свой промах не вспомнил, – буркнул Сева, – не поднял дело из архива, будто и не было его.

– Так что ж ему, самому на себя жалобу, что ли, писать? – фыркнула Ирина.

– А нужно было. Если бы он тогда нас послушал, то, может, мы еще три года назад взяли этого Еремеева.

– А почему ты думаешь, что тогда тоже был он?

Сева пожал плечами:

– Похоже было.

– Это не аргумент. Просто Глеб тебя бесит, вот ты и придумываешь. Три года назад Еремеев еще в Афгане был.

– Это может значить и то, что парня убил не маньяк Еремеев, и то, что маньяк – не Еремеев.

Тут в кухне появилась Аня, и разговор соскользнул к более интересным темам. Говорили о детях, о юности и не заметили, как настал поздний вечер. Егорка, наигравшись, стал клевать носом, и Ирина решилась на беспрецедентный шаг – вызвала такси.

Немного стыдясь своего барства, она вышла на улицу, Сева провожал ее, держа Егора на руках.

– Ты на всякий случай повспоминай то дело, если не трудно, – попросила она, увидев в конце улицы приближающийся огонек с шашечками и буквой Т, – покопайся, вдруг действительно что-то интересное обнаружишь?


Еще на лестничной площадке Ирина услышала из своей квартиры захлебывающуюся трель телефонного звонка. Она ринулась открывать, бестолково тыкая ключом мимо замочной скважины, а потом и вовсе уронила связку, как бывает всегда, когда торопишься.

А еще абоненту всегда надоедает ждать, и он вешает трубку именно в ту секунду, когда ты снимаешь свою.

Ирина не надеялась успеть и все-таки успела.

– Все в порядке? – услышала она глуховатый голос Кирилла.

– Да, мы с Егоркой просто в гости ходили к моей институтской подружке.

– А, ну хорошо. А я тут сижу у мастера. Он уж меня выгоняет-выгоняет, а я говорю – не уйду, пока не дозвонюсь.

– Ну все, дозвонился, иди. Действительно поздно уже, неудобно.

– Ага, сейчас ухожу, – сказал Кирилл, – я так соскучился, Ирочка! Давай, прилечу?

– Прилети.

Придерживая трубку плечом, Ирина помогала раздеться осоловевшему Егорке. Когда они сняли пальто и сапожки, сын сразу побрел в ванную, чистить зубки и спать.

– Я тоже соскучилась, – шепнула Ирина.

– Все, договорились. А я вам с Егором торбаса купил.

– Что?

– Ну торбаса, унты.

– Ой, как же ты брал без примерки? Вдруг малы?

– Егорке взял на вырост. Зима-то уж кончается.

– А мне как?

– Ну Ирочка, обижаешь…

Кирилл засмеялся, а она почувствовала, как кровь приливает к щекам. Он любил ее ступни, так что ей приходилось красить ногти на ногах не только летом.

– Ладно, побежал, а то мастер ходит вокруг меня в трусах и с полотенцем. Наверное, намекает, что ему пора ложиться спать. Целую тебя, любимая. Спокойной ночи.


Егор уснул, как только голова коснулась подушки, а Ирина вдруг почувствовала себя такой счастливой, что жаль стало ложиться.

Не переодеваясь в домашнее, она прошла в кухню и сделала себе чаю.

«Надо шить свадебное платье, – вдруг пришла в голову ясная мысль, – не такое ужасное, как продаются в салонах для новобрачных, а настоящее. Шелковое, кремового цвета. Фату, конечно, нет – глупо нацеплять на себя атрибут невинной девушки, а платье должно быть шикарным. Если я пойду за него, конечно. Интересно, а почему я так счастлива? Из-за этих дурацких меховых сапожек, которые в нашем климате одно мучение носить? Ну и что, пусть я их ни разу не надену, но зато они у меня будут как у настоящей северной красавицы, к которой я ревновала Кирилла. Да нет, не в этом дело. Просто он сказал, что скучает по мне. Просто по мне, по такой, как я есть!»

Ирина засмеялась. Так странно оказалось понимать, что возлюбленный может скучать по ней просто потому, что она – это она и он ее любит, а любимый глагол граждан Советского Союза «заслужила» тут совершенно ни при чем.

Он хочет быть с ней рядом не потому что она доказала, что достойна великого приза в виде мужика, а потому что она – это она.

Странно, что к ней только в тридцать лет пришло понимание естественных человеческих отношений, но лучше поздно, чем никогда, да и могло ли быть иначе в стране, где надо все заслуживать, а глагол «зарабатывать» тоже хороший, но слегка подпорчен и разит капиталистическим душком.

Заслуженный артист, заслуженный врач, заслуженный деятель науки… Ухо привыкло и слышит в этих сочетаниях хорошее и надежное, а ведь если разобраться, то «прекрасный артист, хороший врач и великий ученый» звучит гораздо приятнее и логичнее.

Как только человек идет в школу, ему сразу предписывается быть не просто собой, но октябренком и равняться на Ленина, который одновременно и дедушка, и ангелоподобный малыш с октябрятской звездочки. В ход идет все, и веселые считалочки «только тех, кто любит труд, октябрятами зовут», и истерические выкрики на линейках «памяти павших будем достойны», и умильно-сладкие рассказики о детстве Володи Ульянова, который никогда не лгал, слушался маму и с пеленок боролся за народное счастье.

Ирина вздохнула. Чтить память героев необходимо. Только не когда это превращается в кликушество. А Ленин, конечно, великий человек, но очень сомнительно, что в детстве он превосходил в благонравии самого младенца Христа.

Плохо то, что дети получают опыт обожания из-под палки, обязанности любить того, о ком они, в сущности, ничего не знают. Общество предлагает всего два варианта: или любишь Ленина, или ты говно. По крайней мере, с тобой что-то не так.

Дальше только хуже. Из октябренка становишься пионером – всем ребятам примером. Надо быть не просто хорошим, но соответствовать стандарту, который не выбран тобою самим, а спущен сверху.

День за днем все время играешь роль, постоянно притворяешься и не успеваешь заметить, как последний островок твоей свободы – любовь – тоже уходит в пучину притворства.

Забываешь, а может, просто никогда не успеваешь узнать саму сущность брака – два человека идут по жизни рука об руку. Ты просто примеряешь, приклеиваешь на себя маску хорошей жены, начинаешь соответствовать и угождать, заслуживать мужское внимание. Чистый дом, вкусная еда, ухоженные дети – как тебя за это не любить?

Зачем тебе знать, с каким человеком ты связываешься, каким бы он ни оказался козлом, ты же все заслужишь! Ты ж вон борщ сварила, тебя бросать никак нельзя!

А потом, когда развод, маску жены срывают с тебя вместе с лицом, и остается кровавое месиво.

Какая несправедливая штука жизнь! Ирина усмехнулась и подлила себе еще чайку. Сделает человек из тебя рабыню, и будешь до последнего цепляться за своего господина, а другой даст ощутить вкус свободы, и ты тут же решишь, что способна обойтись и без него.


Она легла поздно, но неожиданно хорошо выспалась и поднялась с подзабытым уже чувством утренней бодрости.

Сделала Егору на завтрак блинчики, накрасилась чуть ярче обычного и отправилась на работу.

Ирину ожидало много мелкой рутины, но она протянула руку к материалам по Еремееву.

«Что ж, Алексей Ильич, скажи, как решится моя судьба», – усмехнулась она.

В отличие от Аллочки Ирина не то чтобы сомневалась, но признавала, что над делом требуется хорошо подумать.

«В конце концов, я работник умственного труда, а умственный труд – это прежде всего размышления, а не составление никому не нужных справок и отчетов. Если на то пошло, то прогресс человечества происходит именно благодаря тому, что некоторые сидят и думают, типа ворон считают, а вовсе не от бюрократической возни».

Она откинулась на спинку стула и прикрыла глаза.

Итак, она знает Алексея Ильича Еремеева в двух ипостасях, двух агрегатных состояниях. Днем он заслуженный (опять это слово!) ветеран боевых действий, яркий и активный комсомольский вожак, заводила и склочник, сующий свой длинный римский нос во все сферы жизни НПО «Аврора», включая местком и его святая святых – жилищную комиссию. Кроме этого, он еще возомнил себя экспертом по производственным вопросам и рьяно боролся против спуска на воду недоремонтированного подводного крейсера, и, как выяснилось позже, оказался прав. Поздними же вечерами в нем просыпается маньяк, жестокий патологический убийца. Дефект зрения не мешает ему выслеживать молодых людей на темных улицах, а потом, когда удовлетворит свою темную жажду, прятать их тела.

Могут ли две такие разные личности уживаться в одном Еремееве? Почему бы и нет? Сказал же ей профессор, что в медицине на вопрос «А может ли быть?» ответ один: «да, может!» По-хорошему, если вина Алексея Ильича будет доказана, то его надо не расстреливать, а пожизненно запереть в институте Сербского, чтобы психиатры изучали особенности его мозга.

Ладно, суть в том, что всякое бывает. Она сама на работе судья, а дома – мать и невеста. Тоже, наверное, люди удивляются, как она может днем влепить вышку, а вечером пить чай, читать про Карлсона и смеяться. Или Наташа с мужем – хирурги. Днем по колено в крови, но ночью это им совсем не мешает любить друг друга, как обычным людям.

Или алкоголики, которых она приводила в пример Федору. Далеко не все они – хрестоматийные ханыги в пузырящихся на коленях трениках. Есть и великие ученые среди них, и деятели искусств. Создают шедевры, делают научные открытия, что не мешает им в определенный момент припадать к бутылке и приводить себя в абсолютно скотское состояние.

Человек – сложное существо, много в нем всего намешано: и хорошего, и плохого.

А вот еще исторический пример: Жиль де Рец, Синяя Борода. Страшный маньяк, убийца детей, извращенец и одновременно маршал Франции, ближайший сподвижник Жанны д’Арк, единственный, кто пытался выручить ее из плена. Потом он потратил почти все состояние на увековечивание памяти Орлеанской девы.

Как это уживалось в одном и том же человеке?

Правда, есть исследования, доказывающие, что Жиль де Рец был таким же маньяком, как Жанна д’Арк – колдуньей, а весь процесс против него затеяла церковь, чтобы отжать себе принадлежавшие ему земли, но о горькой участи средневекового маршала подумаем на досуге, сейчас на повестке дня Еремеев.

Зная, что ей всегда лучше думается на ногах, Ирина встала и попыталась пройтись по своему крохотному кабинету.

Три шага туда, три – обратно. Сейчас бы на улицу, на свежий воздух, походить по набережной… Как жаль, что нельзя совместить работу с прогулкой!

Совместить, что-то в этом есть… Так-так…

Две ипостаси Еремеева никак не связаны между собой, но если их наложить одну на другую, то получается интересная картинка.

Итак, два года назад Алексей Ильич после увольнения в запас заступает на должность освобожденного секретаря комсомольской организации НПО «Аврора». Это почти уровень секретаря райкома комсомола, но Еремеев, несмотря на то, что до этого был всего лишь комсоргом полка, вроде бы справляется со своими обязанностями.

Параллельно он то ли начинает убивать из-за тяжелой травмы головы, то ли продолжает это делать, просто до ленинградской прокуратуры не дошла информация о его былых художествах, совершенных в Саратове или где он там еще живал. Главное, что все это время он остается вне подозрений и ни разу не только не попадает в поле зрения милиции, но сотрудники правоохранительных органов даже не подозревают, что в городе действует маньяк-убийца, и не видят в разных делах одну и ту же преступную руку.

Всю вторую половину июля и начало августа Еремеев бьется за то, чтобы атомоход оставался в доке, пока не пройдет полный ремонт, и в своей борьбе терпит фиаско. Лодку спускают на воду, она в надводном положении следует к месту службы, и всем кажется, что корабль исправен. О предостережениях Еремеева одни знать не хотят, а другие действительно не знают.

Третьего сентября лодка выходит на стрельбы перед автономкой, в тот же день погружается и тонет. Об аварии становится известно только пятого числа, начинается спасательная операция, в ходе которой выясняется, что подъем лодки с глубины и ее ремонт будут стоить почти так же дорого, как постройка нового подводного крейсера.

Командир покидает лодку последним и не успевает снять с себя индивидуальный дыхательный аппарат, как тут же ему на подпись подсовывают журналы и бумаги, чтобы причиной катастрофы выставить только его некомпетентное и неэффективное управление.

То есть пока одни, рискуя жизнью, спасали людей, другие подчищали хвосты и спасали собственные задницы.

Эта последняя спасательная операция удалась гораздо лучше первой. Федор сказал, что под следствием только командир, других подозреваемых нет.

Итак, руководство НПО и командование обелило себя. Впрочем, с командования какой спрос – им важно получить готовое судно для выполнения боевой задачи. Они ведь не настаивали на том, чтобы лодку спустили на воду с серьезными недоделками. Нет, прежде всего ответственность ложится на Ольховича или его замов, если вдруг те дали директору ложную информацию по состоянию боевой готовности лодки.

К счастью, командир после двух суток борьбы за живучесть подписал все бумаги не глядя. Руководство выдохнуло. Все шито-крыто, только осталась одна загвоздка – не в меру активный Еремеев. А вдруг он узнает про аварию? Вдруг не просто завопит на собственной кухне: «я же говорил!» – но еще и тряхнет своими бумагами, и покажет их кому не надо?

Он ведь после того как ОДО перестало принимать его докладные, посылал их по почте с уведомлением о вручении.

Если у него сохранились копии и корешки от документов, то Алексей Ильич может здорово испортить кровь высокому начальству.

Здесь – Ленинград, там – военный городок за полярным кругом. Здесь – гражданские лица, там – военный трибунал. Все схвачено, конечно, но вдруг не все? Вдруг там другие законы и рука руку не моет?

Ирина фыркнула. Метаться из угла в угол надоело, и она снова села за стол, обхватив уши руками, чтобы лучше думалось.

Оставим пока патетику, вернемся к голым фактам.

Итак, третьего сентября лодка тонет, пятого разворачивается спасательная операция, седьмого Еремеева вдруг выпихивают в отпуск без всяких просьб с его стороны и в нарушение графика, а восьмого некий мифический Константин Семенов обнаруживает труп молодого человека. Которого руководство НПО заблаговременно убило на всякий случай, чтобы потом подставить Еремеева, если что-то вдруг пойдет не так? Бред! Бедняга был уже мертв, когда Алексей Ильич начал свою одиночную кампанию. А остальные юноши, кроме того, возле тела которого нашли столбик двухкопеечных монет, погибли еще раньше.

Только обвинение в тяжком преступлении – единственный реально эффективный способ нейтрализовать активиста. Физическое устранение лучше? Нет человека – нет проблемы? Так, да не так. За редким исключением вроде Глеба Ижевского органы дознания у нас работают неплохо. Начнут задавать разные неудобные вопросы – кто убил, зачем убил? Еще документы найдут, не дай бог. Нет, тут или надо имитировать несчастный случай, что непросто, или лучше вообще не начинать.

А вот уничтожить человека руками государства – самое оно. Еремеев загремит в СИЗО и до исполнения приговора ничего не узнает о трагедии, а потом имя его будет опорочено, смешано с грязью, и никто не примет во внимание документы, исходящие из столь ненадежного источника.

В тайну посвящено не так уж много народу: ограниченный круг моряков-подводников, которые в первую очередь обязаны выполнять приказы и хранить государственную тайну, руководство НПО, которое не станет свидетельствовать против себя, и сотрудники ремонтного цеха, которым, скорее всего, не сообщили о произошедшем.

В любом случае своя рубашка ближе к телу, да и не может быть хорошим и правильным то, за что ратовал поганый убийца.

Главное – провернуть все следственные действия и вычислить преступника (в данном случае, кажется, в кавычках) до того, как комсомольский лидер выйдет из отпуска и вернется на производство, где может по чьей-то неосторожности все узнать.

Осудить Еремеева как маньяка – идеальный выход из ситуации, только должен же быть настоящий преступник, чьи делишки можно свалить на Алексея Ильича.

Или нет? Необязательно?

Ирина выскочила из-за рабочего стола, как Архимед из ванны.

А ведь это все объясняет! Если из уравнения исключить убийцу и ввести вместо этого некоторые параметры жизненного пути следователя Ижевского, то задача решается логично и изящно.

Три года назад Глебушка замотал убийство молодого человека. Трудно сказать, что там произошло, от чьей руки несчастный юноша принял смерть, главное, что Ижевского попросили замять дело. А если вспомнить, что как раз примерно в это время он соизволил жениться на своей давней подруге, на минуточку, судебно-медицинском эксперте, то легко догадаться, каким образом он это осуществил.

Уговорил Настю дать фальшивое заключение в обмен на брак. Видимо, очень уж влиятельные люди попросили, раз свободолюбивый Глеб расстался ради этого с привольным холостяцким житьем.

В обмен на подлог ему дали повышение, а когда понадобилось решить новую проблему, выбор снова пал на него, как на человека замазанного и лояльного.

Что ж, Глебушка не подкачал. Кто-то из руководства свистнул у Еремеева фляжку, передал ее Ижевскому, который стал ждать подходящего трупа, чтобы ее подбросить.

К счастью, в первое же дежурство подвернулась превосходная оказия. Глеб, носивший при себе чужую фляжку, улучил момент и как бы выкатил ее из-под коряги, и никто ничего не заметил. Члены следственной бригады, сплошь городские жители, не задумались, что улика выглядит слишком чистенькой для предмета, два месяца пролежавшего в лесу.

Ну а дальше дело техники. Когда знаешь пункт А и пункт Б, то прямую между ними как-нибудь прочертишь.

Глеб пособирал примерно подходящих глухарей и вскрыл серию под всеобщее ликование. Кому не хочется избавиться от безнадежного дела? Районные следователи радостно освобождали свои сейфы, и в голову им не приходило проверять, действительно ли преступления так похожи между собой, как утверждал Глеб.

Заключение по трупам давала не Настя. Чтобы не разводить семейственность, это поручили другому эксперту, но супруга Ижевского – прекрасный специалист, кандидат наук, почему бы не прислушаться к ее мнению? Ведь медицина, как не устает повторять Наташин муж-хирург, не точная наука.

А показания парнишки из медучилища? Во-первых, никто не запрещает Еремееву разговаривать с молодыми людьми, даже если они после этого и пропадают, а во‐вторых, видно, что по этому свидетелю тюрьма плачет горькими слезами.

Где-то за что-то прихватили, а Глеб тут как тут. Дашь такие-то показания, и я тебя отмажу. Уровень парнишки, конечно, не тот, чтобы попасть на карандаш к следователю городской прокуратуры, но маловероятно не значит невозможно.

А вернее всего, Ижевский сговорился с оперативником, который поступил, как Жеглов в фильме «Место встречи изменить нельзя», когда подбросил кошелек. «Мы абсолютно уверены, что убийца Еремеев, – сказал оперативнику Глеб. – Точно-преточно, зуб даю. Только доказательная база слабовата, надо ее подкрепить свидетельскими показаниями. Может, есть у тебя подходящий осведомитель? Ведь нельзя же позволить, чтобы этот гад избежал наказания, верно?»

И из самых лучших побуждений оперативник подучил своего малолетнего стукача.

Юноша, который дал ключевую примету, что убийца одноглазый, вроде бы из приличной семьи, но с ним тоже могли поработать. Кто его знает, как он разнообразит свой досуг? Хотя нет, два фальшивых свидетеля в одном деле – это подозрительно. Это надо всю следственную бригаду в свои планы посвящать. Вернее всего, с этим молодым человеком поработал кто-то из номенклатуры, пообещал устроить в институт в обмен на ложные показания, и мальчик поддался искушению. Почему бы не солгать малость, когда судьба решается? Все так делают.

А может, и действительно напал на него одноглазый человек, бывает, что события складываются абсурдно и нелепо.

После того как Глеб все это провернул, уж подкинуть листок из блокнота НПО к очередному подходящему трупу в качестве завершающего штриха и вишенки на торте сам бог велел.

Преступник изобличен, дело передается в суд, и начинается апофеоз, в котором счастливы все. Директор НПО со всей своей грядкой избавились от свидетеля их преступления. Районные прокуроры в экстазе, что улучшили показатели, спихнув Глебу безнадежные дела.

Ижевский наслаждается репутацией великого сыщика и предвкушает очередное повышение.

Настоящие убийцы юношей тоже вздохнули свободно – за их преступления ответит какой-то левый пассажир, и больше их искать не будут.

Сама Ирина тоже может примкнуть к этому счастливому финалу. Вынесет приговор, прогонит Кирилла, и только руки подставляй под поток благ, который на нее польется.

И цена этой всеобщей благодати – всего лишь одна-единственная жизнь.

Ирина вздохнула.

Конструкция у нее выстроилась логичная, но зыбкая и доказательно не подкрепленная.

Комбинация сложная до фантасмагории, только руководителям НПО есть что терять. Если всплывет… Нет, не так. Кому надо, те давно правду знают. Если вдруг обстоятельства аварии получат огласку, то перед директором «Авроры» замаячит не просто ай-ай-ай, не выговор и даже не понижение, а высшая мера наказания. Десятка – это минимум, а для изнеженного номенклатурного сыночка зона – все равно что расстрел, да и партийный лидер, организатор и вдохновитель этой конкретной победы тоже не может рассчитывать в лагере на теплый прием. Зэки идеологических работников ой как не любят.

Страх за свою жизнь – лучший двигатель фантазии. Ребята сидели, тряслись, а потом кто-то из них вспомнил, что есть у него карманный следователь. И родилась изящная комбинация. Только как ее теперь доказать, как разрушить этот воздушный замок? Нужно повторно расследовать убийства молодых людей, оспаривать результаты судебно-медицинских экспертиз, плотно работать с малолетними свидетелями, причем не пытать их в ментовских застенках, а проводить тонкую оперативную работу. Поднять убийство трехлетней давности, потому что его раскрытие – ключ ко всей цепочке.

Кто станет всем этим заниматься? И кому позволят это делать?

Вот именно, никому. Только посмотри в сторону верхушки, сразу начнется вой про государственные интересы.

Допустим, в системе есть множество людей, которых тошнит от Глеба Ижевского. Их даже подавляющее большинство. Ради того, чтобы насолить ему, они готовы работать сверхурочно и по-тихому, неофициально. Узнать там, спросить тут, заглянуть в архив… Это займет не то что годы, десятилетия, а бедняга Еремеев так и будет париться в СИЗО?

Надо с ним решать, а у нее вместо железных доказательств две умозрительные логические схемы: одна выстроена Глебом, другая – ею самой. Как религия: вроде бы Бог есть, а вроде бы и нет, но точно не узнаешь, пока не умрешь.

Ирина засмеялась.

Тут в дверь постучали, и вошла Вера Ивановна. Сегодня она снова была одета в какие-то старые немодные тряпки, но странным образом ее вдруг обретенная миловидность никуда не исчезла.

Ирина усадила ее на старый дощатый стул с истершимся дерматиновым сиденьем, страшненький, но очень удобный, опустила кипятильник в банку с водой, а сама выглянула в окошко. Так и есть. Сухофрукт прогуливается по набережной, бросая кусочки хлеба голубям.

«Вообще чувствуется в нем что-то, – улыбнулась про себя Ирина, – вроде дедок дедком, а мужское никуда не делось. Я и сама улавливаю флюиды, или как там оно называется. Все-таки странно: на вид без одной рюмахи алкоголик, но поставь его рядом с Лестовским, и сразу видно, где мужик, а где лужа гнили. И никакие костюмчики тебя не спасут, Владлен Трофимович, и ботиночки из капстраны тоже. Мама вот говорит, что мужчину видно по обуви. Нет, не по ней».

Вода забурлила. Убрав кипятильник строго по инструкции (сначала вилку из розетки, потом спираль), Ирина насыпала в банку заварки, закрыла блюдечком и достала из сумки бутерброды, которые приготовила себе на обед. Для хорошего человека не жалко.

– Тут либо оправдать, либо на доследование, – решительно заявила Вера Ивановна, взяла из вазочки сушку и с усилием сломала ее в обеих ладонях. Ирина промолчала о том, что сушки принесены в первый ее здесь рабочий день, а до этого еще дома полежали.

– Вы думаете, что вправе мне указывать?

– Что вы, нет! Ни в коем случае. Просто я считаю, что нельзя приговорить человека, не прояснив обстоятельств нахождения трупа Фесенко. Мне вот просто чисто по-человечески уже интересно, что за идиот потащился в лес в совершенно новом шарфике!

– Быть модным – не преступление, – фыркнула Ирина, а мысленно добавила «хотя ты, может, считаешь иначе».

– Хорошо, а вы сами что сделаете, когда найдете труп?

– Честно? Притворюсь, будто ничего не заметила.

– Ну то есть или сообщите, как честная гражданка, или просто пройдете мимо, верно? Таинственность напускать не станете.

Ирина кивнула.

– В общем мы считаем, – продолжала Вера Ивановна, – что приговор по делу нельзя выносить, пока не выяснен этот момент. Кто скрывается под псевдонимом Константин Семенов?

– Боюсь, что сорвать покровы с этой тайны уже невозможно, – улыбнулась Ирина, тоже взяла сушку, попробовала сломать, но ничего не вышло.

– Ирина Андреевна, я вас очень прошу, не берите греха на душу! Если у вас не появится внутреннего убеждения, что Еремеев невиновен, то отправьте дело на доследование.

«Тут-то я как раз грех и приму, – вздохнула про себя Ирина, – если моя гипотеза верна, конечно. Как только ребятки почувствуют, что припекает, бедного Алексея Ильича тут же удавят в камере. Тут номенклатурным дружкам ничего даже просить у Глеба не надо будет, он сам все организует, потому что за фальсификацию уголовных дел ему светит немаленький срок, а следователей на зоне любят еще меньше, чем партработников. Или больше, смотря какой смысл вкладывать в этот глагол. Нет, доследование – это не вариант. Будем судить до упора».

– Странное обнаружение трупа Фесенко – раз, сомнительные показания будущего фельдшера, который только один из всего училища вдруг оказался наблюдательным, – два, – Вера Ивановна загибала пальцы со свежим маникюром, – второй мальчишка – это три, фляжка, которая попала на место преступления не пойми как и не пойми когда. Ведь куда ни ткни, все рассыпается, лезет, как гнилая тряпка.

Ирина покачала головой:

– Вы правы, Вера Ивановна. Перед вашим приходом я как раз об этом размышляла, только ведь доказательства невиновности столь же зыбкие, как и доказательства вины. Умозрительно все.

– Что же делать?

Ирина пожала плечами.

– А давайте следователя вызовем? – воскликнула вдруг Вера Ивановна. – Пусть он нам расскажет.

– А давайте! – Ирина засмеялась. Это ничего не изменит, Глеб умеет долдонить сто раз одно и то же и притворяться, будто не понял вопроса, так что ничего не сообщит такого, чего нет в уголовном деле, но хоть они с Аллочкой поиздеваются над ним. И то хлеб. – Обязательно вызовем, Вера Ивановна. Надеюсь, сосед с опекуншей тоже придут, и комсорг выздоровеет. Вдруг они что-то прояснят? Поверьте, я правда хочу разобраться и вынести справедливый приговор. Кроме того, в составе суда есть ваш агент…

– Ну что вы, какой агент, – Вера Ивановна смешалась и порозовела.

– Агент-агент! Мне почему-то кажется, что если вы твердо убеждены в невиновности Еремеева, то Валентин Васильевич костьми ляжет.

– Это никак не связано, – прошептала пунцовая Вера Ивановна.

– Я вас только об одном прошу, подождите до приговора.

– Само собой, Ирина Андреевна!

– Потому что, если выяснится, что вы с народным заседателем состояли в личных отношениях…

Адвокатесса замахала руками:

– Не-не! Не!

– Вот и хорошо.

* * *

Вбежав в дом, Лариса прямо в уличной обуви вскочила на стул и открыла верхнюю секцию шкафа, где хранила коробку с проявленными пленками и остальное оборудование. Вынимая его, она оступилась и чуть не разбила фотоувеличитель.

Это заставило Ларису успокоиться, снять сапоги, сесть на диван и немного отдышаться. Надо торопиться, но спешка может испортить важнейшую улику, поэтому если она действительно хочет помочь Алексею, то должна быть собранной и сосредоточенной.

Все кадры с трех пленок она напечатать не успеет, но это и не нужно. Только те, где Алексей с флягой в руках и где видно, что это за день, какое число. Вот он стоит рядом с плакатом «Первый раз в первый класс», рядом стопка книг для подарков детям. Вот он вместе с мамами и папами, которые подтвердят дату и не смогут отрицать на свидетельском месте в суде, что видели тогда фляжку в руках у Алексея. А вот отличный кадр – он снова на фоне плаката вместе с девушкой из комитета комсомола, которая организовывала чай и выдачу призов. Тут книг уже нет, все раздали, девчонка стоит уставшая, толстая коса растрепалась, глазки, что называется, в кучку. Алексей заметил, что бедняжка совсем без сил, достал свою фляжку, открутил крышку, которая служила стопочкой, плеснул комсомолке немного коньяку и сказал: «Знание – сила». Именно этот момент Лариса запечатлела крупным планом: уставшие, но счастливые люди расслабляются после праведных трудов. У девочки в руках крошечная, с наперсток, рюмка, а у Алексея – фляжка. Если напечатать фото покрупнее, то можно даже надпись на ней прочитать.

Стыдно теперь вспомнить, что она засняла этот кадр из ревности к девушке, показавшейся Ларисе слишком уж хорошенькой, юной и доброй.

Вот она и решила довериться своей безжалостной камере и сделать фото крупным планом, чтобы бросались в глаза прыщи и другие мелкие изъяны. Ну и рюмка в руке тоже не украшает девушку.

А вот кадры, сделанные в квартире Карнауховых, чтобы дощелкать пленку. На них ясно видны мама и папа Карнауховы, которые тоже не смогут отрицать, что Алексей приходил к ним всего один раз, третьего сентября, и фляжка была при нем. Он даже пошутил тогда про «все свое ношу с собой». А на случай, если захотят отвертеться, есть снимки ребенка с выраженной коревой сыпью, а всем известно, что этой инфекцией болеют один раз в жизни.

И прекрасный кадр, как они пьют чай на кухне. Родители девочки и Алексей на фоне календаря и модных настенных часов в виде царевны-лягушки, на маленьком кухонном столе клеенка с виноградинами, чашки с петухами, хохломская мисочка, полная пряников, и тут же две стопочки и фляжка в центре стола. Папа и Алексей выпили за здоровье девочки и ее грядущие школьные успехи.

Лариса торопилась, поэтому решила обойтись без глянцевателя, и все равно прошло три часа, прежде чем она вернулась в суд. Зал встретил ее пустотой.

Ноги подогнулись, и она чуть не упала в обморок оттого, что опоздала: Алексея приговорили, и больше ее никто не станет слушать.

К счастью, какая-то женщина поддержала ее и сказала, что заседание перенесли на послезавтра.

Лариса вернулась домой немножко не в себе от пережитого страха и едва успела убрать свою фотолабораторию из ванной до прихода мужа. Никита терпеть не мог ее увлечения, бесился, если не мог в собственной квартире попасть куда хочет, поэтому Лариса делала вид, будто давно забросила свое хобби.

На следующее утро она проснулась от ужасной мысли, что женщина ее обманула специально, чтобы Лариса не возвращалась и не смогла показать свои фотографии суду.

Она понеслась на Фонтанку, но секретарь подтвердила, что да, все завтра, и о том же говорило вывешенное внизу расписание судебных заседаний.

Три раза посмотрев на расписание, а потом вернувшись с порога и взглянув еще раз, чтобы убедиться, что глаза не обманывают ее, Лариса поехала домой и целый день посвятила печатанию фотографий.

Она переносила на фотобумагу кадр полностью, потом увеличивала фляжку, но так, чтобы оставалось ясно – это часть предыдущего снимка.

К вечеру у Ларисы была готова целая выставка, которая вместе с негативами должна была неопровержимо доказать, что в самом начале сентября фляжка была еще у Алексея, значит, он никак не мог потерять ее в июле.

«Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать», – приговаривала Лариса, складывая высохшие фотографии в конверт.

Но время шло, и решимость ее таяла.

Вчера она была на волне истерики, и утром шлейф еще тянулся, но теперь успокоилась, поразмыслила, и стало ясно, что идти в суд – очень плохая идея. Алексею она все равно не поможет, зато погубит себя и своих родителей.

Невозможно будет просто показать снимки и уйти, не признавшись, что она была любовницей Алексея.

Умолчит, что были у Карнауховых, так извините, все есть на пленке, а негатив обязательно надо приложить, иначе фотографиям веры нет. И папы с мамами, которых вызовут свидетелями, радостно утопят директорскую жену. Покрывать ее шашни не станут. Напрасно она думает, что полгода спала с чужим мужчиной, а об этом никто не догадался. Со стороны всегда видно, только сами любовники считают, что никому ничего не известно.

Может, и Никита знает, просто не хочет обострять отношения. Может, даже рад был, что жена нашла, с кем утолить позывы плоти, коль скоро сам он равнодушен к этому занятию.

И самый главный аргумент: на кой черт жена директора вообще поперлась на заседание суда, если Еремеев для нее всего лишь сослуживец мужа?

Нет, встать на свидетельское место с этими снимками – это заявить о своем позоре.

Лариса вздохнула и взвесила на ладони стопку фотографий. Для каждой пленки свой конверт, где идут кадры по порядку, и отдельно – значимые снимки и увеличенные фрагменты кадров.

Наивно думать, что эти бумаги, еще пахнущие реактивами, спасут Алексею жизнь. Их заберут на экспертизу, которая докажет, что это подделка и монтаж, и добьется она только того, что сама загремит за дачу ложных показаний. О чем, о чем, а об этом свекор позаботится.

Потом, Алексей не идиот и не страдает провалами памяти. Он же помнит, что был с фляжкой и что она его фотографировала. Почему не сказал следователю? Или говорил, а следователь решил ее поберечь, испугался тронуть невестку высокопоставленного человека? А может быть, Алексей промолчал ради нее. Уберег, чтобы она сама себя потопила?

Лариса пошла в ванную и разделась, хотя сегодня уже принимала душ. Посмотрела на себя в зеркало – за последние два дня она постарела еще больше. Осунулась, похудела, грудь обвисла. Взгляд тусклый и какой-то гнилой, как брюхо дохлой рыбы. Включив теплую воду, она села в ванну, поджав колени к подбородку, и стала поливать себе на плечи.

Так бы и сидеть… И умереть внезапно. Перерезать себе вены, говорят, это не больно. Ты будто уплываешь куда-то в теплой воде, смешанной с твоей теплой кровью. А потом придут врачи и милиционеры, много мужчин, которые увидят ее голой, но мертвые сраму не имут. Ей будет все равно.

Зато они найдут фотографии и предъявят их в суде. Алексея освободят, а о ней очень быстро забудут.

Только мама с папой будут тосковать.

Лариса скорчилась так, что пяткой закрыла сливное отверстие, и вода в ванне потихоньку набиралась. Похоже, тело само подсказывает ей, что надо делать.

Она закрыла слив резиновой пробкой. Жизни все равно не будет. Ни так, ни так. Подвести родителей нельзя, но и жить, зная, что любимый убит, потому что она испугалась и промолчала, она тоже не сможет.

Надо просто все закончить.

В шкафчике над раковиной лежит бритва Никиты. Дотянуться, взять, раскрутить, достать лезвие и полоснуть по запястью, только поглубже. Подождать минут десять, и все закончится – страхи, сомнения и вообще вся грязь.

Она привстала, чтобы открыть дверцу, но нога соскользнула, и Лариса шлепнулась обратно в воду.

* * *

Не успела Ирина войти в свой кабинет, как ее перехватила всполошенная секретарша и приказала немедленно бежать к председателю суда.

– Я пальто сниму?

– Да, да, только быстро.

Секретарша не дала ей повесить одежду на плечики и убрать в шкаф, сразу потащила к председателю.

Такая спешка не предвещала ничего хорошего, и действительно, председатель суда был разъярен.

– Что это? – крикнул он, едва Ирина появилась на пороге.

– Что – что?

– Это! – он стукнул о край стола сложенной газетой с такой силой, будто убивал муху.

– Это? «Ленинградская правда», если не ошибаюсь.

– Вы дуру-то из себя не стройте, Ирина Андреевна! Посмотрите-ка сюда…

Он раскрыл газету, и она увидела внизу большую статью на всю ширину страницы, кажется, это называется «подвал», с броским заголовком «Бессилие Фемиды».

– Ого! Разрешите?

– А вы не читали?

– Павел Михайлович, я работающая мать-одиночка. У меня нет возможности по утрам изучать свежую прессу за чашечкой кофе.

– Ну так ознакомьтесь.


Статья начиналась с панегирика мудрым следователям и отважным сотрудникам милиции, которые быстро и оперативно убрали с улиц опасного убийцу, а потом плавно съезжала на обличительный пафос в адрес Ирины.

«Вы подумаете, что люди теперь вздохнут свободнее? Отнюдь! Несмотря на весомые доказательства, судья не спешит вынести решение. Вместо этого она занимается тем, что русские классики называли «крючкотворством» и справедливо обличали в своем творчестве. Но, видимо, судья Полякова плохо успевала в школе по литературе, потому что ее действия достойны пера Гоголя или Салтыкова-Щедрина, а не скромных способностей автора данной статьи. Народный судья обязан видеть разницу между сутью и буквой закона. Советские граждане хотят не крючкотворства, а справедливости! Они имеют право ходить по улицам с гордо поднятой головой, зная, что органы правопорядка берегут их покой. Советские люди хотят знать, что, когда работники милиции изобличают преступника, он не будет отпущен из-за нерешительности и профессиональной непригодности судьи…»

– И далее по тексту, – вздохнул председатель, забирая у нее из рук газету, – что делать будем, Ирина Андреевна?

– Это пусть редакция думает, что она будет делать после того, как выпустила такой материал. Как бы то ни было, они не имеют права называть Еремеева преступником иначе как по приговору суда.

– Вы вообще понимаете, что про вас вышла статья в советской печати! – начавший было успокаиваться, Павел Михайлович снова разъярился. – И статья эта отнюдь не хвалебная! В моем суде занимаются крючкотворством, вот за что придется отвечать, а что они назвали Еремеева преступником, то этого никто даже не заметит.

– А кто автор?

– Сергеев какой-то.

– Не знаю такого, но думаю, что статья вышла с подачи Лестовского, и он мне за это ответит.

– Вы лучше о себе позаботьтесь, Ирина Андреевна. Послушайте, когда я брал вас на работу, то думал, что приобретаю отличного специалиста, а теперь вижу, что вы затягиваете процесс, придираетесь действительно ко всякой ерунде…

«Видите или в газете прочитали?» – Ирине очень хотелось нахамить, но она сдержалась.

– Что непонятно вам в этом деле? В один день можно было все закончить, а вы развели бодягу на ровном месте. Ясно же, у парня после Афгана крыша поехала, вот и начал убивать. Зачем вы окулиста еще вызвали? А гаишников дернули с какой целью? Вам кто-то сказал, что эти преступления не могли быть совершены без помощи транспортного средства? Похоже, Ирина Андреевна, я сильно в вас ошибся, когда составлял впечатление по громкому процессу Мостового. Тогда вы показались мне решительной и самостоятельной судьей, но сейчас я вижу, что вы и в тот раз проявили мягкотелость и бессилие, вам просто повезло, что он оказался невиновен.

«Да уж, такое бессилие, что дальше ехать некуда», – фыркнула про себя Ирина и выпрямилась.

– Павел Михайлович, если я откажусь от крючкотворства, как советует автор статьи, которого будем считать анонимом, то ступлю на территорию самоуправства, – процедила она, – приговор должен быть подкреплен доказательствами, чтобы у вышестоящих инстанций не было оснований отменить его. С этим вы, надеюсь, согласны? Думаете, Верховный суд утвердит приговор, в котором мое внутреннее убеждение зародилось из воздуха? Тоже, между прочим, будет повод для статьи в газете. Дальше, если вы снимете меня с дела, то придется все начинать заново, и процесс затянется еще сильнее.

– Это единственное, что меня останавливает.

– Сегодня все решу.

Председатель хмуро посмотрел на нее:

– До выходных, – буркнул он.

– Хорошо, до выходных.


С ненавистью взглянув на холеную и раскормленную физиономию Лестовского, Ирина отодвинулась от него подальше, почти прижавшись к ноге Сухофрукта.

«Ладно, после приговора ты у меня узнаешь, как пасквили писать, – подумала она, надеясь, что Владлен Трофимович прочел все, что надо, в ее презрительной улыбке, – может, до суда не дойдет, но в твоих журналистских кругах я тебе жизнь подпорчу, не сомневайся».

Она храбрилась, чтобы скрыть от себя самой леденящий страх – если в ход пошла такая тяжелая артиллерия, как советская печать, то ставки очень высоки, и голова какой-то там судьи ничего не значит.

Проще всего решить, что она ничего не решает, вынести обвинительный приговор и передать дело в вышестоящие инстанции. Пусть там рассматривают настоящие судьи, а не такие бессильные дуры, как она. Ее совесть чиста, а для Еремеева продолжается лотерея. К какому судье попадет, в каком тот будет настроении, захочет ли вникать…

Явка свидетелей оказалась серединка на половинку. Сосед-даун в первых рядах подскакивал от нетерпения, а его опекунша сидела со слегка недовольной миной и толстеньким томиком под мышкой. Ирина подсмотрела: «Черный консул», макулатурное издание. Она тоже выкупила эту книжку и начинала читать, но показалось скучноватым.

Справку из ГАИ, что у Еремеева нет водительских прав и транспортных средств, тоже принесли, зато комсорг не явился, как и парнишка, подвергшийся нападению одноглазого человека.

Отсутствие Ижевского тоже нисколько ее не удивило.

Можно ли судить без их показаний? Вот «Ленинградская правда» считает, что можно. Судье достаточно внимательно посмотреть в глаза подсудимого, в данном случае в единственный глаз, чтобы понять, что он виновен. А всякие там свидетели и улики – это крючкотворство, пережитки прошлого, которые должны кануть в Лету вместе с проклятым царизмом.

– Так, – сказала Ирина, – у нас ведь на советскую милицию возложены обязанности доставки участников процесса в суд? Давайте распорядимся, пусть нам приведут забывчивых свидетелей. Время есть. Мы никуда не торопимся.

Во время процессов Ирина старалась не смотреть в зал, дистанцироваться от публики, чтобы жалость или другие человеческие эмоции не помешали ей принять правильное решение, но сегодня уловила тяжелые волны ненависти и сдерживаемой агрессии. Они чувствовались сильнее даже, чем в первый день. Там было отчаяние, горе, а сегодня, благодаря статье – злоба на судью, которая не дает людям справедливого возмездия.

Ирина поежилась. Действительно, пора решать, а то сегодня она ближе к самосуду, чем в первый день процесса.

Первой она решила вызвать опекуншу соседа, чтобы не заставлять инвалида ждать и находиться в незнакомой обстановке дольше, чем нужно. Самого его вызывать на свидетельское место было рискованно, ведь любые показания умственно неполноценного человека можно подвергнуть сомнению. Официальное заслушивание человека с синдромом Дауна открывает простор для того самого крючкотворства, которое так рьяно порицал автор статьи. «Тоже еще, акробат пера, – фыркнула Ирина, – виртуоз фарса, шакал ротационных машин… Все-таки отличная книга, надо перечитать».

Опекунша оказалась худощавой и изможденной теткой средних лет, одетой в расклешенную юбку из шотландки и вязаную кофту с пояском, и с невразумительной прической. Так в Советском Союзе может выглядеть и уборщица, и научный работник – пока мужики думают, женщины уже сделали шаг к бесклассовому обществу.

Опекунша рассказала, что Витя является ее двоюродным братом и единственным оставшимся в живых родственником, любимым, конечно же, но не до такой степени, чтобы поселить его у себя в доме. У нее муж и двое детей в маленькой двухкомнатной квартире, Вите там места нет. Впрочем, брат и сам не хотел расставаться со свободой и с родовым гнездом. Он тут привык, и до работы рукой подать.

Женщина думала, что придется разрываться между работой, своей семьей и братом, но неожиданно нашла поддержку в Алексее, которого вселили после смерти Витиной матери.

«Вся семейка придурочная, не только Витя один, – элегически подумала Ирина, – не догадались кого-то к инвалиду прописать, тогда вся квартира бы им осталась. Хотя в жилконторах тоже не дураки сидят, мимо них мышь не проскочит. А может, мама собиралась вечно жить».

Новый сосед стал приглядывать за Витей, чтобы тот был жив-здоров, сыт и не прогуливал работу. Опекунше оставалось приехать раз в неделю, сделать постирушку и приготовить обед, но и тут сосед здорово облегчил ей задачу. Свое белье он относил в прачечную, а заодно прихватывал и Витины простынки.

Первое время женщине в приветливости соседа мерещился коварный план. Она боялась, что Алексей быстренько женится, наплодит детей, пристрастит Витю к алкоголю и упоит до смерти, а сам завладеет его комнатой.

Но время шло, а ничего не менялось. Еремеев продолжал жить один, сам не пил сверх меры и Витю не приобщал к этому занятию.

Витя не только не деградировал, но, наоборот, как-то даже развился. Вслед за соседом он стал очень рано вставать, делать зарядку, завтракать кашей, которой Алексей охотно с ним делился.

В общем, женщина была благодарна Еремееву, что он освободил ее от кучи мелких забот, и когда прибиралась в квартире, то с удовольствием прихватывала и его комнату.

– Вы же знаете мужчин, – улыбнулась она, – носки с потолка убрали, и порядок. А я и пол ему помою, и окно, и занавеску постираю. Он, может, и не заметит перемен, а все дышать легче будет.

– Еремеев сам вас просил об этом? – поинтересовалась Аллочка презрительным тоном, который совсем не понравился Ирине.

– Нет, что вы! Он, наоборот, всегда говорил, что ему не трудно и он делает не больше, чем делал бы сам для себя, но я-то знала, сколько времени он мне высвободил! Иногда я и две недели могла не приезжать, а один раз не была целый месяц. В отпуск поехали всей семьей. Разве вырвалась бы я без помощи Алексея? Да вот что ходить за примером – как его посадили, мне приходится приезжать в три раза чаще. И Витя скучает.

Опекунша рассказала, что бывала в комнате Еремеева в его отсутствие, потому что он никогда ее не запирал. Может, и хотел бы, но замка в двери не было. Пока Витя жил с матерью, то запираться по комнатам им не было нужды, а после ее смерти, когда стало ясно, что сделают коммуналку, опекунша первым делом врезала замок в Витину комнату, а новому соседу помогать она не собиралась, а у него руки не дошли, так Алексей и жил нараспашку.

«Понятно теперь, зачем он спрятал документы у соседа, – подумала Ирина, – с точки зрения здравого смысла не так важно, есть замок в двери комнаты или нет, но психологически вполне понятно».

– И он не возражал, что вы к нему заходите? – продолжала Алла.

– Как вам сказать… Говорил, что ему неудобно, когда его обслуживают, но что я у него бываю – нет, ни разу не рассердился. Да у него там не то что брать, смотреть было не на что. Мужчины, что вы хотите?

– А одежда?

– Одеваться любил, тут ничего не могу сказать.

– А как относился к вещам?

– Нормально относился, – свидетельница пожала плечами.

– Вы когда-нибудь видели у него сильно испачканную одежду или обувь, или подозрительные пятна?

– Не припомню такого.

– А вы сказали, что он ходил в прачечную?

– Да.

– А не заводил ли он вдруг сам стирку?

– Конечно, заводил. В прачечную он сдавал только постельное белье, а все остальное стирал дома, в машине.

Алла выдержала паузу.

По-хорошему свидетельницу надо отпускать. Все, что она может сказать, – это просто слова, не подкрепленные доказательствами, а просто словам у нас вера небольшая. Чай, не американский суд, где ложь под присягой – страшное преступление. Мы соврем – недорого возьмем.

– А как вы оцениваете, сосед вашего брата был физически сильным человеком? – спросила Алла.

– То есть?

– Как справлялся с физическими нагрузками – как сильный, слабый или очень сильный человек? Чисто по-житейски.

Ирина поняла, что Алла хочет хотя бы так подкрепить обвинение. Чтобы задушить руками молодого парня, надо самому обладать значительной физической силой. Раз Еремеев ею обладает, значит, он и убийца. С точки зрения логики это никуда не годится, но на безрыбье…

Злорадствуя над беспомощностью Аллы, Ирина едва не пропустила ответ свидетельницы мимо ушей:

– Да, он был необычайно сильный. На удивление просто, – свидетельница даже закатила глаза от восхищения, – знаете, у них в квартире турник, еще дядя Володя, то есть Витин отец, повесил, так Алеша выучился на одной руке подтягиваться, раз уж на двух не мог.

– Что? – Ирина подалась к свидетельнице.

– Почему не мог? – нахмурилась Алла.

– Так он же с вертолета упал, – пояснила опекунша, – и с тех пор сломанная рука полностью не восстановилась.

– Господи, парень, у тебя хоть один орган работающий есть? – вздохнул Сухофрукт.

Еремеев засмеялся:

– Парочка найдется.

Ирина тоже не смогла сдержать улыбку и тут же спохватилась, постучала ручкой по столу.

– Так вы… – начала Аллочка, и Ирина, понимая, что она сейчас спросит, резко остановила государственного обвинителя.

– Подождите, пожалуйста. Не говорите ничего. И вы, свидетель, помолчите две минутки.

Если Еремеев не мог подтягиваться, то и душить людей голыми руками он тоже был не в состоянии. Подтягивание, кстати, еще можно наладить с помощью эластичного бинта, а вот удушение – очень вряд ли. Тогда бы и след соответствующий оставался на шее жертвы. Стало быть, надо уточнить у свидетельницы, что именно говорил ей Алексей Ильич про свою травму, потом опросить самого Алексея Ильича, дальше отправлять его на очередную медицинскую экспертизу, вытребовать его историю болезни… Но вся беда в том, что Еремеев не озаботился оформить инвалидность, в Ленинграде к докторам не обращался, а все его медицинские документы, касающиеся ранения, находятся в военном госпитале в Афганистане. Теоретически. А практически с ними могло произойти все что угодно.

Игнорировать слова соседки нельзя, но вцепиться в них, как полагается – значит затянуть процесс еще минимум на месяц. Пока придут бумаги, пока местные врачи дадут свое компетентное заключение… Придется дело на доследование возвращать.

Ну-ка, а если?

– Вера Ивановна, – сказала Ирина весело, – я попрошу вас сходить ко мне в кабинет и принести сушки.

– Поняла вас, – адвокатесса подмигнула и вышла, провожаемая недоуменными взглядами зала.

Когда она вернулась, Ирина обратилась к свидетельнице:

– А вас я попрошу несколько минут постоять за дверями. Пожалуйста.

Комбинация глупая, по-детски хитрая, рискованная и не так чтобы убедительная, но все же лучше, чем ничего. Ирина нахмурилась, вспоминая хронологию событий: позавчера случайно вскрылось, что у Еремеева есть соседи по квартире. Допустим, Вера Ивановна сразу полетела к опекунше и склонила ее к даче ложных показаний, но поговорить с Еремеевым она не успевала никак. Вчера днем она приходила к Ирине в кабинет в такое время, что раньше не могла обернуться, а после – опоздала бы в СИЗО. А сегодня они оба были на виду. Нет, сговор, пожалуй, исключим.

Она посмотрела в зал и заметила, что лица немного смягчились. Густая волна агрессии, как вначале, уже не шла. Одна женщина в пуховом платке смотрела на Еремеева с сочувствием. Что ж, действительно трудно ненавидеть человека, который упал с вертолета и помогает дурачку, и чья вина, похоже, недоказуема.

– Придется нам с вами немножко нарушить процедуру, – Ирина поднялась, – и подойти ближе к подсудимому.

Сухофрукт вскочил, а Лестовский поджал губы и, вставая, протянул как бы про себя: «Что за цирк тут происходит».

– Держите себя в руках, Владлен Трофимович, – процедила она, быстро подошла к Еремееву и протянула ему сушку, – ломайте.

– Что?

– Ломайте, только в одной руке. Сначала левой.

Еремеев сжал кулак, и сушка разлетелась на мелкие осколки.

Сухофрукт уважительно присвистнул.

– Занесите, пожалуйста, что подсудимый сломал сушку левой кистью. Теперь, Алексей Ильич, будьте любезны правой.

Алексей Ильич взял следующую сушку, и она тоже оказалась сломанной на четыре аккуратные части.

Ирина растерялась. Левой рукой вдребезги, правой – на аккуратные кусочки. Но это может зависеть и от характеристик каждой конкретной сушки, которые в протоколе надо красиво назвать хлебобулочными изделиями. Как же проверить, работает у него рука или нет? Вызвать в зал невропатолога из ближайшей поликлиники? Только захочет ли доктор подставляться? Врачи и так рискуют каждую секунду загреметь на нары, и просто не по-товарищески вешать на них дополнительную ответственность.

– Вот тебе и раз, – оглядевшись, Сухофрукт стянул со столика секретаря чистый лист бумаги, скрутил кулечек и протянул Еремееву. Тот ссыпал туда крошки, дед взял из вазочки еще одну сушку и дал Алексею Ильичу.

– Давай-ка правой еще разок, – сказал он, – а вы, Ирина Андреевна, смотрите внимательно.

Она пригляделась и увидела, что Еремеев сжимает не весь кулак, а только безымянный и мизинец. Вот что значит мужчина, подумалось с невольным уважением, двумя пальцами делает то, что мне вчера не удалось обеими руками. Вот вам и равноправие полов.

– Видели? – гордо спросил Сухофрукт.

– Занесите в протокол, что при… – она запнулась, не зная, как облечь это в юридически приемлемые термины, – при разламывании хлебобулочного изделия подсудимый использовал только четвертый и пятый пальцы.

Дед коротко хохотнул, забрал у Еремеева остатки сушки, аккуратно закрыл кулек и положил в карман штанов.

– Голубей покормлю, – зачем-то пояснил он.

Ирина хотела вернуться на место, но дед остановил ее.

– Боже, когда закончится этот балаган? – вздохнул Лестовский, картинно закатив глаза.

– Определитесь, где вы находитесь, в цирке, балагане или все-таки в советском суде, причем сделайте это молча, – бросила Ирина.

– Ты левша или правша? – спросил тем временем дед у Еремеева.

– Правша.

– Тогда возьми ручку и напиши что-нибудь. А вы смотрите, Ирина Андреевна, смотрите.

– Смотрю.

Еремеев держал ручку действительно странно. Сначала показалось, что в кулаке, но в конце концов Ирина разглядела, что он прижимает ручку мизинцем и безымянным.

– Пишите, пишите, – сказала она, взяла ручку у Веры Ивановны и, зажав точно так же, как Еремеев, попыталась вывести собственное имя. Вышло понятно, но так, будто она первый раз в жизни пробует писать «по-письменному», а из-под пера Алексея Ильича выходили довольно ровные строчки. Не каллиграфия, разумеется, но вполне приличный почерк, любой врач позавидует, без тренировки так не выйдет.

– А теперь протяни ладони, – по-хозяйски распоряжался Валентин Васильевич, – сами посмотрите, Ирина Андреевна, справа подушечка большого пальца как бы стертая. Это называется «обезьянья лапа», следствие поражения срединного нерва. Так, парень?

– Так.

– Ну так и все. Я не специалист, но в свое время нахватался и гарантирую, что любой невролог вам скажет…

– Займите свои места, – сказала Ирина сурово, потому что дед почувствовал себя героем дня и слегка распоясался, – и давайте снова пригласим в зал свидетельницу.

– У меня к вам остался только один вопрос, – мягко сказала она, – вспомните, пожалуйста, на какой руке подтягивался ваш сосед?

– В смысле, какая у него была здоровая?

– Именно.

– Так я знаю, что левая. Он хотел научиться вязать, чтобы разработать руку, ну, я ему показала.

– И как?

Свидетельница отмахнулась:

– Ноль эффекта. Спицами вообще никак не получалось, только клубок запутали, а крючок я ему предлагала держать в левой руке и ее разрабатывать, раз она здоровая осталась. Но тоже без толку все. Это надо очень много сил посвящать, а у Леши ни времени не было, ни интереса. Он похорохорился немножко, а потом говорит, ладно, писать я научился, а что еще надо? И успокоился. Мышцы только накачивал, и все.


Ирина готова была расхохотаться. Неврология – одна из немногих точных отраслей в неточной науке медицине. Если нерв поврежден, то он поврежден, импульс по нему не проходит, как ты ни пыжься. Не бывает такого, что сегодня работает рука, завтра нет, а послезавтра снова в деле…

Нервы как электрические провода. Упало на них дерево – и во всей деревне гаснет свет. Или телефон. Пока не подведут к дому линию, никто не сможет тебе позвонить, даже если в квартире десять телефонных аппаратов.

Можно думать, что Еремеев придуривается, но асимметрию рук как он подстроил? Она настолько не бросается в глаза, что Ижевский ничего не заметил и не сообразил, что Еремееву надо шить трупы с другими причинами смерти, но все же есть.

Неврологическая экспертиза нужна, да, но ясно, какой она даст результат. Только если обвинитель потребует судебно-медицинскую экспертизу: вдруг Еремеев настолько компенсировал свой недостаток, что способен задушить взрослого человека семью с половиной действующими пальцами? «Закономерная просьба, – усмехнулась Ирина, – прямо сейчас можно и провести, а в качестве модели взять товарища Лестовского. Если он так озабочен идеей справедливого возмездия, пусть отдаст за нее собственную жизнь. Но человека задушить – это все-таки не сушку сломать. Еремеев не идиот и, зная о своем дефекте, выбрал бы более надежный способ. В общем, дед прав. Судить больше нечего, но раз уж сели… Как раз ребята доставили комсорга прямо с рабочего места, сейчас мы его немного пощекочем».


Комсорг, полноватый белобрысый парень, встревоженно и возмущенно озирался на свидетельском месте.

«А ты как думал, – хмыкнула Ирина, – прикрылся липовым больничным, и все, торпеда прошла мимо? Нет, дорогой, от народного суда так просто не отвертеться!»

Она покосилась на Еремеева. Тот сидел совершенно спокойно.

Комсорг без всякого смущения показал, что Алексей Ильич тяготел к разным бытовым делам, отчего совсем забросил идеологическую работу. Он дошел до такого кощунства, что запретил отмечать, кто прогуливает политинформации в цехах. Мол, все комсомольцы – люди сознательные, раз не пришли, значит, были на то веские причины.

– Хорошо, – перебила Ирина, – а у вас с ним не было конфликтов?

Она выяснила, что комсорг работал как раз в ремонтном цеху, из которого обреченная лодка вышла в свое последнее плавание, и то, что именно этому молодому человеку доверили занять должность секретаря комсомольской организации, косвенно подтверждало правоту Алексея. Парню обещали карьеру в обмен на молчание, и он отрабатывает авансы на все сто.

– Нет, – сказал комсорг веско, – несмотря на разность позиций, прямых конфликтов не было.

– А производственные разногласия?

– Нет, – быстро произнес комсорг, – нет, никаких. Да и какие там производственные разногласия, о чем вы? Я инженер, а он – вертолетчик.

– Ну не гуманитарий же, – улыбнулась Ирина, – вероятно, в высшем военном училище ему преподавали технические дисциплины?

– Вероятно. Но не на таком уровне, чтобы спорить с компетентными людьми.

Ирина пожала плечами.

– Если каждый дилетант будет указывать… – протянул комсорг.

Она улыбнулась. Недальновидно выражаешься, мальчик. У нас вообще-то целая орда дилетантов, которая всем все указывает. Как судить, как ремонтировать корабли, как лечить людей, как жить и что думать. Называется эта орда КПСС.

– Раз вы исполняете обязанности Алексея Ильича, то можно предположить, что вы были его ближайшим соратником?

– Нет!

– Ну как же? Раз вам доверили высокий пост, значит, вы самый достойный и лучше других знаете комсомольскую работу на предприятии.

Комсорг не стал возражать, скромно потупился и развел руками.

– Может быть, вы готовы нам что-то сообщить? – мягко спросила Ирина. – Что-нибудь важное для подсудимого? Не просто формальную характеристику, а факты?

– Я вас не понимаю.

– Подсудимый, возможно, вы хотите что-нибудь спросить у свидетеля? – повернулась она к Еремееву. – Пожалуйста, вам предоставлена такая возможность.

Алексей Ильич внимательно посмотрел на нее.

– Вопросов нет, – сказал он после долгой паузы.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Все так, как он говорит.


Милиционер, отправленный за Ижевским, вместо великого следователя привез информацию, что Глеб лежит в институте Поленова с сотрясением мозга.

«Может, и правда, – фыркнула Ирина, объявляя короткий перерыв, – вчера в отчаянии бился башкой о стену, вот и заработал сотрясение. Ну пусть отдохнет пока на больничной койке. События принимают такой оборот, что мы и без него обойдемся, а ему вскоре потребуются силы. А не обратиться ли мне, кстати, туда? Там директор – лучший друг Наташиного папочки, академик и лауреат и так зацеловал меня на ее свадьбе, что теперь, как честный человек, обязан сделать мне срочную экспертизу подсудимого».

Дозвонившись до академика, она приготовилась долго объяснять ему, кто такая, но оказалось, что он прекрасно ее помнит. После лавины малоприличных комплиментов и прозрачных намеков на новую порцию поцелуев академик предложил сегодня после заседания доставить Еремеева в институт, где ему сделают рентген и электронейромиографию. На основании одного только осмотра он ставить диагноз поостережется, потому что данные, основанные на субъективных ощущениях и произвольных действиях пациента, судебно-медицинской квалификации не подлежат, зато результаты обследования все покажут точно.

Завтра с утра он подскочит в суд и даст показания, если надо. «Вы, Ирочка, главное, бумаги правильно оформите, а за мной не заржавеет».

С грустной мыслью, что бумаги – это наше все, Ирина села за пишущую машинку, но Лестовский не дал ей спокойно напечатать постановление.

– Ирина Андреевна, вы когда собираетесь сворачивать этот цирк? – спросил он, грозно над ней нависнув.

– Простите?

– Когда вы прекратите этот детский сад?

Ирина огляделась. Сухофрукта в кабинете не было, он решил использовать свободную минутку, чтобы накуриться, вот Лестовский и осмелел.

– Это же уму непостижимо, что вы творите! Вот уж не думал я, что в советском суде безнаказанно проходят подобные выверты!

Ирина с грохотом перевела каретку пишущей машинки, которая зазвенела, как трамвай.

– Слушайте, Лестовский, а вы кто? Вы юрист? Эксперт? Наблюдатель ООН? Инструктор ЦК?

– Что?

– Вы откуда взяли, что можете решать, где цирк, а где не цирк? Кто вас наделил такими полномочиями?

– Я известный, между прочим, журналист!

– Вот именно, Лестовский! Жур-на-лист! – произнесла Ирина по слогам. – А вовсе не истина в последней инстанции.

Лестовский выпрямился:

– Да, я солдат идеологического фронта! И не могу спокойно наблюдать, как вы попираете социалистическую законность.

– На сегодняшний день ее попрали только вы вашим пасквилем.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Все вы прекрасно знаете, раз побоялись подписать свой гениальный опус, – Ирина заставила себя язвительно рассмеяться, – ох, нелегко держать идеологический фронт с такими трусливыми солдатами. В общем, так, товарищ Сергеев, или как вас там. Для контроля и оценки работы судьи существует председатель суда. Он решает, где судебное следствие, а где выверты, а ни в коем случае не вы. Ваша задача – решить, виновен Еремеев или нет, и на этом ваши полномочия исчерпываются. Все. Идите дальше пишите книги, морочьте женщинам головы своими фантазиями об идеальной жене. И, кстати, если не хотите, чтобы на вас орали «Где ты шлялся?» – просто не шляйтесь.

– Ирина Андреевна, я вам не мальчик…

– А я не девочка. Все, Лестовский. Не мешайте работать.

– А вы читали мою книгу? – Владлен Трофимович вдруг почти по-человечески смутился.

– Ну да, читала. Хорошая книга.

– Спасибо.

– Пожалуйста, дайте мне спокойно напечатать постановление.

Тут в кабинет вошел милиционер и доложил, что мальчика-свидетеля нигде нет. Он вчера не ночевал дома, встревоженные родители уже обращались в районное отделение, но там их отфутболили, предложив подождать три дня, пока мальчик нагуляется и сам вернется.

Ирину затошнило. Наверное, она изменилась в лице, потому что Лестовский быстро налил воды в чашку и подал ей.

А если мальчик мертв, и виновата в этом она?

Конечно, Ижевский не может допустить, чтобы парень появился в суде. Он совсем еще ребенок, и даже будь патологическим лгуном, все равно проговорился бы на свидетельском месте. Его показания не вызвали бы доверия, за ниточку бы потянули, и на другом конце, вот сюрприз, обнаружился бы кто-то из верхушки НПО или сам Ижевский.

Остается надеяться, что свидетеля просто где-то спрятали. Очень хочется в это верить, потому что иначе она всю жизнь не простит себе, что догадалась слишком поздно и не проигнорировала ходатайство адвоката.

Ирина выгнала Лестовского из кабинета.

– Пожалуйста, скажите товарищам из отделения милиции, что пора начинать оперативные мероприятия, – глухо сказала она милиционеру, – мальчик был ключевым свидетелем в нашем деле, и то, что он исчез накануне дачи показаний, не может быть простой случайностью.

Милиционер умчался, а она встала и налила себе еще воды. Сердце колотилось, во рту пересохло. Человек погиб, потому что она опоздала, сообразила слишком поздно.

Теперь нет у нее другого выхода, кроме как дойти до конца.

Быстро напечатав постановление, в котором наверняка наделала ошибок от волнения, Ирина растерялась. Парня нет, опрашивать некого. Можно сворачивать на сегодня и отправлять Еремеева к врачу. Завтра с утра показания невролога, прения и приговор. Хорошо бы Алла вообще отказалась от обвинений в свете новых обстоятельств, но она не возьмет на себя такую ответственность. Придется решать, а как? Владлен Трофимович станет артачиться до последнего, да и у нее нет полной уверенности.

Вдруг все вранье? Вера Ивановна закрутила с Сухофруктом, и… И что? Трюк с сушками Ирина придумала сама, спонтанно, но с другой стороны, откуда у деда такие глубокие познания в медицине? С ходу заметил симптом, с ходу определил болезнь. Он ведь шофер на «Скорой», а не врач.

Непонятно.

А сам Еремеев? Это каким надо быть идиотом, чтобы молчать о своем физическом недостатке, который обеспечивает алиби? Ладно, Ижевский тоже не светоч разума, он думал, что сумеет так прикопать увечье в деле, что оно никогда не всплывет, и ведь получилось почти, только Алексей Ильич общался не с одним лишь следователем. Он был на стационарной экспертизе, где, кстати, в обязательном порядке проводится неврологический осмотр. Почему невропатолог не поставил диагноз? Или поставил, просто никто не прочитал его заключение?

Она стала лихорадочно листать дело. Да, так и есть. Посттравматическая нейропатия срединного нерва. Но кому это интересно, у всех, в том числе у нее самой, глаза съезжают сразу на заключение комплексной стационарной судебно-психиатрической экспертизы. Главное – есть вывод, так зачем утомлять себя мелкими деталями?

Да и прочитай она этот диагноз раньше, что бы изменилось? Нейропатия в понимании обывателя – это болезнь несерьезная, вроде радикулита или отложения солей, недуг для лентяев. И где там этот срединный нерв? Надо думать, в середине организма. Главное, вменяемый Алексей Ильич или нет, а где там у него покалывает и побаливает – его частное дело.

Нет, если бы она сегодня воочию не убедилась, что Еремеев не может полноценно владеть рукой, то так и не сделала бы выводов.

Боже, какая дура! Невнимательная, невежественная, самонадеянная дура, халтурщица, которой нельзя доверять чужие судьбы!

Она обязана была прочитать дело полностью, буква за буквой, и прояснить для себя значение каждого термина.

Как тут не вспомнить опять Наташиного мужа, который говорит, что в медицине только двадцать процентов ошибок делаются по незнанию, а восемьдесят – по недосмотру.

Она недосмотрела. Фатальная, непростительная ошибка, а может, уже и халатность. Если бы она отнеслась к делу добросовестно, то уточнила бы еще до начала процесса симптомы нейропатии и вместо дурацкого суда направила бы ходатайство о прекращении дела. И с парнем сейчас все было бы в порядке.

Можно, конечно, катить бочку на невропатолога, что он не развернул диагноз, не указал паралич пальцев кисти, или как там правильно, нарушение функции правой кисти, не написал его красными чернилами, не обвел в рамочку с цветочками, словом, не сделал ничего для привлечения внимания судьи.

Так перед ним и задача такая не стояла! Сколько у него в день пациентов? Еле успевает всех молоточком обстучать, на изучение обстоятельств дела времени не остается, да и желания нет. Врач понятия не имел, что жертвы были задушены руками, вот и счел нейропатию несущественной.

Но тем не менее в заключении о ней написал, а судья не прочла. Вместо этого затеяла действительно цирк с сушками и считала себя очень умной. Позор!

Теперь даже приглашать доктора на свидетельское место неудобно, после того как она привлекла любвеобильного академика. Отказаться, что ли?

Нет! Невропатолог ограничился объективным осмотром, то есть постучал молоточком, и все, а академик сделает электронейромиографию, и диагноз будет доказан железобетонно.

Ирина вздохнула и взмолилась, чтобы парнишка-лжесвидетель нашелся живым и здоровым.

Этот свой профессиональный промах она будет долго еще переживать.

Она хотела идти переносить заседание на завтра, но в дверях столкнулась с возбужденной Верой Ивановной, которая потребовала заслушать очень важного свидетеля.

* * *

Лариса специально не убрала с утра постель. Когда муж ушел на работу, она снова легла под одеяло и попыталась уснуть, выключиться, чтобы не думать, что скоро Алексея приведут в суд и он станет высматривать ее в зале, не найдет, и последние его дни будут отравлены предательством любовницы.

Так хотелось видеть его и спасти, но страх пригибал, прибивал все порывы. Он заставил остаться в кровати, сжаться в комок и натянуть одеяло на голову.

Помогло ненадолго.

Лариса вскочила и пошла в ванную. Вчера, шлепнувшись на спину, она очень испугалась смерти и поняла, что никакого самоубийства совершить, конечно же, не сможет – этот путь для нее закрыт. Остается бледное, затхлое существование, отравленное чувством вины, где только в ванне под струями воды ненадолго отпускает ощущение собственной мерзости.

Она включила душ. Свет вдруг мигнул, лампочка загорелась ярче, безжалостно осветив красивый кремовый кафель, финскую сантехнику и голую женщину со злым лицом, и вдруг погасла с глухим хлопком.

Лариса оказалась в темноте.

«Услышит ли Алексей звук выстрела, прежде чем умрет?» – и больше она уже ни о чем не могла думать.

Выскочив из ванны, она прыгнула в джинсы, натянула пуловер, сапоги на босу ногу, схватила куртку и сумочку, в которую, к счастью, еще вчера сложила пленки и фотографии, думая вынести их сегодня на помойку, и понеслась в суд. Только бы успеть!

Несколько минут она промаялась под дверью, из-за которой доносились ровные и спокойные голоса. Можно ли войти без приглашения? Вдруг ее тогда выгонят и не станут слушать? А если приговор выносят прямо сию секунду?

Тут дверь распахнулась, едва не ударив ее по лбу, люди стали выходить из зала, и Лариса кинулась к адвокатессе, стараясь не смотреть на Алексея, которого уводили конвоиры.

Внимательно просмотрев фотографии и негативы, адвокат повеселела и, наказав Ларисе сидеть в коридоре, пока ее не вызовут, куда-то умчалась.

Лариса осталась одна среди посторонних людей, во взглядах которых ей чудились презрение и ненависть. Она села поплотнее на фанерную банкетку и изо всех сил вцепилась в ее края. Боялась, что страх снова завладеет ею и заставит убежать.


Время шло, и сопротивляться малодушию становилось все труднее. Лариса жалела, что ее не приковали наручниками, что приходится самой сторожить себя, побеждать минута за минутой.

Наконец коридор опустел. Началось заседание, и почти сразу Ларису пригласили на свидетельское место.

Она прошла на подгибающихся ногах, думая почему-то только о том, что всем заметно отсутствие на ней лифчика, и чувствовала себя от этого как голая. И Алексей видит ее страшной, непричесанной, опустившейся, и ему ясно, что под сапогами у нее нет носков. Он ведь так любил, чтобы она была красивая.

Стиснув руки до боли в костяшках, она старательно отводила взгляд от скамьи подсудимых. Не надо ей жалости!

Лариса назвала свое имя и место работы и после того как ее предупредили о даче ложных показаний, рассказала, как ездила фотографировать на Дне знаний.

Адвокатесса задала ей несколько вопросов, фотографии вместе с негативами легли на стол судьи, и Лариса вздохнула с облегчением.

Кажется, все обошлось вполне бескровно. Она останется просто активной и отзывчивой женщиной, отличным фотографом, которому приятно запечатлеть детскую радость.

Сейчас ее поблагодарят за помощь правосудию и отпустят.

Лариса выдохнула и распустила ладони.

Судья достала фотографии из первого конверта, и тут поднялась красивая прокурорша.

– У вас есть вопросы к свидетельнице? – судья удивленно приподняла бровь. – Что ж, пожалуйста.

Лариса вонзила ногти в ладони.

– Какого рода отношения связывают вас с подсудимым?

– Он – сотрудник моего мужа и посещает кружок английского языка, который я веду на общественных началах.

– Похвально. Нечасто встретишь женщину, которая столь активно занимается общественной работой на службе своего супруга. У вас нет обязанностей на вашей собственной работе?

– Почему, есть.

– И там вы тоже ведете кружок английского и фотографируете?

– Я – аспирантка на филфаке. Если бы я там открыла кружок иностранных языков, это выглядело бы нелепо, согласитесь.

Прокурорша ухмыльнулась. Она поднялась из-за своего стола и прошлась перед Ларисой, наверное, специально, чтобы подчеркнуть, насколько жалка свидетельница.

– Тем не менее человек должен нести общественную нагрузку по месту своей работы, а не снисходить до сотрудников мужа, как барыня до холопов.

– Ну простите… Я хотела как лучше.

– Откуда вы узнали, что фляжка Еремеева является уликой?

– Как это откуда? – растерялась Лариса. – Вы же сами обсуждали…

– То есть вы присутствовали на заседаниях суда?

– Не на всех.

– И с какой целью, позвольте осведомиться?

– Не понимаю вас.

– Мне кажется, что это неважно… – поднялась адвокатесса.

– Не могу с вами согласиться. Когда вдруг посреди процесса сваливаются новые улики, мы должны точно понимать, из какого источника они к нам попали, – отчеканила прокурорша. – Только так, комплексно все оценив, мы имеем право решать, достойны ли эти улики доверия или нет.

– Но это фотографии… – оторопела Вера Ивановна.

– Да, но согласитесь, что это странно – жена начальника нашего подсудимого зачем-то приходит на заседание, и через сутки с небольшим вдруг у нее появляются фотографии, дискредитирующие улику, которую мы, вот совпадение, разбирали на этом самом заседании. Что за ларчик такой волшебный у нее, откуда можно достать улики, расшатывающие аргументы обвинения? – рассмеялась прокурорша.

Лариса готова была сквозь землю провалиться.

Опустив глаза, она тупо рассматривала носки своих сапог. Справа – царапинка, слева краска начинает сыпаться, и скоро это станет заметно. В этом году она из-за болезни не ездила в Москву, не была с Ангелиной Григорьевной в двухсотой секции, вот и осталась без новой обуви перед зимой.

И в общем не умерла. Господи, девушкой она была совсем другая! Веселая, сильная, вообще не знала, что такое страх. Прыгать с гаражей, летать на тарзанке (ее всегда запускали первой, как самую легкую), задраться к ребятам из вражеского клана – вот что составляло ее жизнь. Никогда не сдавалась, дралась до последнего и никому не давала спуску, даже учителям, если они бывали не правы. И побеждала не потому, что папа (в ее школе у всех были папы), а потому что отчаянная, но справедливая.

И куда все это утекло потом? Смелость пропала и унесла с собой радость жизни, будто аккумулятор разрядился, и ради чего? Ради зимних сапог? Номенклатурного мужа, которому противно лишний раз к ней прикоснуться?

Нужно терпеть ради благополучия родителей? Да, это благородная цель, но разве она имеет право приносить ей в жертву жизнь постороннего человека? Свою – да, сколько угодно, но жизнь Алексея – нет.

Сложная штука жизнь, потому и придуманы для нее непреложные правила. Ты думаешь, что лучше знаешь, как надо поступить во благо близких людей, выстраиваешь комбинации, как в шахматах, жертвуешь фигурами, а надо всего-то смирить гордыню и вспомнить, что нельзя лжесвидетельствовать. Вот нельзя, и все.

Сейчас она придумает какое-нибудь невинное объяснение своим поступкам, а потом выяснится, что они с Алексеем были вместе, и прокурорша прикажет выкинуть фотографии. Раз свидетельница лжет, то ей ни в чем веры нет и снимки фальшивые.

Лариса выпрямилась и посмотрела на прокуроршу тем самым взглядом, которым когда-то обращала в бегство зарвавшихся парней из соседнего двора:

– Я ездила в парк на День знаний и приходила на заседание, потому что Еремеев мой близкий друг.

– Что вы имеете в виду?

– Что он мой любовник.

Прокурорша смешалась.

«Ну да, ты думала, что я буду врать и изворачиваться и в конце убегу в слезах».

На Алексея у нее еще не было сил посмотреть. Вообще она ясно различала только судью и прокуроршу, а остальной зал тонул в расплывчатом мареве.

– Тихо, тихо! – судья привстала. – Порядок в зале!

– И вы планировали уйти от мужа? – вдруг спросила прокурорша. – Хотели создать семью с Алексеем Ильичом?

– Нет, таких планов у нас не было.

– Отчего же?

– Это не ваше дело вообще-то, – огрызнулась Лариса.

– Не хотели расставаться с обеспеченной жизнью? – вдруг подал голос вальяжный заседатель.

– Не в этом суть. Просто Алексей не считал возможным связывать себя узами брака, пока не поднимет на ноги двух младших братьев.

– Каких братьев? Еремеев живет один, – удивился заседатель.

– Они в Саратове, в семье тетки. Алексей отсылает им почти всю зарплату, а какой жене понравится такое?

– Мне кажется, мы узнали вполне достаточно, – мягко сказала судья и объявила перерыв десять минут, чтобы принести фляжку в зал суда.

Только теперь Лариса осмелилась взглянуть на Алексея.

Он смотрел на нее, чуть улыбаясь краешком рта, и Лариса почувствовала, что сейчас они с ним как одно целое, и в то же время поняла, что все кончилось для них.

* * *

Поскольку дело сегодня не просто принимало крутой оборот, но закладывало виражи, Ирина распорядилась принести всю коробку с вещдоками, чтобы десять раз не бегать в хранилище, если вдруг выяснится что-то еще.

Надо отдать должное любовнице Еремеева, фотографии она сделала прекрасные и убедительные, а приложенные негативы доказывают, что это не монтаж. Хотя, как говорил Остап Бендер, при современном развитии печатного дела… Экспертизу все равно надо проводить. Или необязательно? Или достаточно притащить в суд щекастую комсомолочку и родителей пятнистого ребенка? С этой дамочкой полноценное опознание фляжки уже не проведешь, а с теми – почему нет? Купить в сувенирном отделе пару фляжек… Или не заморачиваться, а просто пусть люди расскажут, при каких обстоятельствах и когда их запечатлели на этих прекрасных фотографиях.

Она взглянула на часы – всего два. Свидетельница сказала, что папа Карнаухов работает где-то в доках, его, конечно, не найдешь, зато мама и девушка трудятся в дирекции, а это рукой подать. Три станции метро без пересадок.

Пожалуй, надо заслушать дам сегодня, пока их никто не обработал.

Ирина подошла к секретарше и попросила ее вызвать женщин через отдел кадров, особенно подчеркнув, что если они не явятся сами, то будут доставлены в суд принудительно.

Перед возвращением в зал Ирина заглянула в туалет.

Там Аллочка крутилась перед зеркалом, поправляя макияж, и без того вполне приличный.

– Ты зачем прицепилась к свидетельнице? – спросила Ирина. – В данном случае можно было обойтись и без вываливания грязного белья.

– Можно, но не нужно, – засмеялась Алла и вытянула губы трубочкой, – а то и муж номенклатурный, и любовник – такой мужик, что закачаешься, и аспирантура на филфаке, прямо везде счастье этой сучке.

– Послушай, но ты ж ей здорово подпортила…

– Пусть знает, что роз без шипов не бывает. Мы же в народном суде, дорогая, а здесь вроде как справедливость должна торжествовать.

Ирина не нашлась что ответить, а Алла выпорхнула из туалета.

«И я еще считала себя завистливой, – вздохнула Ирина, – может быть, но я хотя бы сама себе вредила. А тут Алка просто взяла и размазала тетку, пустила ей жизнь под откос только потому, что у нее было лучше, чем у самой Аллы. Интересно, что вызвало основной гнев – муж, аспирантура или любовник? И что из списка останется у бедной свидетельницы, когда все закончится?»


Вернувшись в зал, Ирина снова вызвала Ларису и попросила описать фляжку как можно подробнее, а в идеале припомнить приметы, которых не разглядишь на фотографии.

– У нас было много других тем для разговора, – усмехнулась свидетельница, – и Алексей редко брал эту бутылочку с собой, он вообще-то к алкоголю равнодушен. Она у него была скорее чем-то вроде талисмана.

«Который, похоже, сработал, – усмехнулась про себя Ирина, – и на девяносто процентов можно уже считать, что спас бедолаге жизнь».

– Он мне рассказывал, что фляжку ему подарили товарищи по полку, когда Алексея выписали из госпиталя, – сказала Лариса. Для женщины, которую только что уличили в супружеской измене, она вела себя поразительно спокойно, – кажется, на крышечке есть небольшая царапина… Ах, вот еще что! Там с ошибкой написано, не слитно, а раздельно: «от ныне». Не бросается в глаза, но мне, филологу, заметно.

Ирина попросила свидетельницу приблизиться и достала фляжку из коробки с вещественными доказательствами. Пробел действительно не кричал о себе, но все же присутствовал. Очевидно, гравер-грамотей колебался, как правильно, и на всякий случай создал нечто среднее.

«А ведь кто как не ты, голубушка, мог стащить фляжку у подсудимого, – подумалось ей, – прямо после праздника и подтибрить… Подставила любовника, а теперь совесть замучила? Вариант. Но какой-то прямо мелодраматический. Получается, муж знал о похождениях своей супруги? Поставил ультима-тум – я тебя прощу, если сопрешь у Еремеева фляжку? Да нет, не может быть! Мы все-таки не индийское кино тут снимаем. И в конце концов, главное не кто спер, а кто подбросил фляжку на место преступления».

Тут Ирина почувствовала, что уравнение не сходится. Что-то она не поняла в условии задачи или решает не тем способом, и правильный ответ ускользает от нее, прячась за очевидным.

Лариса тем временем подошла, взглянула на фляжку:

– Да, вот тут царапина, а здесь, видите, пробел? Давайте посмотрим, я сделала несколько кадров с очень крупным увеличением, вдруг там заметно.

– Давайте, – Ирина улыбнулась и не стала объяснять свидетельнице, что вся соль именно в том, чтобы не было заметно.

– Ой, а у нас дома точно такой же шарф есть, – воскликнула Лариса, сунув нос в коробку с доказательствами.

– Свидетельница, суд не интересует состав вашего гардероба, – процедила Ирина и выпустила фотографии, чтобы никто не заметил, как задрожали у нее руки.

«Есть ли, – подумала она, сглатывая горький комок, – или перекочевал с твоих полок на ветку дерева?»

Главное сейчас, чтобы никто не заметил, что она обратила внимание на неосторожные слова свидетельницы. Не нужно подвергать ее риску.


Тут прибыли девушки, веселые, довольные, что их оторвали от нудной работы.

Первой Ирина вызвала Карнаухову, которая рассказала, что до сих пор не пришла в себя оттого, что страшный убийца приходил к ней в дом и поздравлял с первым сентября ее дочку. Да, она прекрасно помнит, как фотографировались, и фляжку тоже. Детали не разглядывала, но помнит, как обрадовалась, когда муж навострился бежать в магазин, а Алексей достал фляжку с коньяком, которого оставалось совсем немного. Иначе неизвестно, во что бы вылились эти посиделки, потому что муж хороший человек, но когда алкоголь попадает в его организм, то очень быстро начинает там царствовать.

Валентин Васильевич поинтересовался, почему она не рассказала об этом эпизоде во время следствия, на что женщина удивленно пожала плечами и ответила, что ее, во‐первых, никто не спрашивал и вообще она сейчас первый раз слышит, что фляжка играла какую-то роль в изобличении комсомольского вожака.

– Как такое возможно? – удивился дед. – Вы же работаете в секретариате, можно сказать, в эпицентре сплетен.

Свидетельница улыбнулась:

– Это да…

– И вы такую важнейшую информацию пропустили мимо ушей? Простите, но верится с большим трудом, ибо везде, где мне приходилось трудиться, секретари обладали поистине энциклопедическими знаниями о жизни коллектива.

– Так и есть. Только мы думали, что его вычислили по листочку из блокнота, а про фляжку вообще никто не знал.

Вторая девушка сказала то же самое. Да, Еремеев налил ей пять грамм коньяка для бодрости, было такое дело, но она и подумать не могла, что этот эпизод имеет хоть малейшее значение.

Женщины узнали себя на снимках, рассказали, когда и кем они были сделаны, а Карнаухова вообще призналась, что у нее дома лежат точно такие же фотографии, которые Лариса передала ей через девочку, посещающую ее курсы, и если надо, она может их принести.

При таких обстоятельствах экспертизу пленок надо назначать, только если гособвинитель настаивает на этом, но Алла промолчала.

Похоже, после того как унизила Ларису Ольхович, она потеряла к процессу всякий интерес.

* * *

С трудом убедив Валентина, что до вынесения приговора их не должны видеть вместе, Вера Ивановна осталась в суде подождать, пока он отойдет подальше.

Украдкой глядя ему вслед через окно, она пыталась думать, что он всего лишь неказистый старый мухомор, но ничего не получалось. Он – настоящий мужик, и возможно, вчерашнее было всего лишь прихотью самца, а не то, что она пожалела старичка.

Вера Ивановна почувствовала, что краснеет, а губы сами по себе разъезжаются в блаженной и немного виноватой улыбке.

Вечером Валентин позвал ее к себе – обсудить процесс, но до этого дело так и не дошло.

Вера Ивановна так до конца и не поняла, как они оказались в постели, но после у нее появилось странное чувство, будто она всю жизнь прожила с этим человеком.

Не влюбленность и даже не любовь, а непонятно что, спокойное и простое.

Такие, наверное, у нее сейчас были бы отношения с мужем, если бы он не погиб.

Незадолго до смерти он сказал ей «любовь не проходит». Она прочитала в какой-то классике, что в семейной жизни люди остывают, теряют интерес друг к другу, и очень расстроилась, потому что классик же написал, да еще таким авторитетным тоном, не поверить нельзя.

А муж просто сказал «любовь не проходит». И так и есть, не прошла за двадцать лет одиночества и сейчас тоже никуда не делась.

Ей не было стыдно, что она думает о муже. Валентин тоже вспоминает ту, кого он любил до нее, и ничего страшного в этом нет.

Они молча лежали, встречая наплывающие сумерки. За окном, раскачиваясь на сильном ветру, горел фонарь, и от его света казалось, что комната качается.

Валентин жил в коммуналке, в огромной комнате, казавшейся еще больше от спартанской меблировки. Диван, письменный стол, узкий шкаф, похожий на гроб, и стеллажи с книгами – вот и все.

Вера Ивановна в своей панельке уже отвыкла от таких просторов и высоченных потолков с пыльной лепниной и чувствовала себя будто в параллельной реальности. Так оно, наверное, и было.

Спохватилась она только в одиннадцатом часу.

Блаженство блаженством, а Таня не поймет, если мамаша не явится ночевать.


Тут она заметила, что, отойдя метров пятьдесят, Валентин остановился, закурил и принялся кормить птиц. Все понятно, ждет, когда она выйдет, чтоб разыграть случайную встречу.

Ну уж нет! И так она вчера нарушила весь кодекс чести советского адвоката, хватит на первый случай.

Она поднялась наверх, посидеть немного в адвокатской комнате. Дверь в кабинет судьи была приоткрыта, Вера Ивановна не удержалась, заглянула. Ирина Андреевна сидела одна, с грустным и расстроенным лицом. Вера Ивановна хотела ретироваться, но судья заметила ее и пригласила войти.

– Чайку?

– С удовольствием.

– Только сушки кончились. Ну и слава богу, они уж старые были.

Вера Ивановна улыбнулась и осторожно села на край стула.

– Что ж, завтра все решится, – сказала судья, наливая в банку воду из графина и включая кипятильник, – выступит профессор из института нейрохирургии, потом ваши с Аллой Павловной речи, последнее слово, и, надеюсь, вас можно будет поздравить с победой.

– Господи, да меня-то за что! – вздохнула Вера Ивановна. – Тут вообще нет никакой моей заслуги. В основном вы и Валентин Васильевич старались, а я сидела, только клювом щелкала. Когда на главное доказательство невиновности указывает прокурор, значит, у подсудимого очень плохой адвокат. Безобразный просто.

Ирина Андреевна покачала головой:

– Дорогая Вера Ивановна, ошибка – шаг наверх, а не ступенька вниз. В этот раз недооценили состояние здоровья подсудимого, значит, в следующий будете внимательнее. Главное, что вы боролись, а не просто отбывали номер. А без ошибок кто живет? Даже мы с вами сейчас немножко ошибаемся, что вместе пьем чай.

Вера Ивановна промолчала, чувствуя себя настоящей самозванкой. Если Еремеева оправдают, а все к тому идет, то у нее начнется взлет карьеры. Люди к ней пойдут, не зная, насколько ничтожна была ее роль в том громком процессе.

Она сидела для мебели, пальцем не шевельнула, а вот Алексей Ильич действительно ей помог. Точнее, его таинственный друг Саня. Не успела она позвонить этому, судя по голосу, молодому человеку, как на следующий же день Таня принесла из института превосходную характеристику, которую ей вручили чуть ли не с поклоном. И дальше процесс пошел семимильными шагами, дочка носится счастливая, собирает документы, и Вера Ивановна радуется вместе с нею.

Теперь ее могильным холодом обдавало от мысли, что могла бы не позвонить, засидеть дочкино счастье, а вместо этого навязывать ей свое. Но это такое дело, как глаз. Когда твой, настоящий, то все хорошо, а если лишишься его, то искусственный вроде бы с виду точно такой же, а все равно протез.

С этой неуклюжей аналогии мысли переползли на Еремеева. Теперь становится понятным, зачем он не попросил Саню похлопотать о самом себе и почему не напирал на свое физическое увечье.

Любой другой орал бы о недействующей руке при каждой удобной возможности, равно как и про фляжку, которую видели при нем на празднике знаний все сотрудники НПО, имеющие детей-первоклассников.

А бедный Алексей Ильич молчал из-за братьев. Тут его подвесили на очень крепкий крючок. «Будешь рыпаться, братишки окажутся на зоне еще впереди тебя». Нет ничего проще, чем закрыть парнишку за кражу какого-нибудь велосипеда, ну а дальше понятно, что с ним происходит. Колония для несовершеннолетних – это настоящая кузница криминальных кадров. А захочешь вернуться к честной жизни – не факт, что получится. В институт не примут, о военном училище не мечтай, хорошая работа тоже не светит. Единственная стезя, где для тебя не закрыты карьерные возможности, – воровской мир.

Родители рано умерли, старший брат на нарах, у тетки наверняка есть свои дети, поднадоело уже чужих воспитывать. Никто не защитит.

Странно, что, имея такой мощный рычаг давления, следователь не выбил из Еремеева признание. Хотя нет, не странно. Нельзя отнимать у человека последнюю надежду, загнанный в угол, он бьется отчаянно и до конца. Или нет?

– Все-таки странно, что из него признание не выколотили, – сказала она, – возможностей-то масса для этого имеется в СИЗО.

Ирина Андреевна стала с преувеличенной тщательностью размешивать свой чай, хоть и не положила туда сахар.

– Знаете, – сказала она после долгой паузы, – конкретно в этом деле отрицающий свою вину подсудимый выглядит много убедительнее подсудимого кающегося. Когда так накуролесил, то смысла в чистосердечном признании нет, хоть ты головой о стену бейся, жизнь тебе все равно не сохранят. Поэтому отрицаешь вину до последнего, использовать крошечный шанс, а вдруг поверят, вполне естественно. Вопросов к логике твоего поведения ни у кого не возникает. А вот если признаешься, тут начинается всякая фигня. Почему ты не можешь ничего внятно указать на следственном эксперименте? Чистосердечному признанию должно сопутствовать деятельное раскаяние, и где оно? Где новые эпизоды? Где трупы пропавших парней? Где тайник с сувенирами с мест преступлений? Хоть признание и королева доказательств, но любой суд призадумается, а почему это обвиняемый кается только в том, что всем и без него прекрасно известно? Нет, такой хоккей нам не нужен.

Вере Ивановне стало досадно, что такое объяснение не пришло ей в голову, и она весь процесс удивлялась, почему Еремеева не вынудили оговорить себя. Он мужчина, конечно, сильный, отважный, но такие быстрей других ломаются под угрозой стать опущенными. Все что угодно, только не это.

Все-таки она ужасный адвокат!

Тут ее самобичевание было прервано телефонным звонком.

Судья сняла трубку, нахмурилась и вдруг знаками показала Вере Ивановне, чтобы она подошла и тоже послушала.

Они встали голова к голове.

– Ирина Андреевна, откровенно говоря, я удивлен, что вы до сих пор не завершили процесс, – говорила трубка раскатистым басом, – я думал, что помог вам определиться и принять верное решение, и не понимаю, что вас смущает.

– Совершенно ничего.

– Тогда в чем же дело?

– Приговор должен быть обоснованным.

– Вы меня простите, что напоминаю очевидные истины, но вы должны работать по принципу «необходимо и достаточно», а разбазаривать государственные средства для удовлетворения своего праздного любопытства – это, знаете ли… Да что я буду законы объяснять юристу!

Трубка жирно расхохоталась. Ирина ничего не ответила.

– Пора принимать решение, Ирина Андреевна, – веско сказал бас, отсмеявшись, – пора принимать.

И тут же в трубку полетели короткие гудки.

Вера Ивановна растерялась, удобно ли спросить, что это было, но судья сама вывела ее из затруднения:

– Это значит, Вера Ивановна, что если я не вынесу обвинительный приговор Еремееву, то карьера моя пойдет по… Прахом пойдет, – весело сказала она. – Поэтому готовьтесь к завтрашним прениям с особой тщательностью, чтобы у меня не осталось ни малейших сомнений, что он не виноват.

* * *

Лариса понимала, что после своего выступления должна уйти, потеряться где-то в темноте, уехать, а лучше умереть. Она с треском провалила роль хорошей жены и обязана покинуть подмостки, не дожидаясь, пока в нее полетят плевки и гнилые помидоры.

Она приехала домой, сняла с антресолей сумку на колесиках и принялась складывать туда одежду.

Немного смущал финансовый вопрос – в шкатулке лежит триста рублей, но имеет ли она право взять хоть копейку из них?

После долгих и мучительных споров со своей совестью Лариса решила, что имеет. Точнее, не имеет, но все-таки возьмет.

План был такой: переночевать на даче, а завтра в университете написать заявление о переводе на заочное отделение аспирантуры, получить на руки трудовую книжку и уехать куда глаза глядят, взять билет на первый рейс, куда будут свободные места.

Алексея теперь, наверное, оправдают, но в суд она больше не пойдет, потому что сделала все, что могла.

Они любили друг друга и были счастливы, но все закончилось для них обоих. Лучше расстаться сейчас и не пытаться из прошлого счастья слепить видимость счастья настоящего. Ничего не выйдет, только отравят друг другу прекрасные воспоминания, и все.

Зайдя в ванную за зубной щеткой, она вдруг расхохоталась. Неужели еще утром эта комнатка казалась ей единственным надежным убежищем?

– Кафельный мешок, – сказала она и показала зеркалу язык.

Теперь, сделав то, что пугало ее больше всего на свете, Лариса чувствовала себя спокойной и счастливой.

Все возможно, все по плечу, когда сбрасываешь с себя оковы страха.

Правильно говорят: горя бояться – счастья не видать.


Упаковав щетку в наружный кармашек, она остановилась перед распахнутым шкафом, решая, что еще взять с собой.

Шубу и бриллианты забирать как-то неловко, а остальные вещи ей очень пригодятся. Хорошо, что зима и много можно унести прямо на себе.

Вдруг она услышала звук открываемой двери, и по тому, как проворачивался ключ, поняла, что муж все знает.

Никита молча прошел в комнату, увидел на кровати расстегнутую сумку и перевернул ее.

– Разложи все по местам.

– Никита, я уеду.

– Я сказал, все по местам, – отчеканил он, – ты останешься дома и будешь жить, как жила.

– Я не хочу.

– Никого не волнует, что ты хочешь, – Никита даже голоса не повысил, – вопрос в том, что ты должна.

– А тебе самому не противно?

– Противно.

У нее мурашки по коже побежали от его странного спокойствия. Лариса думала, что он начнет скандалить, орать на нее, оскорблять, и хотела уйти раньше не потому, что боялась этого, а потому, что ничем не могла бы его утешить.

– Никита, но я же изменяла тебе! – воскликнула она.

– А ты думала, я об этом не знаю? – засмеялся он.

Она опустилась на край кровати и спрятала лицо в ладонях от стыда.

– Все женщины – шлюхи, – продолжал Никита весело, – так что я не удивился, что ты раздвинула ноги перед этим кобелем, но вот что ты полная идиотка – это да, это стало для меня сюрпризом. Я даже немножко разозлился и хотел наказать тебя, а потом решил, что толку? Просто буду иметь в виду, что у моей жены нет мозгов. А в качестве жеста доброй воли я растолкую тебе то, что ты сама не в состоянии понять.

Весело насвистывая, Никита снял костюм и бросил ей, чтобы она повесила на плечики.

Сорочку он швырнул на пол, никогда не надевал второй раз.

Нагота его была Ларисе неприятна, будто она смотрела не на мужа, а на постороннего мужчину, и Никита словно нарочно остался в одних трусах, чтобы и дальше ее смущать.

– Итак, дорогая, я позабочусь о том, чтобы твои признания остались втуне. Кто слышал – тот слышал, но раздувать из этого сенсации мы не будем, и до моих родителей это не дойдет. Или как будто не дойдет. Ничего не изменится. Но вот если ты свалишь, то начнется совсем другая история. Идти тебе некуда, потому что кобеля твоего скоро расстреляют, гораздо быстрее, чем ты успеешь развестись со мной, пожениться с ним в тюрьме и прописаться на его жилплощади. Родители тебя не примут…

– Почему это?

– Ну хотя бы потому, что твой папочка тоже загремит на нары.

– С какой радости?

– А Еремеев с какой? Ты же уверена, что он ни в чем не виноват, а он вот скоро вышку получит. Так что был бы человек, а статья найдется. А если ты вдруг веришь в торжество правосудия, то хочу тебе сказать, что твой драгоценный папаша замазан так, что и просить никого ни о чем не надо. Мама… – тут Никита вздохнул и развел руками, – мать есть мать и конечно же примет свое любимое дитя, вопрос только куда, ведь после конфискации имущества у нее ничего не останется.

– Ты этого не сделаешь! – выкрикнула Лариса в отчаянии.

– Да фокус в том, что мне и делать ничего не надо будет! Твой папа уже все сделал, мне теперь только в сторонку отойти.

– Ты клевещешь на моего отца.

– Может быть…

– Конечно, ты все придумываешь, чтобы запугать меня.

– Ну так ты уходи к своему маньяку и узнаешь, придумываю я или нет. Но я все равно буду любить тебя.

– Ты издеваешься?

– Отнюдь. Я люблю свою жену и беспокоюсь о ней, поэтому не могу просто остаться в стороне и смотреть, как она пропадает без медицинской помощи. Сначала приходит в суд и несет какой-то бред, что спала с убийцей, хотя всем известно, что она порядочная женщина и никогда не изменяла мужу, а потом принимается бродяжничать. Это же ясно, что человек заболел, просто сам не понимает, насколько остро нуждается в лечении.

– Что за бред! – похолодев, воскликнула Лариса.

– Вот именно, дорогая. Любовный бред плюс страсть к бродяжничеству – классические симптомы шизофрении. Для меня так больная жена лучше жены-шлюхи, поэтому решай сама, кем ты будешь, пока я добрый.

Лариса встала и одернула кофточку. Деньги она успела переложить в сумочку, поэтому можно уходить налегке и двигаться прямиком в аэропорт. Улетит куда-нибудь, где никакие психиатры ее не достанут, и начнет собирать жизнь по кусочкам.

Только папу оставить нельзя.

Лариса не была наивным человеком и понимала, что тюрьма для отца – не пустая угроза.

Нет, есть капканы, из которых нельзя выбраться.

Она пошла в кухню. Сегодня из-за суда она ничего не приготовила.

Лариса усмехнулась. Так странно, неужели она корчилась от ужаса и хотела потеряться в складках одеяла еще сегодня? Неужели не прошла с тех пор тысяча лет?

Ладно, риторические вопросы потом будем задавать, а сейчас надо что-то решать с ужином. Мясо размораживать уже поздно, пусть будет омлет с помидорами и сырники.

Она зажгла газ под тяжелой сковородой и принялась нарезать овощи.

«Все-таки я жила в хрустальном замке, – думала Лариса, мерно стуча ножом, – всегда есть продукты в холодильнике, так что не страшно забыть про обед – все равно выкрутишься. А как простые советские женщины? Не приготовила – грызи крупу? Таких продуктов, чтобы быстренько что-то из них соорудить, просто нет в продаже. А я этих забот никогда не знала, вот меня и повело на приключения. Надо было Никите брать девчонку из народа, а лучше из деревни. Ее бы потом из этого номенклатурного рая никакими калачами было бы не выманить. Никакими любовниками…»

Лариса умела все делать быстро и ловко, так что не успел Никита переодеться в домашнее и просмотреть свежую книжечку «Нового мира», как стол был накрыт, омлет вздыхал под крышкой, а в духовке румянилась партия сырников.

– Иди есть, – позвала она мужа.

Он вошел, с удовольствием потянул носом воздух и осмотрелся, чем сегодня будут кормить.

– А вторая тарелка зачем? – спросил он.

Лариса растерялась:

– Как это? Для меня…

– Да ты, милая моя, действительно сошла с ума, если думаешь, что после сегодняшнего я позволю тебе сидеть со мной за одним столом, – рассмеялся Никита.

* * *

– Пожалуйста, товарищи, располагайтесь, – сказала Ирина, пропустив деда и Лестовского в совещательную комнату, – процесс позади, теперь дело за нами.

Сухофрукт сразу бросился к окну и с наслаждением закурил, затянувшись чуть ли не до самых пяток. Ну еще бы, Ирина продержала их без перерыва.

С утра выступил академик. Он в основном сосредоточился на том, чтобы со свидетельского места кокетничать с Ириной, но между томными взглядами все же сообщил, что функция правой кисти у молодого человека действительно сильно нарушена.

Мальчик-свидетель так и не объявился, поэтому Ирина объявила судебные прения.

Речь Аллочки была формальной и невыразительной, она и сама, наверное, понимала, что обвинение рассыпалось, поэтому продублировала обвинительное заключение Ижевского, лишь слегка отредактировав его.

Зато выступление Веры Ивановны оказалось действительно блестящим.

Ирина и не думала, что у этой тетехи настоящий дар систематизировать и излагать. Даже зрители, в начале процесса настроенные очень враждебно, стали поглядывать на Еремеева с интересом и сочувствием.

Кажется, все поняли, что судят не того.

Ирина посматривала на дверь, вдруг мальчик все-таки придет? Его показания уже мало что изменят, но ей бы хотелось знать, что парень жив и здоров. Такой камень бы с души свалился…

Наконец Вера Ивановна закончила, и Ирина предоставила слово подсудимому.

Еремеев встал и, прежде чем заговорить, внимательно осмотрелся.

Наверное, искал свою даму, но Ларисы Ольхович в зале не было.

Алексей откашлялся:

– Даже не знаю, что сказать, товарищи… то есть граждане. Признаваться мне не в чем, а оправдываться глупо. Смотрите сами. Моя судьба в ваших руках.


Валентин Васильевич докурил, смял окурок в тяжелой хрустальной пепельнице и вернулся к столу. Место у форточки занял Лестовский, жадно вдохнул вкусный морозный воздух и подставил лицо солнечным лучам.

Ирина подумала, что сегодня выдался редкий денек для конца зимы. Хорошо бы уйти с работы пораньше, забрать Егора и отправиться с ним… да хоть на каток.

После убедительной речи Веры Ивановны дискутировать не о чем, надо оправдывать и расходиться.

– Я считаю, что он виновен, – заявил Лестовский.

«И почему я не удивлена, – вздохнула про себя Ирина, – прощай, каток, прости, Егор. Тебя сегодня заберет бабушка».

– Адвокат не для тебя, что ли, речь говорила? – нахмурился Сухофрукт.

– И тем не менее.

– Тем не менее что?

– Не убедил меня.

– Да господи!

– Давайте сохранять спокойствие, – Ирина заставила себя улыбнуться, – мы не сможем покинуть эту комнату, пока не придем к единому мнению, и скандалы только замедлят этот процесс. Предлагаю общаться конструктивно.

– Совершенно с вами согласен, Ирина Андреевна. Мирно, конструктивно и по возможности без фамильярности. Без тыканья.

– Слышали, Валентин Васильевич? Без тыканья.

– Договорились, – дед снова отошел к окну и засмолил новую папиросу, – когда решите, что парень ни при чем, тогда и позовите меня, потому что я свое мнение не переменю, а попусту сотрясать воздух не приучен.

– А вы не могли бы воздержаться от курения?

– Не нравится? Подписывайте оправдательный приговор и валите.

– Товарищи, товарищи! Мы ж договорились общаться как цивилизованные люди. Действительно, Владлен Трофимович, мне не совсем понятно, как можно теперь, в свете новых данных, настаивать на виновности подсудимого.

Лестовский снисходительно рассмеялся:

– Вы хотите, чтоб я повелся на этот фарс? Ведь это же все шито белыми нитками.

«Ах ты сволочь!» – Ирина встала и прошлась по совещательной комнате. Ситуация патовая. Владлен Трофимович может тут сидеть до бесконечности, и предложение написать особое мнение при оправдательном приговоре его вряд ли соблазнит. Он нацелен на результат. Что там перед ним маячит? Кнут или пряник? Повышение или заводская многотиражка «Ленинский путь»?

Товарищ из горкома наверняка вчера не только ей одной звонил.

– Владлен Трофимович, – мягко начала она, – пожалуйста, я очень вас прошу еще раз все обдумать. Если что-то неясно, задавайте мне любые вопросы, все, что хотите, мы никуда не спешим. Но прежде всего почувствуйте, что от вашего решения зависит жизнь человека. Если сейчас Еремеева расстреляют, а через год выяснится, что он никого не убивал, то вы будете чувствовать себя так, словно собственноручно выстрелили ему в затылок. Да, вы попытаетесь убедить себя, что я не я и елка не моя, что апелляции и Верховный суд куда смотрел, а вы всего лишь жалкий народный заседатель, который ничего не решает. Все это вы будете себе повторять, но без толку. Вам никогда не удастся забыть, что вы отправили на смерть невиновного человека.

Лестовский поджал губы и ничего не ответил.

Ирина стала перекладывать листы копировальной бумагой.

Надо шапку напечатать, пока Владлен Трофимович договаривается с остатками своей совести, которая у него находится в рудиментарном состоянии, как у всякого истинного интеллигента. Днем он пишет идеологически безупречные статьи, а вечерами мечтает о свободе. Как в песне про электрического пса: «мы несем свою вахту в прокуренной кухне, в шляпах из перьев и трусах из свинца».

Не исключено, что слушает вражеские голоса, низкое качество приема сигнала и сплошные помехи в эфире не раздражают его, не мешают наслаждаться помоями, которые западные радиостанции льют на нашу страну.

Опьянившись этими идеями, Лестовский грезит о свободной жизни, которая представляется ему бесконечной чередой удовольствий. Покупать, что хочется, ездить, куда заблагорассудится, и нести любую чушь, которая только в голову взбредет.

Нет, никто не спорит, сытая и привольная жизнь прекрасна, но главное – это когда ты свободно принимаешь решения в своей зоне ответственности.

Вот в чем настоящая свобода, а не в возможности выехать за границу.

Когда ты выносишь приговор действительно по своему внутреннему убеждению, а не потому что тебе приказал секретарь горкома. Или когда тебе надо решить, можно ли выпускать лодку в море, ты исходишь только из ее технического состояния, а не из страха за свое директорское кресло.

Свобода – это когда ты действуешь по закону, по уму и по совести, а не для того, чтобы угодить вышестоящим.

– Ну что, Лестовский? Вы обдумали свое решение? Или набрасываете в уме текст новой статьи о моей некомпетентности?

– Ирина Андреевна, я не имею никакого отношения к тому пасквилю.

– Да неужели?

– Да. Я не сотрудничаю с «Ленинградской правдой».

– Мы все выясним.

– На здоровье.

– Так вы обдумали?

– Да. И своего мнения я не изменил.

– Так, ладно! – дед азартно хлопнул ладонью по столу. – Хотел я без этого обойтись, но, похоже, не получается.

Потянувшись к своей сумке, потрепанному параллелепипеду из кожзама с изображением олимпийских колец, он долго копался в ней и наконец вытащил на свет божий удостоверение ветерана Великой Отечественной войны.

– Посмотрите сюда, – раскрыв книжечку, он сунул ее под нос журналисту.

Ирина тоже заглянула и присвистнула от удивления. На фотографии деда было почти не видно за орденами и медалями.

– Сюда смотрите, – мрачно сказал Валентин Васильевич и показал на звезду Героя Советского Союза.

– Ничего себе, – воскликнула Ирина, – а что ж вы молчали-то?

– Да как-то к слову не пришлось. Было и было. Я бы и сейчас не хвастался, но, как говорится, отчаянные времена – отчаянные меры. Товарищ должен знать, что я не просто старый хрыч, которому можно плюнуть в лицо, и он утрется. Тоже есть у меня рычаги. Не стареют душой ветераны.

– Я безусловно уважаю ваши боевые заслуги, – сказал Лестовский, – но не понимаю, какая связь между вашим героическим прошлым и художествами этого Еремеева.

Валентин Васильевич закинул ногу на ногу, скрестил руки на груди и сделал вид, будто спит.

– При всем уважении, вы не в очереди на холодильник стоите. Тут ваше удостоверение ни на что не влияет.

– Это как посмотреть.

– Я не понял, вы имеете в виду, что если я не соглашусь оправдать Еремеева, то вы используете свои связи, чтобы мне отомстить?

– Истину глаголешь.

Лестовский встал и быстро прошелся по комнате из угла в угол.

Стрельнул у деда папиросу и задымил в форточку. Рука его дрожала, и затягивался он длинно и прерывисто, как дети, когда наплачутся. Кажется, он по-настоящему взволновался.

«Что, не нравится между Сциллой и Харибдой?» – Ирина отвернулась, чтобы скрыть злорадную усмешку.

– Нет, я когда сюда шел, меня предупреждали, что дело на контроле, – сказал Лестовский, – я догадывался, что вы, Ирина Андреевна, действуете по указанию свыше, но что вы докатитесь до прямых угроз, это уж, знаете, ни в какие ворота не лезет.

Ирина промолчала, но сделала многозначительное лицо.

– Я порядочный человек, – заявил Владлен Трофимович, – и не могу допустить, чтобы жестокий убийца вышел на свободу в угоду чьим-то шкурным интересам.

– Вы сейчас серьезно это говорите?

– Конечно!

– А вы случайно не проспали весь процесс?

– Нет, я слушал очень внимательно, – журналист затянулся и тут же наморщился, – все-таки гадость эти ваши папиросы.

– Звиняйте, батько. Бананив немае.

Ирина отошла к тумбочке, скромно задвинутой в угол. Тут коллеги хранили чайные принадлежности, но почти не пользовались ими, потому что редко задерживались в совещательной комнате.

Она заглянула. Так и есть, банка вся в следах накипи, будто в годовых кольцах, бороздки резьбы черные, а на кипятильнике толстый налет извести. Чашки тоже сомнительные, со следами чая на донышке и присохшими кое-где чаинками.

Она потрогала пальцем – липко.

Да, убрать за собой – это не наш конек.

Только раз Лестовский включил искренность, то придется брать его измором. Значит, они тут надолго, и настанет момент, когда захочется подкрепиться. Или наоборот, лучше не налаживать горячее питание, ибо журналист, как настоящий мужчина, станет сговорчивее, когда проголодается.

А вдруг он действительно не поверил аргументам защиты? Действительно, все дело шито на живую нитку, очень много импровизации. Не совсем привычный стиль, и нормальному функционеру трудно верить фактам, если они не скреплены как минимум тремя подписями и десятью печатями. У нее одно внутреннее убеждение, у него другое, нельзя же в самом деле в каждом раскормленном мужике в хорошем костюме видеть подлеца и приспособленца.

– То есть вы искренне верите, что Еремеев виновен?

– Естественно! А вы искренне верите, что нет?

Ирина нахмурилась. Ситуация реально идиотская, они как ковбои, одновременно выхватившие пистолеты.

– Хорошо, Владлен Трофимович, постарайтесь нас убедить.

– Мне представляется, что это очевидно, ну да ладно. Органы дознания провели великолепное расследование, они изобличили преступника и доказали его вину настолько убедительно, что дело передали в суд и вы приняли его к рассмотрению. Верно?

Она кивнула.

– А дальше вдруг начинается чехарда, умышленная и не слишком разумная дискредитация системы аргументов обвинения. В литературной среде подобный прием называется «рояль в кустах», и к концу этого суда, больше напоминающего фарс, я почти оглох от какофонии этих музыкальных инструментов.

– Фразу запишите себе, – буркнул дед, – красивая.

– Не беспокойтесь об этом. Главное, как только звучит доказательство, сразу выскакивает опровержение, а вы к тому же еще акцентируете внимание только на том, что говорит в пользу невиновности Еремеева, а аргументы, доказывающие его вину, напротив, игнорируете.

– Какие же это?

– Хотя бы ручку. Каким образом она попала на его рабочее место?

– Подбросили.

– Ну конечно! Ирина Андреевна, это муть голубая, бред сивой кобылы! Нет, я осведомлен о вопиющих случаях, когда граждан несправедливо обвиняют и даже приговаривают, но вы меня простите, это происходит с опустившимися людьми, деклассированными элементами и в результате рокового стечения обстоятельств. Например, человек напился до беспамятства и уснул, а пришел в себя уже в милиции. Но Еремеева-то вычислили по косвенным уликам, которые все сошлись в одну точку.

– Хорошо, а как вы объясните, что фляжка, найденная возле трупа, убитого в июле, была в руках у Еремеева в первое воскресенье сентября?

Лестовский засмеялся:

– Простите, но у меня нет доверия к дешевым театральным постановкам. Чтоб супруга директора вдруг призналась, что она любовница убийцы… Мелодрама самого худшего разбора. Принесла какие-то снимки, которые еще не факт что настоящие, потом принялась публично каяться непонятно зачем.

– Она просто честно отвечала на вопросы, поскольку находилась на свидетельском месте, где лгать нельзя.

– Вы еще скажите, что фляжку подбросил ее муж, чтобы отомстить Еремееву за прелюбодеяние.

– Не исключено.

– А я думаю, что все вранье. Возможно, фотографии были сделаны не в этом году, а в прошлом, или фотомонтаж, и свидетели лгут, чтобы освободить от уголовной ответственности крупного комсомольского работника. Но даже если они говорят правду, это мало что меняет. Ведь убийц тянет на место преступления, особенно таких психопатов, как наш подсудимый. Он поехал посмотреть, все ли в порядке, а там нахлынули воспоминания приятные. Решил выпить за помин души и на эмоциях не заметил, как положил фляжку мимо кармана.

«А ведь так могло быть», – от этой мысли Ирину обдало холодом.

– А как же его рука?

– А вы всего остального Еремеева видели? Это же машина для убийства. Вы мне покажите заключение экспертизы, где указано, что для удушения использовалось десять пальцев, а не семь, тогда я поверю, что он ни при чем.

Такого заключения у Ирины не было.

А вдруг все вранье? Вдруг не было никакой лодки? Ее выдумал замполит, чтобы посеять в ней сомнения. Она же никак не проверила его историю, даже не забрала документы из квартиры Алексея Ильича.

– Продолжайте, пожалуйста, – кивнула она Лестовскому.

– Вы говорите, что показания свидетеля не заслуживают доверия, а я с вами не согласен. У молодых людей жизнь кипит, некогда им глазеть по сторонам. Парнишка мечтал о кроссовках, вот и запомнил Еремеева, а другие ребята посмотрели и забыли.

И снова он прав.

– Жаль, конечно, что второй парнишка не пришел, но ему я тоже склонен верить. Откуда мы знаем, может, Еремеев вынимает протез непосредственно перед нападением из чисто бытовых соображений. Жертва начнет сопротивляться, выбьет ему случайно искусственный глаз…

– Который разобьется, и по осколкам его живо вычислят, – подхватил дед.

– Вот именно.

– А вас не смущает, что мальчик не явился в суд? – воскликнула Ирина.

– Вы меня простите, но гораздо вероятнее, что он просто загулял с девочкой, чем то, что его устранили, как нежелательного свидетеля. Рискну показаться старым брюзгой, по любому поводу шамкающим «Ах, эта нынешняя молодежь», только нынешняя молодежь действительно не воспринимает всерьез многие вещи и суд представляется им чем-то вроде нудного комсомольского собрания, прогулять которое смело и доблестно. Нет, лично для меня единственное слабое место – это гражданин Семенов, но и его странному поведению наверняка есть простое объяснение. Например, Семенов – матерый уголовник и понимал, что все подозрения падут на него.

– Матерый не стал бы вообще в милицию звонить.

– Все равно, любое объяснение будет менее странным, чем ваша гипотеза, что следователь полностью сфальсифицировал уголовное дело. Но вы сами понимаете, что этого не может быть, потому что не может быть никогда. Ни один работник советской прокуратуры на такое не пойдет. Подкинуть кошелек, как в фильме, да, возможно, но все дело высосать из пальца? Это уже не детектив, это ненаучная фантастика.

– Валентин Васильевич? – тихо спросила Ирина.

Сухофрукт покачал головой:

– Что-то я засомневался.

– Владлен Трофимович, а как вы вообще оказались на месте народного заседателя? Можете смело говорить, потому что вы защищены тайной совещательной комнаты, все, что здесь происходит, здесь и остается.

– А мне скрывать нечего, – усмехнулся Лестовский, – должен был идти мой коллега, но за неделю до суда попал в больницу с аппендицитом, а я напросился вместо него.

– Зачем?

Журналист вдруг потупился и признался, что давно мечтает о настоящей литературной карьере. В столе у него лежит несколько готовых повестей в рукописи, но их никто не собирается издавать, потому что Лестовский не член Союза писателей. Замкнутый круг – не членов не печатают, а членом не станешь, пока не напечатают.

Сборник своих очерков он с большим трудом пропихнул через Союз журналистов, но писателям этого показалось недостаточно.

Когда появился шанс стать заседателем в громком процессе, Лестовский сделал все, чтобы его использовать. Из такого материала можно будет выжать и статью, и очерк, и повесть, а может, и полноценный роман.

Но даже больше художественных перспектив непризнанного гения вдохновляли слова коллеги, что дело на контроле на самом верху. Лестовский знал, что иногда нужно просто засветиться, показаться на глаза, а потом в своем материале поднажать на руководящую и направляющую роль партии, и все будет хорошо. Недаром коллега страдал и рвался в суд прямо из-под капельницы.

– Вы хотите сказать, что с вами никто не связывался и ни о чем вас не просил?

– Боже мой, конечно, нет! Я бы сразу доложил вам об этом.

– Неужели?

– Без сомнения. Никогда не умел играть роль пятой колонны или троянского коня.

– И вы настаиваете на обвинительном приговоре из внутреннего убеждения, а не потому, что вам дали такое указание?

– Да, я убежден, что он виновен.

– Искренне?

– Абсолютно. По долгу службы мне приходилось общаться с милиционерами и работниками прокуратуры, и все они были честными и порядочными людьми.

– Кто бы вам позволил думать иначе, – усмехнулась Ирина.

– Послушайте, у меня богатое воображение, но даже я не в силах представить, чтобы кто-то подстроил такую масштабную фальсификацию. И ради чего?

Валентин Васильевич промолчал, только закурил новую папиросу. Ирина снова заглянула в тумбочку – вдруг сейчас чашки покажутся ей не такими грязными? Нет, выглядят еще противнее.

– Конечно, – усмехнулся Лестовский, – если вам даны указания во что бы то ни стало оправдать комсомольского вожака, то вы не станете прислушиваться к моим аргументам, нечего и воздух сотрясать.

– Получается, вор у вора дубинку украл! Вы нас подозреваете, мы – вас, – Ирина засмеялась, – давайте уже примем, что никто ни на кого не давит, и сосредоточимся на деле. Хотя нет, вру. Чтобы вы могли мне доверять, признаюсь, что на меня давят, только хотят, чтоб я вынесла обвинительный приговор. А на вас, Валентин Васильевич?

– Да кому я нужен, старый алкаш.

– Правда? А вы не прибедняетесь?

– В смысле?

Лестовский приосанился:

– Разве на работе не знают, насколько вы заслуженный человек?

– Я об этом не кричу на всех углах.

– Но отдел кадров при приеме на работу…

– Тридцать лет тому назад, – фыркнул дед, – знаете, не знаю, как там в ваших редакциях, но у нас на «Скорой» людям есть чем заняться, кроме как хвастаться своим героическим прошлым. Это нехорошо. Мертвые молчат, а мне просто повезло, что не убили.

– Извините. Но все равно вы весь процесс вели себя подозрительно. Шушукались с адвокатом, а потом вдруг взяли и поставили Еремееву точный диагноз. Это уже не рояль, а целый орган из Домского собора в кустах. Откуда такие познания у вас?

– Я когда пришел из армии, то поступил в медицинский, – сказал дед, – а тогда образование было не то что теперь.

– Ну да, ну да…

– Ты таблицу умножения помнишь? – окрысился Валентин Васильевич.

– Естественно.

– А в нас анатомию вбивали похлеще, чем арифметику. Двенадцать пар черепно-мозговых нервов, строение чревного ствола, крыловидно-небная ямка… Разбуди меня ночью, шепни что-нибудь из этого списка, я сначала поседею от ужаса, а потом все тебе расскажу, какой нерв куда идет, с каким сосудом и через какую кость.

– А почему врачом не стали?

– Прямо не знаю, как тебе сказать, чтобы не обидеть. Ты же считаешь, что у нас следователи уголовные дела не фальсифицируют, значит, я совершил преступление. Подрывал и ослаблял. Только в пятьдесят третьем меня почему-то реабилитировали.

– Полностью? А почему не доучились?

Валентин Васильевич покачал головой.

– В тридцать лет сесть жене на шею? Она и так одна сына тянула, пока я в лагере отдыхал. Пораскинул я мозгами, да и решил, что для хирурга я стар, для терапевта я глуп. Слушайте, не обо мне речь! Главное, я тебе объяснил, почему орган из Домского собора в кустах оказался?

Лестовский кивнул, но тут же поморщился и с досадой махнул рукой:

– Все равно не получается! Ладно, пусть следователь беспринципный и амбициозный негодяй и ради карьеры готов погубить невиновного. Но неужели ума не хватило не наезжать на комсомольского работника? Разве мало алкашей валяется по канавам? Бери любого и лепи маньяка. Все поверят, даже сам алкаш. Зачем к элите задираться-то было? А сам Еремеев? Вы говорите, что я проспал суд, а он на следствии чем занимался? Забыл, что у него рука не сгибается? Что пил из фляжки на празднике? Что любимая женщина его фотографировала? Вообще-то у него в камере было много времени, чтобы вспомнить такие важные вещи. Или он настолько галантный кавалер, что готов погибнуть, лишь бы только не испортить даме репутацию? Послушайте, товарищи, я вас понимаю лучше, чем вы думаете. Действие равно противодействию, и когда давят, естественно, хочется сделать наперекор. А тут еще и дополнительный пряник: если вы признаете его невиновным, то одновременно и себя признаете невероятно умными и проницательными людьми не хуже Шерлока Холмса. А тут еще дама сердца разыграла такую сцену… Мне самому чисто по-человечески хочется оправдать Еремеева, только он виновен и снова будет убивать, если мы его отпустим.

Они ничего не знают, вдруг поняла Ирина, а без информации про аварию логику поступков следователя действительно почти невозможно постичь. Дед пока держится на симпатии к боевому прошлому подсудимого и потому, что на собственной шкуре испытал, каково это – быть несправедливо обвиненным, но если Лестовский еще чуть-чуть поднажмет, то склонит его на свою сторону.

Ирина решилась. Еще раз напомнив заседателям про тайну совещательной комнаты, она рассказала всю историю про затонувшую лодку.

– Вот собаки, – вздохнул Валентин Васильевич, когда она закончила.

Лестовский покачал головой:

– И все равно вы меня не убедили.

– Да господи, Владлен Трофимович! Ну нельзя быть таким скептиком!

– А вы не имеете права поддаваться паранойе. Совпадения никто не отменял, так что, если предприятие выпускает брак, это еще не значит, что у них в штате не может состоять ни одного маньяка. Вы еще молоды, Ирина Андреевна…

– А я – нет, – перебил дед, но Лестовский от него отмахнулся.

– Человеческая природа варьирует в самых широких пределах, но одно качество присутствует у всех людей, – журналист, кажется, сам не заметил, как съехал в менторский тон, – ни один индивидуум не станет прилагать больше усилий, чем необходимо, для решения проблемы. Как говорила наша учительница физики: «электрический ток как плохой ученик, всегда идет по пути наименьшего сопротивления», так вот в жизни все мы являемся такими плохими учениками. Когда вам нужно почистить картошку, вы же берете для этого нож, а не пилочку для ногтей, верно?

– Я знакома с вашим творчеством и уловила главную идею, что у женщины нет мозгов и место ее на кухне, – процедила Ирина, – но я понимаю вас и без примитивных аналогий.

– Не сердитесь. Суть в том, что у руководства существует множество способов расправиться с неугодным сотрудником, для этого совершенно не нужно, чтобы следователь создавал дело на пустом месте, дыша духами и туманами. Даже если приплюсовать сюда личную ненависть директора, каким-то образом прознавшего, что Еремеев спит с его женой, результат все равно избыточно большой. Боже мой, какая проблема? Накатали жалобу в райком комсомола, что Алексей Ильич не справляется с работой и морально разлагается, и все, вопрос решен. А учитывая статус НПО, так даже писать ничего не надо. Один звонок секретарю райкома, и все, через три дня забыли, кто вообще такой Еремеев.

– И то правда, – дед потянулся за очередной папиросой.

Ирина встала и распахнула форточку пошире. Без сигареты заядлый курильщик правильное решение не примет, а для некурящих давно пора завести противогаз.

Кажется, судьба толкает ее не на ту дорогу, которую она для себя наметила. Сейчас дед склонится на сторону Лестовского, и она в конце концов тоже даст себя уговорить, хоть и будет сражаться с заседателями до последнего, чтобы потом иметь право покрикивать на совесть: «я сделала все, что могла».

Она прижалась лбом к холодному стеклу. Прекрасный день угасал, солнце упало куда-то за крыши, потерялось в дворах-колодцах, но небо оставалось голубым, и на нем потихоньку проступала прозрачная, как облачко, луна.

С соседнего подоконника шумно вспорхнул голубь и полетел вниз. Проследив за ним взглядом, Ирина увидела знакомые фигуры. Кирилл прохаживался вдоль чугунной решетки, держа за руку Егора. Сын подпрыгивал, по-хозяйски дергал Кирилла за руку, и, приглядевшись, она увидела на нем новые сапожки. Даже отсюда было ясно, что экзотическая обувь привела сына в восторг, наверняка он сейчас воображает себя оленеводом или покорителем севера.

Она легонько постучала в стекло, но Кирилл с Егором ее не заметили.

На глаза навернулись слезы, и Ирина смахнула их ладонью. Черт подери, это же совершенно нормально, когда человек обещает прилететь и прилетает. Это просто обычная жизнь обычных людей, которые любят друг друга, вот и все. Так просто: если ты скучаешь, то садишься в самолет, как только выпадает свободный денек. И совершенно зря она растрогалась, как будто Кирилл бросил весь мир к ее ногам. И лихорадочно вспоминает, чисто ли убрано в квартире и есть ли обед, тоже зря.

«Пора выбираться отсюда», – усмехнулась она и вернулась к мрачным заседателям.

– Хорошо, пусть совпадение, – сказала она, – я даже допускаю теоретическую возможность, что про лодку все придумано, чтобы заронить во мне сомнения, потому что по дикости эта гипотеза примерно равна той, что Ижевский придумал маньяка ради того, чтобы закопать нашего подсудимого. Фантазия и тут и там одинаково больная.

Лестовский вдруг нахмурился и, кажется, перестал ее слушать.

Она замолчала, не удержалась и снова подошла к окну. Егора с Кириллом не было. Наверное, узнали у секретаря, что она не скоро освободится, и поехали домой.

– Так, – Владлен Трофимович вскочил из-за стола и стремительно описал круг по комнате, – я все понял. Маньяк существует, и он и есть недостающее слагаемое, потому что создавать такую громоздкую фальсификацию имеет смысл только с одной целью – скрыть настоящего преступника.

– Мы все внимание.

– Представим на секунду, что вы правы и Еремеева подставили. Но разве для того чтобы закрыть его, не хватило бы одного преступления? Маньяка-то придумывать зачем? Ведь это не так просто сделать, все-таки следователь не частный детектив и работает не в вакууме. Начальство его худо-бедно контролирует, оперативники выполняют его поручения – словом, нужно довольно много народу убедить, что серия преступлений совершена одним и тем же человеком. Вы считаете, что он подбросил фляжку к первому же трупу, на который выехал, потому что время поджимало. Но как он мог знать, что позже найдет похожие по почерку?

– Изучил статистику.

– А не проще было сразу прихватить Еремеева за убийство парня из неприязненных отношений? Время-то шло. Они подстраховались, выпихнули строптивого комсомольца в отпуск, но где гарантия, что он не узнает о трагедии и не начнет действовать раньше, чем они построят свою пирамиду лжи? Вы считаете, что мальчики – лжесвидетели, так почему их не подучить дать такие показания, благодаря которым Алексея Ильича можно было хватать прямо в тот же день?

– За один труп вышку редко дают.

– Из колонии он бы им тоже никак не навредил.

Ирина с дедом переглянулись.

– Человек ленив, – наставительно произнес Лестовский.

Валентин Васильевич усмехнулся:

– Деятельных дураков тоже на свете хватает.

– Согласен. Только я думаю, чтобы обнаружить труп в лесу, нужно знать, что он там лежит. Все лето люди там гуляли, и никто ничего не заметил, но как только понадобилось следователю – сразу пожалуйста! Знаете, товарищи, я бы ни за что не стал даже обсуждать с вами ваши версии, которые, вы уж меня простите, больше смахивают на бред, но это кашне меня действительно насторожило. Остальное сходится, а о кашне все бьется. Поэтому у нас с вами два варианта: Еремеев – маньяк, а Семенов – просто эксцентричный модник, или убийцей является сам следователь.

– А мне нравится ход вашей мысли! – улыбнулась Ирина.

– В крайнем случае кто-то из оперативников.

– Не отвлекайтесь пока от первой гипотезы.

– Хорошо. Следователь как-то связан с Ольховичем. Я так уверенно называю его фамилию, потому что слышал, как его жена сказала, что у них дома есть похожий шарф, и очень возможно, что это тот же самый. Ольхович жалуется другу, в какую попал переделку, и в конце концов рождается остроумный и взаимовыгодный план. Следователь находит, на кого повесить свои грехи, а Ольхович избавляется от опасного свидетеля. Его задача очень простая – найти труп. А дальше в дело вступает следователь и сыплет нам дорожку из хлебных крошек к товарищу Еремееву.

– Ну что? – весело спросил дед. – Либо так, либо эдак.

Ирина поежилась. Понимать, что она пять лет проучилась за одной партой с патологическим убийцей, было не очень приятно, но зато это объясняло все.

Даже когда всю жизнь работаешь с человеческой мерзостью, все равно кажется, что лично тебя это никак не коснется. Все родственники и знакомые – законопослушные люди, хоть многие и сволочи. Учишься вместе с психопатом и дураком, ну так и что? Он же сокурсник, свой человек. Время проходит, обиды забываются, и начинаешь вспоминать его даже с симпатией, и радуешься, если случайно встречаешь.

Поэтому она и не подумала на Глеба, хоть и знала, какие у него серьезные психологические отклонения. Да, больной на всю голову, но свой, а значит, не способен на убийство.

– Мы с вами должны решить только вопрос о виновности Еремеева. Остальные наши домыслы останутся здесь и не покинут пределов совещательной комнаты, – сказала она.

– Так мы…

– Нет, мы ни с кем не поделимся нашими блестящими догадками. Ижевский какое-то время будет расследовать собственные преступления. Но я найду, как его остановить.


Ирина вышла из зала суда, пошатываясь, будто пьяная. То ли нервное напряжение вымотало ее, то ли страх, что родные жертв устроят самосуд, то ли просто целый день в папиросном дыму.

Зал воспринял оправдательный приговор много спокойнее, чем она думала. Одна только женщина, выходя, плюнула в лицо Еремееву, пока его еще не отпустили со скамьи подсудимых, остальные разошлись довольно спокойно.

Сам Алексей Ильич все тянулся, высматривал свою возлюбленную, а может, просто не мог еще поверить, что свободен.

Надо было поговорить с Аллочкой и Верой Ивановной, но сил на это не было.

Сначала кофе. Она поискала глазами заседателей. Надо предложить им подкрепиться, но, судя по целеустремленному виду, мужчины уже придумали альтернативу скудным угощениям судьи и направляются в ближайший винный магазин.

– Вы скоро освободитесь? – напористо спросил Сухофрукт.

Ирина стала подбирать слова для отказа, но тут раздался звонкий крик «мама!». Егор подбежал к ней, обнял сильно-сильно. Следом показался Кирилл.

– Зачем ты его привел? – шепнула Ирина ему на ухо. – А если бы начался самосуд?

– А мог?

– В этот раз мог.

Кирилл молча притянул ее к себе. Ирина закрыла глаза и подумала, что на сегодня ее рабочий день завершен. Нужно только уладить одну мелочь.

– У тебя есть телефон Федора? – спросила она Кирилла.

– Телефон Федора на почте, – фыркнул он.

– Адрес?

Пожав плечами, он назвал адрес.

– А тебе зачем? – спохватился Кирилл, но она уже передала ему Егора и направилась к Еремееву.

Он разговаривал с Верой Ивановной, ожидая, пока ему вернут документы.

Ирина приблизилась с его слепой стороны, и Еремеев ее не заметил, пока Вера Ивановна не сказала ему обернуться.

«Нет, с таким дефектом зрения реально трудно быть маньяком, – подумала Ирина, – нечего сомневаться».

– Спасибо вам, товарищ судья, – Еремеев развел руками, будто хотел ее обнять и расцеловать, но тут же отступил назад и смутился.

Ирина улыбнулась и протянула ему ладонь. Рука Алексея Ильича оказалась сухой и теплой, но три пальца на ней и вправду безжизненно висели.

«Зря я не люблю здороваться за руку, – усмехнулась Ирина, – с помощью этого ритуала вообще многое можно узнать о человеке. В начале процесса пожали бы руки, и я бы сразу насторожилась, полезла заключение невролога перечитать…»

Она сделала Еремееву знак отойти.

– Уезжайте, – сказала она тихо, чтобы Вера Ивановна не расслышала, – возьмите документы, и сразу в аэропорт, дома не ночуйте.

– Но я хотел завтра на работу идти…

– Вы отпуск до конца догуляли?

– Нет. У нас же полтора месяца.

– Вот и догуливайте. Вы должны быть у Федора как можно скорее.

– Вас понял.

* * *

Лариса замедлила шаг. Идти к Галине Адамовне совсем не хотелось.

После суда жизнь будто не изменилась, но теперь каждый вдох имел вкус позора.

Кафедральные дамы, сохраняя внешнюю любезность, щедро обдавали ее холодным презрением, так, как умеют и любят делать женщины.

Научный руководитель был мужчина и, кажется, понимал ее и даже немного сочувствовал, но в его обращении появилась фамильярность, которой не было раньше.

Впрочем, освоиться в положении кафедральной шлюхи ей не пришлось. Не прошло и недели, как Никита привел к ней старичка-профессора. Муж хмурился, вздыхал и жаловался на плохое самочувствие любимой супруги с таким волнением, что профессор совершенно размяк, умилился, тут же диагностировал у нее миокардит и прописал постельный режим, который, похоже, считал панацеей от всех болезней.

На следующий день Никита врезал новый замок, который нельзя было открыть изнутри, а ключ ей не дал. Уходя на работу, он вынул из розетки телефонный аппарат и забрал его с собой.

– Не могу рисковать, – ухмыльнулся он, – ты же сумасшедшая, и мой долг, как любящего мужа, оберегать людей от тебя, а тебя от людей.

Лариса поняла, что настало время испугаться, но страх, владевший ею последние месяцы, теперь не хотел приходить. Ей было все равно и в общем не тянуло ни на работу, ни на улицу.

Она в тюрьме, да, но Алексей вон сколько времени просидел в СИЗО, и ничего, выжил, а у нее по сравнению с ним вообще царские условия.

Лариса сделала генеральную уборку, приготовила обед, потом села за диссертацию и к возвращению мужа продвинулась в работе больше, чем с начала учебного года.

Никита теперь не позволял ей сидеть за столом и вообще находиться с ним в одном помещении. Место неверной жены на кухне.

Первые несколько ночей она спала на диване, но вскоре он решил, что это слишком комфортно для изменницы, и переселил ее на кухонный «уголок».

Довольно мягкая и удобная оказалась штука, но пятки все равно свисали.

Оттого, что у него появился веский повод мучить и наказывать жену, Никита повеселел, подобрел и даже стал относиться к ней с интересом. Раньше он молча съедал, что она ему подаст, и уходил к себе, а теперь мог швырнуть тарелку ей в лицо, а мог и похвалить снисходительно, как собаку, которая принесла тапочки любимому хозяину.

Но чаще всего из его уст звучало «ты сумасшедшая, ты больная».

Лариса думала, что он начнет ее бить, но чувства безграничной власти, видимо, оказалось Никите достаточно, чтобы обрести наконец счастье в семейной жизни.

Чувство вины (все же она изменила законному супругу) не одурманило ей мозг, и она понимала, что происходящее ненормально.

Да, она согрешила, причем серьезно, провинилась перед мужем, но он такой же человек, как и она, и не наделен правом казнить и миловать.

Он мог выгнать ее из дому или уйти сам в «нашу ленинградскую квартиру», мог дать ей пощечину, мог нажаловаться родителям или, наоборот, простить, но наказывать ее он права не имел.

Измена не сделала ее его рабыней.

Понимала она и то, что освободиться из домашней тюрьмы довольно просто. Когда он уходит на работу, в ее распоряжении целый день, чтобы выкрутить из двери замок, хоть она не слесарь, но за десять часов как-нибудь справится с этой задачей.

Можно выйти на балкон и кричать… Просто кричать, привлекая внимание людей.

Если это не получится, то затопить соседей снизу. Прибегут как миленькие, а в присутствии посторонних людей муж не осмелится ни к чему ее принуждать.

В общем, путей к свободе много, но цена ее слишком высока, и заплатить придется отцу.

Войдя во вкус, Никита стал сильно придираться к быту, прямо как офицер царского флота. Лариса смутно вспоминала, что в какой-то детской книжке читала, как «их благородия» на кораблях проверяли чистоту палубы носовым платочком. Если на нем оставались хоть малейшие следы, то матросов секли розгами. Видимо, Никита тоже читал это произведение, потому что вел себя точно так же. Вернувшись с работы, первым делом проверял, нет ли где пылинки или соринки, и, найдя ее, тыкал Ларису носом, как напрудившего щенка. Но когда он потребовал завести белоснежную тряпку для вытирания ног на входе в квартиру, Лариса испугалась. Она поняла, что, распробовав власть и вседозволенность, Никита уже никогда не пресытится ею и будет придумывать все более и более сложные задания.

Как только Никита подключил телефон, она принялась звонить родителям. Лариса думала, что придется с боем отстаивать свое право на разговор с ними, но муж вдруг широко улыбнулся и сказал, что давно пора хорошей дочери дать о себе знать.

Трубку взяла мама.

– Лариса? – голос был холоден и сух. – Что-то случилось?

– Мама, я просто соскучилась…

– Прости, но мы с отцом еще не готовы с тобой разговаривать, – отчеканила мама, – после того, что ты натворила.

– Мама…

– Своим поведением ты оскорбила всю нашу семью и семью твоего мужа.

– Да, я очень виновата, – промямлила Лариса.

– Я надеялась, что ты понимаешь, насколько мы с отцом шокированы твоим проступком, и у тебя не хватит наглости нам звонить как ни в чем не бывало. Откуда в тебе это? Хамство, распущенность, безответственность! Мы тебя не так воспитывали!

– Мама, пожалуйста! Позови папу, мне очень нужно с ним поговорить!

– Ты нанесла ему такой удар, что он не в силах даже слышать о тебе, хоть это ты должна понимать! Никита – очень великодушный человек, что простил тебя, но от нас с отцом ты не можешь этого требовать.

– Я и не требую, мама, но мне нужна помощь.

– Лариса, постарайся исправиться и жить более достойно, чем ты жила до сих пор.

В трубку полетели короткие гудки.

Никита, глядя на нее, широко ухмылялся, и Лариса стиснула кулачки. Все что угодно, но он не увидит ее слез.

В сущности, она и не думала, что разговор пойдет как-то иначе, просто понадеялась на чудо.

Всегда так было. Любой проступок делал ее невидимкой для родителей.

Наверное, и с Никитой так же, вдруг подумала она почти с сочувствием. Чуть что не так, где-то оступился, не подумал, тебя сразу низводят в положение раба, и приходится очень постараться, чтобы вернуться в роль любимого сына. Вот он теперь и изгаляется, вымещает на ней детские свои обиды.

Странная поговорка «за нечаянно бьют отчаянно» почему-то сделалась девизом жизни граждан, особенно в семейных отношениях.

Даже удивительно, все понимают, что, когда тебе на ногу в автобусе наступил какой-нибудь амбал, то сделал он это неумышленно, и простого извинения бывает совершенно достаточно. Воспитанный человек улыбнется – «ничего страшного», хам рявкнет «разуй глаза», но чтобы оступившегося пассажира избили всем автобусом до полусмерти, нет, такое происходит крайне редко.

А в отношениях между близкими людьми сплошь и рядом. Случайно человек неловко повернулся, немножечко уколол, не со зла, а просто не заметил, а может, иначе и пройти было нельзя, а ты сам выставил ногу в проход. Но даже мимолетную боль нельзя прощать родным, а детям так и вовсе непедагогично. Необходимо отмудохать как следует, чтоб знал, «чтоб в следующий раз неповадно было».


Она обернулась. Муж вышел из машины и, прислонившись к капоту, как делают герои иностранных фильмов, курил и внимательно на нее смотрел. Сегодня он вывез ее в парикмахерскую, чтобы она остриглась под мальчика, совсем коротко, почти под ноль. Его всегда раздражали ее длинные волосы, но Лариса делала вид, что принимает его требования за шутку, и раньше ему приходилось терпеть. А теперь он может приказывать, потому что она изменила.

Наверное, он хотел бы, чтобы она наголо побрилась, но этот эксцентричный поступок привлечет ненужное внимание ленинградской элиты.

В любой момент может возникнуть прием или торжественное собрание, куда по протоколу следует явиться с женой, и ее лысый череп произведет нездоровую сенсацию.

Интересно, что будет, если она сейчас побежит?

Лариса улыбнулась, представив себе эту картинку. Через двести метров расположена станция метро, там есть комната милиции. Просить помощи у ментов – дело, конечно, безнадежное и даже опасное. Так она сыграет на руку мужу. Она – растрепанная, запыхавшаяся и небрежно одетая тетка (Никита не позволил ей выйти из дома в приличном виде) – и заботливый супруг. «Ах, ах, моя дорогая жена не-здорова, она постоянно убегает, я так боюсь, что снова начинается обострение».

И все. Приезжает психиатрическая перевозка, и Ларису с песнями отправят в Скворцова-Степанова. Мама сразу приедет с апельсинчиками, утешит, расцелует свою любимую доченьку, которая, о радость, оказалась хорошая, не изменяла мужу, а, слава богу, просто рехнулась.

Нет, если удирать, то ни у кого не просить помощи.

Только ответственность перед родителями держит крепче любых капканов.


Она вошла в салон. Обычно Галина Адамовна поднималась ей навстречу, но сегодня просто крутанула кресло. Оказывается, грань между подобострастием и пренебрежением очень тонка, почти неуловима.

Поджав губы куриной гузкой, парикмахерша быстро щелкала ножницами. Наверное, с таким лицом после войны стригли нацистских шлюх. «С другой стороны, – весело подумала Лариса, – тоже она устала перед нами всеми пресмыкаться, а когда появляется шанс побаловать самолюбие, грех не воспользоваться им».

И все равно хорошо, что она не промолчала на суде.

* * *

Как всегда в важные моменты жизни, Ирине казалось, что это происходит не с ней и не по-настоящему.

Из зеркала на нее смотрела незнакомка в платье, про которое сестра сказала, что это цвет шампань.

Поскольку у нее это был второй брак, то пришлось удовольствоваться районным загсом, и, в общем, слава богу.

Церемония прошла без ненужной помпезности, но тепло и душевно.

Ирина покрутила широкое обручальное кольцо, которое Кирилл несколько минут назад надел ей на палец.

Неужели все, и она теперь законная жена?

И, кажется, будущая мать. Ирина улыбнулась. Пока этот секрет был известен только ей одной.


Командировка грозила затянуться, поэтому Кирилл, когда прилетел, сразу потащил ее подавать заявление, а вечером вернулся обратно в Мурманск.

Весь месяц Ирина волновалась, дергалась, то хотела устроить достойную церемонию, то жалела денег, в результате Кирилл сказал: «Шей платье и не бзди».

И как-то она действительно перестала, и тут же оказалось, что дача Кирилла способна вместить кучу гостей, куда его суровые приятели спокойно доберутся на электричке, а более изнеженных друзей и родственников невесты отвезет некий Змей, великолепный рок-музыкант и по совместительству водитель в похоронной конторе.

Ирина не хотела пользоваться транспортом, на котором написано «ритуальный», но Змей заявил, что свадьба – это тоже ритуал, ничуть не хуже, чем похороны, а жизнь вообще быстротечна, и все в ней перемешано – рождение, любовь и смерть, горе и радость, но если Ирине сейчас хочется сосредоточиться на любви, то он позаимствует автобус без углубления для гроба, а надпись попробует как-нибудь замаскировать.

И Ирина подумала – а почему бы и нет?

Мама с сестрой уехали на дачу накануне, прихватив с собой Аню со всеми детьми. Хотели забрать и Егора, но Ирина возмутилась. Как это сын не увидит ее бракосочетания?

С ее стороны вообще оказалось мало народу, только тетушки и Аллочка с мужем, остальные все – друзья Кирилла, прожженные металлисты в косухах и заклепках.

Увидев Кирилла, облаченного в темно-серый костюм и очень традиционную невесту в кудряшках и оборочках, ребята трогательно смешались и хотели ждать на улице, но Ирина воскликнула: заходите, заходите!

Все было очень хорошо, и даже автобус, на котором с помощью синей изоленты был прилеплен плакат «совет да любовь», маскирующий надпись «ритуальный».

Но тетушки все равно догадались, что к чему, и садиться опасались. Тогда Левка затолкал их в свою машину, а новобрачные сели в автобус вместе с Егором, Аллочкой и металлистами, сколько поместилось.

– Может, к Петру? – спросил Змей.

– Да ну зачем, это же так пошло, – поморщилась Ирина.

– Не, ну а че? Все едут, а вы чем хуже? Мне как раз пленку дощелкать.

– А давай! – махнул рукой Кирилл.


В этом году после холодной зимы весна пришла на удивление быстро и рано. Снег уже растаял, только по Неве быстро и деловито спешили в океан маленькие осколки льдин. Земля лежала черная и мокрая, будто дышала, еще не веря, что вырвалась из ледяного плена.

Солнце било с такой силой, что свет отскакивал от волн и отражался на камнях набережной.

Хороший весенний день, и действительно грех не сфотографироваться у Медного всадника.

Они вышли из автобуса. Алла держала за руку притихшего Егорку, который смотрел на металлистов с таким восторгом, что даже забыл, что мама сегодня выходит замуж.

Ирина улыбнулась. И хорошо, что забыл. Все-таки родители должны женить детей, а не дети родителей.

Змей, человек, кажется, ответственный, поставил их с Кириллом возле постамента и долго гонял, выискивая ракурс, чтобы обязательно была видна змея.

– У Петра Великого близких нету никого, – распевал он, – только лошадь да змея, вот и вся его семья.

Хотели уже собираться ехать, но тут кто-то достал бутылку шампанского и стопку бумажных стаканчиков.

Ирина снова не удержалась, посмотрела на руку с обручальным кольцом. И у Кирилла такое же, но он кузнец и носить не снимая не станет.

Змей сунул ей стаканчик с вином. Ирина сделала вид, что пьет, но Кирилл заметил, что жидкости совсем не убавилось.

– Ты да? – тихонько спросил он.

Она кивнула. Он крепче прижал ее к себе.

– Как хорошо.

– Это еще не точно.

– Хорошо, – повторил Кирилл.

Они стали собираться, но тут подъехала новая партия молодоженов, и невеста оказалась такой юной и красивой, что Ирина задержалась посмотреть и мысленно пожелать ей счастья.

Через несколько минут появилась еще одна процессия, и еще.

Сейчас начнется столпотворение новобрачных, они с Кириллом только благодаря тому, что регистрировались не во дворце, а в районном загсе, опередили основной поток всего на несколько минут и успели спокойно сфотографироваться.

И все равно уходить пока не хотелось. Сейчас пока торжество, таинство брака, но как только они окажутся на даче, не пройдет и часа, как все скатится в обычную пьянку.

Ирина огляделась и вдруг заметила в толпе знакомое лицо. А рядом еще одно.

Господи, неужели?

Забыв о Кирилле, она ринулась к Вере Ивановне, вышедшей из черной «Волги» под ручку с Сухофруктом.

– Ирина Андреевна, поздравляем! – вскричали они хором.

– И я вас поздравляю от всего сердца!

– Нас… – улыбнулась Вера Ивановна, – нас тоже можно, да. Но сегодня мы мою дочку замуж выдаем.

Они обнялись, и Ирина вернулась к своим.


Встреча с Верой Ивановной напомнила ей, что нужно выводить Ижевского на чистую воду, а она так и не сделала ничего существенного в этом направлении.

Она хотела поговорить с прокурором города, но он был человек тяжелый, угрюмый, судей вообще не очень любил, а таких, которые имеют наглость выносить оправдательные приговоры, – особенно.

Выпустив Еремеева, Ирина доставила прокурору дичайшую головную боль, и, в общем, ничего удивительного, что он не пожелал общаться с ней в частном порядке. Пришлось записаться на прием, и аудиенция подходила только через неделю.

Довериться кому-то еще, не обладающему полномочиями прокурора, значило только разнести сплетню по всему городу, то есть заставить Глеба насторожиться и обрубить все концы.


Гости оказались на удивление тактичными. Никто не напился, не буянил и даже не злоупотреблял пением под гитару. Ирина давно так душевно не проводила время в компании, поэтому ей стало немножко даже жаль, что ребята деликатно засобирались по домам в начале девятого вечера, и она предложила обязательно выпить чайку на дорожку. Вышла за водой и тут заметила, что плакат «совет да любовь» слегка отклеился, угол его печально обвис, открыв истину. Действительно, все перемешано в этой жизни, любовь и смерть идут рука об руку.

Ирине стало жаль, что люди поедут на таком автобусе, и она попыталась прилепить плакат на место.

За этим занятием ее застал Анин муж Сева, как раз вышедший из деревянной будочки туалета, и поспешил к ней на помощь.

– Новую ленту надо, – сказал он, – эта если отклеилась, то обратно уж не встанет. Погоди-ка, вроде я в тубзике видел.

Он сбегал за мотком, и дело пошло. Плакат хоть и подмок, но держаться стал лучше прежнего.

– Слушай, Ир, давай не пропадать. А то видимся только по важным поводам, а сколько их еще осталось? Оглянуться не успеем, как вон, – он засмеялся, – повезут, и надпись заклеивать не надо будет. Давай почаще, а?

– Давай, Сева.

Ирина улыбнулась, зная цену этим теплым обещаниям, данным навеселе. А может, и правда дружба вернется.

Сева растопырил руки, желая ее обнять, но вдруг спохватился и с досадой хлопнул себя по лбу:

– Слушай, Ир, а ты ж меня выяснить просила!

– Было такое дело.

– А я как всегда свинья! Несрочно-несрочно, а потом замотался и забыл.

– Ничего страшного.

– Да мне самому интересно.

Ирина хотела было поделиться с ним своими опасениями, но тут на крыльцо высыпали гости, требуя чая, и она вернулась в дом.

Всему свое время. Сегодня ее свадьба, и она сполна насладится долгожданным счастьем.

В назначенное время она пойдет к прокурору и расскажет ему о своих догадках. Не станет прикидывать, что ему надо знать, а что не надо, на что он отреагирует так, а на что эдак.

Просто скажет все как есть. Прокурор – мужик вроде бы порядочный, и вообще она имеет право решать только за одного человека – того, который сейчас внутри нее и еще не знает, что скоро придет в этот мир.

* * *

Лариса привыкла находиться дома. С каждым днем мир за дверью становился все призрачнее, будто она уже и перестала быть его частью. Родители продолжали бойкот, и Лариса почти физически чувствовала, как связь с ними, которую она считала очень крепкой, истончается и рвется. Чтобы возобновить ее, нужно ехать к маме с папой и просить прощения, что не была хорошей девочкой и огорчила их, но как это сделать, если ее не выпускают из дома? И по телефону не поговоришь, а даже если вдруг исхитриться, вырвать у мужа трубку, то мама скажет «не выдумывай». Или «сама виновата». Или «не вали с больной головы на здоровую». Чего родители точно не станут делать, так это не побегут ее выручать. Они не любят огорчаться из-за дочери, но еще меньше им понравится конфликтовать со всемогущим Иваном Макаровичем. Всегда так было. Папа пропихнул ее на филфак, потому что хотел видеть дочь-студентку, а то, что нужно было ей самой, всегда игнорировалось или объявлялось недостойным. Лариса понимала, что нужно думать, как спастись, а не смаковать детские обиды, но ничего не могла с собой поделать. Оставшись одна, она предавалась воспоминаниям, и выходило как-то так, что ни родители не знали ее настоящую, ни она не знала ни их, ни, похоже, самое себя.

Ах, если бы только мама дала поговорить тогда с отцом, выяснить, насколько серьезны угрозы Никиты, обсудить, что делать дальше. Нет, в их семье, где первая и главная обязанность дочери – не огорчать, такое невозможно. Да у нее и язык не повернется, уже условный рефлекс – сунешься к маме с проблемой, получишь по мозгам. Не в прямом смысле, конечно, но сразу тебе объяснят, какая ты негодяйка, неблагодарная дрянь, сама кашу заварила, сама и расхлебывай.

Лариса надеялась, что выйдет на работу, когда закончится больничный, но Никита обрубил концы и тут. Он сам поехал на кафедру и договорился, чтобы жене предоставили академический отпуск. Вернувшись домой, он с удовольствием рассказал, что для этого пришлось признаться, что жена сошла с ума, а он, естественно, не хочет это афишировать, надеется справиться без помощи официальной психиатрии, но пока Ларисочка явно не в себе.

Глядя на его довольную рожу, она подумала, что, наверное, так оно и было. Она действительно была не в себе, а в идеале хорошей дочери и счастливой жены, и прожила не собой порядочно времени своей единственной и неповторимой жизни.

Совершала только коротенькие даже не побеги, а вылазки в саму себя, когда была вместе с Алексеем.

А то ее состояние серой апатии, когда она целыми днями сидела под душем и с трудом заставляла себя делать самые необходимые вещи, оно настигло ее потому, что она пыталась продолжать жить мертвым образом хорошей дочери и счастливой жены, а не быть самой собой, когда это было необходимо Алексею.


Кажется, Никита решил действительно довести ее до сумасшествия. Он изобретал все новые задания и придирался к каждой ерунде, а если такой не находилось, то с удовольствием создавал ее сам. Однажды на глазах Ларисы бросил горсть соли в суп, и началась длиннейшая лекция на весь вечер, как она могла пересолить суп, который сварен из продуктов, купленных на его деньги. Она невнимательная, безалаберная, безответственная неряха, а вернее всего, просто ненормальная, раз не может вспомнить, солила она суп или нет. Сегодня еду пересолила, а завтра весь дом сожжет.

– Пора тебе, моя дорогая, к доктору собираться, – вздыхал Никита, – тебе же будет лучше.

Она молчала, зная, что будет дальше. Вместо симпатичного профессора-кардиолога придет точно такой же милый психиатр и отправит ее в больницу, откуда она уже до конца своих дней не выберется. И чем больше она будет вырываться и противиться, тем туже на ее шее затянется удавка психиатрического диагноза.

Только ирония в том, что никогда она не чувствовала себя такой нормальной, как сейчас.

Про Алексея Лариса старалась не вспоминать. Она даже не знала, оправдали ли его, и если нет, то думать об этом было слишком страшно. Лучше помечтать, как его отпускают, он выходит из дверей суда, медленно и осторожно пробует воздух улицы и тихонько идет домой и думает, раз она не пришла, то ей все равно.

Она ведь никогда не говорила ему, что хочет уйти от мужа, поэтому Алексей не станет навязываться, ему просто в голову не придет, что ее удерживают силой.

Вот и хорошо. Она не принцесса в башне и должна сама во всем разобраться.

С переездом в Ленинград Лариса отдалилась от старых подруг, а новых не завела. Она хорошо сходилась с людьми, но ни с кем не сблизилась до такой степени, чтобы они стали тревожиться о ней. Кафедральные дамы презирали ее, а девчонки помоложе, наверное, сочувствовали, но все же не настолько, чтобы звонить или навещать больную аспирантку. Какие-то, впрочем, были звонки, но Никита всегда отвечал, что она отдыхает и просила не будить. Потом стал сообщать «она только приняла таблетки» таким тоном, что сразу становилось ясно, в чем тут дело.

Тут Лариса поняла, что загнала себя в серьезную ловушку, из которой теперь уже нет выхода по-настоящему. Капкан захлопнулся. В первый день, во второй и даже через неделю освободиться не стоило никакого труда. Они живут всего лишь на третьем этаже, если вдруг ни одна гуляющая во дворе бабушка не отозвалась бы на ее крики, можно было сплести веревку из простыней или затопить соседей снизу. Да, пришлось бы совершать не самые рутинные действия, и люди покрутили бы пальцем у виска, но всерьез о том, что она сошла с ума в медицинском смысле, никто бы не задумался.

Теперь все иначе. Никита всем рассказал, что с ней не все в порядке. Он человек вежливый, общительный, а дом ведомственный, живут почти сплошь сотрудники НПО. А всем ведь интересно, что там у директора на личном фронте происходит. Сегодня одному сказал, что жена немного странная, зачем-то поперлась в суд и сочинила, будто изменяет мужу с маньяком-убийцей, хотя в реальности такого не было, да и быть не могло. Завтра другому поцокал языком, ах, бедняжка не понимает, где находится. Послезавтра интимно взял под ручку третьего и спросил, не знает ли он хорошего врача, только такого, чтобы неофициально, вдруг это просто нервный срыв, так зачем из-за него Ларисочке всю жизнь портить? А главное – ее саму никто не видит, она не ходит ни на работу, ни в магазин – ясно же, что здоровые люди так не поступают.

Теперь, после такой преамбулы, все ее попытки освободиться будут восприняты людьми как проявление болезни, и психиатрическая бригада не заставит себя долго ждать.

Как только Лариса уехала с мужем в Ленинград, сразу появилась традиция, что она каждую неделю звонит родителям и отчитывается о своем житье-бытье. За все годы эта традиция никогда не нарушалась, и у Ларисы появилась слабая надежда, что молчание окажется красноречивее ее слов.

Действительно, через две недели мама с папой спохватились, но вылилось это только в то, что они позвонили Ангелине Григорьевне, и она в очередном разговоре с сыном попеняла ему, что Лариса совсем забыла родителей.

Никита набрал номер и долго рассказывал Ларисиной матери, в каком угнетенном состоянии находится ее дочь, все время злится и срывается. А мама ему сочувствовала.

Она даже не попросила позвать дочь к телефону.

Закончив разговор, Никита растянулся на диване и потребовал принести ему чаю.

– Обойдешься.

– Я сказал, чаю!

Ничего не ответив, она села за стол в кухне и открыла книжку.

Через минуту он возник на пороге. Руки тряслись, лицо было искажено яростью.

– Немедленно!

– Никита, я не твоя рабыня.

Лариса посмотрела ему в глаза и вдруг поняла, что ей действительно не страшно.

Примерившись, Никита вдруг сильно дернул ее за руку, так, что она вылетела из-за стола и ударилась головой о противоположную стену.

– Делай чай!

– Нет.

Он повалил ее и крепко прижал к полу.

– Ты что о себе возомнила? – зашипел он. – Не рабыня нашлась. Да я тебя убью, и все. Прямо сейчас.

Лицо его оказалось совсем близко, искаженное злобой, с пустыми, будто сваренными в кипятке глазами. Но Ларисе не было страшно. Совсем наоборот, ее наполняла решимость идти до конца и не сдаться, даже если это будет стоить ей жизни. Она рассмеялась ему в лицо, с удивлением понимая, что ей действительно весело.

Муж отвесил ей оплеуху и зажал рот свободной рукой.

– Да ты знаешь, что есть такая точка, – заговорил Никита почти ласково, – один удар, и тебя нет. Ну что? Ударить? Ударить? И конец, ты сдохнешь.

Набрав побольше воздуху в грудь, она вывернулась из-под его руки и что есть силы закричала:

– Помогите, муж меня убивает!

Никита наотмашь ударил ее по лицу и встал.

– Сука! Заткнись!

– Муж меня убивает! – орала Лариса, радуясь, что выходит громко, в соседних квартирах точно слышно.

Ну а что, она же сумасшедшая, ей можно. Сумасшедшая, пока жива, а как помрет, так Никита станет муж-убийца.

Наверное, он тоже это сообразил, потому что вышел, изо всех сил хлопнув дверью.

* * *

Таня вышла замуж и уехала, но скучать по дочери Вере Ивановне было некогда. До свадьбы они слишком волновались, что все сорвется, и не успели прочувствовать предстоящее расставание, а потом облегчение, что все удалось, тоже оказалось всеобъемлющим. Так и не погрустили.

Одинокое, тоскливое и бессмысленное существование, которое она прочила себе после Таниного замужества, тоже не состоялось. Наоборот, навалилось столько всего, что только успевай поворачиваться.

Адвокат, добившийся оправдательного приговора, на дороге не валяется, и Вера Ивановна стала нарасхват.

А ей бы прежний тоненький ручеек дел, чтобы посвятить себя семейной жизни.

Но так всегда – то густо, то пусто.

К счастью, Валентин – человек не только неприхотливый, но, главное, азартный. Работа у него сменная, сутки через трое, а когда свободен, то он с удовольствием вникает в ее дела.

– Жаль, что у нас нет частных детективов, – вздыхала Вера Ивановна, – мы бы с тобой тогда всем показали!

Раньше она прочитывала по две-три кн