Book: Почему любовь ранит?



Почему любовь ранит?


Ева Иллуз

ПОЧЕМУ ЛЮБОВЬ РАНИТ?


СОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ

Перевод с нем. С. В. Сидоровой

Почему любовь ранит?

Москва

Берлин

2020

Слова благодарности

Много лет назад, будучи подростком, я не раз принималась за создание этой книги, прокручивая в голове разные варианты ее написания. Она стала результатом сотен, возможно, даже тысяч, разговоров с близкими друзьями и малознакомыми людьми, которые озадачили меня и привели в замешательство хаосом, пронизывающим современные романтические и сексуальные отношения. Почему, несмотря на присущую им силу и независимость, женщины четырех стран (Франции, США, Израиля и Германии), в которых я жила уже взрослой, сбиты с толку неопределенностью поведения мужчин? Почему мужчины представляются загадкой и неиссякаемым источником потрясений для женщин? Страдали ли мужчины и женщины прошлого от мучительной любви так же, как современные мужчины и женщины? Окружающая нас культура главным образом учит нас искать ответы на подобные вопросы в изъянах и пороках нашего несовершенного детства и объясняет беспорядок в нашей личной жизни несовершенствами нашей психики.

Эта книга подвергает сомнению это, по большей части неоспоримое, предположение. Она хочет объяснить, почему любовь причиняет боль, выдвигая на первый план социальную, а не психологическую подоплеку отношений между мужчиной и женщиной. Эта книга появилась благодаря многочасовым задушевным разговорам, но она в значительной степени обязана также и другим, менее интимным, но не менее важным, беседам. Прежде всего, я хочу поблагодарить Wissenshaftskolleg zu Berlin (институт перспективных исследований), который в течение 2007–2008 гг. предоставлял мне тишину и покой монастыря и оживленные беседы салонов XVIII в. Я благодарю Дейла Бауэра, Юта Фреверта, Свена Хиллеркампа, Аксель Хоннет, Тома Лакера, Рейнхарта Меркеля, Рейнхарта Мейер Калкуса, Сьюзен Нейман, Джона Томпсона и Эйтана Уилфа за то, что щедро поделились со мной своими мыслями, вопросами и великолепными советами. Маттан Шачак был чрезвычайно необходим в процессе написания этой книги, каждый день даря мне ощущение радости быть учителем выдающегося студента и ассистента-исследователя. Я благодарю Ори Шварц, Дана Каплана и Жужу Беренд за удивительную щедрость ума, их комментарии сыграли значительную роль в улучшении этой книги. Я благодарна Натали-Мириам Иллуз, моей сестре и великолепному психоаналитику, и Беатрис Смедли, моей подруге и соавтору, за наши нескончаемые обсуждения великолепия и мук любви. Я могу только надеяться на то, что мне удалось соответствовать утонченности их исследований.

Книга — особый товар: ее не только должны создавать профессионалы, в нее нужно верить. Polity Press уникально в своем стремлении содействовать глобальному распространению идей и в своей по-семейному душевной и неослабевающей заботе в процессе производства книги. Мне посчастливилось узнать, что Джон Томпсон от всего сердца одобрил эту книгу. Глубина его заботы, четкость и оперативность делают его исключительным издателем. Джастин Дайер оказался превосходным редактором, а Дженнифер Ян и Клэр Анселл — самыми отзывчивыми и полезными в качестве помощника редактора и выпускающего редактора соответственно.

Я благодарю всех, и близких друзей, и просто знакомых, которые доверились мне и поделились своими историями, иногда в отчаянии, но часто с надеждой и верой. Я посвящаю свою книгу этим мужчинам и женщинам, которых буду хранить в своем сердце до конца дней.

Издатели хотели бы выразить признательность за разрешение на воспроизведение эпиграфов:

Из книги Филиппа Рота «Возмущение» (Indignation), Copyright (c) 2008, Philip Roth. Используется с разрешения The Wylie Agency (UK) Limited;

Крис Картер, www.catchhimandkeephim.com;

Из романа Д. М. Кутзее «Бесчестье» (Disgrace), Copyright (c) 1999, J. M. Coetzee. Используется с разрешения Viking Penguin, подразделения Penguin Group (USA) Inc. и Vintage, подразделение Random House;

Из книги Джулиан Барнс «Любовь и т. д.», Copyright (c) 2000, Julian Barnes. Используется с разрешения Alfred A. Knopf, подразделения The Random House, Inc.; опубликовано Vintage Books. Переиздание с разрешения The Random House Group Ltd.

Пусть читает меня, женихом восхищаясь, невеста

Или невинный юнец, раньше не знавший любви.

Из молодежи любой, как я, уязвленный стрелою,

Пусть узнает в стихах собственной страсти черты

И, в изумленье придя, «Как он мог догадаться, —

воскликнет, — этот искусник поэт —

и рассказать обо мне?»

Овидий «Любовные элегии» (Amores)

Пер. с лат. С. В. Шервинского

Глава 1. Введение

Муки любви

Однако безмятежная любовь встречается довольно редко. На каждую современную счастливую любящую пару, на каждый краткосрочный любовный роман приходится десять мучительных любовных переживаний и постлюбовных «падений», длящихся гораздо дольше самого романа и часто приводящих к разрушению личности или, по крайней мере, к эмоциональному цинизму, который создает определенные трудности, а порой вообще не позволяет человеку полюбить снова.

Суламифь Файерстоун «Диалектика пола: Доводы феминистской революции»1

«Грозовой перевал» (1847 г.) принадлежит давней литературной традиции изображать любовь как мучительно болезненное чувство2. Печально известные главные герои романа Хитклиф и Кэтрин сильно любят друг друга с самого детства, однако Кэтрин решает выйти замуж за Эдгара Линтона, более подходящего ей по социальному статусу. Униженный Хитклиф, случайно услышав слова Кэтрин о том, что она опустится до него, если выйдет за него замуж, убегает. А Кэтрин, бросившись на его поиски и не найдя, серьезно заболевает и некоторое время находится между жизнью и смертью.

Созданная в более ироничном стиле «Мадам Бовари» (1856 г.) описывает несчастливый брак одной романтичной особы с добросердечным, но посредственным провинциальным врачом, который не может удовлетворить ее сентиментально-романтические и социальные фантазии, почерпнутые из любовных романов. Главная героиня думает, что она обрела мужчину своей мечты в образе лихого землевладельца Родольфа Буланже. После трехлетнего романа любовники решают сбежать. Но в один роковой день Эмма получает от Родольфа письмо, в котором он отказывается от своего обещания. Здесь автор, описывая романтические чувства своей героини, обходится без свойственной ему иронии, с сочувствием рассказывая о ее страданиях:

Эмма прислонилась к стене в амбразуре мансарды и перечитала письмо с недоброй усмешкой. Но чем внимательнее она в него вчитывалась, тем больше путались ее мысли. Она снова видела Родольфа, слышала его, обнимала. И удары ее сердца подобно ударам молота становились все чаще и неравномерней. Она смотрела вокруг, и ей хотелось, чтобы земля разверзлась у нее под ногами. Почему не покончить со всем этим? Что ее удерживает? Ведь она свободна! Эмма шагнула вперед, бросив взгляд на брусчатку мостовой, и сказала себе: — Ну, давай! Давай!3.

По современным критериям мучения Кэтрин и Эммы кажутся невыносимыми, но все еще понятными. Тем не менее, как данная книга пытается обосновать, романтические страдания, которые испытывают обе эти женщины, изменили содержание, цвет и структуру. Прежде всего, противостояние между обществом и любовью, которое каждую из них приводит к страданиям, едва ли имеет отношение к современному обществу. Действительно, мало какие экономические препятствия или нормативные запреты помешали бы Кэтрин и Эмме сделать любовь своим первым и единственным выбором. Как бы то ни было, наше современное чувство целесообразности заставило бы нас следовать указаниям нашего сердца, а не социальной среды. Во-вторых, в наше время на помощь нерешительной Кэтрин и изнывающей от бесстрастного брака Эмме уже давно прибежала бы целая толпа экспертов — психологи-консультанты, семейные психотерапевты, адвокаты по бракоразводным процессам и специалисты по медитации массово бросились бы на урегулирование частных проблем предполагаемо или реально скучающих жен. В отсутствие помощи экспертов (или совместно с ними) современные Кэтрин и Эммы поделились бы секретами своей любви и своими желаниями с другими, скорее всего, с подругами или, по крайней мере, со случайными анонимными друзьями, найденными в интернете, значительно скрашивая таким образом свое одиночество и отчаяние. На них обрушился бы бурный поток слов, состоящий из анализа собственных поступков, переживаний и дружеских или экспертных советов. Современные Кэтрин или Эмма потратили бы много времени на размышления и разговоры о терзающей их боли и, вероятно, нашли бы ее причины в собственном неблагополучном детстве (или детстве своих любовников). Они ощутили бы триумф, но не от того, что испытали горе, а именно от того, что преодолели его с помощью арсенала терапевтических техник cамопомощи. Современные сердечные муки порождают почти бесконечный поток рассуждений и толкований, целью которых является как понимание, так и искоренение их причин. Смерть, самоубийство и бегство в монастырь больше не входят в наш репертуар. Но это, разумеется, не означает, что современные люди ничего не знают о муках любви. На самом деле мы знаем о них, возможно, даже больше, чем наши предшественники. Однако речь идет о том, что социальная составляющая сердечных страданий претерпела глубокие изменения. Эта книга посвящена пониманию природы произошедших изменений посредством изучения трех различных ключевых аспектов современной личности: воли (того, насколько мы чего-то хотим), признания (того, что важно для нашего чувства значимости) и желания (к чему мы стремимся и как мы жаждем это заполучить).

Откровенно говоря, мало кому из современных людей удается избежать душевных страданий в интимных отношениях. Эти страдания могут принимать разные формы: приходится порой перецеловать слишком много лягушек на пути к Прекрасному Принцу или Принцессе; заниматься изматывающими бесплодными поисками в интернете и возвращаться в одиночестве из баров, с вечеринок или со свиданий вслепую. Когда отношения, наконец, формируются, муки не исчезают, поскольку вам может стать скучно, вы можете почувствовать тревогу или злость, погрязнуть в болезненных спорах и конфликтах или, в конечном итоге, испытать смятение, неуверенность в себе и даже впасть в депрессию от расставаний или разводов. Это малая толика того, через что может пройти человек в мучительных поисках любви, от которых избавлены лишь немногие из наших современников. Если бы социологи могли услышать голоса мужчин и женщин, ищущих любовь, на них пролился бы нескончаемый поток громких причитаний и стонов.

Несмотря на широко распространенный и почти коллективный характер таких испытаний, наша культура настаивает на том, что они являются результатом несовершенной или недостаточно зрелой психики. Бесчисленные пособия и семинары по самосовершенствованию учат нас эффективно управлять нашими чувствами, помогая нам понять, каким образом мы неосознанно моделируем наши собственные поражения. Согласно теории Фрейда сексуальное влечение лучше всего объясняется опытом прошлого и наши любовные предпочтения формируются в детстве в отношениях между ребенком и его родителями. Для многих утверждение Фрейда о том, что именно в семье вырабатывается модель эротических привязанностей, было главным объяснением того, почему мы не можем найти или сохранить любовь. Фрейдистская культура, непоколебимая в своей непоследовательности, утверждает, что будущее наших романтических отношений является прямым отражением нашего детского опыта независимо от того, похож наш партнер на наших родителей или является их полной противоположностью. С идеей о навязчивом повторении Фрейд пошел еще дальше, утверждая, что потери, пережитые в раннем возрасте, какими бы болезненными они ни были, станут бессознательно воспроизводиться на протяжении всей взрослой жизни в качестве одного из способов их окончательно преодолеть. Эта идея оказала огромное влияние на коллективную точку зрения и на лечение любовных страданий, рассматривая их как благотворный фактор процесса взросления. Более того, фрейдистская культура предполагала, что, по большому счету, страдания от любви неизбежны.

Клиническая психология сыграла исключительно важную роль в придании научной легитимности идее о том, что любовь и связанные с ней неудачи могут быть объяснены психической историей индивидуума и, как следствие, могут им контролироваться. Хотя оригинальное фрейдовское понятие бессознательного создавалось с целью развеять традиционные представления о личной ответственности, на практике психология сыграла решающую роль в передаче сферы романтики и эротики под личную ответственность человека. Осознанно или нет психоанализ и психотерапия предоставили огромный арсенал различных техник, чтобы помочь нам разговориться, но сделали нас неизбежными носителями ответственности за наши страдания.

На протяжении всего XX в. идея о том, что люди сами создают свои любовные муки, была невероятно успешной, возможно потому, что психология одновременно давала утешительное обещание избавления от них. Мучительные любовные переживания стали мощным фактором, активизирующим массу профессионалов (психоаналитиков, психологов и терапевтов всех мастей), издательскую индустрию, телевидение и множество других средств массовой информации. Появление чрезвычайно успешной индустрии самоусовершенствования стало возможным на фоне глубоко укоренившейся веры в то, что наши страдания тесно связаны с психическим развитием нашей личности, что самопознание и способность говорить о них обладают исцеляющей силой, а выявление закономерностей и источников наших страданий поможет их преодолеть. Муки любви теперь указывают только на личность, на историю ее психического развития и на ее способность к самоформированию.

Именно потому, что мы живем в то время, когда господствует идея личной ответственности, социология остается жизненно важной сферой деятельности. Точно так же, как в конце XIX в. считалось радикальным утверждать, что бедность является результатом систематической экономической эксплуатации, а не результатом сомнительной морали или слабого характера, в настоящее время крайне необходимо заявить, что все неудачи, превратности и невзгоды нашей эмоциональной жизни скорее формируются институциональными механизмами, а не являются результатом слабой психики. Итак, цель этой книги состоит в том, чтобы значительно изменить точку зрения на то, что правильно, а что неправильно в современных отношениях. Основной проблемой является не трудное детство или недостаток самосознания, а совокупность социальных и культурных напряженностей и противоречий, которые формируют современную личностную идентичность.

По сути, подобное предложение не ново. Феминистские писатели и мыслители уже давно оспаривают и общепринятую веру в любовь как в источник абсолютного счастья, и психологическое индивидуалистическое осмысление любовных страданий. Вопреки распространенным мифам феминистки утверждают, что романтическая любовь не является источником трансцендентности, счастья и самореализации. Скорее, это одна из основных причин разногласий между мужчинами и женщинами, а также одна из традиционных культурных норм, вынуждающая женщин принимать (и «любить») свое подчинение мужчинам. Ибо, когда мужчина и женщина любят друг друга, разногласия, характеризующие их как личность, только усиливаются. По словам Симоны де Бовуар, «даже будучи влюбленными, мужчины сохраняют свой суверенитет, в то время как женщины с самоотречением отдаются своему чувству»4. В своей противоречивой книге «Диалектика пола», процитированной в начале этой главы, Суламифь Файерстоун пошла еще дальше: «Источником социальной силы и энергии мужчин является любовь, которую женщины обеспечивали и продолжают им обеспечивать, и это позволяет предположить, что именно любовь является цементом, с помощью которого построено здание мужского превосходства»5. Романтическая любовь не только скрывает классовую и половую дискриминацию, но фактически делает ее возможной. Согласно меткой фразе Ти-Грейс Аткинсон, романтическая любовь является «основным психологическим фактором притеснения женщин»6. Наиболее поразительным утверждением феминисток является то, что борьба за власть лежит в самой сути любви и сексуальности, что мужчины всегда доминировали и продолжают доминировать в этой борьбе, поскольку существует сближение между экономической и сексуальной властью. Подобное сексуальное господство мужчин заключается в их способности определять объекты любви и устанавливать правила, регулирующие ухаживание и выражение романтических чувств. В конечном счете, мужская власть заключается в том, что гендерная идентификация и иерархия воплощаются и создаются с помощью выражения романтических чувств, а чувства, в свою очередь, поддерживают экономическое и политическое неравенство возможностей7.



Но во многом именно это предположение о превосходстве власти является недостатком того, что стало доминирующей нитью феминистской критики любви. В периоды, когда патриархат был гораздо сильнее, чем сегодня, любовь играла гораздо менее значительную роль в представлениях людей об окружающем мире. Более того, культурная значимость любви, по-видимому, связана с упадком, а не с увеличением власти мужчин в семье, а также с ростом более равноправных и симметричных гендерных отношений. К тому же большая часть феминистской теории основана на предположении, что в любовных и других социальных отношениях власть является первичным структурным элементом, игнорируя, таким образом, огромное количество эмпирических данных, свидетельствующих о том, что любовь не менее первична, чем власть, и что она также является мощным и невидимым двигателем социальных отношений. Недооценивая любовь женщин (и их желание любить) к патриархату, феминистская теория часто не понимает причин той огромной власти, какую любовь имеет над современными женщинами и мужчинами, а также не осознает эгалитарного напряжения, содержащегося в идеологии любви, и ее способности разрушать патриархат изнутри. Патриархат, безусловно, играет главенствующую роль в объяснении структуры отношений между полами и того невероятного восхищения, которое гетеросексуальность по-прежнему вызывает у них, хотя одного этого недостаточно, чтобы объяснить необычайную власть, которую идеал любви имеет над современными мужчинами и женщинами.

Таким образом, эта книга хочет определить рамки для установления институциональных причин романтических страданий, но само собой разумеется, что каждый конкретный опыт любви оказывает мощное влияние, которое нельзя объяснить просто «ложным сознанием»8. Это исключило бы сам вопрос, прежде чем он был бы задан. Я утверждаю здесь то, что причина столь большого значения любви для нашего счастья и самосознания недалека от причин, объясняющих, почему это такой сложный аспект нашего жизненного опыта: эти причины тесно связаны с тем, каким образом личность и самосознание институционализируются в эпоху модернизма. Если многие из нас испытывают некое щемящее чувство тревоги или беспокойства в отношении любви, если все, что касается любви, приводит нас в смятение, делает нас уязвимыми и недовольными собой, по словам философа Гарри Франкфурта9, это происходит от того, что любовь содержит в себе, отражает и усиливает захват личности институтами модернизма10, институтами, надо отметить, сформированными экономическими и гендерными отношениями. Как прекрасно выразился Карл Маркс, «люди творят свою историю сами, но не добровольно, не по своему собственному выбору, а в мгновенно возникших обстоятельствах, которые были им предоставлены или переданы по наследству»11. Когда мы любим или находимся в подавленном состоянии (или обижаемся на кого-то), мы делаем это не по собственной воле и в ситуациях, созданных не нами, и именно эти обстоятельства и ситуации я хотела бы исследовать в данной книге. Самое главное доказательство, которое мне хотелось представить на следующих страницах, заключается в том, что нечто фундаментальное в структуре наших романтических желаний изменилось в современном обществе. Эти изменения, т. е. чего мы хотим и как мы подходим к реализации наших потребностей в отношениях с сексуальными партнерами, очень подробно описаны в главах 2 и 3. В главе 4 рассматриваются изменения, которые делают нас уязвимыми и заставляют чувствовать себя недостойным. Наконец, 5 и 6 главы рассказывают об изменениях в структуре наших эротических и романтических желаний и в содержании мыслей и эмоций их активизирующих. Структура самого желания, его осознание и воплощение составляют три основные линии анализа преобразований любви в эпоху модернизма. В конечном счете, моя цель состоит в том, чтобы рассмотреть любовь так, как Маркс в свое время рассматривал товары: показать, что она формируется и возникает в конкретных социальных отношениях; продемонстрировать, что она подобно товару находится в обращении среди неравных конкурирующих субъектов; и утверждать, что некоторые из них обладают более значительным потенциалом для определения условий этой любви.

Опасностей, таящихся в подобном анализе, множество. Самая очевидная из них, вероятно, связана с тем, что я, возможно, преувеличила различия, отделяющие «нас» (современных) от «них» (наших предшественников). Несомненно, многие читатели (если не большинство) будут думать о своем собственном наборе доказательств, ставящих под сомнение мое утверждение о том, что причины любовных страданий имеют отношение к современности. Однако я охотно отвечу на это серьезное возражение. Во-первых, я не утверждаю, что страдания от любви — это нечто новое, появились лишь некоторые причины, из-за которых мы их испытываем. Второй ответ имеет отношение к социологии: нас интересуют не столько отдельные действия и настроения индивидов, сколько структуры, их провоцирующие. Хотя в близком и отдаленном прошлом мы может найти огромное количество примеров, внешне похожих на нынешние ситуации, они не указывают на те крупномасштабные структуры, на которые указывают нам современные любовные практики и свойственные им страдания. В этом смысле, я надеюсь, историки простят меня за то, что я использую историю не столько как сложную науку, полную дат, событий и достижений, сколько в качестве контраста, декоративного фонового гобелена с фиксированными мотивами, которые помогают высветить характерные черты модернизма.

Как и другие социологи, я рассматриваю любовь как привилегированный микрокосм, с помощью которого можно понять процессы модернизма, но в отличие от них история, которую я должна рассказать, не героическая победа чувств над разумом и гендерного равенства над гендерной эксплуатацией, это история, в которой все далеко не так однозначно.

Что такое модернизм?

В отличие от любой другой дисциплины социология возникла из отчаянных и тревожных вопросов о значении и последствиях модернизма. Карл Маркс, Макс Вебер, Эмиль Дюркгейм, Георг Зиммель — все они пытались понять смысл перехода от «старого» мира к «новому». «Старым» была религия, община, порядок и стабильность. «Новым» были захватывающие дух перемены, отделение церкви от государства, расторжение общественных связей, растущие претензии на равенство и мучительная неопределенность в отношении личности. С тех самых пор, с того самого удивительного периода, отмечающего переход от середины XIX к XX в., социология задавалась одними и теми же острыми вопросами: не подорвет ли общественный порядок снижение роли религии и общины в жизни общества? Сможем ли мы жить содержательной полноценной жизнью в отсутствие святости? В частности, Макс Вебер был обеспокоен вопросами, которыми задавались Достоевский и Толстой: «Если мы больше не боимся Бога, что будет с нашей нравственностью? Если мы больше не связываем нашу жизнь со святостью, общиной и послушанием, что сделает нашу жизнь содержательной, что даст ей смысл? Если в основе нравственности человек, а не Бог, что случится с “этикой братства”, ставшей движущей силой религий?12». На самом деле, изначально, социология была призвана понять, каким мог бы стать смысл жизни после упадка религии.

Большинство социологов сошлись во мнении, что модернизм предложил вдохновляющие возможности, но также и риски, угрожающие нам жить наполненной смыслом жизнью. Даже социологи, признавшие, что модернизм означал прогресс по сравнению с невежеством, хронической бедностью и повсеместным подчинением, все еще рассматривали его как оскудение нашей способности рассказывать красивые истории и жить в богато обставленной культурной среде. Модернизм отрезвил людей, освободил их от сильных, но сладких иллюзий и заблуждений, которые делали их страдания терпимыми. Лишенные этих фантазий люди проводили бы свои жизни без каких-либо обязательств по отношению к высшим принципам и ценностям, без религиозного пыла и экстаза, без героизма святых, без определенности и упорядоченности божественных заповедей, но больше всего — без тех романов, которые утешают и украшают жизнь.

Подобное отрезвление нигде более не проявляется так очевидно, как в сфере любви, которой в течение нескольких веков в истории Западной Европы управляли идеалы рыцарства, доблести и романтизма. Рыцарство следовало одному кардинальному положению: преданно и самоотверженно защищать слабых. Слабость женщин, таким образом, стала частью культурной системы, где она была общепризнана и окружена ореолом, поскольку преобразовала мужскую власть и женскую хрупкость в привлекательные качества: «способность защитить» для мужчин и «мягкость» и «нежность» для женщин. Женская социальная неполноценность могла таким образом обмениваться на абсолютную мужскую преданность в любви, которая, в свою очередь, служила той самой областью проявления мужественности, доблести и чести. Более того, лишение женщин права собственности и экономических и политических прав сопровождалось (и, по-видимому, компенсировалось) заверением, что, будучи любимыми, они не только защищены мужчинами, но даже имеют превосходство над ними. Поэтому неудивительно, что любовь исторически так желанна для женщин; она обещала моральный статус и достоинство, в котором им было отказано в обществе, и ореолом окружила их социальный удел: быть матерью, женой или любовницей, любить и заботиться о других. Так, исторически любовь была крайне привлекательной именно потому, что, приукрасив, она скрыла глубокое неравенство, лежащее в основе гендерных отношений.

Высокий, или гипермодернизм, узко определенный в этой книге, это период после Первой мировой войны, известный повсеместно как модернизм, обозначивший обострение социальных тенденций, заложенных в раннем модернизме, и изменивший, порой глубоко, культуру любви и структуру гендерной идентичности. Эта культура действительно сохранила и даже усилила идею любви, наделяя ее способностью выходить за рамки обыденного. Впрочем, когда в интимных отношениях оказались вместе два политических идеала гендерного равенства и сексуальной свободы, это лишило любовь ритуалов уважения и той мистической ауры, которой она ранее была окутана. Все святое в любви стало мирским, и в конечном итоге мужчины вынуждены были трезво взглянуть на реальные условия жизни женщин. Этот глубокий раскол и двойственный характер любви, являющиеся источниками экзистенциальной трансцендентности и глубоко оспариваемой областью проявления гендерной идентичности, характеризуют современную культуру любовных отношений. Строго говоря, проявить гендерную идентичность и осуществить гендерную борьбу означает разобраться с институциональными и основными культурными дилеммами и двойственностью модернизма, дилеммами, организованными вокруг ключевых культурных и институционных идей подлинности, независимости, равенства, свободы, ответственности и самореализации. Изучение любви не является второстепенным, оно имеет ключевое значение для изучения сути и основ модернизма13.

Гетеросексуальная романтическая любовь как нельзя лучше подходит для анализа такого двойственного представления о модернизме, поскольку последние четыре десятилетия стали свидетелями радикализации свободы и равенства в романтических отношениях, а также радикального раскола между сексуальностью и эмоциональностью. Гетеросексуальная романтическая любовь пережила две наиболее важные культурные революции XX в.: индивидуализацию образа жизни и активизацию эмоциональности; а также экономизацию социальных отношений, широкую распространенность экономических моделей для формирования личности и ее подлинных эмоций14. Пол и сексуальность освободились от моральных норм и стали частью образа жизни индивида, при этом язык капиталистической культуры массово проник в сферу гетеросексуальных романтических отношений.

Например, когда (гетеросексуальная) любовь стала основной темой романа, мало кто заметил, что она тесно переплелась с другой темой, не менее важной для буржуазного романа и для модернизма в целом: с темой социальной мобильности. Это можно увидеть на примерах Кэтрин и Эммы, обсуждаемых ранее. Таким образом, одним из главных вопросов, заданных романом (а затем и голливудским кинематографом), был и остается вопрос о том, может ли и при каких условиях любовь превалировать над социальной мобильностью и, на-оборот, должна ли социально-экономическая совместимость быть необходимым условием для любви. Формирование современной личности было одновременно эмоциональным и экономическим, романтичным и рациональным. Центральное место любви в браке (и в романах) совпало с угасанием самого брака как инструмента создания межсемейных союзов, что ознаменовало новую роль любви в социальной мобильности. Однако это означало далеко не прекращение, а углубление экономических расчетов и исчислений, поскольку положение мужчин и женщин на социальной лестнице все чаще и чаще менялось в ту или другую сторону благодаря социальной алхимии любви. Поскольку любовь сделала сопряжение между браком и стратегиями экономического и социального воспроизводства менее явным и формальным, современный выбор партнера стал постепенно включать в себя как эмоциональные, так и экономические притязания. Любовь учитывала теперь рациональные и стратегические интересы, объединяя экономическое положение и эмоциональные склонности партнеров в единую культурную матрицу. Таким образом, одним из ключевых культурных преобразований модернизма стало смешение любви с экономическими стратегиями социальной мобильности. По этой же причине в данной книге содержится ряд методологических погрешностей: гетеросексуальная любовь здесь рассматривается более пристально, чем гомосексуальная, поскольку первая содержит отрицание экономического обоснования выбора объекта любви и объединяет в себе как экономическую, так и эмоциональную логику. Иногда эти две логики гармонично и плавно согласуются, но они одинаково часто расщепляют романтические чувства изнутри. Смешение любви и экономического расчета приводит к тому, что любовь моментально оказывается в эпицентре современной жизни и подвергается противоречивому давлению. Подобное переплетение эмоционального и экономического, таким образом, является лейтмотивом переосмысления роли любви в эпоху модернизма, которое я предлагаю рассмотреть, демонстрируя как возможность выбора, рациональность, интерес и конкуренция изменили характер поиска, способы знакомства и ухаживания за партнером, методы консультирования и варианты принятия решений о своих чувствах. Другая методологическая погрешность этой книги заключается в том, что она рассматривает любовь главным образом с точки зрения женщин, а не мужчин, и особенно с точки зрения женщин, в основном предпочитающих брак, продолжение рода и образ жизни среднего класса. Как я надеюсь здесь показать, именно сочетание этих устремлений и их место на свободном рынке сексуальных контактов создают новые формы эмоционального доминирования мужчин над женщинами. Иными словами, несмотря на то, что эта книга касается многих женщин, она, разумеется, относится не ко всем (конечно, не к лесбиянкам и женщинам, которые не заинтересованы в семейной жизни, в браке или без, в детях).

Любовь в эпоху модернизма, современный характер любви

Усиление позиций модернизма обычно объясняется научными знаниями, деятельностью печатных средств массовой информации, развитием капитализма, секуляризацией и влиянием демократических идей. Недостающим звеном в этом списке является формирование рефлексивной эмоциональной личности, которое, как я ранее отмечала15, сопровождало становление модернизма, личности, определявшей себя и свою идентичность преимущественно эмоционально и сосредоточенной на управлении своими чувствами и на их утверждении. Эта книга хотела бы определить место для культурного идеала и искусства романтической любви в культурной сущности модернизма, наиболее ярко проявляющейся в ее решающем значении для формирования биографии и характера эмоциональной личности. Как выразился Уте Фреверт: «Не только история порождает эмоции, но и эмоции творят историю»16.

Философ Габриель Моцкин предлагает задуматься о роли любви в длительном процессе формирования современной личности. По его словам, Христианская (Паулианская) вера отводила центральное место эмоциям любви и надежды, создавая тем самым эмоциональную личность (а не, скажем, интеллектуальную или политическую)17. Моцкин заявляет, что процесс секуляризации культуры состоял, в частности, в секуляризации религиозной любви. Такая секуляризация принимала две различные формы: она превратила мирскую любовь в священное чувство (позднее отмечаемое как романтическая любовь), а романтическую любовь в эмоцию, противостоящую ограничениям, налагаемым религией. Таким образом, секуляризация любви сыграла важную роль в процессе освобождения от религиозной власти.



Если нужно определить более точные временные рамки этих исследований, то протестантская реформация, по-видимому, считается важным этапом в формировании современной романтической личности, поскольку она обозначила новый комплекс противоречий между патриархальностью и новыми эмоциональными ожиданиями относительно идеала подходящего брака. «Пуританские писатели поощряли формирование новых идеалов поведения в браке, подчеркивая важность близости и эмоциональности среди супружеских пар. Мужьям было рекомендовано не забывать о духовном и психологическом благополучии своих жен»18.

Многочисленные ученые, историки и социологи утверждают, что любовь, особенно в протестантских культурах, была источником гендерного равенства, поскольку она сопровождалась возвышенным отношением к женщине19. Благодаря религиозному наказу нежно любить своего супруга статус женщин повысился, и они получили возможность принимать решения наравне с мужчинами. Энтони Гидденс и др., кроме того, предполагают, что любовь играла главную роль в формировании женской независимости, поскольку в XVIII в. культурный идеал романтической любви, отделенный от религиозной этики, предписывал женщинам, равно как и мужчинам, свободно выбирать объект своей любви20. На самом деле, сама идея любви подразумевает свободную волю и независимость влюбленных. Моцкин даже предполагает, что «развитие демократических концепций власти является дальним следствием предпосылки эмоциональной независимости женщин»21. Сентиментальная литература и романы XVIII в. еще больше подчеркивали эту культурную тенденцию, поскольку идеал любви, который они пропагандировали, и в теории и на практике способствовал ослаблению власти, которую родители — особенно отцы — проявляли по отношению к бракам своих дочерей. Таким образом, идеал романтической любви является движущей силой женской эмансипации в одном важном аспекте: он является движущей силой индивидуализации и независимости, какие бы формы она ни принимала. Поскольку в XVIII и XIX вв. частная жизнь стала цениться высоко, женщины могли проявлять то, что Энн Дуглас называла, используя выражение Харриет Бичер Стоу, «бело-розовой тиранией», т. е. стремлением «американских женщин девятнадцатого века получить власть, злоупотребляя своей женской сущностью»22. Любовь отдала женщин под опеку мужчин, но сделала это, узаконив модель неприкосновенной личности, любящей семейный уют, которая отличалась независимыми суждениями и поступками и, самое главное, требовала эмоциональной независимости. Таким образом, романтическая любовь укрепила нравственный индивидуализм в частной сфере, что сопровождалось подъемом сферы общественной. На самом деле, любовь является наглядным примером и двигателем новой модели общения, которую Гидденс назвал «чистыми отношениями»23, основанной на договорном предположении, что два человека с равными правами объединяются в эмоциональных и индивидуалистических целях. Подобный договор устанавливается двумя лицами ради их блага и может вступать в силу и аннулироваться по их собственному желанию.

Однако, наряду с тем, что любовь сыграла значительную роль в формировании «эмоционального индивидуализма», как называют его историки, модернистская художественная литература имеет тенденцию представлять ее как героическую, как путь от рабства к свободе. Когда любовь торжествует, согласно истории, браки по расчету и интересам исчезают, а индивидуализм, независимость и свобода празднуют триумф. Тем не менее, хотя я и согласна с тем, что романтическая любовь бросила вызов как патриархату, так и институту семьи, «чистые отношения» также сделали частную сферу более нестабильной, а романтическое сознание несчастным. На мой взгляд, то, что делает любовь таким постоянным источником неудовлетворенности, дезориентации и даже отчаяния, может быть должным образом объяснено только с помощью социологии и понимания культурной и институциональной сущности модернизма. Именно поэтому я считаю, что подобный анализ будет уместным для большинства стран, во-влеченных в процесс формирования модернизма, основанного на равенстве, договорности, интеграции мужчин и женщин в капиталистический рынок и на узаконенных «правах человека» как основной сути личности: эта межкультурная институциональная матрица, которую можно найти во многих странах мира, разрушила и преобразовала традиционную экономическую функцию брака и традиционные способы регулирования отношений между полами. Эта матрица позволяет нам задуматься о весьма противоречивом нормативном характере модернизма. Хотя мой анализ любви в условиях модернизма и носит критический характер, но лишь с точки зрения трезвого модернистского подхода, т. е. подхода, признающего, что, несмотря на огромное количество страданий и разрушений, который принес западный модернизм, его основные ценности (политическая эмансипация, секуляризм, рациональность, индивидуализм, нравственный плюрализм, равенство) остаются в настоящее время без какой-либо видимой превосходящей альтернативы. Тем не менее одобрение западного модернизма должно быть здравым, поскольку эта культурная форма модернизма произвела свои собственные виды эмоциональных страданий и разрушений традиционных жизненных укладов, сделала онтологическую неуверенность привычной чертой современной жизни и оказывает все более ощутимое влияние на формирование личности и ее стремлений24.

Почему социология является и остается необходимой

Дедушка современной психологии Уильям Джеймс утверждал, что первый факт, который должны учитывать психологи, заключается в том, что «процесс мышления продолжается», а мышление, по его словам, процесс личный, каждая мысль является частью сознания человека, которое заставляет его выбирать, с какими переживаниями внешнего мира иметь дело, а какие отвергать25. В то же время с самого момента возникновения социологии ее основным призванием было развенчание социальной основы мировоззрения. Для социологов не существует противоречия между личным и общественным, поскольку содержание мыслей, желаний и внутренних конфликтов имеет институциональную и коллективную основу. Например, когда общество и культура поощряют страстную романтическую любовь и гетеросексуальный брак в качестве моделей для взрослой жизни, они формируют не только наше поведение, но и наши стремления, надежды и мечты о счастье. Но социальные модели делают больше: соединяя идеал романтической любви с институтом брака, современные формы правления внедряют социальные противоречия в наши стремления, противоречия, которые, в свою очередь, отнимают психическую жизнь. Институциональное устройство брака (основанное на моногамии, сожительстве и объединении экономических ресурсов для увеличения благосостояния) препятствует возможности поддерживать романтическую любовь как глубокую и всепоглощающую страсть. Подобное противоречие вынуждает супругов или партнеров выполнять значительный объем духовной работы для управления и согласования этих двух конкурирующих культурных систем координат26. Объединение идеала романтической любви с институтом брака, в свою очередь, иллюстрирует, что гнев, неудовлетворенность и разочарование, свойственные им, лежат в основе социальных и культурных отношений. Противоречия являются неизбежной частью культуры, и люди, как правило, без особых усилий лавируют между ними, однако с некоторыми из них справляться гораздо труднее. Когда противоречия затрагивают саму возможность сформулировать произошедшее, их плавная интеграция в повседневную жизнь становится затруднительной.

То, что люди по-разному трактуют одни и те же пережитые испытания или то, что мы переживаем наш социальный опыт в основном через психологические категории, не означает, что этот опыт является частным и единичным. Опыт всегда формируется учреждениями (для больного — в больнице, для неуправляемого подростка — в школе, для сердитой женщины — в семье и т. д.); он имеет формы, интенсивность и своеобразие, которые исходят из того, как институты структурируют эмоциональную жизнь. Например, большая часть гнева или разочарования в браке зависит от того, как каждая пара выстраивает гендерные отношения и совмещает институциональные и эмоциональные алгоритмы: скажем, стремление добиться равенства и взаимодействия друг с другом независимо от половой принадлежности и дистанцию, которая неизбежно возникает во взаимоотношениях полов. Наконец, чтобы быть понятным, жизненный опыт должен следовать установленным культурным укладам. Больной человек может объяснить свою болезнь как Божье наказание за его прошлые поступки, или как биологическую случайность, или как заболевание, возникшее из-за бессознательного желания умереть, — все эти толкования формируются благодаря тщательно разработанным объяснительным моделям, исторически возникшим в определенное время в определенном обществе.

Это не означает, что я отрицаю идею о том, что между людьми существуют важные психические различия или что эти различия не играют важной роли в определении нашей жизни. Скорее, мое возражение против нынешнего доминирующего психологического этоса (совокупность стабильных черт индивидуального или социального характера, проявляющихся в речи, поступках, привычках и пристрастиях, чувствах и увлечениях, то, что отлично от природы человека) состоит из трех аспектов: то, что мы считаем индивидуальными устремлениями и опытом, на самом деле имеет важную социальную и коллективную составляющую; что психические различия часто, хотя и не всегда, являются ничем иным, как различиями в социальных позициях и социальных устремлениях; и, наконец, влияние модернизма на формирование личности и самосознания как раз и состоит в том, чтобы выявить психические качества индивидов и предоставить им решающую роль в определении их судеб, как романтических, так и социальных. Тот факт, что мы являемся психологическими сущностями, т. е. наша психология имеет огромное влияние на нашу судьбу, сам по себе является социологическим. При сокращении моральных ресурсов и ослаблении системы социальных ограничений, формировавших поведение человека в социальной среде, структура модернизма оставила его один на один со своей психической структурой, тем самым сделав его психику уязвимой, но имеющей сильное влияние на создание собственной социальной судьбы. Соответственно, уязвимость личности в эпоху модернизма можно резюмировать следующим образом: человеческий опыт формируют мощные институциональные ограничения, но люди справляются с ними с помощью психических ресурсов, накопленных в ходе своего социального развития. Именно этот двойственный аспект современного социального опыта, заключенного между институциональным и психическим, я хочу подробно рассмотреть с точки зрения любви и любовных страданий.

Социология и психические страдания

С самого начала основным объектом изучения социологии были человеческие страдания, которые она рассматривала сквозь призму их коллективных форм неравенства, нищеты, дискриминации, болезней, политического угнетения, крупномасштабных вооруженных конфликтов и стихийных бедствий. Добившись в этом больших успехов, дисциплина пренебрегла, однако, исследованием обычных психических страданий, свойственных социальным отношениям: негодование, унижение и не встречающие ответа желания — лишь некоторые из множества примеров их повседневных и невидимых форм. Социология неохотно включала в сферу своей компетенции эмоциональные муки, которые справедливо считались основным направлением клинической психологии, во избежание оказаться втянутой в мутные воды индивидуалистической и психической моделей общества. Но для того, чтобы сохранить свою актуальность в современном обществе, социология должна в обязательном порядке исследовать эмоции, отражающие уязвимость личности в условиях позднего модернизма, уязвимость, которая одновременно является институциональной и эмоциональной. Эта книга утверждает, что любовь — одна из таких эмоций и что тщательный анализ опыта, который она порождает, вернет нас к первичному, все еще столь необходимому и остро актуальному призванию социологии.

Понятие «социальное страдание» может показаться долгожданным средством осмысления современных любовных страданий. Однако такое понятие не слишком подходит для моих целей, поскольку согласно трактовке антропологов, социальные страдания характеризуются широкомасштабными последствиями голода, нищеты, насилия, катастроф или стихийных бедствий27, пренебрегая, таким образом, менее заметными и очевидными формами страдания, такими как тревога, чувство несостоятельности и депрессии, скрытыми в повседневной жизни и в обычных отношениях.

Психическое страдание имеет две основные черты. Во-первых, по предположению Шопенгауэра, страдание проистекает из того факта, что мы живем «воспоминаниями и ожиданиями»28. Иначе говоря, страдание реализуется благодаря воображению: через образы и идеалы, составляющие наши воспоминания, через ожидания и душевные порывы29. С точки зрения социологии, можно предположить, что страдание опосредовано культурными определениями индивидуальности. Во-вторых, страдание обычно сопровождается нарушением нашей способности к осмыслению. В результате, говорит Поль Рикер, страдание часто принимает форму стенаний о его слепоте и произволе30. Поскольку страдание — это вторжение иррационального в повседневную жизнь, оно требует рационального объяснения причин, по которым человек его заслужил31. Иначе говоря, пережить страдание будет еще более невыносимо, в случае если его невозможно будет разумно объяснить. Когда страдание бессмысленно, мы страдаем вдвойне: от боли, которую испытываем, и от нашей неспособности придать ей смысл. И способы объяснения страданий различаются тем, какой смысл они придают боли и как они распределяют ответственность, различаются по аспектам переживания страдания и по возможности (или невозможности) его преобразования в другую категорию опыта, будь то «искупление», «зрелость», «развитие» или «мудрость». Я бы добавила, что современные психические страдания, хотя и могут включать в себя целый ряд реакций, физиологических и психологических, характеризуются тем фактом, что на карту поставлены самооценка и чувство собственного достоинства. Психическое страдание включает в себя переживания, которые угрожают целостности личности. Страдание в современных интимных межличностных отношениях отражает положение личности в условиях модернизма. Романтическое страдание не является лирическим отступлением по отношению к возможно более серьезным формам страдания, поскольку, как я надеюсь показать, оно отображает проблемные ситуации и демонстрирует формы бессилия личности в эпоху модернизма. Как я показываю на основе анализа различных источников (подробных интервью, интернет-сайтов, статей из «Нью-Йорк Таймс», «Индепендент», «Модерн лав», романов XVIII и XIX вв., самоучителей по вопросам знакомств, любви и романтических отношений32), случаи отвергнутой и безответной любви имеют такое же большое значение в жизни личности, как и другие (политические или экономические) формы социального унижения.

Скептики могут с полным основанием утверждать, что поэтам и философам давно уже известно о разрушительных последствиях любви и что страдание от любви было и все еще остается одним из главных сюжетных мотивов, кульминацией которого является Романтизм, в котором любовь и страдание взаимно отражают и определяют друг друга. Тем не менее эта книга утверждает, что есть нечто качественно новое в современном опыте страданий, порожденных любовью. Что по-настоящему ново в современных романтических страданиях, это: электронное регулирование брачных рынков (глава 2); изменения, произошедшие в искусстве выбора партнера (глава 3); ошеломляющее значение любви для формирования чувства социальной значимости (глава 4); рационализация страсти (глава 5); способы развития романтического воображения (глава 6). Но если эта книга и посвящена пониманию того, что в романтических страданиях по-настоящему ново и современно, она не стремится исчерпывающим образом охватить все многочисленные формы, которые принимают муки любви, а лишь некоторые из них; не исключает она и того факта, что многие люди счастливы в любви. Здесь утверждается, что и любовные муки, и счастье имеют особенные современные формы, и именно на них эта книга хочет обратить внимание.

Глава 2. Великая трансформация любви или возникновение брачного рынка

«А зачем вы САМИ к нам никогда не зайдете? Отчего это, Макар Алексеевич?» Что же это вы пишете, родная моя? Как же я к вам приду? Голубчик мой, что люди-то скажут? Ведь вот через двор перейти нужно будет, наши заметят, расспрашивать станут, — толки пойдут, сплетни пойдут, делу дадут другой смысл. Нет, ангельчик мой, я уж вас лучше завтра у всенощной увижу; это будет благоразумнее и для обоих нас безвреднее.

Федор Достоевский. Бедные люди33

…Это было в 1951 году… Какая девушка нашла бы парня «желанным» в Уайнсбургском колледже? Во всяком случае, мне никогда не доводилось слышать о подобных чувствах среди девушек Уайнсбурга, Ньюарка или где-либо еще. Насколько мне было известно, девицы не горели подобным желанием; их возбуждали ограничения, запреты и строгие табу, которые служили одной-единственной цели для большинства студенток (по крайней мере, для моих соучениц по Уайнсбургу): закрутить роман с надежным перспективным молодым человеком и свить с ним семейное гнездышко вроде того, которое они временно покинули из-за учебы в колледже, причем сделать это как можно скорее.

Филипп Рот. Возмущение34

Любовь издавна изображалась как переживание, подавляющее волю, как непреодолимая сила, неподвластная человеку. Тем не менее в этой и следующей главе я делаю заявление, которое, казалось бы, противоречит здравому смыслу: одним из наиболее плодотворных способов понять метаморфозы любви в эпоху модернизма является категория выбора. Это происходит не только потому, что любить — значит выделять одного человека среди других и таким образом формировать свою индивидуальность самим актом выбора объекта любви, но и потому, что любить кого-то — значит сталкиваться с вопросами выбора: «тот ли это человек?», «как мне узнать, подходит ли он мне?», «не встречу ли я со временем кого-нибудь более подходящего?». Эти вопросы относятся и к чувствам, и к выбору как к различающему типу действий. В той мере, в какой современная личность определяется собственными притязаниями на осуществление выбора — особенно в сфере потребления и в политике — любовь может помочь нам проникнуть в самую суть понимания социальной основы выбора в эпоху модернизма.

Выбор является определяющим культурным признаком современности, поскольку, по крайней мере, в экономической и политической сферах он воплощает в себе не только проявление свободы, но и два других компонента, оправдывающих ее проявление, а именно рациональность и независимость. В этом смысле выбор представляет собой одно из наиболее мощных культурных и институциональных направлений, формирующих индивидуальную сферу современной личности, он одновременно является и правом, и формой компетенции. Раз выбор присущ современной индивидуальности, то как и почему люди решают вступить или не вступить в отношения имеет решающее значение для понимания любви как опыта в эпоху модернизма.

Экономисты, психологи и даже социологи склонны думать о выборе как о естественном признаке проявления рациональности, своего рода фиксированном, инвариантном свойстве ума, определяемом как способность оценивать предпочтения, последовательно действовать на основе этих иерархически упорядоченных предпочтений и делать выбор, используя наиболее эффективные средства. Тем не менее выбор далеко не простая категория и формируется культурой не менее, чем другими областями воздействия. Поскольку выбор подразумевает иерархию между рациональным мышлением и эмоциями и упорядоченность среди разного рода рациональных мыслей и эмоций, побуждающих его сделать, и так как он предполагает саму способность сделать выбор и наличие когнитивных механизмов, чтобы организовать этот процесс, можно сказать, что он сформирован и культурой и обществом, одновременно являясь достоянием окружающей среды и интеллекта человека35.

Одна из главных трансформаций, которым подвергается любовь в эпоху модернизма, связана с самими условиями романтического выбора. Эти условия бывают двух видов. Один из них касается экологии выбора или социальной среды, которая заставляет сделать определенный выбор. Например, эндогамные правила являются очень хорошим примером того, как выбор может быть ограничен рамками социальной среды, где в качестве потенциальных партнеров выступают члены одной семьи или члены одной расовой или этнической группы. В качестве альтернативы этому сексуальная революция преобразовала экологию сексуального выбора, сняв значительное количество запретов на выбор сексуального партнера. Экология выбора, таким образом, может быть результатом либо целенаправленной и сознательно разработанной политики36, либо незапланированной социальной динамикой и процессами, происходящими в обществе.

Но у выбора есть и другой аспект, который я предлагаю назвать архитектурой выбора37. Архитектура выбора связана с механизмами, которые являются внутренними для субъекта и формируются культурой: они касаются как критериев оценки какого-либо объекта (будь то произведение искусства, зубная паста или будущий супруг), так и способов самоконсультации, с помощью которых человек сверяется со своими эмоциями, знаниями и общепринятыми суждениями для принятия решения. Архитектура выбора состоит из ряда когнитивных и эмоциональных процессов и, что более важно, связана с тем, как эмоциональные и рациональные формы мышления оцениваются, воспринимаются и отслеживаются при принятии решения. Выбор может быть результатом сложного процесса самоконсультации и толкования альтернативных направлений или результатом «мгновенного» сиюминутного решения, но каждый из этих маршрутов имеет определенные культурные пути, которые еще предстоит осветить.

Наиболее ярко выражены шесть культурных компонентов архитектуры выбора. Во-первых, заставляет ли выбор задуматься об отдаленных последствиях принятых решений38, и если да, то что чаще всего приходит на ум или рисуется в воображении? Например, увеличение числа разводов, очевидно, привнесло новое понимание последствий брака при принятии решения жениться или выйти замуж. Предотвращение риска и предвосхищение сожаления, в свою очередь, могут стать отличительными чертами принятия некоторых решений (например, о браке), тем самым преобразуя сам процесс выбора. И наоборот, некоторые решения могут приниматься с учетом или без учета отдаленных последствий (например, финансовые волшебники с Уолл-Стрит до кризиса 2008 г., вероятно, прекрасно осознавали, как будут восприняты последствия их собственного выбора после финансового краха). Следовательно, являются ли последствия приоритетными в процессе принятия решений и что это за последствия, зависит от культуры.

Во-вторых, насколько формален сам процесс консультирования для принятия решений? Например, следует ли человек четким правилам или интуиции? Консультируется ли он с экспертом (оракулом, астрологом, раввином, священником, психологом, юристом, финансовым консультантом) или следует коллективному давлению и общественным нормам? Если человек обращается к специалисту, то что конкретно обсуждается в формальном процессе принятия решения: его будущее (как у астролога), закон, истинные неосознанные желания человека или его личные рациональные интересы?

В-третьих, какие способы самоконсультации используются для принятия решений? Можно полагаться на собственное интуитивное, привычное знание о мире, или, наоборот, проводить систематический поиск и оценку различных планов действий при наличии либо отсутствии ментальной карты доступных вариантов. Или можно принять решение после внезапного озарения. Например, современные мужчины и женщины все чаще занимаются самоанализом собственных эмоций, используя психологические модели для понимания их причин. Такие процессы самоконсультаций исторически и культурно различаются.

В-четвертых, существуют ли культурные нормы и методы, позволяющие не доверять нашим желаниям и потребностям и сомневаться в них? В христианской культуре, например, уже заложено недоверие к человеческим (сексуальным и иным) желаниям, тогда как потребительская культура, напротив, их поощряет и рассматривает как законное основание выбора. Недоверие и сомнение, основанные на нормах культуры, (или же их отсутствие), вероятно, будут определять процесс и результат принятия решений.

В-пятых, каковы общепринятые основания для принятия решения? Являются ли рациональные или эмоциональные способы оценки законными обоснованиями выбора и в какой области выбора они, скорее всего, будут действовать? Например, покупка дома и выбор партнера по-разному регулируются рациональным познанием и эмоциями. Даже если на практике мы гораздо более «эмоциональны» на рынке недвижимости или более «рациональны» на рынке брака, чем нам хотелось бы признать, культурные модели эмоциональности и рациональности влияют на то, как мы принимаем и воспринимаем наши решения.

И, наконец, ценится ли выбор сам по себе? В этом плане современная культура потребления, основанная на правах человека, существенно отличается от предшествующих культур. Более того, на Тайване, например, в отличие от Соединенных Штатов ориентированность на какого-либо человека в процессе выбора партнера гораздо чаще основывается на факторах, не имеющих отношение к паре (социальные нормы, круг общения или обстоятельства)39. Сами категории выбора в этих двух культурах в корне различны.

То, что человек понимает под своими предпочтениями, не важно, воспринимает ли он их эмоционально, психологически или рационально, и способы анализа этих предпочтений формируются на языке самой личности, что является основой архитектуры выбора40. Если когнитивные и эмоциональные механизмы, формирующие архитектуру выбора, исторически и культурно различаются, то современную личность можно успешно охарактеризовать условиями и способами, в которых делается выбор. В этой и следующей главе я попытаюсь охарактеризовать преобразования в экологии и архитектуре романтического выбора.

Характер и нравственная экология романтического выбора

Чтобы понять differentia specifica, т. е. характерную особенность сегодняшнего современного любовного выбора, я хочу продолжить исходя из противоположного и сосредоточиться на культурном прототипе, который достаточно современен, чтобы соответствовать образцам эмоционального индивидуализма, но весьма отличается от теперешнего, чтобы сделать более заметными соответствующие признаки, характеризующие наши собственные современные романтические подходы. Для проведения такого анализа я сосредоточусь на литературных текстах, поскольку они лучше всяких фактов формулируют культурные модели и типы идеалов. В частности, я выбрала литературный мир Джейн Остин, известной своим интересом к вопросам супружества, любви и социального статуса.

Я рассматриваю эти тексты не как исторические документы, повествующие о романтических практиках, а как культурные свидетельства формирования личности, морали и межличностных отношений в Англии в начале и середине XIX в. Таким образом, эти романы не используются в качестве доказательства исторической сложности брачных традиций в эпоху Регентства. Я также не намерена выделять многогранные аспекты сюжетов и персонажей Остин, что, несомненно, было бы предпочтительней при обычном литературном чтении ее романов. Мой собственный ограниченный подход оставляет без внимания многослойность и глубину ее текстов и предпочитает сосредоточиться на системе культурных допущений, формирующих матримониально-романтические традиции среднего класса, обсуждаемые в мире Остин. Джейн Остин, как известно, критиковала весьма распространенное корыстолюбие, которое управляло сватовством, и продвигала взгляд на брак, основанный на привязанности, взаимном уважении и чувствах (хотя и придерживающийся социально принятых норм). Но ее тексты интересны именно потому, что они предлагают осознанные размышления о браке с точки зрения классового подхода и об эмоциональном индивидуальном выборе, поскольку они предлагают «компромисс» между двумя этими формами действий и являются отправным пунктом для понимания культурной системы, в рамках которой формировались романтические чувства в Англии в начале и середине XIX в., т. е. дают представления о ритуалах, социальных нормах и институтах, ограничивавших выражение и проживание чувств.

В той мере, в какой литературные тексты содержат систематически закодированные культурные предположения — о самоидентичности, морали или ритуалах поведения, они могут помочь нам построить культурные модели, альтернативные нашим, — то, что социологи называют идеальными типами, которые в качестве контраста могут быть полезны для проведения анализа наших собственных романтических практик. Проводя параллели между культурной моделью Остин и фактической практикой ухаживания в средних и высших классах XIX в., я надеюсь понять некоторые элементы современной социальной структуры супружеских отношений. Подобно тому, как художники используют яркие фоновые цвета, чтобы подчеркнуть объекты, расположенные на переднем плане картины, мир Остин используется здесь в качестве живописного полотна, чтобы лучше раскрыть социальную организацию и глубинную структуру создания романтических пар в современном обществе.

Таким образом, нижеследующий анализ освещает структурные тенденции и изменение культурных моделей, а не детальное исследование конкретных случаев.

Любовь персонажей, характер любви

В своем замечательном романе «Эмма» (1816 г.) Джейн Остин объясняет природу любви мистера Найтли к Эмме:

Она [Эмма] из-за беспечности или упрямства слишком часто пренебрегала его [Найтли] советами, или даже нарочно препиралась с ним, не замечая и половины его достоинств, и ссорилась с ним из-за того, что он не хотел признавать ее ошибочные и высокомерные суждения — но все же, по семейной привязанности, по привычке и по благородству души, он любил ее, как ни одно другое существо, наблюдая за ней с детских лет, исправлял и заботливо пытался наставить ее на путь истинный41.

Изложенное здесь видение любви исходит непосредственно из того, что мужчины и женщины XIX в. называли «характером». В отличие от давней западной традиции, которая представляет любовь как эмоцию, превосходящую способность здраво рассуждать и позволяющую слепо идеализировать объект любви, любовь Найтли в романе крепко связана с его проницательностью и способностью разбираться в людях. Вот почему недостатки Эммы подчеркнуты не менее ее достоинств. Единственный человек, который любит Эмму, является единственным, кто видит ее недостатки. Любить человека — значит смотреть на него широко открытыми и все понимающими глазами. И, в отличие от того, что мы могли бы ожидать в настоящее время, такая способность разбираться в людях (и осознавать их недостатки) не влечет за собой никаких противоречивых чувств по отношению к Эмме. Напротив, благородство души позволяет мистеру Найтли прощать ее ошибки, распознать то, что позже окажется ее собственным душевным благородством42, и даже с пылом и страстью стремиться усовершенствовать ее характер. Понимание недостатков Эммы совсем не противоречит его полной преданности ей, поскольку оба эти чувства проистекают из одного и того же нравственного источника. Любовь Найтли сама по себе в высшей степени нравственна не только потому, что он делает объект своей любви подотчетным моральному кодексу, но и потому, что любовь к Эмме переплетается с его нравственным замыслом формирования ее ума. Когда он с волнением смотрит на нее, не вожделение обуревает им, а страстное желание видеть, что она поступает правильно. Это конкретное представление о любви говорит не об уникальной самобытности человека, которого мы любим, а о его способности соответствовать тем достоинствам, перед которыми мы (и другие) поклоняемся. Весьма интересно, что Эмма совсем не чувствует себя униженной или оскорбленной упреками Найтли, она принимает их. Более того, мы можем предположить, что она уважает и любит Найтли именно потому, что он единственный, кто требует от нее соблюдения нравственного кодекса, которому они оба привержены. Эмма настолько привержена этому нравственному кодексу, что она принимает то, что мы назвали бы сегодня нарциссическими ранами, нанесенными Найтли, и его вызов ее самомнению во имя определения добродетели, которую она разделяет с ним. Быть любимой Найтли — значит получить от него вызов и принять этот вызов, отстаивая и его и ее собственные нравственные устои. Любить другого — значит любить все, что есть хорошего в нем и благодаря ему. Воистину, «в христианских и еврейских традициях… характер (или “совершенство” характера) определялся как согласованность добродетели и нравственной цели в сопровождении человека к благополучной жизни»43, и эта согласованность ожидалась во всех вопросах, включая сердечные. В отличие от концепции, воцарившейся с XVII в. (главным образом, во Франции), сердечная сфера здесь больше не подвластна сама себе. Прежде непонятная и необъяснимая для разума и нравственности, теперь она тесно связана с ними и ими же регулируется. Наконец, это любовь, которая вырастает из привязанности и привычки, далекая от сиюминутного влечения, характеризующего любовь с первого взгляда. Любовь воспринимается не как крушение или вторжение в чье-то существование. Скорее, она развивается со временем, в дружеских отношениях, благодаря тесному знакомству семей и взаимодействию в повседневной жизни. Знакомству такому близкому, что с современной точки зрения есть что-то смутно кровосмесительное в том, что Найтли наблюдал за Эммой с детских лет. Это любовь, в которой человек уже включен в чью-то повседневную жизнь и имеет достаточно возможностей наблюдать за жизнью этой семьи, узнавать и испытывать характер другого человека с течением времени. Как выразился Джеймс Хантер, «характер… противостоит беспринципности»44. Метафора, которую использует Кьеркегор: «характер отчеканен в человеке»45. Поскольку все зависит от характера, любовь здесь не внезапное происшествие, а событие, подготовленное временем, вписанное в Longue durée (долговечность).

Случись подобная любовь в настоящее время, чувства Найтли к Эмме, вероятно, назвали бы покровительственными и контролирующими и рассматривали бы «характер» или «добродетель» как кодовые слова для патриархального контроля над женщинами. Но подобная интерпретация должна была бы пренебречь удивительной souveraineté (самостоятельностью) героинь Джейн Остин в вопросах любви. Такая самостоятельность является характерной особенностью ее женских персонажей, ключ к разгадке которой можно найти в глубоких культурных предположениях, формирующих личность этих женщин. Почему Элизабет Беннет, героиня книги «Гордость и предубеждение» (1813 г.), принимает высокомерные и пренебрежительные суждения Дарси о ее внешности («она вполне сносна; но недостаточно привлекательна, чтобы соблазнить меня...»46 (курсив мой. — Автор)) без уныния и чувства унижения, а достойно и с юмором? Потому что его презрение не влияет на ее чувство собственного достоинства и самооценку. Несмотря на то, что Дарси является самой привлекательной перспективой брака, доступной в ее непосредственном окружении, Элизабет полностью контролирует свои чувства, позволяя им проявляться только тогда, когда он начинает соответствовать ее видению и пониманию любви.

Энн Эллиот, главная героиня книги «Доводы рассудка» (1818 г.), узнает, что капитан Уэнтуорт, не видевший ее девять лет, считает, что красота ее утрачена. Энн все еще влюблена в Уэнтуорта, но вместо того, чтобы отчаяться, как мы бы ожидали, она «обрадовалась, услышав [эти слова]. Они действовали отрезвляюще; они унимали волнение; они успокаивали и, следовательно, должны были сделать ее счастливее»47. Трудно себе представить, что в подобной ситуации женщина не только не потеряла самообладание, а почувствовала радость от того, что некогда влюбленный в нее человек находит ее менее привлекательной.

И последний пример — Элинор Дэшвуд, героиня романа «Разум и чувства» (1811 г.), влюблена в Эдварда Фаррарса. Только после того, как Элинор влюбилась в него, она узнает, что он тайно обручен с другой женщиной, Люси. Когда позже ей сообщают, что Эдвард не разорвал помолвку с Люси (а значит, собирается жениться на ней), она радуется его нравственной красоте, поскольку нарушение обещания, данного другой, сделало бы его морально недостойным. Очевидно, что верность Элинор своим нравственным принципам превалирует над ее любовью к Эдварду, точно так же, как его помолвка с Люси должна превалировать над его чувствами к Элинор. Найтли, Уэнтуорт и Энн Эллиот не ведут себя так, будто существует противоречие между их чувством морального долга и страстью. И, действительно, в их поведении нет никакого противоречия, поскольку каждый из них представляет собой «целостную личность»48. Иными словами, невозможно отделить нравственное от эмоционального, поскольку именно нравственные устои формируют эмоциональную жизнь, которая в результате также имеет здесь и общественную значимость.

С точки зрения современной чувствительности и уязвимости героини Джейн Остин не только необыкновенно самоуверенны, но и странным образом далеки от необходимости, как бы мы сейчас сказали, самоутверждаться перед своими поклонниками. Возьмем, например, реакцию Энн на замечание Уэнтуорта о ее утраченной красоте. Создается впечатление, что их самооценка гораздо меньше зависит от мужского взгляда, чем самооценка современных женщин (см. главу 4). Учитывая состояние правовой зависимости и лишения женщин избирательных прав в то время, подобное поведение может показаться удивительным. Это загадочное явление можно легко объяснить: ответ заключается именно в характере героинь Остин, т. е. в их способности формировать свое внутреннее и внешнее «я» для нравственной цели, превосходящей их желания и интересы. Ощущение внутреннего «я» и самооценка не даруется им кем-либо, а проистекают из их способности распознавать и выполнять моральный долг, почти осязаемый. С этой точки зрения, внутренняя ценность обусловлена именно их способностью обуздывать личные желания и сознавать безукоризненность претворения в жизнь их моральных принципов, как ими самими, так и другими, как в любви, так и в других делах. По сути, характер заключается именно в совпадении желания и нравственной цели. Таким образом, характер — это своего рода воплощение ценностей, исповедуемых этими женщинами. Он базируется не на основном, онтологическом, определении личности, а на перформативном: по сути своей он должен быть на виду, чтобы остальные засвидетельствовали его существование и одобрили его; он заключается не в уникальном психологическом состоянии или ощущении (или, по крайней мере, не так явно), а в деяниях; речь идет не об уникальности и неповторимости личности, а скорее, о способности проявлять всеми узнаваемые и проверенные добродетели. Таким образом, характер — это не столько сфера внутреннего «я», сколько способность соединять свои глубинные ценности с общественной сферой ценностей и норм. Он требует, чтобы личность зависела от репутации и чести, регулируемых публичными правилами поведения, а не столько от личной эмоциональной «оценки», даруемой одним конкретным человеком. В контексте любви и ухаживания характер определяет тот факт, что оба влюбленных черпают ощущение ценности своей личности непосредственно из их способности принимать нравственные кодексы и идеалы, а не из одобрения, дарованного объектом их любви. И ценность женщины, судя по всему, устанавливается совершенно независимо от одобрения или неодобрения поклонника. В этой нравственной экономике и поклонник, и женщина знают, кто они, какова их социальная и моральная ценность, и именно это знание создает их взаимную любовь (см. главу 4 для сравнения). Очевидно, что выбрать партнера им помогут влечение, симпатия или любовь. Но выбор совершается в соответствии с ранее существовавшими моральными кодексами и социальными правилами, и именно от способности успешно применять эти кодексы влюбленные и получают ощущение ценности. В этом смысле значимость, которую они придают друг другу, если и не полностью объективна, то, по крайней мере, имеет объективные корни.

Но предположение о том, что сущность этих женщин объясняется их характером, вызывает еще один вопрос: что создает условия такому разделению внутренней ценности и процесса ухаживания?49 Будет тавтологией утверждать, как это делают некоторые философы и социологи — сторонники коммунитаризма, что характер отражает предрасположенность людей и что он заключается в способности иметь собственное чувство значимости, но возникает еще один вопрос — как это происходит. Вопреки несколько наивному мнению о том, что характер состоит из внутренней предрасположенности, которая, в свою очередь, объясняет способность придерживаться общественных моральных кодексов, я полагаю, что способность извлекать чувство собственной ценности из моральных кодексов и проявление нравственного облика становятся возможными благодаря ряду социальных, а не психологических или моральных механизмов. Характер — это не просто набор внутренних установок и свойств ума, обусловленных результатом прямого усвоения нравственных норм. Скорее всего, разнообразные характеры формируются благодаря определенным социальным механизмам, и, в частности, благодаря интеграции эмоций во всеобщую экологию выбора. В то время как философ или историк довольствуются тем фактом, что любовь переплетается с моральными принципами, для социолога именно этот факт нуждается в объяснении. Как любовь и нравственность переплетаются друг с другом, т. е. какие социальные механизмы позволяют использовать любовь для формирования нравственного замысла личности? По моему мнению, то, что мы называем нравственной личностью и нравственными чувствами, заключается в особой экологии и архитектуре выбора, где существует высокая степень соответствия между частным и общественным выбором и где личные эмоции выражаются личностью как единицей общества. Нет никакого сомнения, что персонажи Остин имеют глубокий внутренний мир, но он сильно отличается от нашего, поскольку он стремится соответствовать миру общественному с его ритуалами и ролями. Какие социальные механизмы обеспечивают такое соответствие, нам еще предстоит уточнить.

Ухаживание и сватовство как социальная сеть

Как и другие романы Остин, «Эмма» показывает, что ухаживание являлось процессом, которым руководили родственники и соседи. Смысл здесь не в том, что подобный надзор осуществлялся под их контролем и ограничивал выбор, хотя, очевидно, так и было. Скорее, смысл в том, что ухаживание превратилось в деятельность, где личность женщины самым естественным образом была опутана защитной сетью ее социальных и родственных связей. В процессе ухаживания и сватовства, описанном Остин (и многими другими романистами), тщательно изучается не столько женщина, сколько мужчина. Мужчина совершает свои ухаживания под бдительными взглядами окружающих и, следовательно, оказывается рядом с женщиной «посредством» разнообразных социальных отношений. Как отмечает литературный критик Джеймс Вуд, в «Разуме и чувстве» нам говорят, что Элинор «решила не только выяснить все подробности его [Уиллоби] характера, какие только могут дать ей собственная ее наблюдательность и сведения, полученные от других, а также проследить за его поведением по отношению к ее сестре…»50 Знать человека — часто означало видеть его глазами других. Молли Дорси Сэн-форд, проживавшая на границе в Колорадо, писала в своем дневнике в 1860 г.: «Бабуля вбила себе в голову, что он мой возлюбленный, и… я и сама в это поверила. Я узнала сегодня, когда он пришел, a я так долго его не видела, что он многое значит для меня»51. Любовь стала для Молли откровением благодаря ее бабушке; и такое откровение обусловлено тем, что возлюбленный стал частью ее повседневной жизни и ее отношений с семьей. Подобное глубокое знание потенциального супруга было необходимо для того, чтобы обрести уверенность в социальной и психологической совместимости двух людей. Например, в «Доводах рассудка» Энн Эллиот находится под сильным влиянием Леди Рассел, которая считает ее первую настоящую (и единственную) любовь, капитана Уэнтуорта, неподходящим. Наша современная сентиментальность может только посочувствовать тому, что эта отрицательная оценка заставила Энн отказаться от объекта своей любви. Но если взглянуть с другой токи зрения, Леди Рассел хотела лишь защитить Энн, поскольку надежная защита личности молодой девушки была заложена в самой сути родственных отношений. И, действительно, Остин демонстрирует нам ограниченность этой системы, предполагая, что социальная среда Энн не способна отличить социальный статус от внутренней ценности. Тем не менее Энн и читатель обретают уверенность в своих суждениях о Уэнтуорте только благодаря тому, что у них было много возможностей удостовериться в них. Безусловно, ухаживание и сватовство как в Англии, так и в Соединенных Штатах часто влекли за собой процесс проверки притязаний и рекомендаций поклонников. «[Ухаживание] было игрой, полной обмана, коварства и обольщения. И, разумеется, необходимо было раскрыть этот обман и убедиться, что “другой” действительно является тем человеком, который на многие годы останется самым близким другом»52.

Такой тщательный мониторинг проиллюстрирован методами, с помощью которых потенциальные родственники очередного поклонника проводили проверку его репутации. Например, прежде чем снискать благосклонность Оливии Лэнгдон и сделать ей предложение, Сэмюэл Клеменс (известный нам как Марк Твен) должен был по требованию ее семьи предоставить рекомендательные письма, подтверждающие его надежность. После того, как все завершилось, Клеменс мог смело сказать:

Думаю, все мои рекомендации говорят о том, что я никогда не делал ничего плохого, подлого или преступного. Что двери, открытые для меня семь лет назад, остаются открытыми и по сей день; что все друзья, которых я обрел за семь лет, все еще являются моими друзьями; что я всегда могу вернуться туда, где я бывал раньше, не скрываясь, с высоко поднятой головой53.

Этот пример показывает нам, что в процессе ухаживания и сватовства личность женщины была скована узами тесных родственных связей, игравших активную роль в процессе оценки потенциального жениха и создании с ним супружеских отношений. Поскольку в решении этой социальной задачи участвовали многие из окружения женщины, ее мнение полностью отражало их умозаключения и ее чувства по отношению к мужчине формировались исходя из мнения окружающих о нем. Переплетение эмоций и здравого смысла, сокровенных чувств и коллективных суждений подразумевало, что, любя кого-то и, в конечном счете, принимая решение о возможном супружестве, каждый неизменно погружался во вселенную нравственных норм и табу, существовавших в обществе, и романтическая связь оказывалась затянутой в пучину обязательств перед другими. Мужчины и женщины не принадлежали самим себе, их сознание находилось под властью хранителей моральных и социальных норм54. Такое положение дел существовало вплоть до XIX в.

Общепризнанные и негласные правила

Ухаживание в мире Остин регулируется мириадами скрытых правил. Люди, далекие от социологии, склонны рассматривать правила как ограничения. Но для социологов правила также являются благоприятной средой, в которой субъекты взаимодействуют друг с другом, строят планы относительно друг друга и, преодолевая трудности, ищут пути соприкосновения55. Ритуалы — это набор определенных правил для того, чтобы вступить в отношения или выйти из них, они подобны четко налаженному пути, проторенному в дебрях возможностей. Они предвосхищают то, что может и должно произойти дальше56. Иными словами, ритуалы являются мощным символическим инструментом устранения беспокойств, порождаемых неопределенностью. Таким образом, в XIX в. среди имущих классов существовали если не строго соблюдаемые правила, то, по крайней мере, кодексы и ритуалы поведения, устанавливающие определенную последовательность романтических отношений, которые необходимо было соблюдать для того, чтобы мужчины и женщины оказались достойными друг друга.

Приглашение в гости было одним из таких ритуалов. Пригласить можно было только в дом к девушке (когда она была все еще достаточно молода, чтобы называться девушкой), поэтому мужчине считалось неуместным проявлять инициативу в этой ситуации. Мужчина мог показать девушке, что она ему нравится, но это была «привилегия» девушки — пригласить мужчину ее навестить57. Практика подобных приглашений среди представителей среднего класса позволяла женщине и ее родителям самим контролировать процесс ухаживания и сватовства58, и этот контроль не оспаривался. Кроме того, если на званом вечере джентльмен был представлен даме с целью приглашения на танец, он не мог по привычке возобновить с ней знакомство на улице. Их должен был вновь представить друг другу какой-нибудь общий знакомый, и только дама могла позволить их общению возобновиться. Что крайне важно, после проведения ритуала знакомства ухаживание продвигалось в плавной последовательности, пары сначала беседовали, затем вместе прогуливались и, наконец, устанавливали близкие отношения, как только их взаимная симпатия подтверждалась. Иными словами, эмоциональная вовлеченность тщательно контролировалась, поскольку она должна была следовать выверенному ритуальному порядку.

В этом романтическом ритуальном порядке эмоции следовали за действиями и заявлениями (или тесно с ними сочетались), но не были, строго говоря, предпосылкой для них. Я называю эту организацию эмоций режимом перформативности эмоций, т. е. режимом, в котором эмоции индуцируются ритуальными действиями и выражениями чувств. Отчасти наши эмоции всегда вызваны эмоциями других59. Но в романтическом общении возникает проблема взаимности, которая имеет здесь решающее значение, ведь, открывая свои чувства, человек рискует увидеть их безответными. В перформативном режиме эмоций после выполнения определенных ритуалов поведения и разгадывания их смысла человек не только раскрывает свои чувства, но и обретает их. Таким образом, это процесс постепенный, возникающий благодаря оказанию соответствующих знаков внимания и применению законов любви. Это результат едва заметного обмена знаками и сигналами между двумя людьми. При подобном режиме один из партнеров вызывает эмоции у другого, и эта социальная роль выпала мужчине. В перформативном режиме эмоций женщина не была и, возможно, не могла быть ошеломлена и поражена объектом любви; процесс ухаживания следовал определенным правилам обручения, благодаря которым женщина постепенно вовлекалась в более близкие и прочные отношения. Она откликалась на чувства и эмоции, модели выражения которых были хорошо отрепетированы.

Изучая методы ухаживания в XIX в., историк Эллен Ротман цитирует Элизу Саутгейт, которая пишет: «Женщина не могла себе позволить даже подумать о том, что она может полюбить кого-то, прежде чем сама обнаружит привязанность к ней». Ротман продолжает: «Женщине следовало подождать, чтобы удостовериться, что ее чувства взаимны, прежде чем признаваться в них даже самой себе»60. Тот факт, что любовь была превращена в церемониал, защищал женщин от царства эмоций, которые могли их погубить. На самом деле все в романе «Разум и чувства» как раз и сводится к вопросу о плавной последовательности, с которой следует действовать в сердечных делах. Элинор отнюдь не проповедует разум против страсти; скорее, она воплощает и защищает ритуальную версию любви, в которой сильные чувства раскрываются и выражаются только после того, как они осуществятся в надлежащей последовательности: сначала влечение, затем ухаживания и взятие обязательств. В ритуальной версии любви эмоция подтверждает обязательство так же, как обязательство подтверждает эмоцию. То есть, несмотря на то, что вопросы об искренности и истинных чувствах, безусловно, присутствуют в перформативном/ритуализованном романтическом порядке, они часто вытесняются заботой о правильной последовательности эмоций: «Как только мужчина получал достаточно одобрения от девушки, за которой ухаживал, считалось подобающим, чтобы он попросил согласия отца, прежде чем сделать предложение… Женщине следовало ждать, пока мужчина признается ей в любви, прежде чем раскрыть ему свои истинные чувства»61.

Этот режим контрастирует с режимом эмоциональной искренности, которой пронизаны современные отношения. Искренность требует, чтобы партнеры осознавали свои эмоции; чтобы они руководствовались чувствами, которые затем станут основными составляющими их отношений; чтобы они признавались в своих чувствах самим себе (и желательно другим) и чтобы они принимали решения о совместной жизни и связывали себя дальнейшими обязательствами на основе этих чувств. Режим эмоциональной искренности заставляет людей тщательно анализировать свои и чужие эмоции для того, чтобы определиться с важностью, глубиной и будущей значимостью отношений. «Действительно ли я люблю его, или это просто вожделение?», «Если я люблю его, насколько глубока, сильна и подлинна моя любовь?», «Здоровая эта любовь или эгоистичная?» — подобные вопросы возникают в процессе искренней любви. В традиционных обществах, напротив, «искренности нет места в лексиконе человеческих идеалов. Здесь люди довольствуются теми жизненными возможностями, которые предоставляет им их социальная система: высшим благом для них… является выполнение определенной социальной функции»62. Искренность предполагает существование реальной (эмоциональной) онтологии, которая определяет бытие и существует вне правил, организующих и направляющих выражение и переживание чувств вообще и любви в частности. В режиме искренности обязательство не предшествует, а следует за эмоциями, которые испытывает человек и которые становятся дополнительным стимулом для взятия на себя обязательств. Таким образом, для обретения уверенности в своих чувствах режим искренности требует от человека: либо провести тщательный самоанализ, когда вопрос о природе и «истинных» причинах эмоций становится решающим для человека; либо, наоборот, подвергнуться ошеломляющему откровению, которое проявляется очень интенсивно (например, любовь с первого взгляда). Самоанализ предполагает, что рефлексивное самопознание поможет понять истинную природу наших эмоций; снизошедшее откровение предполагает, что глубина и безрассудность являются подлинным показателем истинных чувств. Эти два способа установить подлинность романтических чувств существуют бок о бок в современной культуре и, если следовать им, приводят к романтической связи, которая зависит не столько от ритуальных правил, сколько от эмоциональности внутреннего мира.

Семиотическая последовательность

Центральное место в перформативном режиме эмоций занимает важнейшее социальное правило, согласно которому действия человека соответствуют его намерениям. Например, руководство по этикету 1879 г. предлагало такие инструкции:

Поведение джентльмена по отношению к дамам. Господа имеют право приглашать своих приятельниц в оперу, на концерты, на балы и т. д., приходить с визитом к ним в дом, сопровождать их верхом или в экипаже и быть любезными со всеми барышнями, которым приятно их общество. В сущности, они вольны приглашать и принимать приглашения Ad libitum («по желанию», «по собственному усмотрению» — лат.) Однако, как только молодой джентльмен начинает пренебрегать всеми остальными, чтобы посвятить себя лишь одной даме, он дает ей понять, что она особенно привлекает его, и дает ей все основания полагать, что она должна обручиться с ним, не говоря ей об этом прямо. Джентльмен, который не задумывается о браке, не должен уделять слишком много внимания какой-либо одной даме63.

Этот моральный порядок был, по существу, подкреплен семиотическим порядком, в котором действия партнеров должны были отражать не только их эмоции, но и намерения. Как наглядно показано в романе «Разум и чувства», несоответствие между словами и действиями с одной стороны и намерениями с другой считалось источником морального и социального крушения (проблема Уиллоби не в отсутствии эмоций, поскольку он любил Марианну, а, скорее, в том, что в его поведении ничего не говорило о его настоящих намерениях). Адекватный в нравственном отношении поклонник стремился к максимальной согласованности между внешними действиями и внутренними намерениями. Возьмем еще один пример того, как достойные в нравственном отношении персонажи стремились к такому соответствию: в «Доводах рассудка» Уэнтуорт, считая себя нелюбимым Энн, оказывает знаки внимания Луизе. Однако по мере развития сюжета, читатель и сам Уэнтуорт приходят к пониманию того, что он все еще любит Энн и хочет остаться верным ей. Но, так как его поведение создает впечатление, что он ухаживает за Луизой, Уэнтуорт считает необходимым покинуть город, в котором временно поселился. «Словом, он слишком поздно обнаружил, что запутался; и точно так же, как он полностью убедился в том, что совсем не любит Луизу, он был убежден и в том, что должен считать себя связанным с ней, если ее чувства к нему были такими, как предполагали Харвиллы»64. Поскольку процесс ухаживания в то время был очень хорошо систематизирован, а знаки, которые он оказывал, не соответствовали его чувствам, Уэнтуорт, начав ухаживать и не сделав того, что было предусмотрено системой, осознал, что совершил бесчестный поступок. К таким знакам относились очень серьезно, особенно в кругу английских дворян. Неудивительно, ведь эти коды пересекли Атлантику.

В своем анализе методов ухаживания среди Бостонской элиты Тимоти Кенсли обсуждает «Союзниц», группу молодых женщин, много думавших и говоривших о практике ухаживания. В этой группе «преждевременный жест или выражение, или даже неуместный тон голоса могли быть истолкованы как обещание взять на себя обязательства, хотя ничего подобного и не предполагалось»65.

Детальная кодификация любовных ритуалов имела одну основную цель: избежать неопределенности или уменьшить ее, тесно связав область эмоций с четкой системой знаков. Эмоции обусловливали знаки и были сами обусловлены ими в том смысле, что появление достаточного количества знаков порождало эмоции как в исполнителе ритуала, так и в получателе, и наоборот. Такая детальная систематизация и ритуализация знаков и чувств, вероятно, и создали строго регулируемую эмоциональную динамику постепенно возрастающей взаимности, т. е. плавную последовательность выражения чувств, которые, в свою очередь, порождали новые чувства как в другом, так и в себе и провоцировали их дальнейшее ритуальное выражение.

Практическая заинтересованность как страсть

В прошлом сватовство воспринималось очень серьезно, поскольку оно было самой значительной экономической операцией в жизни многих людей, особенно в жизни женщины, так как ее имущество переходило к мужу после вступления в брак. Это имело три важных последствия.

Во-первых, независимо от того, какие эмоции испытывал человек, они были организованы в рамках социальных и экономических интересов. Общепринятая точка зрения как в социологии, так и за ее пределами, гласит, что действие в своих интересах несовместимо со страстью. С другой стороны, по моему убеждению, интересы не только не противоречат страсти, но и дают толчок к ее активизации и поддержанию. Как предполагает экономист Роберт Франк, эмоции играют решающую роль в подтверждении нашей приверженности собственным интересам и в осуществлении надлежащих действий по их защите. «Страсть часто очень даже неплохо служит нашим интересам!» — пишет он66. Что делало эмоции в романах Остин особенно интенсивными, так это то, что они были четко ориентированы и на здравый смысл, и на интерес, которые, в свою очередь, действовали как мощные катализаторы эмоций. Это замечание можно обобщить и распространить на другие классы: поскольку брак имел решающее значение для экономического выживания, он порождал эмоциональные структуры обязательств. Это порядок, в котором страсть и интерес, будучи теоретически разделенными, могут взаимно усиливать друг друга: презрение (в случае с Дарси) или любовь (в случае Эммы и Найтли), например, служили инструментом для поддержания классовой эндогамии (заключение браков между лицами одной и той же общественной группы).

Вторым последствием вовлечения брака в экономические интересы является то, что предложение о браке часто отклонялось или принималось в зависимости от социального положения или наличия состояния. В семнадцатом, восемнадцатом и девятнадцатом веках «родители, как правило, отвергали будущих мужей из-за того, что они были недостаточно богаты»67. Если в системе ухаживания, которую описывает Остин, личность как носитель самоидентичности и ценности менее уязвима, чем у современных людей, это потому что она априори обладает статусом, используя терминологию французского антрополога Луи Дюмона68. На самом деле, персонажи, которых Остин представляет как лишенных чувства социального места, — это персонажи, постоянно страдающие от унижений и находящиеся на грани смешного или безнравственного (например, Харриет Смит в «Эмме» или Уильям Эллиот в «Доводах рассудка»). В романтическом порядке, описанном Остин, счастьем в любви обладают только те, кто знает свое социальное место, не претендует на большее, но и не стремится к меньшему. Иначе говоря, поскольку критерии классификации людей были известны и понятны всем и так как решение о вступлении в брак явно основывалось (по крайней мере, частично) на социальном статусе, то отказ претенденту в заключении брака не зависел от внутренней сущности личности, а только от ее положения. Когда саму Остин попросили больше не встречаться с Томом Лефроем, который ухаживал за ней и которого она, очевидно, любила, она приняла вердикт без каких-либо возражений, поскольку знала, что оба они испытывают недостаток в деньгах. Когда предложение философа Томаса Карлайла в первый раз было вежливо отвергнуто Джейн Уэлш, он мог — и фактически так и сделал — связать ее отказ с его сомнительными финансовыми перспективами, а не с его личностью или привлекательностью. В противоположность этому, когда личность становится сущностной69, когда любовь определяется как обращение к самой сокровенной сущности человека, а не к его классу и положению, любовь становится оценкой значимости человека, а отказ — отрицанием ценности его личности (см. главу 4).

Наконец, преобладание экономических соображений в процессе ухаживания и сватовства в прошлом также означает, что способы оценки были более «объективными», т. е. они опирались на (более или менее) объективный статус и ранг потенциального партнера, известный и принятый его или ее социальным окружением. Таким образом, приданое женщины определяло ее ценность на брачном рынке. «Приданое было самым важным фактором в привлекательности молодой женщины как потенциальной невесты, и, следовательно, влияло на ее будущее»70. Приданое играло ключевую роль в даровании статуса и формировании союзов. «Размер приданого указывал на социальное и экономическое положение невесты»71. В большинстве случаев даже женщины, не имевшие прямого контроля над своим приданым, могли требовать его в случае разрыва супружеских отношений или развода, что, по мнению Марион Каплан, могло препятствовать «мужскому непостоянству и защитить женщин»72. Тот факт, что приданое играло важную роль в выборе партнера, означает, что привлекательность женщины в качестве невесты была основана на «объективных» критериях, т. е. критериях, не зависящих от уникальности личности. Эмма, героиня Джейн Остин, которая пытается сосватать свою подругу Харриет Смит викарию Элтону, социальному карьеристу, виновата не в том, что недооценила внешность или характер Харриет, а в том, что недооценила ее объективную совместимость со стремлениями Элтона двигаться вверх. Ошибка Эммы в том, что она не воспользовалась объективными критериями для оценки совместимости. Это позволяет предположить, что романтические ухаживания в романах Остин прочно организованы в рамках классовой эндогамии. Таким образом, использование объективных критериев закрепило частный выбор в общественном порядке рангов и достоинств. В этом плане оценка социального соответствия партнера являлась публичным, а не частным актом оценки. Неуверенность, которая всегда скрывается за оценкой, смягчалась тем фактом, что такая оценка была результатом работы многих людей и основывалась на хорошо известных критериях (для дальнейшего исследования этих критериев см. главу 5)73.

Репутация и выполнение обещаний

В центре этой нравственной, знаковой и экономической системы находилось соблюдение обещаний. Поскольку у большинства людей, как правило, было мало вариантов вступить в брак на протяжении жизни и отмена заключения брака могла иметь серьезные последствия, репутация была основным инструментом для выбора партнера. Способность выполнять обещания была основным компонентом такой репутации. В той мере, в какой обещания связывали интересы одного человека с интересами другого, вспомним утверждение Юма74, что выполнение обещаний функционировало как механизм, который заставлял людей соглашаться с первым «приемлемым» выбором. На самом деле, разнообразные неприятные персонажи в романах Джейн Остин имеют одну общую черту: все они нарушают свои обещания в угоду улучшения и максимального повышения своих брачных перспектив. Изабелла Торп в «Нортенгерском аббатстве» (1818 г.), Люси и Уиллоби в «Разуме и чувстве» характеризуются неспособностью выполнять свои обещания, что само по себе является результатом их желания максимально удовлетворить свои личные интересы в браке. Это соответствует сделанному Стивеном Шейпином описанию моральных устоев английского джентльмена в XVII и XVIII вв., который характеризовался способностью держать свое слово и быть честным75.

В мире Джейн Остин нарушение обещания является серьезным посягательством на репутацию и честь, как мужчин, так и женщин. Наиболее ярким является пример Энн Эллиот в «Доводах рассудка», которая еще до начала действия романа была помолвлена с капитаном Уэнтуортом, но, как мы помним, ее друг и защитница Леди Рассел внушила ей мысль о его непригодности, тем самым вынудив Энн разорвать с ним помолвку. Затем Энн привлекает внимание своего богатого и благородного кузена Уильяма. И вот как она реагирует: «Что бы она чувствовала, не будь капитана Уэнтуорта, не стоило и спрашивать; ибо капитан Уэнтуорт был; и чем бы ни закончилось нынешнее ожидание, хорошим или плохим, сердце ее всегда будет принадлежать только ему. Их союз, по ее мнению, не смог бы отделить ее больше от других мужчин, чем их окончательная разлука»76. Этот манифест против стремления к выгоде и максимальному удовлетворению своих потребностей в сфере чувств призывал мужчин и женщин выполнять данные ими обещания независимо от появления на их пути более выгодных финансовых перспектив. Уэнтуорт — мужской аналог верности и постоянства Энн. Действительно, в подтверждение поведения и чувств Энн мы узнаем, что:

Он никогда никого, кроме нее [Энн], не любил. Он никогда и не надеялся найти равную ей. Поэтому он вынужден был признать, что остался неосознанно верен ей, нет, не преднамеренно; поскольку он хотел забыть ее, и он верил, что забыл. Он казался себе равнодушным, но только злился; и был несправедлив к ее добродетелям, поскольку жестоко пострадал от них. Ее совершенный образ навеки поселился в его душе, как чистейший образец силы духа и нежности77.

Или возьмем последний пример того, насколько был распространен этот закон соблюдения обещаний вплоть до первых десятилетий XX в.: когда Черити Роялл, героиня романа Эдит Уортон «Лето» (1917 г.), обнаружив, что Харни, человек, в которого она была влюблена и за которого надеялась выйти замуж, на самом деле помолвлен с Аннабель Бэлч, она пишет ему: «Я хочу, чтобы ты женился на Аннабель Бэлч, раз ты обещал. Думаю, ты, возможно, боялся, что я буду чувствовать себя слишком плохо из-за этого. Я бы предпочла, чтобы ты поступил правильно. Любящая тебя ЧЕРИТИ»78. Здесь женщина снова предпочитает отказаться от своей любви и будущего счастья ради того, чтобы обещание мужчины осталось нерушимым, поскольку выполнение обязательств является признаком высокой репутации и основой нравственного и социального порядка.

В основе выполнения обещаний лежит важное предположение о способности личности проявлять постоянство и последовательность, неподвластные времени. Так, например, Сэмюэл Клеменс, написав Джервису Лэнгдону, отцу Оливии, заявил: «Я так же искренне, как и вы, желаю, чтобы прошло достаточно времени для того, чтобы показать вам, вне всяких сомнений, кем я был, кем я являюсь и кем я, по всей вероятности, буду. Иначе вы не могли бы быть довольны мной, а я собой»79 (курсив мой. — Автор). Клеменс, очевидно, пытается здесь проявить свой характер и зарекомендовать себя, демонстрируя именно это временно́е постоянство своей личности и свою способность стать в будущем тем, кем он уже является (или более совершенной версией себя). Характер человека проявляется в его постоянстве и способности объединить в единое целое себя прошлого, себя настоящего и будущего.

В мире Джейн Остин такое постоянство проявляется почти показным образом, когда персонажи пренебрегают «лучшими» возможностями, предпочитая им более скромные объекты своих взятых ранее обязательств. Выполнение обещаний лежит в основе верности обязательствам и является механизмом, останавливающим дальнейший поиск партнера в стремлении максимально удовлетворить свои личные интересы. Разумеется, на практике находились и те, кто не выполнял своих обещаний. Это подтверждает тот факт, что XIX в. в Англии стал свидетелем нарушения брачных обязательств80, ставших предметом разбирательств в суде. И преследование этих нарушений в судебном порядке само по себе является доказательством того, насколько серьезно они рассматривались. Тем не менее подобные случаи встречались относительно редко, поскольку репутация мужчин или женщин в решающей степени зависела от их поведения в вопросах брака. Пример того, насколько серьезным считалось нарушение брачного обязательства, можно увидеть в романе Энтони Троллопа «Доктор Торн» (1858 г.). После того, как Генри Торн, соблазнив Мэри Скэтчерд и пообещав жениться, бросил ее, он был убит братом Мэри. Когда брата девушки привлекли к суду, иронично размышляет Троллоп-рассказчик: «Его признали виновным в непредумышленном убийстве и приговорили к тюремному заключению на шесть месяцев. Наши читатели, вероятно, подумают, что наказание было слишком суровым»81. Такой социальный порядок связывал в единое целое эмоции, нравственную сущность и время.

Роли и обязательства

В знаменитой книге Эдит Уортон «Век невинности» (1920 г.) герой, Ньюленд Арчер, решает отказаться от сильной страсти к Эллен Оленска ради выполнения своего предыдущего обязательства жениться на Мэй Уэлланд. Вот как он рассматривает свой будущий брак с женщиной, которая соответствует нравственным принципам его класса:

Он давно уже понял, что единственное, для чего Мэй нужна свобода, которой, по ее мнению, она обладает, это для того, чтобы положить ее на алтарь обожания мужа… Учитывая ее традиционное представление о браке, какой-либо кризис мог бы быть вызван только чем-то явно возмутительным в его собственном поведении; но глубина ее чувств к нему делала это немыслимым. Что бы ни случилось, он знал, что Мэй всегда будет верной, внимательной и деликатной, и это обязывало его следовать тем же добродетелям82 (курсив мой. — Автор).

Драма, которая разворачивается на протяжении всего романа, противопоставляет обязательство Арчера жениться на Мэй его страстному антиинституционному желанию быть с Эллен. В этой модели супружества чувства, которые испытывал человек, не являлись единственным законным основанием для вступления в брак. Скорее, законными считались чувства, которые партнеры испытывали благодаря выполнению хорошо известных ролей. Более того, ценность и качество этого брака определялась далеко не тем, проявил ли каждый супруг свою личность и реализовал ли свой собственный внутренний мир. Хороший брак заключался в способности успешно играть свою роль, а именно чувствовать и проявлять эмоции, соответствующие этой роли последовательно на протяжении всей жизни. Общая система культурных и нравственных ценностей, руководящая исполнением этих ролей, заключалась в настоятельной необходимости брать на себя обязательства, в способности выполнять обещания, данные другому человеку, и играть свою социальную роль, испытывая соответствую-щие (реальные) эмоции.

Таким образом, обязательства являлись нравственной структурой, которая руководила эмоциями как до, так и во время брака и заставляла супругов погружаться в свой внутренний мир, задаваясь вопросом о том, что им следует делать. Это не означает, что люди не обладали развитым внутренним миром или эмоциями, а скорее, что такой внутренний мир был деонтологически структурирован, т. е. определялся тем, что они должны были делать и кем им следовало быть. Например, та самая Молли Дорси Сэнфорд, проживавшая на границе, куда она отправилась ради мужа, написала в 1860 г. в своем дневнике (из Колорадо): «Мне стыдно, что я тоскую по дому. Конечно, я не произношу вслух всего, о чем здесь пишу… Я стараюсь быть веселой ради Бая [ее мужа], поскольку боюсь, что он может подумать, будто я несчастлива с ним. Он не связан семейными узами так крепко, как я, и не может понять»83. Что делает эти короткие строки чуждыми нашему современному восприятию, так это тот факт, что они обусловлены не тем, что мы назвали бы подлинной сущностью этой женщины, а ее приверженностью роли жены. В самом деле, очень маловероятно, что современная молодая женщина будет стыдиться того, что тоскует по дому. Стыд Молли здесь объясняется в основном ее чувством несоответствия роли жены. Несомненно, это пример того, что «традиционное викторианское разделение функций и полномочий между мужьями и женами оставалось основополагающим элементом брака от Атлантики до Тихого океана»84. Чувства современной женщины, напротив, получили бы широкое признание и превалировали бы над ее ролью. Более того, в современных определениях брака предполагается, что муж должен активно замечать такие чувства и поддерживать их, т. е. обращать на них внимание, признавать и принимать их обоснованность. Современная интимная близость предусматривает откровенность при вербальной передаче эмоций, но также, что, возможно, даже более важно, желание поделиться такими эмоциями с партнером в ожидании откровенного проявления его эмоциональной сущности и получения поддержки и признания. Таким образом, еще одно заметное различие от современного чувственного восприятия заключается в том, что Молли Сэнфорд не считает правильным передавать свои сокровенные подлинные чувства. Напротив, соответствовать роли жены — значит уметь скрыть эти чувства и замаскировать их под маской жизнерадостности. Будучи способной убедительно играть свою собственную роль, женщина помогает мужу играть его роль, и именно из этого она черпает удовлетворенность и чувство соответствия. Кроме того, вполне вероятно, что эта женщина даже не пытается осознать и проявить свои истинные чувства. Ее больше беспокоит тот факт, что, выразив негативные эмоции, она может заставить своего мужа почувствовать себя неспособным сделать ее счастливой. Другими словами, она считает своей обязанностью поддерживать его собственное чувство соответствия, определяемое как способность сделать ее счастливой. И последнее, но, возможно, самое интересное, что мы можем заметить, насколько естественно она воспринимает тот факт, что муж не может ее понять. Фактически, она прибегает к этому, чтобы оправдать его и объяснить тот факт, что он не может быть причиной ее внутренних переживаний. Это резко отличается от того, как современные люди, особенно женщины, раскрывают свои сокровенные чувства партнеру в надежде обрести в нем родственную душу. В прошлом отношения в браке предполагали тесную связь между супругами, но в этой взаимосвязи не было места откровенности и проявлению истинных чувств. Души супругов, по современным стандартам, были эмоционально далеки (они не позволяли друг другу заглянуть в содержание своих мыслей и эмоций), тем не менее они были неразрывно связаны и взаимозависимы. Современные личности, напротив, ожидают друг от друга эмоциональной обнаженности и близости, но хотят оставаться независимыми. В современном браке объединены две очень индивидуализированные и дифференцированные личности85, и именно удачная совместимость двух независимых личностей составляет успешный брак, а не простое проигрывание ролей. Тонкая настройка эмоциональных проявлений двух людей становится основой близких отношений.

Чтобы лучше понять природу обязательств, мы можем воспользоваться интересным объяснением различий между сочувствием и обязательством, которое дал Амартья Сен. «Если меня глубоко беспокоит мысль о том, что кого-то пытают, — пишет Сен, — то здесь речь идет о сочувствии. С другой стороны, если эта мысль не причиняет боли и не расстраивает лично меня, но все же заставляет думать, что происходит нечто глубоко неправильное и надо с этим что-то делать, то речь идет об обязательстве. Таким образом, действие, основанное на обязательстве, совершенно неэгоистично в буквальном, не имеющем отношения к нравственности смысле, оно не затрагивает сокровенных чувств личности, которая его совершает»86. Следуя такому определению, обязательство не обусловлено в первую очередь индивидуальными эмоциями. Подобное отличие мы видим между браком, основанном на обязательствах, и браком, основанном на подлинном чувстве. Последний базируется на попытке примирить и гармонично сочетать две независимых эмоциональных личности и в первую очередь должен постоянно создавать и воссоздавать эмоциональные условия и причины быть вместе. Обязательство, напротив, не исходит из сокровенных желаний личности и не направлено на удовлетворение ее душевных порывов. Эмоции в данном случае — это последствия исполнения социальных ролей, а не результат их изначальных предпосылок.

Таким образом, «характер» и обязательство, которые регулировали процесс ухаживания и матримониальные практики, следует рассматривать не как психологические свойства партнеров или знак более нравственной культуры, а как результат специфических социальных механизмов87: тесный круг общения, охраняющий и оберегающий личность; объективные (т. е. относительно не субъективные) критерии выбора партнера; однозначно эндогамные критерии выбора спутника жизни, т. е. социально-религиозно-экономический статус как открытое и законное право выбора партнера; режим перформативности эмоций, регулируемый ритуалами; роль обещания в построении репутации; тот факт, что выполнению обязательств способствовало исполнение социальных ролей. Суть этих утверждений состоит в том, что мы совершенно не должны восхвалять прошлое и тем более утверждать, что люди XIX в. были лучше или нравственнее современных людей; скорее, суть в том, что то, что моральные философы или сторонники коммунитаризма могут рассматривать как нравственную предрасположенность, объясняется социальными механизмами, которые организуют, даже если и частично, эмоциональное взаимодействие мужчин и женщин во время исполнения общественных ритуалов и ролей. В результате личность стала менее уязвимой по отношению к взглядам других людей и их одобрению или неодобрению именно потому, что чувства партнеров не были отражением их внутреннего мира. Таким образом, способы и критерии оценки, способность испытывать и поддерживать любовь, полное доверие себе в познании любви формировались социальными механизмами, которые превращали предрасположенность в «добродетель». Именно эти механизмы одновременно являлись социальными и нравственными, частными и публичными, регулировавшими выбор партнера среднего и высшего класса еще в XIX в., по крайней мере, в англоязычном мире. Что изменилось в настоящее время — это именно те условия, в рамках которых делается любовный выбор.

Великая трансформация романтической экологии: появление брачных рынков

Совершенно очевидно, что общества, в которых брачный выбор основан на любви, как правило, индивидуалистичны, т. е. люди — а не их клан или семья — принимают решение о вступлении в брак, тем самым узаконивая эмоциональную независимость. Но учитывая, что эмоциональный «индивидуализм» существует в Западной Европе, по меньшей мере, триста лет88, это понятие слишком широко и неточно, чтобы описать и охарактеризовать современные эмоциональные взаимодействия. Английская и американская культура романтического выбора XIX в. была индивидуалистической, но форма и смысл этого индивидуализма значительно отличаются от того, что мы имеем сейчас. Я утверждаю, что это различие лучше уловить, если сосредоточиться на культурной организации выбора. До сих пор я описывала социальные механизмы, которые заставляли мужчин и женщин договариваться друг с другом без затяжных переговоров, без формального и строго регламентированного процесса самоанализа, без умозрительного выбора потенциальных партнеров из огромного количества претендентов на открытом рынке, с критериями оценки, отражающими стандарты сообщества. Как я отмечаю ниже и в следующих главах, глубоко изменились именно те условия, в которых делается выбор, т. е. экология и архитектура романтического выбора.

Позвольте мне сделать смелое предположение: преобразования, которые претерпевает романтический выбор, сродни процессу, происходящему в экономических отношениях, которому Карл Поланьи дал название «великая трансформация»89. «Великая трансформация» в экономических отношениях — это процесс, посредством которого капиталистический рынок отделил экономические действия от общества и от нравственных/нормативных рамок, организовал экономику на саморегулируемых рынках и пришел к тому, что подчинил общество экономике. То, что мы называем «триумфом» романтической любви в отношениях между полами, заключалось, прежде всего, в оторванности индивидуального романтического выбора от моральной и социальной структуры общества и в возникновении саморегулирующегося рынка знакомств. Современные критерии оценки объекта любви вышли за рамки общепринятых нравственных устоев. Это произошло из-за изменения сути критериев выбора партнера, которые стали как физическими/сексуальными, так и эмоциональными/психологическими, и из-за преобразования самого процесса выбора, ставшего более субъективным и более индивидуализированным.

«Великая трансформация» любви характеризуется рядом факторов: (1) прекращением нормативного регулирования способа оценки потенциальных партнеров, т. е. его отделением от групповой и общественной структуры, и ролью СМИ в определении критериев привлекательности и ценности; (2) возрастающей тенденцией рассматривать сексуального и романтического партнера одновременно в психологическом и сексуальном плане (при этом первое, в конечном счете, подпадает под второе); (3) и, наконец, появлением сексуальной сферы, того факта, что сексуальность как таковая играет все более важную роль в конкуренции среди участников брачного рынка.

Сексуализация и психологизация романтического выбора

Характер отражал внутренний мир, который воплощал мир общественных ценностей. В этой связи, хотя оценка чьего-либо характера представляла собой индивидуальный акт, она также являлась и публичным актом, разделяемым и одобряемым конкретными людьми.

Индивидуализация критериев выбора партнера и его отрыв от нравственных устоев общества иллюстрируется появлением и преобладанием двух критериев оценки потенциального партнера: эмоциональной близости и психологической совместимости, с одной стороны, и сексуальности — с другой. Понятие «эмоциональная близость» отличается от любви, основанной на оценке нравственных качеств, поскольку ее цель состоит в том, чтобы сделать совместимыми два уникальных, существенно отличающихся и сложных психологических склада личности. «Сексуальная привлекательность», «сексуальная желанность» или «чувственность» отражают культурный акцент на сексуальность и физическую привлекательность как таковые, оторванные от мира нравственных ценностей.

История полна примеров могущества эротической привлекательности и важности красоты для того, чтобы вызвать любовь. Однако, хотя сексуальность, по всей вероятности, подразумевалась на протяжении всей истории как составляющая привлекательности и любви, ее использование в качестве четко выраженной, всепроникающей и законной культурной категории и в качестве критерия оценки по существу является современным, поскольку оно подкрепляется обширной экономической и культурной организацией, систематизирующей сексуальное обаяние и чувственность. Как культурная категория сексуальность отличается от красоты. Женщины среднего класса XIX в. считались привлекательными благодаря своей красоте, а не тому, что мы назвали бы сегодня сексуальной привлекательностью. Красота рассматривалась как физический и духовный атрибут90. (Вот почему Роберт Браунинг мог влюбиться в Элизабет Барретт, которая была инвалидом, именно потому, что он мог соотнести ее внешность с внутренней красотой. Ее инвалидность, казалось, не представляла особой проблемы в его рассказе о своей любви к ней91.) Сексуальная привлекательность как таковая не являлась обоснованным критерием для выбора партнера и в этом отношении представляет собой новый критерий оценки92, не имеющий отношения ни к красоте, ни к нравственному облику, или, скорее, критерий, в котором характер и психологические особенности, в конечном счете, подпадают под сексуальность. Сексуальность отражает тот факт, что в современном мире гендерная идентичность, особенно женская, преобразовалась в сексуальную идентичность, т. е. в набор сознательно манипулируемых телесных и языковых кодексов и принципов (искусство одеваться, например), направленных на то, чтобы вызвать сексуальное желание у другого. Сексуальность в свою очередь стала независимым и решающим критерием при выборе партнера. Это преобразование возникло в результате сочетания культа потребления и растущей нормативной легитимации сексуальности благодаря психологическим и феминистским культурным мировоззрениям.

Несомненно, наряду с феминистскими и богемными притязаниями на сексуальную свободу, потребительская культура является наиболее значимой культурной силой, способствовавшей сексуализации женщин, а затем и мужчин. Джон д’Эмилио и Эстель Фридман, писавшие о 1920-х гг., утверждают, что «американский капитализм больше не был так настойчив в требовании соблюдения профессиональной этики и аскетизма, чтобы накопить капитал для строительства промышленной инфраструктуры. Вместо этого руководители корпораций нуждались в потребителях… Этика, поощрявшая покупку потребительских товаров, также способствовала благосклонному отношению к наслаждению, самовознаграждению и личному удовлетворению, и эта точка зрения легко переместилась в область секса»93. Культура потребления поставила желание в центр субъективности, и сексуальность стала своего рода обобщенной метафорой желания.

История косметики является ярким свидетельством этого процесса. В XIX в. понятия о красоте проводили четкое разделение между управляемой внешними источниками непостоянной и меняющейся в угоду моде и косметике красотой и тем, что тогда называлось «нравственной красотой», которая считается непреходящим и внутренним качеством94. Таким образом, понятия о красоте XIX в. не содержали прямого указания на секс или сексуальность. Как раз наоборот, красота имела значение лишь в том случае, когда она отражала характер. Викторианская мораль с подозрением относилась к косметике, поскольку считала ее неправомерной заменой настоящей внутренней, нравственной красоты. В начале XX в., однако, парфюмерия, декоративная косметика, разнообразные присыпки и пудры, косметические товары и кремы заполонили развивающиеся рынки потребления, и в попытке продвижения этих товаров рекламодатели отделили красоту от морального облика. «Освобожденные из викторианского подземелья, накрашенные красотки теперь гордо шествовали по вымышленным мирам рекламодателей. Они плавали, загорали, танцевали и катались на автомобилях, создавая образ здоровой, спортивной и жизнерадостной женщины»95.

Следуя системе управления, которая разрабатывала новые методы упаковки и распределения товаров, косметическая промышленность популяризировала тело как эстетический объект, оторванный от нравственных определений личности. Этот процесс был ускорен и обобщен во всех социальных классах, поскольку косметическая индустрия сотрудничала с индустрией моды и кино96. Индустрия косметики и индустрия моды стали еще более мощными, получив одобрение индустрии кино, модельного и рекламного бизнеса, благодаря которым усилилось их влияние97. Киностудии, женские журналы, рекламные проспекты и рекламные щиты выполняли функции популяризаторов, кодификаторов и усилителей новых способов привлечения внимания к лицу и телу, а также способов эротизации природы человека. Женщины были включены в потребительскую культуру как яркие сексуальные агенты благодаря идеалу сексуализированной красоты, который активно пропагандировался объединенными секторами экономики, призывавшими к формированию личности на основе эротизма. Новый культ красоты в женских журналах и фильмах «явно связывал макияж и сексуальную привлекательность»98 в единое целое, переплетая косметику, женственность, потребление и эротизм99. Иными словами, целый ряд новых отраслей промышленности способствовал продвижению и признанию законной сексуализации женщин, а затем и мужчин. Тело воспринималось чувственным, активно ищущим чувственного удовлетворения, наслаждения и сексуальных отношений. Такой поиск чувственного удовлетворения способствовал сексуализации тела: тело могло и должно пробуждать сексуальность и эротизм, разжигать эти чувства в другом и выражать их. Таким образом, создание эротизированных женских тел во всех социальных классах стало одним из самых значительных достижений потребительской культуры начала XX в.

Молодость и красота стали символами эротики и сексуальности. Превращение тела в товар благодаря стремлению сделать его моложе и красивей повлекло за собой его интенсивную эротизацию, а также сблизило его с романтической любовью. Краска не только не лишила респектабельных женщин возможности полюбить и выйти замуж100, но и, казалось, привела прямо к этому. «Косметика заняла видное место в повседневных картинах любви и отказа, триумфа и унижения»101. На самом деле, довольно очевидным объяснением культивирования красоты была надежда найти истинную любовь. Настоящей целью (женской) красоты было «обеспечить себе мужа»102. Это обещало женщинам невысокого происхождения возможность возвыситься над своим положением благодаря удачному браку. Красота и женственность, подчеркивавшие сексуальность, были тесно связаны с образом романтики, поскольку и романтика, и красота считались ходовым товаром среди рекламодателей, владельцев студий и производителей косметики. Романтика ввела гендерное разделение, потребовала, чтобы мужчины и женщины неукоснительно поддерживали эти различия; однако она также обещала уничтожить их в утопии бесполых отношений.

Мужские тела также подверглись процессу сексуализации. Несмотря на то, что мужчины медленнее включались в потребительскую культуру, уже в XIX в. можно найти предпосылки мужской идентичности, основанной на потребительской культуре, гедонизме и сексуальности103.

Неприглядной, но не менее важной стороной были бордели, кровавые виды спорта и другие незаконные удовольствия, но также существовал целый ряд значимых предприятий, удовлетворявших потребности мужчин. Действительно… обширная «холостяцкая субкультура» сформировалась вокруг сети закусочных, парикмахерских, табачных лавок, портных, городских баров, театров и множества других коммерческих предприятий, которые процветали благодаря приверженности богатых, молодых «прожигателей жизни»104.

Но именно в 1950-х гг. появилась полномасштабная потребительская культура, ориентированная на мужские тела. Лучшим символом этой культуры стал журнал «Playboy», впервые вышедший в 1953 г. Появление журнала ознаменовало собой рост «этики Плейбоя», которая ставила во главу угла «личное удовлетворение в сверкающем мире бесконечного потребления, праздную жизнь и потворство сластолюбию»105. Изначально, превращение мужского тела в товар опиралось не на красоту и косметику, а скорее на спорт, и непосредственно включалось в сексуальные фантазии мужчин. Своим продвижением сексуальной модели мужественности оно возбуждало то же чувство эротического очарования, что и в случае с женской моделью, но лишь с одним интересным отличием: темы любви и романтики были гораздо менее заметны.

С середины XIX в. фотография, а впоследствии и фильмы, стандартизировали новые мужские и женские каноны эротического очарования106 и одновременно повысили осведомленность людей о собственной и чужой внешности. Эти однородные стандарты красоты сделали широкодоступными новые нормы и кодексы сексуальной привлекательности и тем самым способствовали преобразованию критериев выбора партнера.

Приоритет тела в культуре США и интенсивная коммерциализация секса и сексуальности сделали «сексуальную привлекательность» культурной категорией, оторванной от нравственных ценностей как таковых. Культ красоты, а затем и фитнеса, а также определение мужественности и женственности через призму эротических и сексуальных достоинств неустанно пропагандировались культурными индустриями и привели к постепенному преобразованию сексуального влечения и сексуальности в полноправные позитивные культурные категории, что сделало сексуальную желанность одним из центральных критериев выбора партнера и формирования собственной индивидуальности. Коммерциализация секса и сексуальности — их проникновение в самое сердце движущей силы капитализма — превратила сексуальность в достоинство и в жизненный опыт, все более оторванный от деторождения, брака, длительных связей и даже от эмоциональности.

Потребительская культура чрезвычайно преуспела и в решении сложнейшей задачи избавиться от традиционных сексуальных норм и запретов, и в сексуализации тела и отношений, поскольку она опиралась на авторитет и законность экспертов-психоаналитиков и психологов. В самом деле, эти науки приписывали сексуальности две основные роли в своем новом подходе к определению личности. Во-первых, они рассматривали психическую историю индивида как организованную вокруг (детской) сексуальности, и в этом смысле сексуальность стала существенным элементом того, что определяло человека и его, так сказать, психическую сущность. Но, во-вторых, сексуальность также быстро стала признаком здоровой личности. Обширная индустрия клинических психологов и консультантов утверждала, что полноценная сексуальная жизнь имеет решающее значение для здоровья и благополучия. Таким образом, сексуальность оказалась в самом центре идеи о достойном образе жизни и здоровой личности, проложив путь к позитивному определению сексуального опыта. Рассматривая сексуальность как отправную точку, т. е., сделав личность носителем своей собственной, уникальной правды, касаемой вопросов пола, и заставив достойную личность полагаться на здоровую сексуальность, психология тем самым сделала так, что прошлое и будущее человека оказались по обе стороны временной линии, повествующей об истории личности, и стали теперь вращаться вокруг секса и сексуальности. Человек не только рассказал себе свою историю как сексуальную, но превратил саму сексуальность и в практику, и в идеал, и в цель этого повествования.

Этот посыл психологии особенно усилился благодаря культурной и сексуальной революции, вызванной феминизмом второй волны начиная с 1960-х гг. Несомненно, таким мощным феминизм второй волны сделало переосмысление сексуальности как политического акта. Оргазмическая сексуальность и взаимное удовольствие стали теперь нравственными актами утверждения независимости и равенства. Сексуальное удовольствие стало своего рода подтверждением доступа женщин к полному равенству с мужчинами в качестве свободных и равноправных субъектов107, превратив сексуальность в хранилище позитивного и даже нравственного самоутверждения. Хотя гей-движение не было напрямую связано с феминистским движением, оно также способствовало натурализации соотношения между сексуальностью и политическими правами, тесно связав половую принадлежность с основными ценностями демократической политики, а именно выбором, самоопределением и независимостью. Попавшая под категорию политических прав, сексуальность стала и естественным, и нормативным аспектом личности, однако в настоящее время она оторвана от свода правил, включивших ее в нравственные определения женственности и мужественности. Сочетание этих культурных факторов сделало пол, сексуальность и сексуальную желанность не только законными, но и основными в выборе партнера, в конечном счете предоставив этому критерию самостоятельную власть. Сексуальное влечение к кому-либо стало непременным условием романтических отношений.

Эти различные процессы и преобразования смыслового значения сексуальности стали ощутимы при появлении категорий «секси» и «сексапильность» как новых способов оценки себя и других, особенно в сфере романтических отношений. Появление этих культурных категорий стало результатом отделения красоты от характера и нравственности, поскольку сексуальность в потребительской культуре стала независимым признаком индивидуальности, а оргазмическая сексуальность превратилась в форму компетентности, к которой стремятся влюбленные и супружеские пары. Как указано в Оксфордском словаре английского языка, до 1920-х гг. слово sexy имело негативную стилистическую окраску. Только около 1950-х гг. в английском языке было зарегистрировано современное значение этого слова как позитивного и не связанного с понятиями красоты и нравственности человека. Например, в 1957 г. Уильям Кэмп пишет в своей книге «Перспективы любви»: «Есть в ней что-то такое, что буквально кричит о ее чувственности. Девушке не обязательно быть красивой, чтобы быть сексуальной»108. Все глубже проникая в культуру, понятие «сексапильность» стало обозначать гораздо больше, чем просто внешний вид; оно обозначало сущность человека, включающую в себя нечто, выходящее за пределы чисто физического. Как выразилась Софи Лорен: «Сексуальная привлекательность идет изнутри. Она либо есть, либо ее нет, и она, правда, имеет мало отношения к размеру груди, изгибу бедер или пухлым губам»109. Теперь сексапильность становится уникальной чертой, присущей человеку и говорящей о его привлекательности. Более того, она становится основной чертой при выборе партнера. Например, 52-летний Алан, руководитель отдела продаж фармацевтической компании, представляя большинство людей, делает следующее заявление:

Алан: Основным требованием для меня является внешность; не только ее лицо, но и ее талия, у нее должна быть тонкая талия, красивая, полная грудь, плоский животик, э... э… э и длинные ноги. Но знаете, наверное, гораздо важнее, чтобы она была сексуальна.

Корр.: Что вы имеете в виду?

Алан: Ну, ты должен почувствовать, что она страстная, что ей нравится секс, что ей нравится дарить удовольствие и получать его.

Корр.: А много ли женщин этому соответствуют?

Алан: Мммм… ну, не очень много, конечно, но да, некоторые, я бы сказал, без сомнения соответствуют, но ты должен найти ту единственную, которая по-настоящему тебя возбуждает. Объяснить это гораздо сложнее, но ты сразу поймешь это, когда увидишь. Сексуальность очень важна, но она с трудом поддается определению. Ты просто знаешь это, когда видишь.

Очевидно, что зрение этого человека нацелено на выявление общепринятых черт сексуальной привлекательности и сразу же сигнализирует о том, что тело сексуально. Он иллюстрирует первостепенную важность сексуальной привлекательности в выборе партнера и способы, с помощью которых человек тщательно разрабатывает критерии оценки, позволяющие определить сексуальность других.

Суть здесь, очевидно, не в том, чтобы утверждать, что сексуальность как таковая является чем-то новым или что людей прошлого не привлекало нечто подобное сексуальности. Скорее, это дает основания предположить, что физическое влечение стало сознательным, явным, законным и управляемым критерием выбора партнера и что современные общества предлагают мужчинам и женщинам гораздо больше способов реализовать свою сексуальную привлекательность в сфере романтики и супружества. «Физическая привлекательность партнера была признана наиболее значимым предвестником симпатии, при этом такие факторы, как академические достижения, интеллект и различные показатели личностных качеств не имели к ней никакого отношения»110. Свидетельством того, что физическая привлекательность играет все более важную роль в выборе партнера, являются недавние исследования, показавшие, что и мужчины, и женщины придают большое значение этой характеристике111, подтверждая, таким образом, что женщины в настоящее время проявляют солидарность с мужчинами, традиционно выдвигавшими ее на передний план. В крупномасштабном исследовании тенденций, касающихся критериев выбора партнера, охватывающем полвека, Дэвид Бусс и его соратники находят очень убедительные доказательства того, что сексуальная привлекательность как критерий выбора партнера как для мужчин, так и для женщин уверенно возросла в Соединенных Штатах на протяжении 50 лет112. Вернее, важность физической привлекательности, несомненно, возросла благодаря развитию средств массовой информации, распространению косметики и индустрии моды113.

Изменения в сексуальной сфере, произошедшие после Первой мировой, но еще нагляднее после Второй мировой войны, по мнению многих ученых, привели к появлению «рекреационной сексуальности»114, пришедшей на замену отчужденной, превращенной в товар и самовлюбленной сексуальности. Я считаю, что сексуальность подобно красоте целесообразнее рассматривать как «диффузную статусную характеристику»115, т. е. как характеристику, подтверждающую статус. Можно рассуждать о многих последствиях того, что сексуальная привлекательность стала важным и даже решающим критерием в выборе партнера. Во-первых, взаимозависимость красоты и нравственных качеств, скорее всего, означала тесную связь с социальным классом (нравственность заключалась в проявлении манер и чувства приличия, присущих определенному классу)116. Поскольку сексапильность была сформирована с помощью средств массовой информации, индустрии моды и косметики для привлечения широкого круга женщин, она стала относительно независимой от нравственных кодексов и, следовательно, от социального класса. Подобные бесклассовые кодексы сексуальности, доступные для подражания любой женщине, воплощает в себе Анджелина Джоли. Таким образом, очевидно, что сексуальность является потенциально опасной для традиционных моделей гомогамии. То есть, принимая во внимание, что красота и сексуальность не обязательно совпадают с социальной стратификацией и могут фактически предоставить менее богатым образованным женщинам альтернативный способ доступа к влиятельным мужчинам, легализация сексуальности представляет собой увеличение числа способов вступления в брак, подрывая, таким образом, традиционную иерархию, основанную на деньгах. «В низших классах общества эта [эротическая] иерархия может быть более заметна, чем где-либо еще, просто потому, что бедные, не обладающие властью и необразованные занимают нижние позиции во всех других отношениях и, таким образом, могут стать значимее благодаря своим эротическим качествам»117. В конечном счете, это означает, что брачный рынок становится некой сексуальной социальной ареной, где секс происходит из любви к самому процессу, ареной, где соревнуются все больше и больше соперников: скажем, богатые, образованные и сексуально привлекательные, которые могут либо принадлежать, либо не принадлежать к богатым.

Во-вторых, увеличение количества критериев выбора подразумевает возможность возникновения многих других противоречий в выборе партнера. То есть, если гомогамия основывается на самой сильной социологической поддержке брака — брака с партнерами, имеющими сопоставимое образование и социально-экономический статус, то сексуальность привносит элемент, который потенциально может противоречить, и часто так и делает, «нормальной» логике социального воспроизводства118. Не секрет, что влечение к не гомогамным партнерам было достаточно известным явлением в прошлом, но это считалось гораздо менее законным. Это также означает, что попытка объединить одинаково законные критерии, которые не обязательно совпадают, усложнит процесс поиска и, скорее всего, заставит выбирающих лавировать между взаимоисключающими характеристиками (а иногда и выбирать из них). С точки зрения социологии мы можем сказать, что современный выбор партнера, основанный на габитусе, или наборе прочных телесных, лингвистических и культурных предрасположенностей, приобретенных в ходе социализации, становится более сложным, поскольку теперь он должен усваивать различные наборы оценок, либо подталкивающих к воспроизводству социального класса, либо к медиакультуре, которая производит огромное количество бесклассовых образов. Романтический габитус сложен по своей природе.

Третий и, возможно, наиболее очевидный эффект многочисленных критериев выбора связан с тем, что они узаконили сексуальность как самоцель, оторванную от супружеских целей. Эта оторванность со всей очевидностью свидетельствует о появлении категории «сексуального опыта», в которой сексуальная жизнь, отделенная и независимая от эмоциональной жизни, все больше проживается ради нее самой. Такая оторванность подразумевает гораздо большую дистанцию между эмоциональными намерениями и сексуальными действиями, между переживаемыми эмоциями и моральным долгом превратить их в будущие обязательства. Более того, чувственность указывает на отделение секса от эмоций, поскольку большинство эмоций организованы и порождены системой нравственных ценностей, а чувственность представляет собой культурную категорию и поведение, которое не является нравственно закодированным. Это общая тенденция, но более характерная для мужчин, а не для женщин, о чем свидетельствует тот факт, что мужчины составляют 72 % от общего числа посетителей порнографических сайтов и более 95 % от общего числа платных порнографических сайтов, в то время как женщины по-прежнему больше подвержены смешивать эмоции и сексуальность. Более того, преобладание секса, оторванного от эмоций, подразумевает большие трудности в передаче настоящих чувств и намерений каждого сексуального партнера.

Четвертое последствие связано с тем, что чувственность делает процесс влюбленности полностью субъективным, сексуальное влечение или химия, как известно, не поддается объективным критериям (и это несмотря на то, что критерии красоты стали стандартизированными). В то время как в мире Джейн Остин критерии выбора партнера известны, всем понятны и объективны, теперь они стали субъективными, поскольку основаны на необъяснимом (в принципе) влечении. Каждый человек, по большому счету, должен полагаться только на себя, чтобы разгадать, привлекает ли его кто-нибудь и следует ли ему этого человека любить, делая выбор партнера результатом индивидуального принятия решений, достигнутого благодаря сложному процессу эмоциональной и когнитивной оценки.

Пятое последствие заключается в том, что чувственность делает влечение все более зависимым от изображенного и воспринимаемого зрением119 и, следовательно, вступает в противоречие с рациональными и лингвистически сформулированными критериями, которые также стали доминировать в процессе выбора партнера. Влечение к кому-либо зависит от причин, которые не являются когнитивно, сознательно или рационально оправданными. Понимание, что человек привлекателен, приходит моментально в процессе знакомства или краткого общения и, таким образом, приводит к быстрому образованию пар (знаменитое «свидание на одну ночь» или «случайная связь»). Таким образом, сексуальность как способ оценки указывает на увеличение количества сексуальных связей, возникающих исключительно ради секса, не связанного никакими рамками или долгосрочными обязательствами.

И, наконец, последствием, смежным с предыдущим, является то, что сексапильность влечет за собой все большую унификацию физической внешности и внешнего вида вследствие широкого распространения стандартных образов красоты и сексуальности. Сексуализация романтического свидания была стандартизирована благодаря выбору определенных желательных черт лица и тела. Модели, предложенные индустрией моды, начали играть в этом процессе привилегированную роль. Стандартизация красоты и сексуальности, в свою очередь, привела к формированию определенных черт в иерархии сексуальной привлекательности: некоторые люди явно сексуально более привлекательны, чем другие, благодаря хорошо изученным культурными кодексам и нормам. Поскольку критерии сексуальности кодифицированы, их можно использовать для оценки и классификации потенциальных партнеров, тем самым ставя одних людей выше по шкале сексуальной привлекательности, чем других. Следовательно, субъективизация выбора — превращение личности в единственно верный источник оценки — идет рука об руку со стандартизацией сексуальной внешности и способностью классифицировать ее.

Эти изменения создают условия и определяют основные этапы того, что экономисты называют брачными рынками: а именно, свидания, которые, по всей видимости, контролируются индивидуальным выбором и вкусом, во время которых люди свободно выбирают и обмениваются качествами, желанными в другом, — как правило, женская привлекательность в обмен на мужской статус. Для экономиста Гэри Беккера, пионера концепции брачного рынка, теория предпочтений применима, как и в любой другой сфере экономической деятельности, поскольку брак всегда является добровольным. К тому же в силу того, что мужчины и женщины соревнуются в поисках партнера, можно сказать, что брак — это рынок120, на котором человек, обладающий наибольшим количеством необходимых качеств, будет обладать и большей властью над другими. Понятие Беккера точно отражает общепринятое мнение о том, что брак является результатом свободного выбора и что критерии этого выбора различны. Беккер, однако, делает несколько важных ошибок: он рассматривает решения как результат предпочтений, а предпочтения рассматривает как равнозначные и, таким образом, не проводит различия между родительским выбором спутника жизни и выбором потенциальных партнеров. С точки зрения социологии, однако, эти два вида выбора значительно отличаются в том, что индивидуальный выбор для себя, скорее всего, будет более сложным, поскольку человек, вероятно, захочет удовлетворить многочисленные нужды, т. е. иметь несколько предпочтений, которые, в свою очередь, могут противоречить друг другу. Более того, Беккер не обращает внимания на то, что брачный рынок и условия поиска и выбора партнера существенно различаются в зависимости от того, как регулируется или не регулируется брак, т. е. в соответствии с тем, что я ранее называла экологией выбора. Экономисты предполагают, что предпочтение побуждает к выбору, и не задаются вопросом, каковы условия для формирования этого предпочтения. И последнее, может быть, самое важное: экономисты не обращают внимания на тот факт, что брачные рынки не являются естественными или универсальными, скорее, они представляют собой результат исторического процесса прекращения урегулирования романтических свиданий — имеется в виду выведение романтических свиданий из традиционных нравственных рамок, регулировавших процесс выбора. «Великая трансформация» романтических свиданий — это процесс, в котором нет формальных социальных границ, регулирующих доступ к партнерам, процесс, в котором преобладает интенсивная конкуренция. То, что экономисты считают естественной категорией «брачного рынка», на самом деле имеет историческое происхождение, связанное с исчезновением формальных правил эндогамии, с индивидуализацией романтического выбора и с распространением конкуренции. Условия для брачного рынка возникают только в современном обществе и присущи только ему. В этой связи было бы более уместно говорить о «сексуальных полях», а не о брачных рынках, поскольку эти поля предполагают наличие у субъектов неравных ресурсов для конкуренции в конкретной социальной обстановке.

Брачные рынки и сексуальные поля

Эротизация романтических отношений сопровождалась исчезновением формальных механизмов эндогамии и прекращения урегулирования романтических любовных отношений под знаменем индивидуализации. Под индивидуализацией я подразумеваю, что индивидуумы, а не семьи, становятся носителями личных, физических, эмоциональных и сексуальных качеств, которые должны составлять и определять их особенности и уникальность, и что индивидуумы берут на себя ответственность за процесс оценки и выбора. Таким образом, личность, будучи уникальной и индивидуальной, образует пару с другой уникальной личностью, обладающей присущими только ей качествами. Процесс выбора партнера определяется динамикой вкуса, т. е. становится результатом совместимости двух совершенно разных индивидуальностей, каждая из которых свободно и беспрепятственно ищет необходимые ей качества. Становясь более субъективным, выбор партнера ставит индивидов в ситуацию открытой конкуренции с другими. Это происходит в результате структурирования свидания с потенциальными партнерами на открытом рынке, где люди встречаются и образуют пары в соответствии со своими вкусами и конкурируют с другими в своей способности получить доступ к наиболее желанным партнерам. Это пересматривает условия обмена между мужчинами и женщинами. В мире Джейн Остин мужчины и женщины обмениваются подобными качествами в виде богатства, статуса, образования или общей притягательности своей личности. Романтический выбор, по большей части и почти всегда, отражает и воспроизводит социальное расслоение и нравственные принципы, присущие классу. В современном обществе обмен может в принципе стать несоразмерным, т. е. мужчины и женщины могут «обменивать» различные качества — красоту или сексуальность на, скажем, социально-экономическую власть.

С точки зрения социологии брачный рынок имеет ряд характеристик. Во-первых, в прошлом поиск партнера был (более или менее) однородным, т. е. он происходил внутри определенной группы. С другой стороны, в наше время, учитывая, что раса, социально-экономический статус и религия больше не являются формальными препятствиями для выбора партнера, конкуренция становится и однородной, и охватывающей все уровни, внутри социальной группы, но часто и, как правило, вне ее, таким образом становясь в принципе открытой для всех. Конкуренция в борьбе за партнера становится обобщенной. Это происходит потому, что социальные классы и социальные группы не предоставляют официальных и документально оформленных механизмов выбора партнера. В результате количество потенциальных партнеров значительно увеличивается, и каждый, как правило, конкурирует со всеми остальными в борьбе за наиболее желанных партнеров в данной социальной сфере, где желанность одновременно определяется с индивидуальной и иррациональной точек зрения («Я не знаю, почему он меня так привлекает» или «Она такая женщина, которую хотел бы иметь каждый мужчина»).

Во-вторых, встреча с другими становится вопросом личного вкуса (вкус включает в себя социально-экономические факторы, а также факторы, менее подверженные формулировке, такие как «очарование» или «сексуальность»). Критерии выбора партнера, начиная от физической привлекательности и сексуальных предпочтений до личности и социального статуса, становятся субъективными и теперь могут быть «проданы» в соответствии с динамикой индивидуального вкуса. То есть такие качества, как сексуальность или привлекательность можно «обменять» на экономический статус именно потому, что рынок брака, по всей видимости, становится открытым для частного выбора и предпочтений. Таким образом, торговля активами является результатом исторического преобразования структуры брачных рынков.

В-третьих, поскольку больше не существует официальных механизмов для объединения людей в пары, люди принимают экономические установки, также помогающие им сделать выбор, который должен стать одновременно экономическим и эмоциональным, разумным и безрассудным. Таким образом, романтический габитус обладает свойством действовать экономически и вместе с тем эмоционально. Иногда этот габитус делает выбор, в котором экономический расчет гармонично сочетается с эмоциями, но порой его одолевают внутренние противоречия, например, когда приходится выбирать между «социально подходящим» и «сексуальным» человеком. Вот почему сексуально-романтический габитус стал очень сложным, именно потому, что он содержит различные установки и предрасположенности.

В-четвертых, тот факт, что выбор партнера в современном обществе более субъективен, также означает, что он основан на качествах, которые (предположительно) присутствуют в личности и отражают ее «сущность»: физическая привлекательность и индивидуальность становятся показателями его внутренней значимости. Если в прежние времена брак был основан на материальном положении человека, а следовательно, на его ценности, сейчас практически наоборот: поскольку брачные рынки являются конкурентными и на них можно торговать различными качествами, именно успешность человека на этом рынке указывает на его ценность. Таким образом, положение человека на брачном рынке — это способ установления его общей социальной ценности, определяемой его успешностью на сексуальном рынке, т. е. количеством партнеров и/или их желанием взять на себя обязательства по отношению к нему. Успешная игра в свидания дает не только популярность, но также, если смотреть глубже, социальную ценность (анализ этого процесса см. в главе 4). Эротическая привлекательность и сексуальные способности указывают на появление новых способов придания социальной ценности на брачных рынках. Таким образом, сексуальность тесно переплетается с социальной ценностью.

Словом, когда социальный статус является наиболее важным критерием выбора партнера, конкуренция между мужчинами и женщинами гораздо более ограничена и происходит только среди членов одного класса. В современном мире, напротив, конкуренция значительно возрастает, поскольку больше не существует официальных механизмов, с помощью которых можно подбирать пары согласно их социальному статусу, поскольку критерии выбора партнера становятся одновременно разнообразными и изощренными, главным образом, потому, что они вовлекаются в частную динамику вкуса. Современность знаменует собой важные преобразования в критериях выбора партнера, поскольку характеристики физической и нравственной привлекательности становятся гораздо более значительными, детальными и, прежде всего, субъективными. Таким образом, существует связь между процессом индивидуализации выбора партнера, «прекращением управления» брачными рынками и тем фактом, что процесс поиска структурирован как на рынке, где каждый свободно обменивается своими личными качествами, задуманными как совокупность социальных, психологических и сексуальных черт.

Ученые-феминисты резко (и справедливо) критиковали разрушительные аспекты сексуализации женщин121, указывая на то, каким образом она подчиняет женщин мужчинам и огромной экономической машине, питаемой индустрией красоты. Чрезмерная коммерциализация сексуального тела заставляет многих утверждать, что мы живем в порно-культуре, где размыты границы между публичными и частными сексуальными отношениями, между превращенным в товар и эмоциональным сексом122. Однако эта критика не затрагивает самого сложного вопроса о том, как красота, сексуальная привлекательность и сексуальность могут взаимодействовать с классовой структурой и, в свою очередь, представлять собой новый способ расслоения общества. В частности, феминистская критика может упустить тот факт, что красота и сексуальность подрывают традиционные иерархии статуса и представляют собой возможность для создания новых социальных групп (молодых и красивых, бедных и красивых), чтобы конкурировать с группами, обладающими большим социальным и экономическим капиталом, и даже представлять собой новую форму социальной иерархии. Таким образом, сексуализация мужской и женской природы существенно меняет условия выхода на брачные рынки, поскольку красота и сексуальная привлекательность, слабо связанные с социальным классом, позволяют выйти на брачные рынки представителям среднего и высших слоев среднего класса, которым до сих пор вход туда был запрещен. Конечно, я не отрицаю, что за телом ухаживают в соответствии с классовыми кодами, но красота и сексуальность, культивируемые вездесущими средствами массовой информации, являются более независимыми критериями оценки класса, чем, скажем, языковые и культурные кодексы, таким образом, делая процесс образования пар, по крайней мере, потенциально, намного менее тесно связанным с классовой структурой.

Прекращение управления процессом подбора пар и повышение ценности сексуальности порождают то, что мы можем назвать, перефразируя Бурдье, сексуальными полями, т. е. социальными аренами, на которых сексуальное желание становится свободным, сексуальная конкуренция — обобщенной, сексуальное влечение превращается в саморегулируемый критерий выбора партнера, а сексуальная привлекательность — в независимый критерий, по которому можно классифицировать и иерархически упорядочить людей. Таким образом, сексуальная привлекательность в сочетании с другими качествами или сама по себе становится независимым критерием оценки образования пар. Она активируется традиционным классовым габитусом, который заставляет нас находить привлекательными тех людей, с которыми мы можем образовать пару, но поскольку секс все больше организуется как независимая социальная сфера, он также может нарушить классовый габитус и потребовать других форм оценки (как, например, в случае с королем Эдуардом VIII, который отрекся от своей короны ради разведенной простолюдинки Уоллис Симпсон, и т. д.).

Этот исторический процесс лежит в основе того, что социолог Ганс Цеттерберг назвал «эротическим рейтингом», или вероятностью того, что один человек сможет убедить других в своем «эмоциональном превосходстве»123. Согласно Цеттербергу, люди не только различаются в своей способности создавать это превосходство, но и тайно классифицируются в соответствии с ним. Учитывая 1966 год, когда это было написано, не удивительно, что он считал, что этот рейтинг должен быть секретным. Сорок лет спустя этот секретный рейтинг стал достоянием общественности, так что теперь мы можем назвать сексуальную привлекательность, как отмечалось выше, диффузной характеристикой статуса124. Именно этот основополагающий исторический процесс побудил некоторых социологов говорить о появлении «эротических» или «сексуальных» полей.

Став независимым, сексуальное желание создает социальное пространство, предназначенное для организации сексуальных и романтических встреч на официально существующих площадках, таких как бары, ночные клубы, бани, секс-сайты, сайты знакомств и личных объявлений, компании по подбору партнеров. Эти площадки предназначены для организации романтических/сексуальных встреч и классифицируются в соответствии с логикой потребительских вкусов и ниш (например, New York Review of Books personals, клуб S & M, расположенный в центре Манхэттена и т. д.)125.

Если сексуальные свидания теперь организованы как поля, тогда это значит, по итогам анализа этих полей, что некоторые их участники успешнее других в процессе определения привлекательности/желательности партнера и что относительно немногие находятся на вершине сексуальной пирамиды и являются объектом конкурентной борьбы со стороны большего, чем другие, числа людей. Можно, в частности, задаться вопросом, не породил ли рост сексуальных полей новые формы господства мужчин над женщинами. В экономике прошлого мужчины и женщины обменивались экономическими активами, которые часто были схожими. Поскольку патриархат означал контроль над детьми, женщиной и слугами, мужчины испытывали необходимость вступить в брак. И мужчины, и женщины обычно принуждались к вступлению в брак (за исключением случаев религиозного предназначения и обетов целомудрия). В этом смысле они были эмоционально равны. В капиталистической экономике, напротив, большая часть собственности и потоков капитала контролировалась мужчинами, что делало брак и любовь крайне важными для социального и экономического выживания женщин. Как я отмечаю в следующих двух главах, дерегулирование брачных рынков повлекло за собой новые формы контроля со стороны мужчин над сексуальными полями.

Вследствие упадка формальных механизмов эндогамии, преобразования и индивидуализации сексуальных практик, а также чрезмерного повышения ценности секса и красоты при посредничестве средств массовой информации XX в. стал свидетелем формирования нового капитала, распространяемого в сексуальных сферах, который мы можем назвать «эротическим». «Эротический капитал может рассматриваться как качество и количество характерных черт, присущих одной личности, которые вызывают эротический отклик у другой»126. Но я утверждаю, что эротический капитал принимает две формы или выбирает два пути, соответствующие различным гендерным стратегиям накопления эротического капитала на сексуальном поле.

В своей самой простой мужской форме эротический капитал становится очевидным и проявляется в количестве накопленного сексуального опыта. Вот, например, что говорит Шарль, 67-летний французский журналист, живущий в Париже: «Когда мне было лет 30–40, иметь много любовников было очень важно для меня. Вы понимаете, это почти тот самый случай, когда количество перерастает в качество. Если у меня было много любовников, я чувствовал себя качественно иным, более успешным человеком». Или в своем автобиографическом отчете о том, как складывалась его активная гомосексуальная жизнь, Джош Килмер-Перселл пишет:

Я знал, что мне следовало иметь намного больше секса. Поскольку я гей, мир должен был стать моей сексуальной игровой площадкой. Что я делал не так? Как я собирался стать хорошим геем? <...> Именно поэтому, ровно в полночь 28 августа 1994 года, в мой двадцать пятый день рождения, я решил отметить свое совершеннолетие, трахнувшись с незнакомцами127.

Этот гей чувствует себя неполноценным, демонстрируя свой бедный сексуальный опыт, и решает увеличить число любовников, которое затем становится источником его гордости, представляя собой способ накопления социальной ценности для личности. Писательница Грета Кристина рассказывает о своем сексуальном опыте так: «Когда я впервые начала заниматься сексом, мне нравилось считать людей. Я хотела запомнить, сколько их было. Это стало источником своеобразной гордости или, по крайней мере, источником самоопределения, знать, со сколькими людьми я занималась сексом в своей жизни»128. Чарльз, Килмер-Перселл и Кристина рассматривают большой сексуальный опыт, представляющий огромное количество партнеров, как источник самооценки. Они ведут себя как сексуальные капиталисты. Их эротический капитал представлен значительным количеством сексуальных завоеваний и является их гордостью. Иными словами, сексуальное желание заключено в динамике показного проявления собственной ценности через сексуальное изобилие, сигнализирующее о том, что человек обладает сексуальным/эротическим капиталом и способностью убедить других в своем «эмоциональном превосходстве». Эта накопительная или последовательная сексуальная стратегия была принята и женщинами, но в культурном и историческом отношении, лишь как имитация поведения мужчин.

Эротический капитал имеет дополнительное значение. Некоторые социологи даже предполагают формирование такого эротического капитала, который может быть преобразован, как и другие формы капитала, в иные поля, такие как лучшая занятость и более высокий статус. Как утверждает Дана Каплан, цитируя исследователя в этой области: «Сексуально ориентированный человек может сигнализировать о целом ряде различных накопленных навыков, востребованных непосредственно на рынке труда... таких как высокая осведомленность, гибкость, креативность, умение себя подать и способность продвигаться вверх по служебной лестнице»129. Можно сказать, что эта форма капитала соответствует женской сексуальной стратегии образования пар, стратегии исключительности.

Несомненно, областью, в которой эротический капитал имеет наиболее ощутимые результаты и преимущества, является область выбора партнера. По мнению Кэтрин Хаким, девочки, считавшиеся более привлекательными в средней школе, чаще других выходили замуж, причем выходили замуж молодыми и, что еще более удивительно, имели более высокий семейный доход (через 15 лет после его первоначального измерения). Хаким заходит даже дальше, предполагая, что женщины могут воспользоваться эротическим капиталом для повышения социальной мобильности, а не только для обращения на рынок труда. Хочется надеяться, она не считает, что «эксплуатация» собственного эротического капитала в целях обретения социальной мобильности заслуживает такой же высокой оценки, как развитие навыков математики или ткацкого мастерства, но результаты ее исследований полезны тем, что они подразумевают аналогию между брачными рынком и рынком труда, позволяющим женщинам получить социальный статус и богатство в современном обществе благодаря своей сексуальности130. Таким образом, эротический капитал является частью экономического капитала женщин в XXI в. Безусловно, женщины прошлого также использовали свой эротический капитал для получения социального статуса и активов, которых в ином случае они были лишены. Новым является лишь то, что нынешняя социальная структура и культура средств массовой информации поддерживают и облегчают преобразование эротического капитала в социальный.

Такие преобразования объясняют появление новой культурной идеи, захватившей наши телевизионные экраны в 1990-х гг., а именно поиск партнера на невидимом, но мощном рынке конкурирующих персонажей. Эта основополагающая идея является лейтмотивом успешного во всем мире сериала «Секс в большом городе» и реалити-шоу, подобных «Холостяку». Действительно, «Секс в большом городе» и «Холостяк» инсценируют и представляют темы, освещенные в этой главе: чрезмерную сексуализацию романтических отношений, индивидуализацию и усложнение процесса поиска, всеобщий дух соперничества в процессе образования пар, преобразование сексуальности в капитал посредством сексуального опыта и успеха, в результате которых поиск и выбор партнера становятся неотъемлемой частью жизненного цикла с его социологически сложными формами, правилами и стратегиями. Таким образом, большая часть литературы и телевизионных сериалов по самоусовершенствованию появляется в связи с тем, что романтические поиски стали объективно очень сложным социологическим предприятием со своим собственным независимым экономическим полем, социальными субъектами и социальными правилами. Еще более важное значение имеет то, что теперь сексуальность, желание и любовь социологически разделены и находятся в тесной зависимости от социальной стратификации — они проистекают из социального класса, предоставляют статус и, в конечном итоге, часто соответствуют образовательной гомогамии; однако, выбор партнера происходит в контексте рекреационной сексуальности, основанной на бесклассовом переживании совместного удовольствия и чистой сексуальности. Таким образом, рекреационная сексуальность и выбор партнера часто представляют собой противоположные социологические факторы.

Заключение

Документируя переход к современному выбору партнера, историки часто подчеркивали отклонение в сторону эмоционального индивидуализма. Хотя такая характеристика является неточной, она скрывает гораздо более важный процесс, а именно изменение тактики выбора, т. е. саму взаимосвязь между эмоциями и здравомыслием и способы организации конкуренции между претендентами на местах. В настоящее время выбор партнера происходит в условиях высокой конкуренции на рынке, где романтический и сексуальный успех является следствием предшествующих способов стратификации общества и также, в свою очередь, оказывает стратифицирующее воздействие. Такая романтическая стратификация имеет несколько составляющих. Одна из них касается способов, с помощью которых социальная стратификация возвращается и формирует эротическое желание, т. е. способов, благодаря которым социальный статус питает и формирует эротическое желание, причем либидо является каналом социального воспроизводства (находя «сексуальным» самого влиятельного мужчину). Желанность тесно связана с социально-экономическим статусом человека. Другой аспект касается того факта, что сексуальная привлекательность по сути своей представляет независимый показатель эротической ценности и становится самостоятельным критерием расслоения, который либо препятствует социальному расслоению, либо нет. Физическая привлекательность становится независимым критерием выбора партнера, который может отрицательно сказываться на других критериях или работать в тандеме с ними.

Торжество любви и сексуальной свободы ознаменовало проникновение экономики в механизм желания. Одно из главных преобразований сексуальных отношений в современном обществе заключается в тесном переплетении желания, экономики, вопросов ценности и собственного достоинства. Именно экономика теперь довлеет над желанием. Под этим я подразумеваю, что обобщенная сексуальная конкуренция преобразует саму структуру воли и желания, которое приобретает свойства экономического обмена, а значит, регулируется законами спроса и предложения, дефицита и перенасыщения. Как экономическая машина преобразует и структурирует желание, станет яснее в следующей главе.

Глава 3. Страх перед обязательствами и Архитектура романтического выбора131

Вывести животное, которое может обещать, — разве это не та самая парадоксальная задача, которую природа поставила себе в отношении человека? Не это ли проблема человека?

Фридрих Ницше «Генеалогия Морали»132

«Женщины становятся несчастнее», — сказала я своему другу Карлу. «С чего ты взяла? — спросил он невозмутимо, — всегда сплошное нытье». «Почему мы печальнее?» — настаивала я. «Потому что вам не все равно», — ответил он, насмешливо улыбнувшись, — У вас есть чувства». «О, да».

Морин Дауд «Синий — это новый черный»133

Свобода стала подлинным символом современности, боевым кличем угнетенных, триумфом демократий, гордостью капиталистических экономических рынков и упреком авторитарным режимам. Она была и остается великим достижением современных политических институтов134.

Тем не менее при упоминании о свободе как о критерии оценки политических систем не следует игнорировать две важные трудности: конкуренция и несопоставимые блага (как солидарность) бросают вызов идее о том, что свобода должна быть конечной целью наших практик135, и осуществление свободы может вызвать и, действительно, вызывает такие формы расстройства, как онтологическая незащищенность и обессмысливание существования136. Хотя эта книга является модернистской в своем утверждении свободы, она ставит под сомнение ее последствия, поскольку, как станет очевидным в последующем анализе, сексуальная и эмоциональная свобода порождают свои собственные формы страданий.

Однако понятие «свобода» может быть слишком емким, поскольку оно несет в себе различные значения и имеет разнообразные последствия в разных институциональных контекстах. Свобода капиталистического рынка включает в себя такие значения, как «личный интерес» и «честная конкуренция»; свобода в сфере межличностных отношений опирается на выразительный индивидуализм; в потребительской сфере — на право выбора; а свобода, предполагаемая гражданскими правами, опирается на понятие достоинства, которое оставляет без внимания другие сферы. Практика свободы юридически закрепляется в различных сферах с различными практическими и нравственными последствиями.

Таким образом, несмотря на то, что сексуальная свобода исторически трактуется как политическое право137, она отличается от свободы в политической сфере. Политическая свобода активируется большим и сложным правовым механизмом, обеспечивающим относительную упорядоченность и предсказуемость ее осуществления. В межличностных и сексуальных отношениях свобода не ограничивается институциональным механизмом. За исключением юридических ограничений «согласия» (возраст согласия, половой акт без согласия, флирт без согласия и т. д.), сексуальная свобода развивается в направлении все большего освобождения от правовых и нравственных запретов. Все чаще в сфере сексуальных отношений выражаются такие формы индивидуальности, которые выходят за рамки закона и общепринятых норм, что делает ее — возможно, больше, чем сферу политики — площадкой для проявления чистой индивидуальности, выбора и самовыражения. «Порнофикация» культуры происходит в контексте коммерциализованного раскрепощения сексуальных желаний и фантазий, свободных от оков нравственного регулирования138. Мораль современной сексуальности заключается теперь в утверждении взаимной свободы, равенства и независимости, а не в уважении, скажем, чести или норм моногамии.

В сфере сексуальных отношений наиболее очевидные выражения свободы характеризуются изменениями в значимости брака и сексуальности. В начале XX в. брак был пожизненным обязательством для большинства людей. Статистика показывает, что уровень разводов в США оставался низким до 1960 г., но за последующие 20 лет этот показатель вырос более чем вдвое139 и по-прежнему остается высоким. По результатам исследования в 1960-е гг. отношение к разводам резко изменилось140. В 1981 г. Даниил Янкелович сообщил о важных изменениях в нормативно-правовой структуре брака и гетеросексуальных отношений141. В своем многолетнем исследовании он сравнил ответы, данные в 1950-х гг., с ответами, данными в конце 1970-х. В 1950-е гг. он опрашивал молодых одиноких и замужних женщин, почему они ценят брак и семью. Их ответы отражают глубоко укоренившееся убеждение в том, что брак является необходимым и неизбежным, он предоставляет возможность полноправного участия в жизни общества, а также дает ощущение стабильности. Двадцать пять лет спустя, в конце 1970-х гг., отношение изменилось: брак теперь стал одним из нескольких вариантов выбора для молодых женщин. Так называемое девиантное поведение, такое, как безбрачие, гомосексуализм или внебрачная беременность, практически перестало считаться позорным142. Свободное сожительство возросло143 и приводило к браку лишь в 50 % случаев или меньше144. С конца 1970-х гг. брак и стабильные отношения стали необязательными и зачастую достигаются только после тщательного поиска, консультаций и затрат145. В новаторском исследовании, посвященном обязательствам в браке и романтических отношениях, проведенном в 1980-х гг., Энн Свидлер обнаружила, что в этом десятилетии произошли значительные изменения в структуре эмоциональных и культурных обязательств перед заключением брака и в процессе супружеских отношений146. Противозачаточные средства и изменение нравственных норм усилили и упорядочили разделение между сексом и браком, примером чего является радикальное изменение отношения к добрачному сексу после 1960-х гг.147 Эти изменения стали ощутимыми результатами расширения свободы в сфере интимных отношений. Утверждение свободы в сексуальной сфере стало одним из самых значительных социологических преобразований, произошедших в XX в. В этой главе я пытаюсь показать, как эта свобода привела к преобразованию эмоциональных отношений между гетеросексуальными парами и, в особенности, к феномену, известному как «страх перед обязательствами»148.

Как утверждается в главе 2, осуществление свободы всегда происходит в социальном контексте, и именно этот контекст необходимо исследовать, чтобы понять, какие противоречия породила свобода в сфере интимных отношений. Сексуальная и романтическая свобода не является абстрактной практикой, скорее, она узаконена и заложена в оспариваемом, но все еще мощном патриархате. Это породило новые формы страданий в виде неравенства, возникающего в зависимости от того, как мужчины и женщины чувствуют, испытывают и контролируют свою сексуальную свободу на конкурентных сексуальных полях. Подобно сфере рыночных отношений сексуальная свобода влечет за собой культурное перекодирование гендерного неравенства, которое стало невидимым, поскольку романтическая жизнь следует логике предпринимательской жизни, где каждый партнер ставит во главу угла собственную свободу и приписывает свои страдания несовершенствам собственной личности. Тем не менее, как я пытаюсь показать, сексуальная свобода напоминает свободу экономическую тем, что она становится косвенной причиной неравенства и даже узаконивает его.

От женской сдержанности до мужской отстраненности

По современным меркам процесс ухаживания в XVIII и XIX вв. ограничивал сексуальное поведение женщин и в меньшей степени мужчин. Женщины среднего и высших слоев среднего класса были более склонны к сдержанности в выражении своих романтических эмоций и сексуальных желаний, чем мужчины. Существовали две основные причины этого: женщине следовало умалчивать о своих чувствах, и на ранних стадиях знакомства ее поведение сводилось в основном к тому, чтобы принимать или отвергать ухаживание мужчины. Эта сдержанность стала результатом изменений, произошедших в XVIII в. в отношении взглядов на сексуальность женщин. Несмотря на то, что в христианском обществе на протяжении веков сексуальное воздержание было навязано мужчинам и женщинам, бытовало мнение, что женщины имеют бо́льшие сексуальные аппетиты. «Во всяком случае, дочери Евы считались более склонными к избытку страсти [чем мужчины], поскольку предполагалось, что они не способны полностью контролировать свои чувства»149. Однако в XVIII в. возникло убеждение, что сопротивление сексуальным искушениям естественно для женщин. Наглядным примером является роман Самюэля Ричардсона «Памела» (1740 г.)150. Это история молодой горничной, за которой настойчиво ухаживает хозяин, да так, что чуть не доходит до изнасилования. Она постоянно сопротивляется его домогательствам, но начинает испытывать к нему нежные чувства. В конечном итоге он уважает ее добродетельное сопротивление и предлагает выйти за него замуж151, предложение она с радостью принимает. Этот роман ознаменовал собой возникновение нового восприятия женской природы и разделения мужской и женской гендерной идентичности на основе практики воздержания: для женщин воздержание стало испытанием и признаком их добродетели, помогавшим завоевывать репутацию на брачном рынке; мужчинам оно позволяло демонстрировать свою мужественность благодаря способности желать и завоевывать то, от чего женщина должна была отказаться.

Это отождествление женского воздержания с добродетелью стало заметным в американской культуре. Образ и идеал воздержания как часть общей системы целесообразности и самоконтроля служил для присвоения женщинам более высокого морального и социального статуса: «Возведя сексуальный контроль на самую вершину человеческих добродетелей, моралисты среднего класса сделали женское целомудрие архетипом человеческой нравственности»152. По словам Нэнси Котт, возвысив нравственный статус женщины, духовенство лишило их сексуальности. Эта новая идеология была полезна для женщин, поскольку ценой сексуального воздержания и непорочности они обрели «моральное равенство», «власть и самоуважение»153. Котт показывает, что в XIX в. мужчины злоупотребляли женской сексуальной свободой, но введение воздержания наделило женщин большей властью и равноправием: «Вера в то, что женщинам не доставало плотской заинтересованности, стала основополагающим доказательством в пользу морального превосходства женщин, используемым для повышения их статуса и расширения их возможностей»154.

Сексуальная сдержанность давала женщинам повод отказать поклоннику, но не позволяла им проявлять интерес к нему155, это означало, что мужчины вынуждены были действовать более активно и были более уязвимы в процессе ухаживания. Как мы видели во главе 2, историк Эллен Ротман указывает на то, что: «Женщине следовало ждать, чтобы убедиться, что ее чувства взаимны, прежде чем признаться в них даже самой себе»156. Было слишком рискованно выражать свои чувства до предложения руки и сердца. Ротман подчеркивает, что считалось крайне важным не показывать свои чувства первой: «Редкая женщина была готова подвергнуть себя отказу возлюбленного»157. Таким образом, женщины ждали от мужчин доказательства их намерений и чувств. Привязанность мужчины, его способность проявлять и доказывать любовь имели первостепенное значение для принятия его предложения руки и сердца: «Когда мужчина делал предложение, любовь была его самой важной характеристикой; когда женщина отвечала согласием, любовь была ее первым обдуманным решением»158. Ротман также утверждает, что мужчина не был до конца уверен в том, будет ли принято его предложение: «Мужчины чаще, чем женщины, жаловались на то, что ответов на письма приходилось ждать слишком долго или они были слишком поверхностными»159. Как инициаторы брака, мужчины были более уязвимы в процессе сватовства: с одной стороны, им следовало доказывать свою страсть и силу чувств, а с другой — проявлять некоторый самоконтроль, чтобы защитить себя от излишней открытости перед лицом возможного отказа160. При этом женщины в большинстве областей общественной жизни были преимущественно бесправны, их позиция в процессе ухаживания и сватовства, по-видимому, была сильной, по крайней мере, на уровне эмоциональной силы, определяемой как способность сдерживать проявление эмоций для того, чтобы вынудить мужчину раскрыть свои чувства, а затем принимать решение об ответе.

Ротман также утверждает, что после того, как мужчина делал свой выбор, он редко проявлял нерешительность: «Он практически не колебался в преследовании своей цели. Женщины, напротив, долго раздумывали и сомневались, делая последние шаги к алтарю»161. Ротман дает подробное описание моделей ухаживания в ранней Американской республике: «Молодой человек, стремившийся преодолеть любые препятствия; молодая женщина, в испуге стоявшая у ворот. Поскольку мужчины ожидали, что брак обогатит, а не ограничит их повседневную жизнь, они больше, чем женщины, хотели, чтобы свадьба состоялась. <…> Мужчина мог, однако, ожидать сопротивления и промедления со стороны своей невесты»162. Мир, описанный здесь, — это мир, в котором мужчина чаще раскрывал свое сердце, заявлял о силе своих чувств и пытался «завоевать» женщину, — иными словами, мир, в котором взятие обязательств не было проблемой для мужчины, поскольку его социальное существование зависело от брака. Другим примером настойчивости, требуемой от мужчин в сердечных делах, является история Теодора Седжвика, сына и тезки известного федералиста, и его сватовство к Сьюзен Ридли. Седжвик-младший добивался ее руки в 1805 г., но отступил после того, как отчим Сьюзен выступил против этого союза. На следующий год юноша восстановил отношения со Сьюзен и был отчитан братьями за нерешительность: «Говорят, у тебя не хватило мужества оставить девчонку в покое»163. Твердость и решительность считались ценнейшими мужскими качествами во многих областях, но особенно в супружеской жизни. Рассмотрим также сватовство Натаниэля Хоторна к Софие Пибоди. Менее чем через четыре месяца после знакомства с Софией и до каких-либо брачных обязательств Хоторн написал в письме:

Моя душа истосковалась по другу, которого Бог дал бы мне — чью душу он обвенчал бы с моей душой. О, моя дорогая, как эта мысль волнует меня! Мы женаты! Я давно это почувствовал; и порой, когда я хочу очень нежно назвать тебя, мои уста произносят — «жена»! <…> Часто, обнимая тебя, я безмолвно покоряюсь тебе, обретая в твоем лице любовь и счастье, выпавшее на мою долю, и молюсь, чтобы Господь освятил и благословил наш союз164.

Страстность, эмоциональность и желание связать себя обязательством были такой же (если, временами, не большей) прерогативой мужчин, как и женщин, по крайней мере, среди мужчин среднего класса и дворянства XIX в. Мужественность среднего класса в XIX в. определялась способностью чувствовать и проявлять сильные чувства, давать и сдерживать обещания, а также способностью проявлять твердость и решительность, принимая обязательства по отношению к женщине. Как указывалось в главе 2, настойчивость, приверженность обязательствам и надежность являлись признаками мужественного характера. Карен Листра, еще один специалист по изучению практик ухаживания и сватовства в XIX в., подтверждает, что «мужчинам среднего и высших слоев среднего класса было позволено проявлять чувства, подобные, или даже полностью совпадавшие с женскими»165. Конечно, такие эмоциональные определения мужественности возникли в результате объединения нравственного кодекса Викторианской культуры и экономического характера помолвки: «Брак… всегда предусматривал передачу значительного количества недвижимого или личного имущества семьи невесты семье жениха со встречным обязательством выплаты значительной доли будущего годового дохода»166. Приданое становилось своего рода гарантом обязательства мужа перед женой и закрепляло межличностные обязательства новой пары в более широкой системе семейных, экономических и социальных обязательств. Оно укрепляло семейные отношения родителей и их дочерей и формировало социальные отношения между родственниками, связанными между собой общими привязанностями и интересами167. Короче говоря, обязательства мужчин были неотъемлемой частью нравственной и экономической экологии, строившейся вокруг приданого. Это не значит, что мужчины никогда не нарушали своих обязательств и никогда не бросали беременных женщин168, но такое поведение воспринималось как девиантное и бесчестное с точки зрения имущих классов, по крайней мере, в протестантской Западной Европе и в США169. Например, когда Серен Кьеркегор расторг помолвку с Региной Ольсен в 1841 г., он был вынужден испытать на себе гнев и презрение семьи девушки и своей собственной семьи, посчитавших его поступок позорным170.

Это определение мужественности и приверженности обязательствам по отношению к женщине существенно отличается от того, что мы видим в начале XXI в. Кристиан Картер — веб-имя, взятое автором успешной серии электронных книг, посвященной отношениям, и еженедельного электронного бюллетеня, на который я подписана уже более года, в статье, рекламирующей свою книгу «От свободных отношений к серьезным», пишет, очевидно, обращаясь к гипотетической женской аудитории:

Ты встречаешь парня, в котором, кажется, есть что-то «особенное».

И речь идет не просто об «очередном» парне. <…> Я говорю о парне, который подходит для СЕРЬЕЗНЫХ ОТНОШЕНИЙ.

Он не только веселый, обаятельный, умный и успешный… он на самом деле нормальный!

А еще лучше, если о нем говорят только хорошее.

Чем ближе ты будешь его узнавать, тем скорее почувствуешь НАСТОЯЩУЮ связь между вами… и тебе покажется, что ваши чувства взаимны. И когда, наконец, вы действительно сблизитесь… возникнет ощущение чуда

Ты интуитивно «почувствуешь», что между вами возникли уникальные отношения, которые могут привести к чему-то действительно особенному.

Затем все больше и больше времени вы станете проводить вместе, и ваши «свидания» сольются воедино. И у тебя возникнет ощущение, что это твой самый близкий человек, что ты знаешь его уже много-много лет…

Вы не сможете оторваться друг от друга, оказавшись в одной комнате… вас даже будут останавливать на улицах, чтобы сказать, какая вы великолепная пара

Жизнь будет чудесной… и, даже если тебе придет в голову, что все как-то немного рановато, ты осознаешь, что это и есть «настоящая любовь».

Вам будет весело, будут страсть и романтика. Удивительные разговоры, смех и общие шутки…

Все будет настолько «естественным», что у тебя не возникнет и тени сомнения в том, что вы сможете вместе прожить всю свою жизнь, оставаясь влюбленными до самой смерти.

Несмотря на ощущение, что немного рано начинать думать «об этом»… ты решишь, что определенно готова к серьезным отношениям с ним… Что ты хочешь только его и никого больше. И тебе захочется, чтобы он был только с Тобой.

Но реальность такова, что ты совершенно не знаешь, как объяснить ему свои чувства, или выяснить, действительно ли он разделяет их.

Хотя, после всех его слов и поступков, после времени, проведенного вместе, ты почти уверена, что ваши чувства взаимны.

Ты решаешь «успокоиться» и посмотреть, к чему это приведет…

Но с течением времени ты ловишь себя на том, что постоянно надеешься на то, что он что-нибудь скажет тебе… представляя момент, когда, наконец, он раскроется, поделится своими самыми сокровенными чувствами и попросит тебя стать «его девушкой»…

Но не успеешь оглянуться… проходят недели… и ничего

Пролетают месяцы… и ты начинаешь задумываться, что же на самом деле происходит…

Конечно… вам по-прежнему весело… но к чему это приведет?

Твоя голова забита вопросами, на которые ты еще не нашла ответа…

Что же нас ждет???

Он тоже чувствует, что что-то не так?

Почему он не попросил меня стать его девушкой?

Он встречается с другими?

Для него это все лишь игра?

Может, его чувства не так серьезны, как мои!?

ЧТО ЖЕ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ???

Ты все еще терпелива, но это сводит тебя с ума… ты должна знать.

Ты решаешь спросить его, как бы невзначай…

Но когда ты пытаешься заговорить об этом, он, похоже, просто не «понимает».

Возможно, он произнесет несколько пустых фраз вроде: «Что ты имеешь в виду? Мы же встречаемся всего несколько месяцев!» или… «Сейчас и так все здорово!»

Или еще хуже… он станет полностью избегать разговора, уйдет в себя и будет вести себя так, будто именно ТЫ создаешь проблему.

Затем… в течение следующих нескольких дней он будет все больше отдаляться… и все совершенно изменится.

Телефонные звонки станут все реже… общение окажется «вынужденным» и неловким…

И в конце концов… совершенно прекратится… и случится «немыслимое»… ты поймешь, что он ушел. Только недавно он был твоей Второй Половинкой, и вот его нет. Осталось лишь ощущение холода и пустоты в душе171.

Эта рекламная аннотация позволяет уловить некоторые «первобытные» мотивы, структурирующие реальный и воображаемый характер отношений между мужчинами и женщинами в современном обществе. Что стабильности и близости трудно достичь, особенно женщинам, поскольку мужчины эмоционально неуловимы и обычно сопротивляются попыткам женщин вступить в долгосрочные отношения. То, что желание женщины посвятить себя мужчине столь же очевидно, как и сопротивление мужчины. Что проявление заботы и любви отнюдь не привлекает мужчину, часто заставляя его «убегать»; лишь в исключительных случаях «нормальные» мужчины готовы связать себя отношениями. Очевидным следствием этой краткой истории и ее маркетинговой стратегией является то, что женщины нуждаются в психологических советах для распознавания паталогически испуганных обязательствами мужчин, чтобы их избегать и заставлять колеблющихся мужчин захотеть вступить в отношения. В контексте данной главы наиболее интересным аспектом этой короткой истории является предположение о том, что взятие обязательств — это мужская проблема, причем весьма распространенная. В США, например, страх перед обязательствами, особенно среди мужчин, принял размеры нравственной паники и стал предметом кажущихся бесконечными телевизионных мыльных опер, художественных фильмов и изданий по самопомощи. Мнение о том, что обязательства — это мужская проблема, является столь распространенным, что сайт, на котором представлен словарь, посвященный отношениям, предлагает следующее определение обязательства: «В настоящее время слово Обязательство (так же, как и слово Любовь, которое, как известно, некоторые мужчины произносят, наступая на горло собственной песне, т. е. обманывая, для того чтобы переспать, например) — это слово, которое не имеет абсолютно никакого отношения к мужскому роду»172.

Если мы изучим данные, мы сможем найти предостаточно свидетельств, хотя и косвенных, подтверждающих изменения в характере обязательств мужчин и женщин. В США основные тенденции в браке с начала 1980-х гг. включают увеличение среднего возраста вступления в брак (27 лет для мужчин и 25 лет для женщин в 2003 г.)173, это означает, что люди откладывают решение о вступлении в брак174. Число мужчин и женщин, которые остаются неженатыми, также увеличилось. Фактически, с 1970-х гг. количество домохозяйств, состоящих из одного человека, значительно возросло175, в частности, в США, но также и в Европе. Это объясняется более поздним возрастом вступления в брак и значительным увеличением числа разводов. Продолжительность брака уменьшилась: из мужчин, вступивших в брак в 1955–59 гг., 76 % оставались в браке в течение, по крайней мере, 20 лет, тогда, как лишь 58 % мужчин, вступивших в брак в 1975–79 гг., оставались женатыми в течение того же периода времени. Число мужчин, проживших меньший срок в браке (пять, десять или 15 лет), также снизилось в этот период. Вместе с тем произошло сокращение числа повторных браков176. Возникли и новые категории, такие как ЖО (живущие отдельно друг от друга)177, которая относится к модели социальных интимных отношений между парами, не живущими вместе, поскольку они не желают или по разным причинам не могут взять на себя обязательства совместного использования жилища. Наконец, популярность и даже относительная правомерность немоногамного поведения, такого как «секс на одну ночь» или полиамория, причем последнее является этической или сознательной, основанной на полном согласии немоногамией, позволяет предположить, что исключительность отношений — традиционная черта обязательства — оспаривается и заменяется более бессистемными или множественными формами обязательств или даже беспорядочным поведением. Данные указывают, хотя и не очень точно, на то, что традиционные модели обязательств претерпели глубокие изменения в настоящее время, поскольку брак не так охотно выбирается в качестве жизненной перспективы, как в прошлом. Такие отношения организуются под эгидой большей гибкости, краткосрочных договорных обязательств, большей возможностью выйти из них и априори полным отсутствием обязательств178. Несомненно, упадок в сфере обязательств связан с обретением большей индивидуальной свободы вступать в отношения и выходить из них. Однако, хотя страх перед обязательствами, по-видимому, распространяется как на мужчин, так и на женщин, в хронологическом и культурном плане он является прерогативой мужчин179.

Как же можно это объяснить? Принятая за чистую монету, идея мужского страха перед обязательствами противоречит ряду выводов, найденных в литературе. Например, исследования показывают, что мужчины извлекают больше пользы из брака, чем женщины180. Учитывая, что в большинстве браков женщины, как правило, обслуживают мужчину, это неудивительно181. Кроме того, женщины не только обслуживают своих мужей, они поощряют их «родственные отношения», т. е. они поддерживают нерушимость отношений мужчин с их детьми и другими членами семьи. Наконец, брак дает мужчинам стимул зарабатывать больше и оставаться здоровыми182. Исходя из этих преимуществ брака, мужчины должны быть более склонны к семейной жизни, чем женщины. Действительно, в исследовании восприятия брака Гейл Кауфман и Фрэнсис Голдшайдер обнаружили, что, хотя 37 % мужчин считают, что можно жить полноценной и достойной жизнью, не состоя в браке, это мнение разделили 59 % женщин. Другими словами, по крайней мере на уровне восприятия, мужчины чаще, чем женщины, рассматривают брак как привлекательный вариант (а его отсутствие — значительно менее привлекательным)183. Женщины, напротив, чаще воспринимают незамужнюю жизнь как более удобную и полноценную.

Еще большее недоумение вызывает то, что предполагаемая большая готовность женщин к взятию обязательств противоречит экономической теории и социологическим выводам, предсказывавшим обратное. Одно из основных объяснений снижения числа браков было предложено экономистом Гэри Беккером, который утверждает, что брак основан на взаимной выгоде и что более высокий уровень занятости среди женщин должен сделать его менее предпочтительным для них, что также объясняет сокращение числа браков184. Согласно этому мнению женщины станут более «разборчивыми» и им будет легче отказываться от предложений мужчин, которых они считают неподходящими, в надежде найти кого-нибудь получше. Иначе говоря, нестабильность брачного рынка связана с тем, что женщины в меньшей степени зависят от брака в плане своего экономического выживания. С этой точки зрения, именно женщины, а не мужчины, ответственны за сокращение числа браков, и именно они проявляют страх перед обязательствами185. Хотя это, безусловно, происходит (т. е. улучшенные экономические возможности женщин приводят к снижению количества брачных союзов), женщины более охотно связывают себя обязательствами, а мужчины, даже если они положительно смотрят на брак, более нерешительны и противоречивы в отношении обязательств и долгосрочных стабильных отношений.

Есть несколько распространенных объяснений такого положения вещей. Наиболее примечательным является то, что мужчины имеют несовершенную психику и не имеют элементарных способностей к моногамии по психологическим или эволюционным причинам. Психологическая, биологическая и эволюционная структура мужчин делает их склонными к сексуальному разнообразию, поскольку мужественность неразборчива и поскольку эволюция скорее требует того, чтобы они распространяли свою сперму, а не заботились о потомстве186. Такие объяснения не могут использоваться социологами из-за их тавтологического характера, который объясняет данное состояние просто теоретически допуская, что необходимость вписала его в гены или в эволюцию. Иным объяснением такого положения вещей является то, что мужчины озадачены тем, что их традиционная роль оспаривается новыми полномочиями женщин. Мужчины воздерживаются от обязательств, поскольку они боятся женщин и их возрастающей силы, которая угрожает их личности.

Психоаналитические объяснения предполагают, что страх перед обязательствами является результатом того, что: «Мужская идентичность рождается в отречении от женского, а не в прямом утверждении мужского, из-за чего мужская гендерная идентичность становится непрочной и хрупкой»187. С этой точки зрения, вдохновленная психодинамическими моделями мужской психики, такими как необходимость отделиться от матери, мужская гендерная идентичность формируется в противоположность женской и вопреки потребности в зависимости и объединении с кем-либо, делая мужчину менее способным создавать или желать долгосрочную связь. С XVIII до середины XIX в. проявление чувств было такой же прерогативой мужчин, как и женщин; после середины XIX в. это стало преимущественно женской прерогативой188. Женщины взяли на себя ответственность за заботу, чувства и выражение эмоций, направленных на создание и поддержание близких отношений. Как блестяще доказала Нэнси Чодороу, различия в эмоциональном облике мужчин и женщин стали результатом структуры современной нуклеарной американской семьи, в которой женщины несут ответственность за заботу о детях, в результате чего девочки растут, постоянно отождествляя себя с матерями, и в течение всей своей взрослой жизни стремятся воспроизводить фузионные отношения с окружающими (практически растворяясь в них), в то время как мальчики развиваются с острым чувством обособленности и стремлением к независимости. Мальчики учатся расставаться, девочки — сближаться с людьми189. С тактической точки зрения это объясняется тем, что мужчины и женщины в своих близких отношениях воспроизводят неравенство, характеризующее их союз в обществе в целом. Например, Суламифь Файерстоун утверждает, что мужчины пользуются различными стратегиями для поддержания контроля над отношениями, не желая связывать себя обязательствами, они могут демонстрировать непредсказуемое поведение (например, пропускать свидания, уклончиво высказываться в отношении следующей встречи, ставить работу на первое место и т. д.). Она полагает, что «мужская культура была (и является) паразитической, питающейся эмоциональной силой женщин, не отвечая им взаимностью»190. С этой точки зрения мальчики/мужчины являются «эмоциональными паразитами», т. е. они могут принимать, но не порождать любовь или отвечать на нее для обеспечения своего рода эмоциональной поддержки, в которой нуждаются женщины. Исходя из этих соображений, страх перед обязательствами можно рассматривать как аспект «принудительной гетеросексуальности», одно из основных узаконенных описаний того, как мужчины систематически унижают, не принимают всерьез и игнорируют женщин191.

Эти объяснения имеют решающее значение для определения места любви в контексте асимметричного распределения власти. Но их общим недостатком является патологизация мужского поведения и сопутствующее ей утверждение и восхваление женской психики и (предположительно, женской) модели близких отношений. Социологам следовало бы с подозрением относиться к объяснениям, которые априори патологизируют формы поведения. Психологические объяснения, в частности, вызывают подозрения, поскольку они потенциально опираются на модель здоровой психики, которая предполагает, что близость является «нормальным» и «здоровым» состоянием, к которому все мы должны стремиться, и тем самым отрицает эмпирическую и нормативную возможность того, что отдельные лица или группы людей могут отвергать близость и не быть психически ущербными при этом. Иначе говоря, невзирая на то, что я как феминистка нахожу нынешнее состояние гетеросексуальности угнетающим, я хочу проанализировать его, не претендуя на то, что женский способ управления межличностными отношениями является нормой, критерием, которым должно измеряться поведение мужчин. Такое предположение может отодвинуть на второй план то, что для социолога культуры является более интересным, а именно: на какие социальные условия реагируют мужчины, сопротивляясь обязательствам? Принятие «близости» в качестве нормативного критерия не позволяет нам задаться вопросом, является ли (мужское) поведение стратегическим и рациональным ответом на новые социальные условия, в частности на новую экологию сексуальных связей и архитектуру романтического выбора. Если мы серьезно относимся к предположению, разделяемому феминистками и социологами, что психика пластична и что близость является скорее институтом, чем мерилом зрелой психики, то мы не должны использовать эту модель для психодинамического измерения нежелания мужчин связывать себя обязательствами.

Эти наблюдения вдохновлены Бруно Латуром, который утверждает, что в процессе изучения научных противоречий социолог/антрополог должен рассматривать все стороны в споре как равнозначные192. Рассматривая научную теорию, касающуюся теории микробов во Франции конца XIX в., Латур не берется утверждать, что Пастер «победил»193. Принцип симметрии помогает нам избежать ловушек воспевания или обвинения одной позиции по сравнению с другой. Вместо того чтобы патологизировать поведение мужчин, следовало бы спросить, какие социальные отношения создают условия и вызывают у мужчин «страх» перед обязательствами или безответственность и какие культурные рамки делают такое поведение значимым, допустимым и доставляющим удовольствие. Чтобы прояснить эмоциональные механизмы выбора и взятия обязательств, нам нужно подойти к мужскому нежеланию связывать себя ими и готовности женщин их принять как к двум симметричным явлениям, озадачивающим и так нуждающимся в объяснении. Социология в первую очередь интересуется социальными условиями, которые создают определенные модели личности более доступными, чем другие, и теми дилеммами, на которые эти культурные модели могут реагировать стратегически. Каковы же эти условия?

Если проблема взятия обязательств не проистекает из негативного восприятия брака и того факта, что мужчины более избирательны, чем женщины, то можно с полным основанием утверждать, что она обусловлена тем, как мужчины и женщины контролируют и формируют свой выбор для вступления в отношения, т. е. тем, каким образом свобода закрепляется юридически. Взятие обязательств — это реакция на комплекс возможностей, которые, в свою очередь, влияют на процесс привязанности, т. е. на скорость, с которой развиваются отношения, на их интенсивность и на способность проецировать их в будущее. Следовательно, вопрос можно сформулировать следующим образом: какой комплекс возможностей вызывает страх перед обязательствами? Если, как я утверждаю, взятие обязательств является стратегической реакцией на возможности, то есть все основания утверждать, что эмоциональная организация страха перед обязательствами формируется изменениями в экологии и архитектуре выбора, т. е. социальными условиями и когнитивными способами, с помощью которых люди делают выбор и вступают в серьезные отношения.

Мужественность и упадок ответственности

Историк Джон Тош утверждает, что в западных обществах мужественность «проявляется в трех сферах: дом, работа и мужские сообщества»194. Непререкаемый авторитет в семье, способность зарабатывать на жизнь самостоятельным, не подневольным трудом и способность заводить нужные связи в добровольных сообществах, закусочных и клубах, которые практически исключают женщин, традиционно являются тремя столпами мужественности. Капитализм и демократическое устройство общества знаменуют собой очень важное изменение в этой трехсторонней структуре: начиная с XX в. феминистское движение и его влияние на политическую, экономическую и сексуальную сферы последовательно и эффективно оспаривали и подрывали власть мужчины в семье. Кроме того, рост бюрократических организаций и оплачиваемой работы женщин умерил независимость мужчин, это привело к тому, что большинство из них в настоящее время работает под руководством других мужчин и/или женщин, а большинство чисто мужских площадок для общения и взаимодействия (за заметным исключением спортивных) существенно сократилось, и гетеросоциальный отдых стал нормой для большинства заведений. Таким образом, по предположению Тоша, если мужественность является «социальным статусом, проявляющимся в определенных социальных контекстах»195, то, очевидно, что некоторым элементам, составляющим этот статус, и самим контекстам был нанесен значительный урон с наступлением эпохи модернизма. Независимость, авторитет в семье и мужская солидарность — все это было сведено на нет, а традиционная мужественность даже превратилась в признак противоположного статуса — в культурно закодированную мужественность рабочего класса. Именно в этом контексте сексуальность стала одним из наиболее значимых признаков мужественности. Как утверждается в главе 2, сексуальность предоставляет статус. Сексуальная привлекательность и сексуальность стали признаками гендерной идентичности и того, что в рамках этой идентичности принимает форму статуса196.

В определенной степени сексуальность всегда ассоциировалась с мужественностью, но во многих обществах мужская социальная власть является условием, обеспечивающим доступ к женщинам. Мужчины утверждают свою социальную власть над женщинами и над другими мужчинами, устанавливая сексуальное господство над большим количеством женщин. Таким образом, если сексуальность — это сфера борьбы, то, безусловно, в традиционных обществах именно влиятельные мужчины господствуют в ней, поскольку мужская власть обычно перерастает в более свободный сексуальный доступ к более широкому кругу женщин. По словам Фрэнсиса Фукуямы: «Случайным доступом к нескольким женщинам [то есть случайным сексом на стороне в рамках брака] влиятельные, богатые, высокопоставленные мужчины наслаждаются на протяжении всей истории»197. Другими словами, сексуальность по-прежнему является отражением социально-экономического статуса и указывает непосредственно на него. Эти многочисленные отношения часто влекут за собой обязательства тем или иным способом поддержать женщину, либо в конечном итоге жениться на ней, либо предоставить ей ряд экономических преимуществ.

Глава 2 повествует о том, как в XX в. импульс развития потребительской культуры и клинической психологии привел к тому, что сексуальная сфера перестала зависеть от нравственного регулирования и формальной классовой эндогамии, а также к возникновению сексуальных полей. Результаты оказались знаменательными: мужчинам больше необязательно быть влиятельными и доминирующими, чтобы иметь сексуальный доступ к женщинам. Теперь он относительно независим от мужской социально-экономической власти, и мужчины разного социально-экономического происхождения имеют возможность вступать в сексуальные отношения со множеством женщин без необходимости платить за это, без риска подвергнуться моральному порицанию окружающих и без принуждения к вступлению в брак198. По словам Фукуямы: «Вот что изменилось после 1950-х годов — многим довольно обычным мужчинам было позволено воплотить в жизнь фантазии гедонизма и серийной полигамии, ранее доступной лишь крошечной группе на самом верху общества»199.

Существуют три возможные причины тесной связи сексуальности с мужским статусом. Поскольку сексуальность ассоциировалась с социально-экономическим статусом влиятельных мужчин, эта ассоциация сохранилась даже тогда, когда связь стала менее прочна. Последовательная сексуальность привлекательна для мужчин всех классов потому, что, если доступ к женщинам ограничен, она действует как признак статуса мужчины, как признак его победы над другими мужчинами. Дух мужского соперничества, признание и статус проявились в сфере сексуальности. Для мужчин она стала показателем статуса с точки зрения их способности конкурировать друг с другом: «Женщины подтверждают сексуальность гетеросексуальных мужчин, а мужчины конкурируют в борьбе за ее признание»200. Кроме того, контроль, который мужчины ранее осуществляли в домашнем хозяйстве, перешел в сферу секса и сексуальности, где они могли выражать и проявлять свою власть и свою независимость. Эмоциональная отстраненность в сексуальности стала сигналом и создала более широкое понятие автономии и контроля, а следовательно, и мужественности, и может рассматриваться как метафора мужской независимости, которой способствовало разделение между сексом и браком. В заключение необходимо отметить, что с помощью секса мужчины соревновались друг с другом и укрепляли дружеские связи, воспринимая женские тела объектом мужской солидарности201. Иначе говоря, сексуальная свобода превратила сексуальность в площадку для проявления и выражения мужественности для тех мужчин, чей статус на работе, в доме или в мужском обществе был подорван: она преобразовала сексуальность в статус. Если секс для мужчин был способом продемонстрировать свой статус и сблизиться с другими мужчинами, то потеря контроля над домашним хозяйством и собственной независимостью на работе привела к гипертрофированной сексуальности, в которой слились воедино и проявились сразу три аспекта мужественности: власть, независимость и солидарность.

Центральная роль сексуальности в этом переосмыслении мужественности была в значительной степени обусловлена интенсивной сексуализацией женщин и мужчин на протяжении всего XX в., т. е. тем фактом, что сексуальные отношения больше не регулировались системой нравственных ценностей, и тем, что сексуальная привлекательность — чувственность — стала явным признаком гендерной идентичности, оторванной от нравственного поведения личности202. В главе 2 я утверждала, что сексуальность стала полем борьбы. Теперь у меня есть все основания полагать, что это вызвано тем, что она позволяет мужчинам обрести и поддерживать свой социальный статус, являясь пространством, где они соревнуются друг с другом в утверждении статуса сексуального.

Можно предположить, что, если после 1960-х гг. секс и сексуальность стали основной площадкой для осуществления свободы женщин, это, по всей вероятности, связано с тем, что последовательная сексуальность полностью ассоциировалась с мужской властью. Однако даже несмотря на то, что условия сексуальных контактов стали сильно сексуализированными как для мужчин, так и для женщин, и на то, что сексуальность стала статусным признаком для обоих полов, их сексуализация происходила иначе. Эвелин Блэквуд, антрополог, отмечает, что мужчины и женщины по-разному позиционируются в сексуальности, где «по-разному» относятся к «различиям в способности контролировать или называть действия и поступки, заявлять о своих правах в отношении одних практик и рассматривать допустимость или недопустимость других»203. Между тем социолог Рэндалл Коллинз характеризует это как «систему сексуального расслоения»204. Такое различие между полами отчетливо проявляется в отношении сексуальных стратегий, и сейчас мы обратимся именно к изучению женских стратегий образования пар.

Динамика женской стратегии исключительности

Несомненно, более высокая готовность женщин связать себя обязательствами является прямым результатом того, что мы можем назвать стратегией исключительности в процессе создания пар. Одна из причин такой стратегии, предложенная Сюзан Браунмиллер, состоит в том, что женщины исключительны (т. е. принадлежат только одному мужчине) в рамках брачного договора, в котором он защищает женщину от насилия в обмен на ее верность и зависимость205. Стратегия исключительности женщин рассматривается здесь как результат женской зависимости, гендерного неравенства и неравноправного соотношения сил. Алиса Росси, с другой стороны, предполагает, что женщинам присуща двойственная сексуальная ориентация на мужчин и на свое потомство206, что объясняет их стратегию исключительности.

Я бы сказала, что гетеросексуальные женщины, придерживающиеся сексуальной стратегии исключительности, на самом деле руководствуются скорее рождением детей, а не естественным влечением к мужчинам. Иначе говоря, исключительная сексуальность чаще всего встречается среди женщин, желающих материнства в рамках законной моногамной семейной жизни. Эти женщины фактически относят поиск партнера к формированию и восприятию своей репродуктивной роли207. В прошлом, при традиционном патриархате мужчины так же, как и женщины, согласно законодательным нормам и факторам культуры обязаны были иметь детей для создания домашних хозяйств в целях управления ими и для продолжения фамилии. Традиционной патриархальной мужественности необходима семья для самоутверждения, поскольку мужчины должны управлять детьми, женщинами, слугами и землей. В обществах, оспаривающих патриархат (таких, как наше), мужчинам необязательно иметь биологическое потомство, поскольку семья больше не является объектом контроля и господства. Основным культурным требованием, формирующим мужественность, является психологическая независимость, социальное продвижение личности и экономический успех. Таким образом, именно женщины в настоящее время берут на себя социологическую роль родителя, желающего иметь детей. В этом процессе экология и архитектура выбора, в рамках которого они действуют, значительно изменились. При этом важную роль в формировании культурного восприятия женщинами своего тела и стратегий образования пар играет сегодня биологическое время. Женщины, предпочитающие иметь детей и выходить замуж (или иметь гетеросексуальную семейную жизнь) в качестве основы для воспитания этих детей, ограничены восприятием своего тела как биологической единицы, организованной во времени. За это восприятие ответственны два основных фактора. Существует значительное количество свидетельств, указывающих на то, что выход на рынок труда и получение высшего образования заставляют женщин откладывать вступление в брак и рождение детей (в то время как менее образованные женщины откладывают вступление в брак, но не рождение детей)208. Поскольку современные женщины принимают решение выйти на рынок брака позднее, чем их сверстницы в середине XX в., и поскольку гетеросексуальные женщины по-прежнему в подавляющем большинстве отдают предпочтение материнству, они действуют в гораздо более сжатые сроки, чем их ровесницы, жившие до 1960-х гг.209 Пародируя Хайдеггера, можно сказать, что на брачном рынке современные женщины среднего класса думают о времени не с точки зрения смерти, а с точки зрения своей фертильности. В сфере любви конечность бытия для женщин отмечена временны́м горизонтом деторождения. Например, Кэтрин Таунсенд, секс-обозреватель британской газеты «Индепендент», написала:

Теперь, когда мне стукнуло тридцать, я готова ограничить свои бурные постельные похождения одним (счастливчиком) мужчиной и убеждена, что благодаря моим сексуальным исследованиям я стала более привлекательным партнером, как в спальне, так и вне ее. Я стабильнее, увереннее и счастливее, чем когда-либо. Но с любовными отношениями сложнее, поскольку теперь еще больше на кону. Я все еще не определилась с детьми, но существование биологических часов напоминает о том, что времени осталось меньше, и я не могу потратить его на неподходящего человека, в случае если, я действительно решусь завести детей210.

Вторая причина более острого восприятия времени связана с тем, что индустрия красоты и существующие данные об «ограниченных» репродуктивных временны́х окнах у женщин играют важную роль в рассмотрении женского тела (гораздо чаще, чем мужского) как единицы, определяемой хронологией (и, следовательно, подверженной увяданию). Господство сексуальности и все более жестких критериев красоты привели к повышению феноменальной значимости молодости и, следовательно, к улучшению понимания проблем старения, особенно среди женщин. При этом до XIX в. «пожилая» женщина (около 30 лет) могла быть желанной благодаря накопленному имуществу или ее деньгам, современные критерии сексуальности, поскольку они ассоциируются с молодостью и внешним видом, заставляют женщин четко осознавать процесс старения и, таким образом, подчеркивать женственность в рамках культурной категории времени (в прошлом в Европе в 25 % браков мужчина был моложе женщины). Современная ситуация ставит женщин в структурно невыгодное положение: когда женщины испытывают на себе нормативные ограничения, связанные с деторождением, (главным образом в рамках гетеросексуального партнерства) и чувствуют, что природа заставляет их поторопиться, они понимают, что выбор партнера должен быть сделан в сжатые сроки. Такое восприятие времени, особенно в возрасте 30–40 лет, как правило, приводит к осознанию уменьшенных возможностей, что, в свою очередь, может породить стремление связать себя с мужчиной как можно быстрее. По словам Бриджит Джонс, 30-летней героини одноименного романа Хелен Филдинг: «Когда женщины соскальзывают со своих двадцати к тридцати годам… соотношение сил слегка меняется. Даже самые неистовые распутницы теряют самообладание, борясь с первыми приступами экзистенциальной тоски: страхом умереть в одиночестве и быть найденной три недели спустя наполовину обглоданной своей собственной овчаркой»211. Недавние исследования показывают, что по мере снижения уровня фертильности женщины больше думают о сексе, имеют более часто возникающие интенсивные сексуальные фантазии и более охотно вступают в половые сношения, более частые, чем у женщин в других возрастных группах212, что позволяет предположить связь между поиском сексуального партнера и осознанием того, что временно́е окно скоро закроется213.

Интернет-форум является примером того, как мужчины воспринимают себя на рынке, где дисбаланс в эмоциональной доступности вызывается различным восприятием времени:

Если она намного старше и имеет детей, убедись, что они уже достаточно взрослые, чтобы беспокоиться по твоему поводу. Если женщина всего на пять лет старше тебя, прислушайся к звуку, пульсирующему у нее в голове, словно «Сердце-обличитель» в одноименном рассказе Эдгара По. К 30 годам, если она посвятила тебе хоть какое-то время, ультиматумы полетят как торпеды. Приготовься принять контрмеры. Вслед за свадьбой она в ультимативной форме потребует завести детей. И это будет больше похоже на папский указ для католиков. Если сможешь сохранить ваши отношения на уровне интрижки, убедись, что ее дети в колледже и наслаждайся процессом. В противном случае, расстанься с ней, пока можешь214.

Этот призыв избегать ловушек супружества, привязанности и ответственности за детей подкреплен очевидным предположением, что женщины более заинтересованы в браке/серьезных отношениях, чем мужчины, поскольку их временные рамки более ограничены215. Биологическое время как культурно значимая категория восприятия, составляющая выбор индивида, является основополагающим аспектом архитектуры выбора женщин, когнитивным и эмоциональным механизмом, с помощью которого они принимают решения и, таким образом, имеют в своем распоряжении меньше возможностей, чтобы отстаивать свои интересы, в отличие от мужчин, которые обращают гораздо меньше внимания на временной аспект и, таким образом, располагают более широким когнитивным временны́м интервалом, в рамках которого они могут сделать выбор.

Вторым аспектом влияния новой экологии выбора на формирование у женщин среднего и высшего классов ослабленного чувства выбора является демография. Исторически сложилось так, что в течение первых 200 лет капитализма женщины дважды подвергались дискриминации: на низкооплачиваемых работах и в качестве сексуальных и гендерных субъектов216. Это делало брак крайне важной территорией для их экономического и социального выживания и статуса. Путь к браку лежал через привязанность к одному мужчине — любовь — что делало сексуальность критически важной для экономического и социального существования женщин и приводило к их гипертрофированным инвестициям в брак как в эмоциональную сферу. Кроме того, в целом, женской стратегией образования пар является гомогамия или гипергамия, т. е. выбор человека с образовательным (и, следовательно, социально-экономическим) статусом, аналогичным или более высоким, чем их собственный217. С 1980 г. уровень образования мужчин повышался медленнее, чем у женщин218. Необходимо принять во внимание, что доходность мужчин в среднем снизилась по сравнению с доходностью женщин, образованных мужчин, зарабатывающих столько же или больше, чем женщины, стало меньше219. Это также подразумевает, что большая часть образованных женщин среднего и высших слоев среднего класса претендует на один и тот же контингент образованных и состоятельных мужчин, создавая, таким образом, недостаток в них220. Однако несмотря на то, что все большее число женщин борется за одних и тех же образованных мужчин221, в результате распространившейся дискриминации по возрасту диапазон выбора партнеров мужчин становится больше, чем диапазон выбора женщин, исходя из принципа, согласно которому женщины в отношениях могут (и даже должны) быть моложе мужчин. Как ни странно, в период между 1970-ми и 1990-ми гг. шансы мужчин на вступление в брак с более молодыми женщинами увеличились, а шансы женщин на вступление в брак с более молодыми мужчинами уменьшились222. Это объясняется тем, что мужчины в настоящее время в большей степени зависят от рынка в плане экономического выживания и могут рассчитывать только на себя, что делает их менее зависимыми от собственности и материальных ценностей, накопленных женщинами. Если мужчины могут выбирать более молодых, менее обеспеченных и менее образованных партнерш, то это лишь означает, что диапазон выбора у мужчин стал гораздо больше. Эти факты в совокупности приводят к расхождениям в диапазоне выбора, имеющимся в распоряжении обоих полов, в результате чего образованным женщинам остается меньшее количество мужчин223.

Это, в свою очередь, дает основания полагать, что страх перед обязательствами связан с фундаментальными преобразованиями в экологии выбора, которые позволяют мужчинам контролировать условия сексуального договора. Более широкий сексуальный доступ к большему количеству женщин, переход к последовательной сексуальности для подтверждения статуса, несовпадение диапазонов выбора, из которых мужчины и женщины выбирают потенциальных партнеров, руководствуясь различными гомогамными стратегиями, и различные когнитивные ограничения, связанные с категорией времени, указывают на то, что мужчинам в настоящее время предоставляется гораздо более широкий выбор, чем женщинам. Иначе говоря, мужчины, по всей вероятности, рассматривают брачный рынок скорее как сексуальный и имеют тенденцию дольше оставаться на нем, тогда как женщины склонны рассматривать его именно как рынок брака и, как правило, предпочитают на нем не задерживаться.

Теперь с помощью анализа того, что я ранее называла архитектурой выбора, я хочу показать более подробно, как объективные и субъективные параметры диапазонов выбора доступных партнеров связаны со страхом перед обязательствами, т. е. что понимается под самим выбором.

Гедонический страх перед обязательствами

С культурной точки зрения существует два пути проявления страха перед обязательствами: гедонический, где взятие обязательств откладывается из-за вовлечения в приятный процесс накопления любовных отношений; и абулический, путь патологического безволия, где под угрозой находится сама способность захотеть связать себя обязательствами. Иначе говоря, одна категория характеризуется вереницей любовных романов и неспособностью сосредоточиться на одном партнере224; а другая — неспособностью желать подобных отношений. Первую категорию переполняет желание, а второй его недостает. Первой из-за обилия выбора трудно остановиться на одном объекте, а вторая характеризуется нежеланием иметь отношения ни с кем.

Один из примеров явного эффекта изобилия сексуального выбора можно найти в эссе Маргериты Филдс, выбранной в качестве победительницы конкурса «Современная любовь», организованного «Нью-Йорк Таймс» среди колледжей. Вот что рассказывает Филдс об одном из своих друзей-студентов:

Стивен объяснил, что речь идет не о верности [своей девушке], а об ожидании. Нельзя ожидать того, что он не захочет спать с другими, поэтому он и не ждет, что она будет думать иначе. Они оба молоды и живут в Нью-Йорке, а здесь, как известно, всегда и везде есть возможность встретить кого-нибудь225.

Это цитата ясно дает понять, что трудность остановиться на одном партнере связана с обилием выбора и постоянным ощущением новых возможностей.

36-летний мужчина, работающий в сфере высоких технологий, имел многочисленные связи от свиданий на одну ночь до чередовавшихся долгосрочных отношений и совместного проживания продолжительностью от нескольких месяцев до нескольких лет. По его словам, для поиска партнерш он активно пользовался интернетом. Я поинтересовалась, что в анкете женщины могло бы его «оттолкнуть».

Корр.: Есть ли в анкете что-то, что вас отталкивает, что может дискредитировать даже красивую женщину?

Саймон: Честно говоря, если кто-то пишет, что хочет серьезных отношений, это моментально вызывает отторжение. Я думаю, что эти женщины глупы. Поскольку вы сразу понимаете, что сможете легко ими манипулировать. Женщина, которая хочет чего-то «серьезного», уже у вас в кармане. И это менее интересно.

Корр.: И много таких женщин вы встречаете?

Саймон: Да. Полно.

Этот ответ показался бы немыслимым в контексте истории взаимоотношений мужчин и женщин в XVIII и XIX вв. В то время, а также в первой половине XX в. «серьезность» была непременным условием брака. «Серьезность» по отношению к сексу (т. е. способность оказать сопротивление мужчине) была одним из способов упрочить репутацию женщины на брачном рынке и, соответственно, сигнализировала о ее намерении выйти замуж и о ее привлекательности в качестве невесты. Обратите внимание на контраст с современной ситуацией, представляющей ее полную противоположность: женщина, которая «серьезна» и которая тем самым априори выражает интерес к стабильным и преданным отношениям, становится «неинтересной». Ответ Саймона отражает его представление о том, что женщины, желающие связать себя узами брака, проявляют своего рода зависимость, поскольку такое умозрительное желание сделает их легкой добычей для психологических манипуляций мужчин. Иначе говоря, при условии, что мы согласимся с его словами, если женщина заинтересована в браке, мужчина неминуемо будет господствовать над ней именно из-за ее желания выйти замуж. Это можно было бы расценить как проявление мужской власти, что, однако, проигнорировало бы неприязнь мужчины к чрезмерной власти над женщиной. Именно эта чрезмерность, в свою очередь, не позволяет ему влюбиться. Подобное утверждение странно согласуется с утверждениями Суламифь Файерстоун (и других) о том, что чувству любви «препятствует неравномерное распределение власти»226. По мнению Файерстоун, мужчина может влюбиться, когда ему удастся не думать и даже забыть о том, что женщина принадлежит низшему классу. Здесь же «серьезность» женщины служит отличительным признаком ее принадлежности подобному классу. Она не позволяет этому мужчине увлечься ей или влюбиться и препятствует возможности оценить ее по достоинству, поскольку «серьезная женщина» как раз и не представляет ценности; ведь она не требует, чтобы мужчина проявлял и доказывал свой сексуальный статус. Она не представляет ценности, поскольку господство над ней не означало бы победу, одержанную над другими мужчинами на сексуальном поле. Иначе говоря, если сексуальность — это поле борьбы, то мужчина может проявить свой статус и престиж только в том случае, если он в состоянии продемонстрировать себе и всем остальным победу над другими мужчинами. «Серьезная женщина» не представляет собой такую победу и не требует осуществления клятвенных ритуалов и проявления мужественности. Пример, взятый на одном из интернет-форумов, прекрасно иллюстрирует это:

Я думаю, что представителей обоих полов часто привлекают люди, которые к ним равнодушны. Обычно тот, кто не хочет тебя, неотразим. Часто, когда я знаю, что девушка влюблена в меня, это больше всего и отталкивает (Том, 26 лет, NY)227.

Мужчины, подобные Тому и Саймону, ведут себя как на рынке, где предложение любви часто превышает спрос на нее, что априори создает дисбаланс, который заставляет их искать способы дистанцироваться. Дистанция и отстраненность, как мы увидим, являются ключевыми чертами проявления мужской эмоциональности при общении с женщинами.

Даниелю 50 лет, он работает в израильском университете, но до этого много лет жил в США. Он придерживается радикальных левых взглядов по многим политическим вопросам и считает себя феминистом. Даниель богат, профессионально весьма успешен, разведен и имеет двух детей. По его собственному признанию, он был достаточно счастлив в браке с женщиной, с которой все еще имеет сильную связь. Однако вскоре после того, как ему исполнилось 40 лет, он почувствовал необходимость оставить свою жену и детей, когда влюбился в другую женщину, которую впоследствии оставил ради еще одной женщины, от которой он тоже ушел.

Мой первый вопрос к нему был такой:

Корр.: Какую роль в вашей жизни играет романтическая любовь?

Даниель: Вся моя жизнь сосредоточена на любви. Абсолютно вся моя жизнь сосредоточена на любви. И этим все сказано. Любовь — основа моего существования. И вся моя оставшаяся жизнь посвящена ей. В последние годы я все яснее понимаю, что меня всегда вдохновляла Муза, женщина. Едва ли найдется секунда, когда я не думаю о любви. Я безнадежно романтичен… Любовь всегда занимает меня.

Однако то, что он считает «романтикой», сильно отличается от того, что под этим подразумевают многие женщины.

Корр.: Вас всегда занимает любовь. Что вы имеете в виду?

Даниель: Я имею в виду, что постоянно думаю о женщине, разумеется, не всегда об одной и той же. Когда я думаю о какой-нибудь женщине, я всегда воспринимаю ее как единственную в моей жизни, будь то реальные отношения или просто придуманные. Фантазия у меня очень сильно развита.

Корр.: Вы говорите о нескольких женщинах.

Даниэль: Да, потому что я люблю женщин. Но мои мысли всегда будут обращены лишь к одной единственной в конкретный момент времени.

Несколько месяцев назад я встречался с одной дамой, мы ходили в кино. Когда мы возвращались обратно в ее машине, мы разговаривали, и она ласково назвала меня Дэнни, переиначив мое имя [Даниэль]. В тот же миг у меня возникло ощущение, будто она меня насилует. Физически. Я воспринял это как надругательство над моим естеством. Ощутил негодование и отвращение. Она преступила черту. Я чувствовал себя захваченным врасплох. Я сразу понял, что не может быть и речи о дальнейших отношениях. Я не хочу — не хотел ее любви.

Корр.: Вы расстались с этой женщиной?

Даниэль: На следующий день. Я сразу же сказал ей, что не выношу, когда меня так называют. Я объяснил, что не могу быть с ней.

Даниэль принимается описывать ряд украсивших его жизнь приключений, в которых любовь играет центральную роль. Он не считает себя неспособным вступить в серьезные отношения или полюбить. Напротив, он чрезвычайно серьезно относится ко всему, что касается любви, и клянется, что «увядает», как цветок, если ее не испытывает. Но здесь любовь и самозабвенный восторг проистекают не из непоколебимой приверженности одной женщине, а из того, что исследователи потребительского спроса называют «стремлением к разнообразию»228, возникшем в результате огромного выбора и эмоционального возбуждения от многочисленных возможностей начать новые отношения. Даниэль, как и Саймон, ощущает себя словно на ярмарке, где глаза разбегаются от огромного сексуального выбора, интересного и с экономической точки зрения. Здесь, по моему предположению, оба мужчины выражают потребность в отстраненности: один не выносит готовности женщины вступить в серьезные отношения; другой терпеть не может проявлений близости, выходящей за пределы его понимания. Это не боязнь интимных отношений, как представляет популярная или даже научная психология229. Оба мужчины, следуя определенной стратегии, пытаются установить некоторую дистанцию со своими женщинами, создавая эмоциональную границу, поскольку женщины гораздо чаще хотят вступить в отношения, стремятся сделать это как можно раньше и желают исключительности этих отношений. Женщины более сексуально и эмоционально доступны, чем мужчины, что, в свою очередь, дает мужчинам — равного или превосходящего их социально-экономического статуса — больше возможностей контролировать эмоциональные условия любовного свидания. С экономической точки зрения можно сказать, что, если женщина легко вступает в сексуальные отношения и проявляет явное желание вступить в брак, это воспринимается чрезмерным на рынке, который в основном контролируется мужчинами, распоряжающимися экономическими ресурсами. Женская эмоциональность находится целиком во власти мужчин благодаря эмоциональной связи спроса и предложения, изобилия и недостатка: огромное количество товара создает изобилие выбора, сопровождающееся проблемой создания иерархии, построения предпочтений и определения ценности. При изобилии трудно определить ценность. При недостатке, напротив, это можно сделать быстро и легко. Изобилие — вот что позволяет Даниэлю вкусить разнообразие, расторгнув при этом прекрасный брак и перенаправив свои фантазии на большее количество женщин. Проблема в том, что различные объекты его желания в силу своей доступности и количества теряют ценность, поскольку ценность обусловлена способностью подвергаться принципу иерархического упорядочивания, что становится еще сложнее при слишком большом количестве доступных вариантов, существенно не отличающихся друг от друга. Именно недостаточность является тем социальным процессом, в котором объект или человек приобретает ценность: «Недостаточность означает, что люди хотят больше, чем это им доступно»230. Иначе говоря, когда предложение товара превышает спрос, желание обладать им уменьшается.

Приведенные выше цитаты говорят о том, что эти мужчины неявно отождествляют желание и дистанцию. Я полагаю, что культурная смесь эротического возбуждения, создания границ и дистанцирования, которую они проявляют, представляет собой механизм поиска компромисса между изобилием и недостатком. Хотя контраст, возможно, преувеличен, мы можем сказать, что, поскольку проблема мужчины и женщины в прошлом состояла в том, чтобы соответствовать ценностям друг друга, так как рамки поиска партнера были более или менее объективно установлены (соответствующее происхождение, состояние, статус и т. д.), в современной ситуации субъективное желание перед лицом изобилия выбора находится под сильным влиянием экономической и эмоциональной проблемы фиксации на объекте, имеющем ценность, и на проблеме определения и создания этой ценности, тем самым позволяя недостаточности играть важную ролью в формировании желания. Таким образом, желание становится экономическим, т. е. несет в себе признаки экономического вопроса о ценности и псевдо-экономических механизмах ее установления. Сама природа романтического желания стала экономической в том смысле, что желание теперь более тесно связано с динамикой недостаточности в качестве способа присуждения ценности. Возьмем другой пример. Мужчина 55 лет, с высшим образованием, разведенный, отец одного ребенка. Во время интервью он поведал о своих разнообразных отношениях.

Корр.: В ваших предыдущих отношениях вы достигали момента, когда вам хотелось расстаться?

Стивен: Да. Всегда… И так происходит постоянно. Чаще всего мне хотелось остаться одному.

Корр.: Так почему же вы встречались с женщинами?

Стивен: Отчасти потому, что так принято.

Корр.: Если я правильно поняла, у вас были подруги, но всегда «на неопределенный срок».

Стивен: Да, правильно, прекрасно сказано. Я всегда чувствовал, что мог бы иметь пару, но она должна быть временной, а свидания с ней ограниченными, дважды в неделю, и немного разговоров по телефону, вот и все. Мне этого достаточно, большего мне не надо, я не нуждаюсь в партнерстве. Партнерство — это бремя. У меня есть масса знакомых, с которыми я могу встречаться, но у меня совсем нет времени. И эта интересная, и эта, и та, но я не могу встречаться со всеми. Зачем сейчас обременять себя отношениями?

Корр.: Как вы думаете, женщины тоже так считают?

Стивен: Нет. По крайней мере, судя по их словам, нет. Скажем так, я говорю о женщинах, с которыми встречался я, наши желания никогда не совпадали. Они всегда хотели большего. Почему — я не знаю.

Корр.: Чего «большего»?

Стивен: Более частых свиданий со мной; больше общения; больше разговоров; я слышу, как они все время говорят, что не спят с тобой, именно для того, чтобы спать с тобой, что они делают это из любви и все такое. Ну, не знаю, есть у них такая поговорка, проскальзывает часто в разговоре. Фактически, так и было, все мои женщины хотели больше того, что я мог им предложить, и все заканчивалось именно потому, что предложить мне им было нечего.

Корр.: Всегда так заканчивалось?

Стивен: Да, всегда.

Корр.: Без исключения?

Стивен: Нет, одно все-таки было, когда мне позвонила очень известная журналистка; мы встретились, и она трахнула меня, практически по-мужски; то есть получила удовольствие, когда ей подвернулась такая возможность, а затем ушла, не позвонила и не ответила на мой звонок. Я был в шоке. Подобного со мной никогда не случалось. Так мужчины обычно ведут себя с женщинами, а не наоборот.

Корр.: Давайте вернемся к вопросу, который вы поднимали ранее, о женщинах, которые ждали большего от ваших отношений. Вы говорили, что они хотели жить с вами, а вы этого не хотели?

Стивен: Скажем так, я действительно не мог. Все мои отношения, возможно, кроме одного, но практически все мои отношения заканчивались этим. Думаю, я всегда позволял женщине порвать со мной. По крайней мере, я убеждаю себя в этом. Наверное, так и есть, не знаю, я ли давал им такую возможность, но этим всегда заканчивалось, поскольку я не мог предложить им ничего больше… Они хотели жить со мной, делить банковские счета, постель, книги, но это было выше моих сил.

Корр.: То есть вы можете сказать, что эти женщины хотели вас больше, чем вы хотели их?

Стивен: Именно так, они всегда хотели больше того, что я мог им дать.

Корр.: Вам нравится тот факт, что вы были более желанны для них, чем они для вас?

Стивен: Скорее, это вызывает смешанные чувства. Поскольку нужно как-то справляться со всеми этими требованиями. Но это, действительно, дает ощущение власти. Тот, кто наиболее желанен, обладает большей властью.

Корр.: Именно поэтому вы хотели их меньше? Чтобы иметь власть над ними?

Стивен: Возможно. Но я не знаю, было ли это осознанно или просчитано.

В этой беседе озвучены некоторые из аспектов, обсуждавшиеся ранее. История, рассказанная этим человеком, — это история последовательных серийных отношений и изобилия в двух его проявлениях: в изобилии предложений от женщин, и в любви и привязанности, которой они щедро, даже в избытке, одаривали его, таким образом, превышая его потребности. По сути, как он сам предполагает, женщины всегда «хотели» от него больше, чем он готов был им дать, и он понимал, что должен постоянно справляться с избытком любви и потребностей женщин. Желание рассматривается здесь с экономической точки зрения на эмоции, где избыточность предложения уменьшает ценность, а недостаток ее создает.

Суть здесь в том, что сексуальная свобода создает изобилие, которое, в свою очередь, порождает проблему установления ценности объекта желания, и только объект, представляющий ценность, знаменует собой победу в соревновании с другими мужчинами. То есть современная ситуация, в которой мужчины и женщины встречаются друг с другом, такова, что сексуальный выбор в ней весьма обилен для обеих сторон; однако репродуктивная роль женщин заставляет их рано прекращать поиски, тогда как у мужчин нет четкого культурного или экономического стимула это делать. Стратегия уклонения, которой пользуются все эти мужчины, не является признаком патологической психики, а представляет собой стратегическую попытку создать недостаточность и, следовательно, ценность на рынке, где сами мужчины не могут определить ценность, поскольку сексуальная и эмоциональная доступность женщин находится в избытке и поскольку они контролируют сексуальное поле. Дневник Бриджит Джонс является иллюстрацией неисчерпаемого запаса клише, применяемых в современном мире любовных отношений:

Мужчины [утверждает Том] неизменно представляют себя на своего рода сексуальной лестнице, где женщины находятся либо над ними, либо внизу. Если женщина находится «внизу» (т. е. готова спать с ним и страстно им увлечена), тогда он не испытывает желания стать членом ее «клуба»… В наши дни путь к сердцу мужчины лежит не через желудок, красоту, секс или привлекательность характера, а всего лишь через способность казаться не очень заинтересованной им231.

Размышляя о потребительской культуре, Рассел Белк и его коллеги предполагают, что наши желания формируются «нехваткой или недоступностью разного рода возможных объектов желания»232. Ссылаясь на классического социолога Георга Зиммеля, они утверждают, что «мы страстно желаем те объекты, которые ошеломляют нас, и те, которые довольно затруднительно получить. Расстояние до объектов или сопротивление нашему преследованию только усиливают наше желание»233. В то время как некоторая часть человеческого желания может быть универсально структурирована этим принципом недостаточности, недостаточность становится характерной чертой желания именно тогда, когда изобилие затрагивает проблему присвоения ценности и когда конкуренция структурирует желание. Взять хотя бы Джеральда, 46-летнего писателя, журналиста и поэта. Он рассказал мне о серьезных отношениях с женщиной, имевшей несколько параллельных сексуальных связей, о которых ему было известно:

Джеральд: Все ее сексуальные отношения причиняли мне невыносимую боль, но вместе с тем она становилась от этого еще более желанной, поскольку я должен был постоянно доказывать ей свою состоятельность, поскольку ничто не воспринималось как должное, и так как я хотел верить, нет, действительно, верил, что я был тем, кого она больше всего любила и к кому серьезно относилась.

Корр.: Итак, вы чувствовали конкуренцию с другими ее мужчинами?

Джеральд: Безусловно; все время; это было сложно, но при этом еще больше возбуждало, становилось труднее ее заполучить, но придавало ей в некотором роде большую ценность, поскольку я чувствовал, что она никогда не принадлежала мне полностью.

Или, например, Рональд, 37-летний арт-куратор и художник, признался мне, что практикует полиаморию, т. е. одновременно состоит в любовных отношениях со многими женщинами.

Корр.: Как вы думаете, существует ли такая женщина, которая могла бы заставить вас предпочесть моногамию?

Рональд: Трудно сказать. Думаю, если бы я встретил такую женщину, которая, как и я, не хотела бы иметь только одни отношения, которая коллекционирует мужчин, как я коллекционирую женщин, тогда, думаю, она бы заинтриговала меня настолько, чтобы я захотел бы быть только с ней.

Эти рассказы проливают свет на причину, по которой вышедшие в 1995 г. «Правила», вызвавшие глубокое осуждение и ставшие предметом насмешек, имели такой оглушительный успех и стали чем-то вроде культурного феномена с объемом продаж более двух миллионов экземпляров.

Целью этого руководства было обучение искусству создания и поддержания границ перед лицом структурной ситуации, в которой мужчины контролируют гетеросексуальные любовные отношения. Руководство проповедует то, что именно женщины должны теперь стать специалистами в создании дистанции, чтобы спровоцировать недостаток и таким образом приобрести ценность. Оно содержит такие правила, как:

• 02: Не начинай разговор с мужчиной первой (и не приглашай его танцевать);

• 03: Никогда не смотри пристально на мужчин и не говори слишком много;

• 05: Не звони ему и редко отвечай на его звонки;

• 06: Всегда заканчивай телефонные разговоры и свидания первой;

• 07: Не принимай приглашение на субботнее свидание после среды;

• 12: Прекрати с ним встречаться, если он не купит тебе романтический подарок на твой День Рождения или День святого Валентина;

• 15: Не торопись с сексом, и другие правила интимных отношений234.

В контексте феминистской политики равноправия и достоинства эти правила выглядят глупо и унизительно. Но успех этой книги заслуживает некоторого внимания. Его можно объяснить тем фактом, что эти правила представляют собой культурные стратегии, направленные на создание недостатка и, таким образом, на повышение эмоциональной ценности женщин на рынке, где мужчины контролируют эмоциональность женщин посредством их готовности к серьезным отношениям. Хотя «Правила» представляют собой весьма ошибочную попытку исправить структурный эмоциональный дисбаланс между мужчинами и женщинами, они затрагивают суть эмоционального дисбаланса в гетеросексуальных отношениях.

Изобилие, таким образом, является экономическим и эмоциональным эффектом сексуальных полей, структурированных иерархией и конкуренцией и преобразующих природу желания, активизируя его посредством недостаточности, которая, в свою очередь, должна отражать ценность и положение на сексуальном поле. Таким образом, сексуальное изобилие влияет на желание и на само стремление его испытать. Это еще более очевидно во второй категории страха перед обязательствами, которая включает в себя мужчин (и в меньшей, но реальной степени женщин), неспособных заставить себя захотеть сконцентрировать свое внимание на романтическом объекте235.

Абулический страх перед обязательствами

Абулию можно охарактеризовать как более запущенную стадию культуры изобилия, в которой разрушается сама способность хотеть и желать. Вот несколько примеров из интернета:

Дорогой Джефф,

Я встречаюсь с этой девушкой уже полтора года. Но с недавних пор меня стали одолевать сомнения, и я не могу выкинуть их из головы. Сам я из неполной семьи, и мне кажется, что, возможно, из-за этого меня в итоге настигло слишком много вопросов и противоречий.

Моя проблема в том, что я сомневаюсь, боюсь и иногда думаю, что не могу дальше продолжать наши отношения, но, когда мы вместе, я становлюсь счастливее и стараюсь не думать об этом. Обуреваемый подобными мыслями, я чувствую, что она по-прежнему дорога мне, и независимо от того, в каком я настроении, в хорошем или плохом, я знаю, что она все еще по-настоящему волнует меня и я люблю ее.

Я вижу ее в моем будущем, но в данный момент меня преследуют мысли, из-за которых трудно сохранить позитивный настрой. Сталкивался ли ты с подобными случаями и не мог бы ты дать мне какой-нибудь совет, поскольку я действительно не хочу расставаться с ней.

Ответ Джеффа:

Я очень редко советую людям, что делать в подобных ситуациях, но в этом случае я просто не смог удержаться. ОСТАВАЙСЯ С ЭТОЙ ЖЕНЩИНОЙ! Почему я так говорю? Потому что причины твоего желания уйти — это страхи и проблемы из прошлого…

Любой, кто принимает решение вступить в моногамные долгосрочные отношения, совершить помолвку или вступить в брак, не может не задаться вопросом, действительно ли это самый лучший человек из тех, кого ему суждено когда-либо встретить? Вполне естественно задаться вопросом, будет ли тот, кого вы встретите на своем пути, лучше, чем ваш нынешний партнер236 (курсив мой. — Автор).

Ниже приведена переписка c одного из консультативных форумов.

До недавнего времени я постоянно имел относительно низкую самооценку, и, пытаясь посмотреть на себя со стороны, я убеждался в том, что люди действительно не замечают меня. Это уменьшает самооценку до такой степени, что ты чувствуешь себя невзрачным и малопривлекательным. Излишне говорить, что я оставался один в течение довольно долгого времени и, чувствуя себя совершенно одиноким, мечтал о встрече с кем-нибудь, думая, что это решит все мои проблемы. В общем, не хочу сейчас углубляться в многочисленные теории, главное, на мой взгляд, вы либо с кем-то (в смысле отношений), либо ни с кем, потому что у меня в голове не укладывается, как можно находиться в «промежуточном состоянии». Я не считаю, что нужно бросаться в омут с головой или связывать с браком большие ожидания и тому подобное (моя семейная история брака довольно сомнительная!). Я больше, чем уверен, что независимо от неопределенности пути, который вы начинаете вместе, существует еще некая связь, которую придется разорвать, чтобы вернуться назад к своему одиночеству, так сказать. Я до смерти боюсь стать инициатором этого «разрыва», и это, вероятно, является источником моего страха. Я ужасно боюсь ранить чувства людей, ведь в тот момент, когда вы вступаете в какие-либо отношения, вы имеете дело с чьими-то чувствами, о которых нельзя не думать, и эта ответственность подавляет меня (курсив мой. — Автор).

Некоторые ответы на этот пост:

…Возможно, вам следует понять, что не обязательно сулить золотые горы людям, чтобы заставить их думать о вас легко. И если не всегда все происходит так, как планируешь (что редко бывает), это не значит, что вы неудачник или плохой человек. Что вы чувствуете, когда люди просят вас о чем-нибудь? Вам трудно сказать «нет»?

<…>

Что касается обязательств, я думаю, причина в том, что порой мы обещаем слишком много, исходя из неверных побуждений, и беспокоимся, что новый человек заметит это. Возможно, вам просто следует научиться ослаблять напряжение с самого начала. Удачи, Гео.

<…>

Я только сейчас поняла, что тоже боюсь обязательств. Я поняла, что подобное со мной происходило почти во всех моих отношениях. Во многом это связано с браком и разводом моих родителей, и долгосрочные отношения сразу же ассоциируются у меня с неизбежной болью и страданием.

Я люблю все, что связано с моим молодым человеком, но, как и другие, написавшие выше, я чувствую себя опустошенной, неадекватной и лишенной эмоций, когда я думаю о нем и о своих чувствах к нему.

Все говорят, что признание проблемы и ее обсуждение — это первый шаг, но что делать дальше?!? Тревога вторгается в мою жизнь. У меня был такой сильный приступ паники, что я даже потеряла сознание. И я в ужасе от того, что это может снова произойти. Я никогда не слышала о том, чтобы кто-нибудь на самом деле терял сознание от паники (кроме Тони из «Клана Сопрано», хе). Мне очень, очень нужна помощь, буду признательна за любые советы и указания237 (курсив мой. — Автор).

Эти сообщения вращаются вокруг трех ключевых тем. Во-первых, это трудность развития эмоций и, следовательно, предпочтений по отношению к объекту, а также трудность остановить свой выбор на одном человеке — проблема, которую я рассматриваю как проблему присвоения ценности объекту. Во-вторых, далекие от гедонизма, эти рассказы выражают заниженную самооценку личности, которая сомневается в себе и не имеет очевидных внутренних ресурсов, чтобы действительно желать того, чего она хочет. И последняя тема связана со сложностью прогнозирования будущего личности: а именно угнетающий характер обещания. Мы видим здесь глубокую противоречивую форму эгоизма, в которой субъекты сожалеют о том, чего они не могут заставить себя желать, или в которой они предвосхищают сожаления о том, чего они уже пожелали. Таким образом, страх перед обязательствами проявляется как изъян в структуре воли и неспособность примирить эмоции с желанием связать себя обязательством. В то время как в предыдущих сообщениях эмоции присутствуют и состоят из круговорота возбуждения и новизны, здесь сама эмоция кажется неполноценной. Страх и беспокойство, испытываемые этими мужчинами (и этой женщиной), проистекают из зияющей пропасти между культурным идеалом долгосрочных серьезных отношений и слишком скудными ресурсами для достижения этих идеалов. Так что вопрос заключается в том, чтобы понять механизм, истощающий культурные ресурсы, необходимые для взятия обязательств. Хотя философы пытались понять, почему мы желаем то, что, как мы знаем, может причинить нам вред, здесь проблема состоит в неспособности этих людей заставить себя пожелать того, что принесет им пользу (это проблема акразии — т. е. действия, или бездействия в противовес своим интересам или намерениям). В некотором смысле речь идет о структуре любви и желания, поскольку они связаны с сущностью личности. Гарри Франкфурт предполагает, что любовь и забота по природе своей способствуют взятию обязательств. Обязательство является основным элементом или признаком воли; это когнитивная, моральная и эмоциональная структура, которая позволяет людям связать себя с будущим и отказаться от возможности максимизировать свой выбор. Любовь носит обязательный характер, поскольку

потребность, характерная для любви, не ограничивает движения воли властным всплеском страсти или принуждения, которые побеждают и покоряют волю. Напротив, ограничение проистекает изнутри нашей воли. Мы ограничены собственной волей, а не какой-либо внешней или чуждой нам силой238 (курсив мой. — Автор).

Именно этот тип воли, травмированный и неорганизованный, который мы видели в сообщениях выше, подводит меня к последней части моего утверждения: что страх перед обязательством — именно культурное представление, разыгранное вокруг проблемы выбора. Понятие воли, на которое ссылался Франкфурт, жизнеспособно лишь тогда, когда оно сочетается с социальными институтами и механизмами выбора. Когда они меняются, «внутренняя» сила воли как сдерживающая сила также изменяется. В главе 2 я упоминала об экологии и архитектуре выбора, которые являются механизмами, формирующими и ограничивающими структуру воли. В следующем разделе я представляю совокупность культурных навыков и приемов, используемых в процессе принятия решений в сфере любви, которые, в свою очередь, формируют новую архитектуру романтического выбора.

Новая архитектура романтического выбора или дезорганизация воли

В прошлом выбор на брачном рынке формировался благодаря тесному взаимодействию личности с семьей и рабочей средой, и, возможно, из-за этого он был юридически обязывающим. Создается впечатление, что современные брачные рынки, напротив, функционируют благодаря, казалось бы, непринужденным, свободным и ничем не ограниченным контактам между людьми, чья способность выбора не только осуществляется, но и постоянно востребована. Однако способность выбора, основанная отнюдь не на чистой эмоциональности, на самом деле подразумевает сложный аффективно-когнитивный аппарат оценки партнеров, осознания собственных эмоций по отношению к ним и прогнозирования своей способности поддерживать эти эмоции. Современные интимные отношения и парообразование являются не только актами чистой воли, но и результатом выбора, основанного на сложном комплексе оценок239. Конечно, можно утверждать, что выбор, описанный выше, не является сугубо современным. Историк Алан Макфарлейн предполагает, что в течение десяти лет между половым созреванием и браком английские крестьяне и служащие XVI в., «прекрасно осведомленные о домогательствах и заманивании, постоянно проверяли свои чувства. Начиная с легкого флирта, многие проходили сквозь череду любовных отношений, прежде чем окончательно определялись с выбором партнера»240.

Однако современный выбор значительно отличается и характеризуется тремя элементами, сочетание которых делает его по-настоящему современным: обычно он осуществляется с помощью большого количества вариантов, реальных или воображаемых или реальных и воображаемых; это результат процесса самоанализа, в котором взвешиваются потребности, эмоции и предпочтения в образе жизни и источником которого является индивидуальная воля и эмоциональность, заинтересованная и реагирующая на другую чистую волю и эмоциональность, которые в принципе должны постоянно обновляться. Поскольку выбор любви никогда не бывает полностью обязательным, он должен обновляться благодаря постоянному и нескончаемому производству чувств. Современный романтический выбор сталкивается с проблемой выбора между когнитивным мониторингом добровольного выбора и непроизвольной динамикой спонтанных чувств. Именно из-за освобождения от регулирования механизмов выбора брачные рынки создают формы выбора, все больше и больше похожие на те, которые действуют на потребительских рынках. Потребительский выбор — это специфическая в культурном отношении категория выбора, осуществляемая благодаря сочетанию здравого размышления, утонченного вкуса, желания улучшить жилищные условия и повысить благополучие. Именно эта новая архитектура выбора в сочетании с его экологией, описанная в этой главе и главе 2, препятствует принятию решений и взятию обязательств. Ниже я рассматриваю компоненты этой новой архитектуры романтического выбора, которая затрагивает мужчин и в гораздо меньшей, но вполне определенной степени женщин.

Как уже упоминалось, явный рост и изобилие реальных и воображаемых сексуальных партнеров являются основной причиной преобразования экологии выбора. Это преобразование возникло в результате существенного ослабления религиозных, этнических, расовых и классовых правил эндогамии, что, по существу, позволяет любому человеку получить доступ к брачному рынку241. Это усугубляется необычайным ростом числа потенциальных партнеров, доступных благодаря интернету. Такое изобилие выбора, реального и воображаемого, вызывает важные когнитивные изменения в формировании романтических эмоций и процессе выбора одного объекта любви. На самом деле, научные исследования о влиянии изобилия выбора на процесс принятия решений явно свидетельствуют о том, что большая доступность вариантов скорее препятствует, а не способствует приверженности одному объекту или отношениям. Существует ряд объяснений того, почему способность делать выбор и вступать в серьезные отношения претерпела существенные изменения в современном обществе. Одно из преобразований, обусловленных изобилием сексуального выбора и свободой принятия решений, заключается в том, что люди вынуждены постоянно заниматься самоанализом, чтобы установить свои предпочтения, оценить имеющиеся варианты и удостовериться в своих чувствах. Это требует разумного самоанализа, который сопровождается традиционным (аутентичным) порядком принятия эмоциональных решений, в котором решение о создании пары должно приниматься на основе эмоционального самопознания и способности проецировать свои эмоции в будущее. Согласно этой точке зрения, поиск наиболее подходящего партнера состоит в выборе человека, соответствующего сущности личности и системе предпочтений и потребностей, характеризующих ее. Крайне важной для этой концепции выбора является идея о том, что с помощью самоанализа, который влечет за собой гиперосознанный процесс принятия решений, может и должна быть установлена целесообразная оценка нашей совместимости c партнером и сочетаемости наших качеств. Согласно этой модели самоанализ должен привести к эмоциональной ясности. В этом смысле самоанализ является основной характеристикой выбора партнера, поскольку подразумевает, что и мужчины, и женщины должны определить силу и глубину своих эмоций, должны предвидеть будущее своих отношений и вероятность их успеха или неудачи. Это дает мне основания полагать, что уделение особого внимания самоанализу с помощью каналов популярной психологической культуры представляет собой важную культурную попытку разработать методы принятия решений. Существует ряд причин, по которым мы можем и нам следует сомневаться в способности сделать такой выбор.

1. Когнитивная психология имеет много свидетельств о том, что людям присущи когнитивные предубеждения, которые мешают им адекватно оценивать, анализировать и осознавать свои желания, а также предсказывать свои будущие чувства. В отдельных работах когнитивные психологи Тимоти Уилсон и Даниэль Гилберт (среди прочих) свидетельствуют о том, что из-за когнитивных предубеждений, т. е. систематических ошибок мышления (из-за отклонения в эмпатии или предвзятой оценки последствий), люди оказываются неподготовленными к тому, что Гилберт называет «эмоциональным прогнозированием»242, или способностью осознавать то, что они будут чувствовать.

Вот, например, Юджин, 54-летний разведенный мужчина, который вот уже два года имеет близкие отношения с 38-летней Сюзанной.

Юджин: Все это сложно, хотя я ее очень люблю.

Корр.: Вы можете объяснить, в чем сложность?

Юджин: Ну, она хочет детей, семью. А я чувствую, что не могу ей этого дать. Я уже был женат и понимаю, что это такое. Я долго колебался, постоянно думал об этом, занимался самокопанием сколько мог, и самое удивительное, я так и не смог понять, чего я на самом деле хочу. Я очень люблю ее, но я против новой семьи, и в результате, поскольку я не смог решить, просто не смог решить, чего я хочу, мы расстались. Я расстался с ней. Может, она и смогла бы продолжать в том же духе какое-то время, но я чувствовал, что не имею права удерживать ее, ей нужно создать семью с кем-то другим. И до сих пор я так и не знаю, правильно ли я поступил, до сих пор я не знаю, чего я действительно хочу.

Этот человек не может прийти к решению, несмотря на длительный процесс самоанализа, который парализовал его волю, одновременно активировав его рациональную способность оценивать ситуацию. Это напоминает слова поэта Теодора Ротке, процитированные психологом Тимоти Уилсоном: «Самосозерцанье — это проклятие, которое только усугубляет прежнее замешательство»243. Юджин ждет эмоционального саморазоблачения, которого он не может достичь с помощью рационального самоанализа, поскольку сущность человеческая не является чем-то «осязаемым», фиксированным, легко узнаваемым, с четко очерченными контурами и плотным содержимым. Социальная сущность фактически является прагматической единицей, постоянно формируемой обстоятельствами и поступками окружающих. Занимаясь самоанализом, мы пытаемся обнаружить четкие потребности или желания, но эти потребности или желания формируются в ответ на ситуации. По этой причине самоанализ мешает способности ощущать сильные и неослабевающие эмоции, активированные через нерациональные когнитивные каналы.

2. В сфере романтики и потребительского выбора бо́льшее количество доступных вариантов зачастую сопряжено с весьма обширным процессом сбора информации для оценки различных вариантов, что может быть одной из форм мышления, известной как «рациональность», и может ассоциироваться с мужественностью.

Такие высокоосознанные и рациональные методы сбора информации, отнюдь не облегчающие процесс принятия решений, на самом деле усложняют его из-за проблемы, которую когнитивные психологи называют «информационной перегрузкой». Когнитивный психолог Гэри Кляйн показал, как наличие слишком большого количества вариантов побуждает людей проводить сравнения, что снижает способность принимать быстрые решения, основанные на интуиции. Решения, основанные на интуиции, принимаются быстрее, требуют мобилизации эмоций и использования подразумеваемых знаний, неосознанно накопленных с течением времени, и предполагают готовность к риску244. В противоположность этому взвешивание и сравнение вариантов включают в себя разложение объекта, человека или ситуации на компоненты и попытку оценить и взвесить эти качества посредством обоснованного сравнения между вариантами, реальными или воображаемыми. Эта форма оценки опирается не на целостные суждения, а на детально разобранную информацию. Это приводит к тому, что объект, подлежащий оценке, разбивается на независимые и разрозненные компоненты в процессе, который, таким образом, размывает интуитивную оценку, рассматриваемую здесь как несформулированную или предположительную форму принятия решений, и ограничивает способность к сильной эмоциональной приверженности. Интуиция необходима для того, чтобы давать оценки и принимать решения, которые не могут быть приняты рационально, поскольку формальное взвешивание вариантов не способствует силе или глубине эмоций человека. «Объяснение причин» и разложение объекта на компоненты уменьшает эмоциональную силу решений, что позволяет нам рассуждать о самой способности взятия обязательств. Выявление причин в процессе принятия решений может привести к потере связи со способностью воздействовать на чувство и интуицию, поскольку в процессе самоанализа люди разлагают стимул на различные атрибуты: «Имеются доказательства того, что оценка стимула по нескольким различным аспектам заставляет людей умерять свои суждения»245 (курсив мой. — Автор).

3. По итогам этих выводов выясняется один очень интересный факт, что рациональная оценка определенного объекта (или человека), как правило, ведет к снижению и ослаблению его ценности. Иначе говоря, акт познания качеств людей или объектов уменьшает их эмоциональную привлекательность. Тимоти Уилсон и Джонатан Скулер проводят эксперименты, которые показывают, что вкус и оценка, основанные на некогнитивной психической деятельности, находятся под влиянием вербальных оценок, полученных в результате самоанализа (четкое определение критериев оценки), и предполагают, что эти вербальные оценки, в свою очередь, уменьшают общую положительную оценку стимула, данную индивидумом246. Это происходит потому, что здесь могут быть задействованы два процесса. Первый связан с пересечением вербального и невербального способов оценки. Когда первый заменяет второй, это, как правило, ослабляет невербальную способность «любить» или «не любить»: например, дегустация пищи или визуальная оценка осуществляются лучше, когда они не вербализованы. Второй процесс здесь заключается в том, что возможность сравнения многочисленных вариантов имеет тенденцию сдерживать чувства индивидуума по отношению к предоставленному варианту247. Уилсон и Скулер предполагают, что процесс повторения причин — т. е. процесс вербализации причин конкретного выбора — может ослабить способность принимать интуитивное решение. В этом смысле высоковербализованная культура выбора может значительно снизить возможность быть втянутым в эмоциональные отношения без видимой причины и вступить в серьезные отношения, руководствуясь интуицией. В этом случае подрывается культурная практика интуиции.

Полученные результаты могут быть связаны с другими результатами исследования социологии брака. Несмотря на то что показатели добрачного сожительства резко возросли, 40 % таких отношений длятся менее пяти лет, а большинство — всего два года. Хотя в 55 % случаев совместное проживание приводит к браку, такие браки чаще других заканчиваются разводом248. И мужчины, и женщины часто начинают совместную жизнь, руководствуясь желанием принять решение о браке или о долгосрочных отношениях. Тем не менее создание рефлексивных условий, на которых должно основываться это решение, может быть несовместимо или, по крайней мере, не связано с обязательством, которое проистекает из иной когнитивной и эмоциональной структуры, нежели чем то, которое поощряется интроспективным самопознанием. Некоторые исследования показывают, что добрачное сожительство приводит к ослаблению приверженности мужчин своим партнершам249, что связано с более низким уровнем удовлетворенности в браке, и повышает риск развода250.

4. Главным образом влияние изобилия на выбор приводит к тому, что экономист Герберт Саймон называет переходом от разумной достаточности к максимизации. Приверженцы первого типа — это люди, которые довольствуются первым доступным «неплохим» вариантом251; приверженцы второго ищут самый лучший вариант из всех возможных. Несколько экспериментов показывают, что изобилие, а не упрощение, делает выбор более трудным именно по этой последней причине. Барри Шварц предполагает, что одним из центральных механизмов «максимизации» мышления является предвосхищение сожаления и ощущение упущенных возможностей, что экономисты называют «альтернативными издержками». Больший выбор создает апатию, поскольку желание максимизировать выбор и ожидание сожаления о потерянных возможностях252 отрицательно сказываются на силе желания и на способности сделать выбор.

Например, рассмотрим Филиппа, 48-летнего математика, который живет в Нью-Йорке в течение последних 25 лет:

Корр.: Какие значимые истории любви были в вашей жизни?

Филипп: Ну, зависит от того, что вы подразумеваете под этим. Я мог бы назвать пять женщин, с которыми я жил, но мог бы не назвать ни одной, поскольку с каждой из них всегда была одна и та же проблема, я не мог заставить себя почувствовать, что она единственная, единственная и неповторимая, понимаете, о чем я?

Корр.: Нет, что вы имеете в виду?

Филипп: Ну, например, два года я жил с одной женщиной, у нас были прекрасные отношения, мы вели интересные разговоры, смеялись, путешествовали, вместе готовили, все было очень комфортно. Но когда она заговорила о том, что хочет иметь детей, мне пришлось спросить себя, что же я на самом деле чувствую к ней, и я совсем не ощутил никакого восторга, чувства, которое, как я полагаю, нужно иметь, чтобы принять такое решение.

Корр.: Что вы имеете в виду?

Филипп: Ну, что это женщина моей жизни. Что я должен быть с ней, иначе я буду несчастен, что она самая потрясающая женщина, которую я мог бы иметь, но я просто не смог это почувствовать. Мне всегда казалось, что если бы не эта, то была бы другая [смеется], может быть, я обманываю себя, но я считаю, что на свете есть много красивых и умных женщин, которые всегда будут хотеть меня. Однако вся беда, возможно, в том, что мне, кажется, не суждено встретить такую потрясающую, замечательную женщину, которая заставит меня потерять голову.

Рассуждения этого мужчины показывают, как многочисленные варианты притупили его способность испытывать сильные эмоции к женщине. На рынке с хорошим выбором трудно найти одно решение, которое превзошло бы любые другие, поскольку способность поддаваться влиянию сильных чувств при выборе обусловлена ощущением ограниченности вариантов или определением самой выгодной сделки.

Еще один пример роли восприятия выбора, его реального увеличения и вытекающего из этого желания приумножить свою выгоду в процессе поиска спутника жизни появился в «Нью-Йорк Таймс», в социологической высокоинформативной статье о «Современной любви», написанной Дианой Спеклер. Она рассказывает о приключениях одного из ее студентов (а также ее любовника) в процессе поиска партнера с помощью телевизионной программы знакомств: «Ассистенты режиссера по подбору актеров стали анализировать ответы моего ученика, данные при анкетировании, просеивая сотни заявлений от женщин и отправляя ему по электронной почте фотографии потенциальных партнерш»253. Несмотря на то что мужчина имеет прекрасные, устраивающие его отношения с рассказчицей, он записывается на эту программу и сортирует сотни профилей женщин, выбирая их с точки зрения внешнего облика (некоторые из них «недостаточно привлекательны») и психологической совместимости. Телешоу отражает современную ситуацию выбора на основе информации, полученной до начала встречи. Впоследствии этот человек был исключен из программы на основании того, что он был слишком «придирчив», качество, подкрепленное самими условиями выбора. Придирчивость, которая, кажется, свирепствует на просторах романтического выбора, не является психологической чертой, а скорее, влиянием экологии и архитектуры выбора, т. е. она в основном мотивирована желанием максимизировать выбор в условиях, когда его диапазон становится почти неуправляемым.

Обязательство имеет инструментальные и эмоциональные компоненты254. В процессе поиска партнера на брачном рынке явно прослеживается попытка объединить рациональные и эмоциональные аспекты выбора. Однако исследования показывают, что эмоциональный аспект при вступлении в серьезные отношения, в конечном итоге, является самым сильным, поскольку приверженность не может быть рациональной. Процесс, в котором архитектура романтического выбора сталкивается с постоянно растущим числом потенциальных партнеров, снижает способность к сильной эмоциональной приверженности, поскольку он мобилизует когнитивные процессы, которые крайне негативно сказываются на эмоциональности и ослабляют интуицию.

Описанные выше особенности выбора являются когнитивными и социологическими условиями, создающими психологическое состояние, известное как амбивалентность (двойственность чувств). В то время как двусмысленность относится к свойству познания (неуверенность в том, является ли объект тем или иным), амбивалентность относится к эмоциям. Фрейд считал амбивалентность универсальным свойством психики, сочетающем в себе и любовь, и ненависть. Философ Дэвид Пагмир определяет амбивалентность в более широком смысле как одновременное существование двух противоречивых чувств по отношению к одному и тому же объекту255. Однако я бы сказала, что и современная романтическая амбивалентность тоже отличается: она относится к приглушенным чувствам. Выражение «холодная амбивалентность» может лучше описать это состояние, поскольку оно подразумевает одну из основных эмоциональных тональностей, упомянутых ранее, а именно абулию. Современная амбивалентность принимает различные формы: незнание того, что человек чувствует по отношению к другому (Истинная ли это любовь? Действительно ли я хочу провести свою жизнь с этим человеком?); ощущение противоречивых эмоций (желание попробовать новые отношения, оставаясь в существующих на данный момент); произнесение каких-нибудь фраз без ощущения при этом соответствующих эмоций (Я люблю быть с тобой, но не могу полностью посвятить себя тебе). Амбивалентность не характерна для психики, однако она является свойством институтов, организующих нашу жизнь. Институциональные механизмы часто ответственны за противоречивые желания людей: получить любовь и автономию, ощутить заботу и проявить самостоятельность, что находит выражение в институтах семьи и рынка. Кроме того, культура не дает четкого представления об иерархии конкурирующих товаров. Как предполагает Эндрю Уэйгерт: «Если концептуальные характеристики, используемые для толкования первичных эмоциональных переживаний, противоречат друг другу, результатом являются притупленные эмоции. Ни одна из них не доминирует»256. Амбивалентность оказывает непосредственное влияние на эмоции и чувства: «Без четкого ощущения того, кто мы есть, реакция сдерживается, замедляется и притупляется»257. Роберт Мертон, один из первых социологов, проанализировавших амбивалентность, предположил, что она может быть результатом противоречивых нормативных ожиданий внутри роли, но такие противоречия не обязательно подрывают эту роль. Мертон пришел к выводу, что амбивалентность, напротив, может быть функциональной для социального устройства. Я бы сказала, что она функционирует в ситуации изобилия выбора, не ограниченного четкими временными рамками. Но, хотя амбивалентность может и не быть проблемой, Мертон утверждал, что «она является следствием нерешительности, которая может блокировать принятие решений. Абулия — это проблема, но причина ее — в амбивалентности»258. Поскольку желание не может сосредоточиться на одном объекте и не в состоянии желать того, к чему оно действительно страстно стремится, оно делится надвое.

Соблюдение обещаний и архитектура современного выбора

Описанные выше особенности объясняют, по крайней мере, частично, почему взятие обязательств, приверженность и выполнение обещаний стали проблематичными аспектами личности. Это не означает, что в прошлом они не вызывали проблем или что они затрагивают все сферы общественной жизни. Выполнение обещаний, например, можно рассматривать как одно из величайших институциональных и психологических достижений современности, особенно в области экономических операций. Однако я хотела бы заметить, что природа романтического желания изменилась и что ее характерной особенностью является отсутствие связи между эмоциональным/сексуальным опытом и обязательством. Обязательство, пишет экономист Амартия Сен, определяется «тем фактом, что оно вбивает клин между личным выбором и личным благополучием»259. Другими словами, взять на себя обязательство означает сделать выбор, при котором человек отказывается от возможности увеличить свое благосостояние. Обязательство предполагает наличие конкретной способности проецировать себя в будущее, способности остановить процесс поиска и принятия решений, отказавшись от возможности улучшения перспектив. Готовность связать себя обязательством возникает, когда текущий выбор кажется наилучшим из возможных и/или когда человек довольствуется «неплохим» выбором. В каком-то смысле взятие обязательств и любовь тесно переплетены, по крайней мере, субъективно. Как говорит философ Жан-Люк Марион: «Сказать: “Я люблю тебя на мгновение, временно” означает “Я тебя совсем не люблю” и достигает лишь перформативного противоречия»260. Любить, говорит Марион, значит всегда хотеть любить. Возникает вопрос: с каких пор и почему выбор больше не включает в себя эмоциональную силу, связывающую человека с будущим?

Обязательства ориентированы на будущее, но это будущее, в котором человек предполагает увидеть себя желающим того, что он из себя представляет и чего хочет в настоящее время. Такова временная структура обещаний:

Устные обещания не менее зыбки, чем другие заявления в этом отношении; на самом деле, они даже более зыбкие, поскольку обещания характеризуются еще большей временной разобщенностью. Момент произнесения обещания находится в настоящем, но его иллокутивная сила (степень его убедительности, успешности) «ориентирована на будущее и перспективна»... Каждое обещание предполагает дату, в которую оно было сделано и без которой оно не будет иметь юридической силы.

В результате «настоящим для обещания всегда является прошлое с точки зрения его выполнения»261. Именно эта воображаемая временная разобщенность рассматривается в культурной структуре личности в современном обществе. Это происходит потому, что представление об индивидуальности, сформированное психологической культурой, уничтожило или, по крайней мере, обесценило перформативные и ритуальные способы организации эмоций.

Ритуал можно определить следующим образом:

Сослагательный контекст вселенной ритуала не требует ни предварительного понимания, ни устранения концептуальной неоднозначности. Его исполнение просто и элегантно отвлекает внимание от этого, позволяя установленному порядку существовать таким, как он есть, не требуя понимания. Таким образом, это напоминает решение совершить любое конкретное действие, которое должно быть принято, даже если мы заблуждаемся в том, что обладаем достаточным пониманием происходящего. Это относится и к медицинскому вмешательству, и к финансовым инвестициям, и к брачным обязательствам, и к объявлению войны, и к строительству дорог — практически ко всем формам человеческой деятельности262.

Другими словами, выбор, регулируемый ритуалом, противопоставляется выбору, основанному на искренности, самоанализе и эмоциональной онтологии. Первый рассматривает обязательство как перформативное достижение, порожденное актом волеизъявления и серией традиционных ритуалов, принятых в обществе, второй — как результат самоанализа, основанного на «реальных» эмоциях. Выполнение обещаний становится бременем для личности, поскольку подлинные решения должны отражать «глубинную» эмоциональную сущность личности и следовать динамике «самореализации». А поскольку самореализация должна происходить в процессе саморазвития и самоизменения, труднее представить, какой будущая личность может стать. Самореализация в этом смысле предполагает потенциальную внутреннюю несогласованность личности: завтра я могу стать тем, кем совсем не являюсь сегодня. Культурный идеал самореализации требует, чтобы выбор всегда был открыт. Идеал самореализации влечет за собой изменчивый во всех отношениях мониторинг личности, в котором ее развитие и рост подразумевают, что ее завтрашнее «я» должно отличаться от «я» сегодняшнего. В идеале самореализации человек не знает, о чем он может пожелать завтра, поскольку по определению не осознает будущего многообразия и масштаба своей личности. По словам социолога Роберта Беллы и его коллег, «любовь, которая должна нас объединять, коренится в непредсказуемых переменах нашей субъективности»263. Идеал самореализации — очень мощная структура и культурная сила: это то, что заставляет людей бросать работу, не приносящую удовлетворения, и браки, в которых уже нет любви, посещать семинары по медитации, брать долгосрочные отпуска и уезжать в дорогостоящие поездки, консультироваться с психологом и т. д. Он принципиально позиционирует личность как постоянно движущуюся цель, как нечто, нуждающееся в открытиях и достижениях264. Вот что написал одинокий мужчина в колонке «Нью-Йорк Таймс» о своем выборе не вступать в брак и не обзаводиться домашним хозяйством: «Самое сложное в этом мире — смотреть на жизни, которые нам не удалось прожить, на путь, который нами не пройден, на потенциал, оставшийся нереализованным»265. Идеал самореализации возражает против мнения о личности и о воле как о чем-то постоянном и установленном, а также заслуживающем похвалы именно благодаря их стойкости и постоянству. Реализоваться в жизни не означает связать себя обязательством с каким-нибудь определенным человеком или посвятить себя лишь одному жизненному замыслу. Иначе говоря, идеал самореализации отрицательно сказывается на самой способности и желании планировать свое будущее в одном единственном направлении266. Возможно, поддерживая этот взгляд, Деррида предполагает, что

Обещание всегда чрезмерно. Без этой чрезмерной избыточности оно превратилось бы в описание набора знаний о будущем. Его действие имело бы не перформативную, а констативную структуру… В самой структуре акта обещания заложено, что успех приходит, чтобы запечатлеть своего рода непоправимое нарушение или извращение… Отсюда невероятная и комичная сторона каждого обещания и эта страстная попытка договориться с законом, договором, клятвой, провозглашенным утверждением преданности267.

Я считаю, что замечание Дерриды о выполнении обещаний характерно для глубокого изменения структуры взятия обязательств в современном обществе, изменения, тесно связанного с современной экологией и архитектурой выбора партнера. Тогда как в мире Джейн Остин обещания служили подтверждением нравственного облика человека, в утверждениях, приведенных выше, обещания выглядят чрезвычайно кабальными. Обещания стали обузой для личности. И хотя выполнение обещаний скрепляет будущее с настоящим, а настоящее с будущим, теперь будущее открыто и совершенно неотъемлемо. Оно не может быть отдано кому-то другому. Трудность, связанная с формулированием обещаний, в свою очередь, связана с глубокими изменениями в том, как будущее включается в эмоциональную структуру современной любви. Главной характеристикой современных интимных отношений, которую Энтони Гидденс отмечает как способствующую демократии268, является то, что они могут быть прерваны в любой момент, если перестанут соответствовать эмоциям, вкусам и волеизъявлению269. Именно в этом культурном контексте обещания могут стать «комичными». Взятие обязательств осуществляется в рамках выбора как важнейшей организующей метафоры самости. Обещания — по крайней мере, в романтическом контексте — могут стать комичными, если отношения основаны на постоянном осуществлении выбора и если выбор опирается на исключительно эмоциональный подход, т. е. на мнение, что отношениям следует формироваться и основываться на искренних эмоциях, которые должны предшествовать отношениям и неизменно их сопровождать.

Структурные изменения, произошедшие в волеизъявлении и взятии обязательств, породили новые формы отношений, такие как «секс на одну ночь», отношения с BTP (Boyfriendy Type Person) или те, которые узаконивают двойственность отношения и трудности, связанные с выбором:

BTP — это аббревиатура, обозначающая мужчину, который еще не совсем ваш постоянный партнер, но важнее для вас, чем случайный любовник. Этот термин используется в промежуточной стадии, прежде чем вы достигнете «официального» статуса постоянных возлюбленных. BTP — это тот, кого вы еще не можете назвать своим парнем, но с кем вы уже довольно часто виделись, разговаривали по телефону и т. д., тот, с которым вы испытываете взаимные сильные чувства, но еще не совершили окончательный прыжок в совместную жизнь. Вам не обязательно спать вместе, и вы вправе встречаться с другими людьми (не считая это «изменой»), хотя вы можете почувствовать себя немного виноватыми после этого или злиться, если узнаете, что он это делает, поскольку ваши отношения становятся более серьезными. Этот термин часто используется теми, кто имеет страх перед обязательствами. GTP (Girlfriendy Type Person— это женский эквивалент270.

Как бы ни были забавны эти выражения, они указывают на преобразование в моделях взаимоотношений мужчин и женщин, в которых основные составляющие воли и обязательства были преобразованы самой ситуацией выбора, когда личность сталкивается с большим количеством возможностей и не может планировать свою жизнь в одном единственном направлении, связывающем настоящее с будущим.

Чтобы выявить современную культурную специфику такого страха перед обязательствами, можно сравнить ее с решением Кьеркегора разорвать помолвку с Региной Ольсен. Споры о том, что побудило его это сделать, все еще продолжаются: одни думают, что это его глубокая склонность к религии, другие — что это его хроническая меланхолия и депрессия или его беспокойство о том, что он не сможет сделать ее счастливой. Кьеркегор, как представляется, был привержен бескомпромиссной этике религиозной искренности: он боялся, что его брак будет основан на лжи, поскольку он не сможет поделиться многими аспектами своей внутренней жизни271. Мотив выбора возникает в его решении разорвать помолвку не в результате сомнений о том, лучший ли это выбор в его жизни, та ли она женщина, которая ему нужна и не слишком ли «рано заводить семью». В случае Кьеркегора расторжение помолвки было способом подтверждения силы, а не слабости его воли. Этот пример иллюстрирует, как культурная составляющая страха перед обязательствами может отличаться в том смысле, что она допускает отсутствие мотива «выбора».

Сексуальное изобилие и эмоциональное неравенство

Несмотря на то что и мужчины, и женщины воспринимают свободу в современных интимных отношениях как основополагающую ценность и институциональную практику своей субъективности, они используют различные подходы, предоставляющие разнообразные формы этого статуса. Кроме того, новая экология и архитектура сексуального выбора затрагивает проблему установления равновесия между двумя полами. Многочисленные исследования сходятся в том, что мужчины чаще, чем женщины, вступают в случайные сексуальные связи и поэтому их отношение к случайному сексу является более позитивным272. В некоторых исследованиях сообщается, что мужчины уделяют больше внимания физической привлекательности273, в то время как в других говорится о том, что женщины больше мужчин нуждаются в эмоциональной вовлеченности при вступлении в сексуальные отношения274. Мужчины гораздо больше заинтересованы в сексе, чем женщины, для которых, как правило, наиболее значительную ценность имеют близость, любовь и привязанность, — мнение, которое перекликается с цитатой Морин Дауд в эпиграфе к этой главе275.

Эти результаты обычно толкуются как указание на различные биологические факторы, разделяющие мужчин и женщин. Тем не менее я подозреваю, что эволюционные биологи указывают на «природу» для некоторого оправдания нынешней социальной организации. Если мое исследование, приведенное в этой главе, верно, сексуальность по-разному проявляется мужчинами и женщинами в соответствии с различными стратегиями получения статуса: для мужчин сексуальность стала главной ареной, на которой они могут осуществить свой статус мужественности (авторитет, независимость и мужскую солидарность); для женщин сексуальность по-прежнему подчинена деторождению и браку. Мужская и женская сексуальность имеют большое значение для социальной власти, но принятые ими стратегии отличаются. Нерегулируемая сексуальность в контексте подорванной и оспариваемой, но все еще существующей патриархальной организации семьи и экономики, приводит к разделению сексуальных контактов на последовательную сексуальную активность и эмоциональную исключительность. Эти две сексуальные стратегии не просто разные; они дают значительное преимущество для тех мужчин, которые доминируют в сексуальной сфере (в силу своей профессии, экономической власти, сексуальной компетентности и т. д.), поскольку в контексте нерегулируемой сексуальности последовательная смена партнеров обеспечивает большее эмоциональное стратегическое преимущество и силу, чем стратегия исключительности.

Сексуальная исключительность женщин предусматривает эмоциональную привязанность. Стремление к исключительности заставляет женщин в большей степени, чем мужчин, проявлять и выражать свои эмоции раньше и более интенсивно. Поскольку сексуальный выбор женщин связан с тем фактом, что социально-экономический статус женщины в большей степени зависит от мужчины, когда речь идет о материнстве, женщины чаще всего становятся приверженными стратегии сексуальной и эмоциональной исключительности276.

Последовательная сексуальность, наоборот, по целому ряду причин сопровождается эмоциональной отстраненностью: если сексуальность последовательна, отстраненность является более адаптивной (последовательная эмоциональная привязанность обошлась бы слишком дорого); поочередное или одновременное накопление партнеров ведет к ослаблению чувства по отношению к одному из них в силу изобилия выбора; и отстраненность становится формой нарочитой демонстрации сексуального капитала перед другим мужчинам. Иначе говоря, последовательная сексуальность — как показатель статуса мужественности — сопровождается мужской эмоциональной отрешенностью, играющей, в свою очередь, важную роль в страхе перед обязательствами, который представляет собой мужскую экологию и архитектуру выбора и обеспечивает контроль над гетеросексуальным контактом.

Яркий пример можно найти в процитированном ранее Маргеритой Филдс очерке «Современная Любовь», напечатанном в «Нью-Йорк Таймс», где она заявляет: «Иногда я их [мужчин] не люблю или даже боюсь, а чаще всего они мне просто надоедают. Но мой страх, неприязнь или скука, похоже, никогда не ослабят таящегося во мне желания, чтобы парень остался или, по крайней мере, пообещал остаться со мной надолго»277. Это эссе является наглядной иллюстрацией несоответствия между мужчинами и женщинами именно с точки зрения желания женщин вступить в серьезные отношения и видеть, как мужчины берут на себя обязательства перед ними.

Эти характеристики сексуальных стратегий женщин и мужчин создают условия для того, что я называю эмоциональным неравенством: последовательная сексуальность дает мужчинам конструктивное преимущество сдерживать свои эмоции и менее охотно, чем женщины, вступать в отношения, поскольку они обладают наибольшим выбором (и с точки зрения временного интервала, и с точки зрения демографических характеристик). Следующая история является примером эмоционального неравенства. Одна из участниц интернет-колонки советует другой:

Я думаю, вы правы, что не решаетесь требовать обязательств от человека, который боится их как огня. Мой муж тоже боялся обязательств, он уходил от меня каждый раз, когда появлялся новый этап ответственности (когда я хотела, чтобы наши отношения стали более прочными, когда я хотела жить вместе, когда хотела выйти замуж и даже после того, как мы поженились, когда я захотела ребенка). В конце концов, после рождения сына он все-таки привык к обязательствам, но через некоторое время у меня появились сомнения — я была настолько активна в наших отношениях, что, в конечном итоге, задумалась, а любит ли он меня. Это проблема, которую ему просто необходимо решить с помощью психолога — если он, действительно, этого хочет, в чем я не уверена. Сейчас я сама прохожу терапию, пытаюсь разобраться со своими проблемами. Попытки построить серьезные отношения с подобным человеком могут причинить боль (и, как в моем случае, вызвать обострение неуверенности в себе). Как бы там ни было, я испытала это на собственном опыте, к несчастью, неудачном278.

Рассказ этой женщины и ее псевдоним описывают состояние эмоционального дисбаланса и неравенства между мужчинами и женщинами, а также ее попытки справиться с этим с помощью психотерапии. Это эмоциональное несходство формируется в контексте дерегулирования гетеросексуальных отношений, изменения условий выбора, а также того факта, что мужчины и женщины, имеющие больший выбор, занимают более сильное положение на сексуальном поле, будь то из-за их сексуальной привлекательности, молодости, образования, дохода или из-за комбинации этих качеств.

Условия сделки между мужчинами и женщинами определяются их эмоциональными позициями в романтическом взаимодействии. Если в XIX в. мужественность выражалась эмоциональной стойкостью и почти показным проявлением способности мужчин давать и выполнять обещания, то современная мужественность скорее выражается сдержанностью, а не демонстрацией чувств. И наоборот, женщины в XIX в. были чаще всего эмоционально сдержаны, тогда как в настоящее время они более склонны к эмоциональному самовыражению. Как говорит Вера, главный психолог, основная проблема, с которой она сталкивалась на своих консультациях в течение последних двадцати лет и на консультациях психологов, которых она тренирует, заключается в том, что женщины хотят больше любви, больше эмоций, больше секса, больше обязательств, а мужчины уклоняются от этого. Мужчины даже хотят меньше секса, я имею в виду, его менее требовательную форму.

Бурдье ввел термин «символическое господство», чтобы установить, каким образом некоторые группы стали определять подлинную сущность и достоинство. Откликаясь на это, я бы предложила термин «эмоциональное господство», которое применяется, когда одна сторона обладает большей способностью контролировать эмоциональное взаимодействие благодаря большей отстраненности и большей способности влиять на выбор и сдерживать выбор другого. Появление условий свободного рынка для образования пар скрывает тот факт, что они сопровождаются новой формой эмоционального господства мужчин над женщинами, выражающейся в эмоциональной доступности женщин и нежелании мужчин связывать себя обязательствами, поскольку условия выбора изменились.

Как и в сфере экономических отношений, асимметричные отношения, вызванные отсутствием социального регулирования, затмеваются появлением спонтанности и индивидуальности. Таким образом, я предлагаю описать страх перед обязательствами как специфическую эмоциональную модель отношений, связывающую двух людей, которые в иных отношениях свободно выбирали бы в той среде, где экология и архитектура выбора различны.

Однако многие оспаривают мой анализ на том основании, что с 1970-х гг. последовательность в смене партнеров все больше характеризует сексуальное поведение женщин, что делает их сексуальность и эмоциональность гораздо менее монолитными, чем описано выше. Последовательная сексуальность была воспринята некоторыми женщинами как свободный образ жизни, как результат новых предписаний испытывать удовольствие и равенство. Очевидно, это так, но, на мой взгляд, последовательная сексуальность стала реакцией женщин на мужскую власть и средством ее имитации. В свете теории символического и эмоционального господства это неудивительно: если последовательная сексуальность является признаком мужского статуса, она, по всей вероятности, порождает и имитацию (признаков власти), и стратегические реакции (единственной адекватной реакцией на отстраненность является еще большая отстраненность). Для женщин последовательная сексуальность всегда сопутствует исключительной и, таким образом, чревата противоречиями. Женщины склонны смешивать эти сексуальные стратегии. Вернее, последовательность для женщин является способом достижения исключительности, а не самой целью. Женщины прибегают к обеим стратегиям, при этом последовательная, в конечном счете, подчиняется исключительной. В общенациональном бестселлере «Свободные от обязательств» Лаура Сешнс Степп пишет о девушках из колледжа, проявляющих новые сексуальные предпочтения, примером которых является практика секса на одну ночь: «Эти молодые женщины обсуждали количество своих партнеров [молодых людей, с которыми они занимаются сексом], как будто собирали данные в брокерской фирме. Они вели подсчет в своих дневниках, спрятанных в прикроватных тумбочках, и печатали имена в электронных таблицах Excel, сопровождая их деталями и оценками сексуальных качеств»279. Это согласуется с моим анализом во главе 2 о накопительной сексуальности как форме капитала. Как объясняет Степп:

Молодые люди фактически отказались от любовных отношений и заменили их групповыми тусовками и сексуальным поведением, не имеющим ничего общего с любовью и серьезными отношениями, а иногда даже с симпатией. Отношения заменены случайными сексуальными контактами, интрижками на одну ночь. Любовь… откладывается или считается невозможной; секс становится основной валютой социального взаимодействия280.

Но, согласно исследованиям Степп и многочисленным свидетельствам, девушки чаще испытывают любовь в отношениях, если они связаны с сексом. Степп предполагает, что это вызывает смятение, характеризующееся тем, что девочки хотят почувствовать привязанность и все же пытаются отрицать свою потребность в ней. Наиболее четкой закономерностью, которую она наблюдает, является борьба девушек с их потребностью быть любимыми, их притворное безразличие и отстраненность от молодых людей. В британском бестселлере «Нарушение правил» Кэтрин Таунсенд рассказывает автобиографическую историю о многочисленных сексуальных приключениях, выдвигая на первый план раскрепощенную, полиморфную и высокоактивную сексуальность281. Однако ее сексуальные приключения полностью подчинены поискам спутника жизни, поискам единственного партнера, которого она находит, но который не желает связывать себя с ней серьезными отношениями. Другой пример — телесериал «Секс в большом городе» вместе с его дополнительными сериями, в которых показана свободная последовательная женская сексуальность, но, как многие заметили (и осудили), она подчинена поиску единственного партнера. И последнее, в конце своего эссе «Современная любовь» Маргерита Филдс, цитируемая ранее, пишет следующее: «Размышляя о моем разговоре со Стивеном [о его сопротивлении моногамии, см. выше], я вспоминала, как активно я стремилась практиковать невозмутимое отсутствие привязанности. Я старалась не забывать о том, что никто не является моей собственностью и я никому не принадлежу»282. Эти примеры являются ярким свидетельством того, что в женской последовательной сексуальности, в конечном счете, преобладает исключительная сексуальность. Женские эмоции и стремление к самоотдаче часто априори являются неотъемлемой частью их стратегии образования пар, и в результате женщины нередко испытывают противоречивые желания, применяют запутанные эмоциональные стратегии и находятся под влиянием превосходящей способности мужчин воздерживаться от серьезных отношений с помощью последовательной сексуальности.

Заключение

Свобода — это не абстрактная ценность, а организованная и управляемая культурная практика, формирующая такие категории, как воля, выбор, желание и эмоции. Воля определяется системой объективных и субъективных ограничений, наиболее значимым из которых в современном обществе является свобода выбора. Современная архитектура выбора предполагает большое количество возможных партнеров и для мужчин, и для женщин, а также полную свободу выбора партнера, основанную на волеизъявлении и эмоциях. Но стратегии образования пар и связанная с ними архитектура выбора влекут за собой различные стратегии сдерживания отстраненности и контроля над ней. Именно потому, что сексуальная арена стала ареной соперничества, дарующей статус и эротический капитал, и потому, что траектории развития этого эротического капитала принимают разные маршруты для мужчин и женщин, страх мужчин перед обязательствами становится культурной проблемой. Этот страх, который является выражением своеобразной, культурно-специфической архитектуры выбора, можно проиллюстрировать на примере фантасмагории, в которой обязательство также остается не принятым: Айседора Уинг, героиня романа Эрики Джонг «Страх перед полетом» (1974 г.), рассказывает о «молниеносном сексе»:

Молниеносный он, как вы понимаете, не потому, что у европейских мужчин ширинки на молнии, и не потому, что участники так убийственно привлекательны, а потому что инцидент скоротечен как сон и, по-видимому, свободен от вины; потому что нет никаких разговоров. «Молниеносный секс» абсолютно чист. Он свободен от корыстных побуждений. В нем нет борьбы за власть. Мужчина здесь не «берет», а женщина «не дает»… Никто ничего не пытается доказать или что-нибудь от кого-нибудь получить. «Молниеносный секс» — самый чистый, какой только существует283.

Эта фантасмагория основана на иной архитектуре выбора, отличающейся от страха перед обязательствами, описанного в этой главе. Она воплощает чистое удовольствие, суверенитет и равенство обеих сторон. Чистым удовольствие делает то, что вопрос выбора здесь не возникает; нет двойственности отношений или беспокойства о том, как отказать партнеру или о том, что тебя бросят. Это форма чистого удовольствия, единодушно разделяемая обеими сторонами, где эмоциональная отстраненность не причиняет боли и, в сущности, вообще не имеет никакого значения. Такой чистый гедонизм становится возможным благодаря тому, что ни одному из вовлеченных людей не приходится выбирать. Именно эта чистая активность отсутствует во многих мужских и женских рассказах, посвященных страху перед обязательствами, основанному на трудностях, двойственности чувств и тревогах, создаваемых выбором и его изобилием, трудностью создания эмоциональных условий для взятия обязательств и эмоциональным неравенством.

Эмоциональное неравенство возникает благодаря преобразованию (романтического) желания: как люди любят и решают связать свою жизнь с жизнью других людей — само по себе является результатом преобразования экологии и архитектуры выбора. Как и в случае с рынком, последствия свободы выбора становятся еще более невидимыми, поскольку удовольствие обеспечивается схожими культурными идеалами — независимостью и изобилием — двумя первостепенными культурными векторами идеи свободы. Независимость, свобода и разум являются самыми насущными благами современности, предоставляя друг другу права и являясь обоюдным условием друг для друга. Сами условия узаконенной свободы — в преобразовании экологии и архитектуры выбора — привели к изменению и преобразованию воли как основного понятия личности, на котором основаны эти идеалы. Можно также предположить, что большая часть психотерапии, самопомощи и культуры коучинга может быть сведена к культурным приемам контроля над выбором и принятием решений на все более нестабильном рынке возможностей. Таким образом, свобода в этом процессе становится апоретической (апория — в античной философии — логическое затруднение, противоречие, обусловленное содержащимся утверждением против очевидного, общепринятого), поскольку, претворенная в жизнь, она приводит к неспособности или отсутствию желания осуществлять выбор. Если бы существовала история свободы, то можно было бы сказать, что мы перешли от борьбы за свободу к трудностям выбора и даже к праву не выбирать.

Глава 4. Потребность в признании. Любовь и уязвимость личности

Сомнительная ценность я,

Ничто сравненье с Ним —

Быть низшей вроде бы судьба

По качествам моим,

Но доказательства Он дал

Своей во мне нужды

И мозг кипящий мой избрал,

Чтобы в него войти.

Бог так высок, что выше нет,

И утверждать себя

Он вынужден, склонившись вниз,

А тут как раз и я.

Пусть небожественна душа,

Она приют Ему —

Я убрала ее как храм

И таинства приму.

Эмили Дикинсон, № 791284

Перевод Алекса Грибанова

Свершилось, силою любви к тебе я покорен

И уз ее не сброшу я вовеки;

Но счастьем бранным ты мне отдана,

Ведь это ты, мой драгоценный друг, упала в пыль

К моим ногам, когда в бою мы встретились, — не я.

Ахиллес Пентесилее, Генрих фон Клейст «Пентесилея»285

В своем труде «Размышления» (Meditations) Декарт определяет общие черты поворотного момента в модернизме: сознание, охваченное сомненьями, которое одновременно пытается установить достоверность собственного знания. В своем третьем «Размышлении» Декарт пишет:

Я — существо мыслящее (сознательное), то есть существо сомневающееся, утверждающее, отрицающее, которое что-то понимает и о многом не ведает, — [которое любит, ненавидит], желает, отвергает, которое, кроме того, наделено воображением и чувствами. Ибо, как я уже отмечал, хотя мои ощущения или мое воображение, возможно, вовсе не существуют вне меня [и сами по себе], я все-таки уверен, что те формы сознания, которые я называю восприятием и воображением, поскольку ничем иным как, формами сознания они не являются, определенно существуют во мне286.

Интеллектуальная акробатика Декарта состоит в утверждении, что метод достижения уверенности заключается в проявлении сомнения и что мыслящее существо является единственной инстанцией, которая может одновременно и сомневаться, и подтверждать знание, причем сомнение является способом установления достоверности.

Много написано о желании контролировать, содержащемся в декартовской попытке определить достоверность знания в пределах сознания287. Меньше внимания уделялось явному удовольствию, которое получает мыслящая личность от своей способности являться объектом уверенности288. В тексте Декарта переживание сомнения имеет ликующий характер в лакановском смысле удовольствия, которое ребенок получает от ожидания контроля над своим телом. Декартовское сомнение является ликующим и торжествующим, поскольку оно предвкушает достоверность.

Современный философ Жан-Люк Марион следует размышлениям Декарта и утверждает, что его метафизика объектов, т. е. метафизика, цель которой — установить достоверность объектов, не может способствовать установлению более важной достоверности, а именно достоверности собственного «я», самосознания или эго. Самомнение нуждается не только и не столько в эпистемической (познавательной) или онтологической уверенности (связанной с проблемой бытия), но и в эротической, которая, возможно, является единственной, способной ответить на вопрос о том, чего эта уверенность заслуживает. Марион предполагает, что влюбленный противостоит cogitans (существу мыслящему), поскольку там, где последний ищет достоверности, первый ищет подтверждения (или «утешения») и заменяет вопрос «Существую ли я?» вопросом «Любит ли меня кто-нибудь?»289.

Переосмысление Марионом попытки Декарта установить достоверность не случайно. Оно говорит о том, что онтологическая безопасность и чувство ценности теперь находятся под угрозой в романтических и эротических отношениях. Сказать, что сексуальные контакты стали организованными в социальных областях, — значит сказать, что они могут предоставлять социальный статус и давать ощущение ценности. Даже беглый взгляд на современные сексуальные и романтические отношения свидетельствует о том, что сексуальность и любовь стали важными составляющими чувства собственной значимостиличности. Я бы сказала, что в условиях позднего модернизма именно эротический вопрос лучше всего формулирует проблему подтверждения и что он заменил эпистемический вопрос, но это изменение чревато апориями личности (непреодолимыми противоречиями, связанными с решением проблемы).

Почему любовь — это прекрасное чувство

Любовь рассматривалась философами как форма безумия290; впрочем, это особая форма безумия, ибо ее сила проистекает из того факта, что она повышает самомнение и обеспечивает личность возросшим осознанием собственной силы. Романтическая любовь улучшает самооценку, давая возможность посмотреть на себя влюбленными глазами другого человека. Процитируем Гете в связи с этим. Вертер, его персонаж, говорит: «Она любит меня! Каким бесценным показался я сам себе! Как я… тебе я могу в этом признаться, ведь ты понимаешь, о чем я… как я благоговею перед собой с тех пор, как узнал, что она любит меня!»291. Когда любишь, не обращаешь внимания на недостатки другого. Как иронично заметил Дэвид Юм: «Охваченный вожделением, чувствует, по крайней мере, минутное благоволение к объекту своей страсти, воображая ее при этом более красивой, чем обычно»292. Саймон Блэкберн замечает, что «влюбленные совсем не слепы. Они прекрасно видят целлюлит, бородавки и косоглазие друг друга, но вот что странно, они не обращают на них внимания и даже могут найти их очаровательными»293. Такое снисхождение присуще любви и приводит к тому, что самооценка объекта любви значительно повышается (на время). Фрейда также заинтересовал этот факт: «Нас всегда поражал феномен завышенной сексуальной оценки — дело в том, что объект любви обладает определенной долей свободы от критики и все его особенности и характерные черты ценятся намного выше, чем у людей, которых не любят, или выше его собственных особенностей и черт в то время, когда он не был любим294.

По мнению Ницше, чувство значимости усиливает не тот факт, что человек является объектом некритического внимания другого, скорее сам акт любви усиливает его жизненную энергию: «Человек кажется преображенным, более сильным, более богатым, более совершенным… Дело не только в том, меняется ощущение ценности; любимый человек ценится гораздо выше»295. Как говорит Саймон Блэкберн:

Влюбленный создает в воображении не только объект своего желания, но и самого себя, подобно людям, которые обхватывают себя руками, глядя на летящие контрфорсы, и раскачиваются взад-вперед, воображая, что они находятся в море. Поэзия или притворство могут взять верх над личностью, и хоть на некоторое время мы становимся тем, кем себя представляем296.

Независимо от того, что рассматривается более пристально: отсутствие критики или жизненная сила акта любви, существует, по-видимому, согласие, что быть влюбленным означает преодолеть ощущение обычной неприметности и обрести чувство неповторимости и возросшее чувство собственного достоинства.

Таким образом, любовь повышает самомнение. Быть любимым и любящим, невзирая на недостатки, представляется основной составляющей чувства любви в самых различных социально-исторических контекстах. Тем не менее я утверждаю, что чувство собственной значимости, которое дарует любовь в современных отношениях, имеет особое, критически важное значение именно потому, что в эпоху царящего индивидуализма речь идет об установлении самооценки, и потому, что давление на самоопределение и развитие чувства собственной неповторимости значительно возросло в настоящее время. Иначе говоря, какую бы субъективную оценку любовь ни обеспечивала в прошлом, эта оценка не играла социальной роли и не заменяла социального признания (за исключением случаев социальной мобильности, когда человек более высокого класса вступал в брак с представителем более низкого класса). Романтическое признание имело менее выраженный социологический характер. Я утверждаю, что именно структура признания изменилась в современных романтических отношениях, а само признание стало глубже и шире, чем когда-либо прежде.

От классового признания к признанию личности

В 1897 г. вышли в свет два сборника советов по ухаживанию, написанные Миссис Хамфри, «Манеры поведения для мужчин» и «Манеры поведения для женщин». Советы представляли собой рекомендации относительно классовых и гендерных кодексов в процессе ухаживания среднего класса. Мужчинам разъясняли, как правильно себя вести; как идти по улице рядом с женщиной; следует ли представлять женщину первой; предлагать ли зонтик незнакомой даме; воздерживаться ли от курения в присутствии дам; какую руку (правую или левую) следует предлагать даме, садящейся в карету, и как выпутаться из затруднительного положения, возникшего из-за нехватки денег в ресторане. Советы женщинам состояли из увещеваний сохранять самообладание и разбавлять разговор смехом (хотя и не слишком громким), из рекомендаций о том, как элегантно ездить на велосипеде, какую еду и вино подавать во время приемов, какие цветы ставить на стол и когда делать реверанс.

Многие сборники советов того периода (если не большинство) были посвящены гендерным и классовым кодексам в сфере романтики, поскольку они были направлены, главным образом, на успешное ухаживание, которое обычно зависело от способности применить кодексы хорошо воспитанного среднего класса. Эти сборники предлагали ритуалы признания, но признания, которое могло быть даровано только в том случае, если человек был в состоянии продемонстрировать в своем поведении все основные правила приличия, подтверждавшие его принадлежность определенному классу и свою гендерную идентичность. Уважать личность другого человека, в свою очередь, означало оказывать знаки признания и подтверждения, присущие социальному классу и полу обоих партнеров. Оскорбить другого было равносильно тому, что социолог Люк Болтански называл оскорблением благородных чувств, посягательством на высоту социального статуса и положение в обществе297.

Современные самоучители по выстраиванию любовных отношений сильно отличаются по содержанию. Первая глава книги «Отношения с противоположным полом для чайников» (Dating for Dummies)298 под названием «Кто я?» имеет подзаголовки «Будь самоуверенным» и «Что тобой движет?». Книга «Марс и Венера на свидании» (Mars and Venus on a Date)299 включает разделы, озаглавленные «Динамика мужского и женского желания», «Отдавайте должное мужчинам и восхищайтесь женщинами» и «Неуверенность»; в то время как книга «Очередная пассия… или родственная душа?» (Date… or Soul Mate?)300 включает в себя главы «Познай себя» и «Мощное воздействие эмоционального здоровья». В этих современных руководствах по ухаживанию центр тяжести смещен: он больше не относится к правилам приличия (среднего класса) и даже к строго закодированному сексуальному и гендерному поведению, он фокусируется на личности в отрыве от статуса и определяется внутренним миром и эмоциями. Вернее, в этих современных дискуссиях об ухаживании как для мужчин, так и для женщин речь идет о взгляде на собственную ценность, дарованную другими людьми с помощью надлежащих ритуалов признания.

Вот характерный пример из книги «Марс и Венера на свидании»:

Уверенность мужчины, которая позволяет ему, рискуя возможным отказом, попросить у женщины номер ее телефона, порождает в женщине обнадеживающее чувство, что она желанна. Когда она обдумывает просьбу мужчины и дает ему свой номер, его уверенность возрастает. В то время как его активный интерес заставляет ее чувствовать себя особенной, ее восприимчивый интерес вызывает в нем растущую уверенность в своих силах301 (курсив мой. — Автор).

Как мы видим, классовые и гендерные границы здесь исчезают. Вместо этого необходимо должным образом позаботиться о собственной индивидуальности, которая теперь «эссенциализирована» и существует за пределами социального класса человека. Ощущение собственной значимости сейчас является неотъемлемым. Как пишет автор популярной книги «Очередная пассия… или родственная душа?»: «Дело в том, что все мы умираем от желания быть довольным собой, и когда мы почувствуем себя особенно хорошо рядом с определенным человеком, мы поразимся тому, насколько важным и привлекательным этот человек станет для нас и наоборот»302. Ритуалы признания должны здесь удостоверять «сущность» личности, а не ее принадлежность к правильному классу, и «высокая самооценка» становится одновременно и причиной, и целью влюбленности. Разнообразные психологи и психо-аналитики присоединяются к мнению, что личность нуждается в признании. Психоаналитик Этель Спектор Персон кратко излагает суть: «Познание любви — это переживание, наделенное очень высокой значимостью, где ценность личности всегда вызывает сомнение и постоянно требует подтверждения»303. Терминология и анализ Персон указывают на важное преобразование смысла любви в современном мире. Она пишет:

Во взаимной любви влюбленные подтверждают уникальность и ценность друг друга. Они в буквальном смысле признают существование и значимость субъективности партнера. У влюбленных есть шанс быть абсолютно понятными, принятыми без осуждения и любимыми, несмотря на все недостатки… Наша неуверенность исцеляется, наша значимость гарантируется только тогда, когда мы становимся объектом любви304 (курсив мой. — Автор).

Понятия «признание значимости» и «неуверенность в себе» не фигурируют в словаре описаний романтической любви XVIII или XIX в. и представляют собой новую терминологию и решительно новый подход к пониманию любовного опыта. На самом деле понятие «неуверенность» стало настолько центральным в современных понятиях любви (и во многих современных советах, касающихся любви и любовных отношений), что побуждает нас к исследованию его смысла.

Такое психологическое описание включает в себя и рассматривает особенности нашего социального мира. То, что у психологов принято называть «неуверенностью», указывает на два социологических факта: а) что наша ценность и значимость не предшествуют взаимоотношениям и не установлены априори, а нуждаются в постоянном формировании и подтверждении; б) что именно проявление нашей личности в отношениях устанавливает эту ценность. Быть неуверенным в себе значит сомневаться в собственной ценности, быть не в состоянии обеспечить ее самостоятельно и находиться в постоянной зависимости от других для ее обеспечения. Одно из фундаментальных изменений в современном обществе связано с тем, что социальная ценность перформативно устанавливается в социальных отношениях. Или выразим это по-другому — социальные взаимоотношения (т. е. то, как личность проявляется в них) становятся основным средством для приобретения ценности и значимости личности, тем самым делая ее чрезвычайно зависимой от окружающих и от взаимоотношений с ними. В то время как до середины или даже до конца XIX в. романтическая связь организовывалась на основе уже почти объективно установленного чувства социальной ценности, в эпоху позднего модернизма за создание значительной части того, что мы можем назвать чувством собственного достоинства, ответственна романтическая связь. Иначе говоря, именно потому, что в большинстве своем супружеские и романтические соглашения заключались исключительно из социальных и экономических соображений, романтическая любовь мало что добавляла к чувству места личности в социальном обществе. Именно выход любви из социальных рамок сделал романтическую любовь площадкой для согласования ценности личности.

Чтобы иметь возможность оценить то, что так характерно для современной ситуации, мы можем кратко сравнить ее с ритуалами ухаживания XIX в. Хотя оценка эмоциональной жизни наших предшественников может показаться сомнительной задачей, эти ритуалы позволяют сравнить некоторые интересные моменты и рассмотреть альтернативные способы мышления, связанные с формированием личности и заботой, которой она была окружена в процессе ухаживания и сватовства. Распространенной особенностью ухаживаний XIX в. было то, что мужчины восхваляли женщин, за которыми ухаживали, в то время как ответная реакция женщин часто сводилась к умалению их собственной ценности.

9 апреля 1801 г. Фрэнсис Седжвик написала отцу о своем будущем муже Эбенезере Уотсоне (чье предложение руки и сердца она первоначально отклонила): «Хотела бы я, чтобы мои собственные качества хоть в какой-то мере соответствовали его достоинствам… Что касается меня, какой бы ничтожной я ни была, я могу лишь надеяться, что принесу немного счастья кому-нибудь, и когда-нибудь вы будете вознаграждены за всю вашу доброту ко мне»305. Женщины открыто говорили поклонникам о своем чувстве неполноценности. Чувства Фрэнсис Седжвик отнюдь не единственный случай, подобные ощущения были широко распространены на протяжении всего столетия. Например, в своем исследовании, посвященном ухаживаниям и сватовству в XIX в., Эллен Ротман предположила «что, придерживаясь более идеалистических взглядов, женщины чаще мужчин боялись, что их поклонники имеют слишком высокое мнение о них. Учительница из Лонг-Айленда умоляла своего жениха: «Поскольку ты думаешь обо мне так возвышенно, намного лучше, чем я заслуживаю, мне бы хотелось, чтобы ты узнал меня такой, какой я являюсь на самом деле: слабой, хрупкой, порывистой и своенравной»306. Гарриет Кокс, после помолвки с Альбертом Бледсоу испытывала те же чувства, но выразила их в «личном» письме: «Глубина его чувств и пылкая привязанность не должны вызывать во мне тщеславие, ибо я знаю, что он слишком переоценивает меня». Одна женщина из Нью-Йорка, Персис Сибли, пытаясь предостеречь поклонника от ошибки, писала ему: «Не думайте, что у меня нет недостатков, ибо, без сомнения, их предостаточно. Я не хочу, чтобы вы разочаровались, считая меня безупречной». Сибли считала, что ей не удалось убедить жениха в своей небезупречности. И она представила себе «суровое испытание», с которым столкнется после замужества, когда «увидит, как пелена спадает с его глаз», слепо поклоняющихся ей как совершенству. «Переоценка губительна для всех»307. И Мария Пирсон «считала себя недостойной любви Эфраима (ее поклонника) и не заслуживающей его похвалы»308. Там, где Эфраим видел «все, что в его воображении когда-либо рисовалось ему как образ женщины, способной сделать [его] счастливым», она видела лишь обычную женщину, полную сомнений и неуверенности в себе309.

И последний пример, Сэмюэль Клеменс (Марк Твен), ухаживая за Оливией Лэнгдон, писал:

Пожалуйста, не обижайтесь, когда я хвалю вас, Ливи, ибо я знаю, что говорю чистую правду. И все же один недостаток я признаю — это самоуничижение… Однако, как бы то ни было, ваше самоуничижение — это добродетель, заслуга, ибо оно происходит от отсутствия эгоизма, который является одним из самых серьезных недостатков310.

В Англии, имевшей так много культурных связей с США, мы наблюдаем сходные представления о себе, например, в переписке между Элизабет Барретт и Робертом Браунингом. Для современного наблюдателя поразительно, что немалая часть переписки Барретт и Браунинга посвящена утверждениям Роберта об уникальности и исключительном характере Элизабет и ее возражениям против этих заявлений. В письме, написанном в сентябре 1845 г., Элизабет утверждает: «То, что вы вообще заботитесь обо мне, с самого первого часа и до сих пор вызывает у меня неподдельное удивление — и я не могу избавиться от боли, которую иногда испытываю, думая, что для вас было бы лучше, если бы вы никогда не знали меня»311 (курсив мой). В феврале 1846 г., когда процесс ухаживания был уже в самом разгаре, Элизабет написала: «Ничто не смущает меня больше, чем ваша любовь»312. И в марте 1846 г.: «Если вы будете продолжать превозносить меня так высоко благодаря вашей способности любить, я могу не оправдать ожиданий, которые вы возлагаете на меня»313. Каждое из таких заявлений, в свою очередь, вызывало сильный протест со стороны Роберта и только усиливало его признания в любви и приверженности. Вот еще один пример, Джейн Клермонт, бывшая некоторое время любовницей лорда Байрона, отошла от пассивной роли, которую ей следовало играть, и все же, уважая условности любовных писем, писала ему: «Я не жду, что ты меня полюбишь, я не достойна твоей любви. Я чувствую, что ты выше меня, но, к моему великому удивлению, скорее к моему счастью, ты проявил пыл и страсть, которые, как я полагала, больше не живут в твоем сердце»314.

В этих заявлениях женщины демонстрируют свое более низкое положение не по отношению к мужчинам, которые их очень любят, а по отношению к нравственным идеалам личности (за исключением, возможно, последнего примера). Это подтверждается наблюдением, что мужчины тоже сомневаются в себе, хотя намного реже и менее характерно. Гарри Седжвик, член Бостонской элиты, был помолвлен с Джейн Майнот. В течение 17 месяцев разлуки они писали друг другие многочисленные письма: «Одной из постоянных тем их переписки было то, что Гарри — интеллектуально, духовно и профессионально был (не)достойным партнером Джейн… К концу зимы он испытал кратковременный кризис уверенности в себе: “Жаль, что я не могу заглянуть в будущее, — писал он, — для того, чтобы узнать лишь одно: стану ли я когда-нибудь недостоин тебя и потеряю ли твое уважение”»315. Мы можем сделать определенные выводы из этих форм самоуничижения. Во-первых, они предполагают, что партнеры обладают «объективными» способами самооценки. Здесь речь идет о способности посмотреть на себя глазам другого человека и считать себя ответственным перед объективными критериями ценности, т. е. общими критериями, объединяющими и мужчин, и женщин. Более того, вполне возможно, что здесь осуществляется одновременно способность критиковать себя (и таким образом проявлять свой характер) и способность устанавливать близкие отношения, открывая друг другу свои изъяны и недостатки. Демонстрируя способность следовать идеалу личности и критиковать себя во имя этого идеала, эти женщины и мужчины проявляют свою индивидуальность, которая не нуждается в том, что наши современники назвали бы «эмоциональной поддержкой» или «признанием». Это индивидуальность, способная дать себе собственную оценку, черпая ощущение своей значимости не из признания и одобрения других, а из способности отвечать нравственным стандартам и совершенствоваться в их достижении. Несомненно, такие ритуалы самоуничижения вызывали ритуальные протесты у другой стороны; но они не требовали «признания и одобрения», скорее они использовались как критерии «стойкости и приверженности» мужчин. И снова здесь речь идет не об индивидуальности женщины или ее потребности в признании и одобрении, а о способности мужчины проявлять и доказывать свое упорство.

Эти ритуалы самоуничижения существенно отличаются от той опасности, которая угрожает современным романтическим отношениям, а именно их неспособности вызывать признание и одобрение. Позвольте мне объяснить это на примерах, почерпнутых из поп-культуры и моих интервью. Сьюзен Шапиро написала мемуары о пяти мужчинах, разбивших ее сердце. Она посвящает нас в разговор со своим мужем Аароном, в котором упоминает своего бывшего парня, Брэда.

Брэд пишет: «Я все еще люблю твой ум». Почему ты никогда так не говоришь? Это был первый приятный комплимент за многие годы.

«Он все еще любит трахать тебе мозги». Аарон встал и отнес свою сумку в Логово [т. е. его рабочий кабинет].

Я последовала за ним и подвинула рукописи на его выцветшем сером диване, чтобы было куда присесть. Я знала, что он не в себе, но мы почти не разговаривали целую неделю. Он ожидал найти меня на том же самом месте, словно закладку в книге.

«Ты мне никогда не говорил, что я умная» — сказала я.

«Я все время делаю тебе комплименты». Он был раздражен. «Я только что сказал, что ты красивая».

Он не понял, мне всегда приходилось объяснять. «Я росла единственной девочкой вместе с тремя братьями, которых все называли гениальными. Я была миленькой или прелестной, или очаровательной. Но меня это не устраивало. Неужели ты меня совсем не знаешь? — взмолилась я. — Для чего мне нужны десять тысяч книг и вырезок? Для компенсации. Чтобы убедить всех, что я умная, потому что никто никогда мне этого не говорил… чтобы убедить себя. — сказала я. — Я становлюсь такой, какой не была».

«Вот это разумно, — похлопал меня по лбу Аарон. — Ты — уродливая свинья»316.

Недовольство и просьба этой женщины вызваны ее потребностью видеть признание собственной значимости как в личном, так и в социальном плане. Она требует от мужа подтверждения своего социального статуса. Возьмем другой пример: 56-летняя женщина, рассказывая о трудностях, возникших в ее браке, признается:

Вы знаете, у меня очень милый муж; он верный и преданный. Но он совершенно не знает простейших вещей, которые приносят радость.

Корр.: Каких?

Кристина: Ну, знаете, покупать маленькие подарки, удивлять меня, говорить мне, какая я замечательная. Я понимаю, что он любит меня, однако он совсем не знает, как сделать так, чтобы я почувствовала себя особенной и замечательной.

Корр.: Несмотря на то, что он любит вас?

Кристина: Да. [Молчит] Знаете, в любви самое главное «как», а не «что». И хотя я знаю, что он любит меня, того, что позволяет мне чувствовать себя особенной и неповторимой всегда не хватает.

В XIX в. верность и преданность представляли собой важнейшие доказательства любви. Но здесь они считаются недостаточными именно потому, что любовь должна подразумевать непрерывный, нескончаемый процесс «признания и одобрения», т. е. подтверждения индивидуальности и ценности личности.

Если, как предполагает Сартр, любящий требует, чтобы его любили317, то это потому, что он прежде всего нуждается в социальном признании. Комплименты, которые обе вышеупомянутые женщины хотят получить от своих мужей, указывают не на испорченную «эгоистичную» личность или на «низкую самооценку», а скорее на общее требование, чтобы романтические отношения обеспечивали социальное признание. Социальная ценность больше не является прямым результатом экономического или социального статуса человека, она должна исходить от него самого, определяемого как уникальное, частное, субъективное и неинституциональное образование. Эротическая/романтическая связь должна формировать чувство ценности318, а современная социальная ценность главным образом перформативна, т. е. она должна быть достигнута в процессе общения и благодаря взаимодействию с другими. Если «влюбленные, готовясь к встрече с возлюбленными, беспокоятся о своем запахе, об одежде, волосах, о планах на вечер и, в конечном счете, о собственной значимости»319 (курсив мой. — Автор), то это потому, что в наше время любовь стала центральным элементом формирования ценности.

Хотя Эрвин Гоффман не создавал свою социологию как социологию современности, он уделял большое внимание перформативному измерению социальных взаимодействий, т. е. тому, как субъекты вызывают или не вызывают ощущение ценности (когда они сохраняют свою репутацию, проявляют должное уважение к другому и т. д.). Гоффман, по-видимому, считает само собой разумеющимся, что взаимодействия, если они успешны, должны порождать чувство ценности, и предполагает, что взаимодействия универсально структурированы таким образом. Но это является результатом длительного процесса трансформации социальной структуры и социализации в Западной Европе. Начиная с XVII в. на приемах, в присутственных местах, в руководствах по общению и этикету аристократия и средний класс постоянно вводили кодексы новых форм поведения, направленных на то, чтобы должным образом распознавать окружающих и оказывать им уважение благодаря соответствующему выражению лица, телодвижениям, жестам и речи. Этот процесс отличается от выражения почтения другим людям с целью подтверждения их репутации и достоинства, поскольку социальная ценность постепенно освобождается от ранее приписанного статуса. Иначе говоря, признание как неявно выраженное требование, с помощью которого мы оцениваем другого человека как личность, независимо от его статуса, в социальном взаимодействии и в рамках межличностного общения является неотъемлемой частью формирования модернизма. На уровне теории именно Аксель Хоннет определил важность признания в межличностных отношениях. (Его использование понятия «признание», однако, шире, чем мое.) По его определению, признание — это непрерывный социальный процесс, состоящий из поддержки «позитивного понимания [личностью] себя». Поскольку «представление о самом себе… зависит от возможности постоянной поддержки со стороны окружающих»320, признание влечет за собой официальное подтверждение и подкрепление притязаний и положения других людей как на когнитивном, так и на эмоциональном уровнях. Признание — это непрерывный процесс, с помощью которого социальная ценность и значимость человека устанавливается в его отношениях с другими людьми.

Таким образом, в отличие от огромного количества ученых, объясняющих власть романтической любви в эпоху модернизма с помощью идеологии индивидуализма321, я утверждаю, что эта сила обусловлена более первичным обстоятельством, тем, что любовь представляет собой ключевой элемент признания, восприятия и установления собственной ценности в эпоху, когда социальная ценность неопределенна и постоянно обсуждается. Но почему это так? Почему любовь может делать то, на что другие чувства не способны? Я могу предложить вашему вниманию возможное объяснение этому процессу.

Объединяя идеи Эмиля Дюркгейма и Ирвина Гоффмана, Рэндалл Коллинз322 утверждает, что социальные взаимодействия выполняют функцию ритуалов, создающих эмоциональную энергию, которая связывает или разделяет людей. И на рынке, основанном на эмоциональных (а не чисто когнитивных) переговорах, происходит обмен этой эмоциональной энергией, целью которого является ее максимальное увеличение. Накопление успешных интерактивных ритуалов создает эмоциональную энергию, становящуюся своего рода ресурсом, из которого мы можем извлечь выгоду, способом доминирования над другими людьми и способом создания дальнейшего социального капитала. Эмоции — особенно эмоциональная энергия — являются, таким образом, источником ритуальных цепочек позитивного взаимодействия, которые, в свою очередь, могут быть использованы в других, не только эмоциональных областях. Эмоциональная энергия, накопленная в исключительно социальных областях (друзья или семья), может быть перенесена, скажем, в другие области, такие как экономическая. В связи с этим то, что Коллинз называет эмоциональной энергией, на самом деле является результатом проведенного должным образом признания; и признание, накопленное в одной сфере, переносится в другие сферы. Хотя он не задается вопросом, являются ли некоторые интерактивные ритуалы более важными, чем другие, и несут ли они «больше» энергии, я утверждаю, что любовь представляет собой центральное звено (возможно, центральное звено для некоторых) в длинной цепи ритуалов взаимодействия. То есть романтическая любовь является центральным элементом в порядке признания, с помощью которого социальная ценность человека в современном обществе накапливается благодаря интерактивным ритуальным цепочкам. Причина заключается в том, что это самый интенсивный и совершенный способ производства эмоциональной энергии, эффект усиления самолюбия, вызванного любовью. Можно привести два примера: Талия, 42 года, научный сотрудник с двумя детьми, работает в большом американском университете на западном побережье. Рассказав мне историю разрыва своей внебрачной связи с мужчиной, она добавляет:

Знаете, мне было больно, я мучилась из-за этого, но мне кажется, благодаря этой истории я также поняла очень важные вещи.

Корр.: Какие, например?

Талия: Он был, ну… он очень известный ученый. Все благоговеют перед ним. До встречи с ним я чувствовала себя незаметной и невзрачной, на меня никто не обращал внимания. Мне постоянно казалось, что я глупее всех. Но когда он выбрал меня, во время нашего романа, я почувствовала, что стала совершенно особенной, я буквально ощутила себя умнее, и я могла спокойно подойти к людям, с которыми никогда бы не осмелилась до этого заговорить, я могла общаться с ними и чувствовать себя равной им. Даже теперь, когда все закончилось, меня не покидает ощущение, что я узнала о себе что-то очень важное. Если он считал меня особенной, значит, я была особенной, я чувствовала это. Я стала меньше бояться людей.

Корр.: Из-за того, что он вас любил?

Талия: Да, из-за того, что он меня любил.

Постойте-ка, я даже не знаю, любил ли он меня; иногда я чувствовала себя любимой, но порой я не была так уверена, однако я чувствовала себя желанной, я уверена, что он страстно желал меня. Так что да, из-за того, что была желанной им.

В автобиографической статье о любви, опубликованной в Нью-Йорк Таймс в 2010 г., писатель Лора Фрейзер рассказывает о последнем свидании с мужчиной в Италии после того, как ее оставил муж. «Мы расстались на четвертый день на вокзале в Неаполе, я пыталась запомнить его лицо, чувствуя себя опустошенной, но полной надежд. Я знала, что больше никогда не увижу его, но была счастлива, что ему удалось дать мне почувствовать себя желанной»323 (курсив мой. — Автор). Здесь ощущение себя желанной берет верх над чувством утраты, вызванным ее «неудавшимся браком», именно потому, что любовь является краеугольным камнем проблематики ценности и признания.

Любовь и желание в этой истории являются звеньями социальной цепочки, в которой одна форма эмоциональной энергии может быть преобразована в другую. Поскольку познание любви крепко связано с вопросом о ценности, любовь в современном мире способна создавать и укреплять социальную ценность. Как утверждает Хоннет, любовь — это парадигма для установления «признания», она представляет собой одновременно психологический и социологический процесс324. Никогда, на самом деле, будучи частным лицом или публичной личностью, современный человек не устанавливает свою ценность с помощью процессов одновременно психологических и социологических, частных и общественных, эмоциональных и ритуальных. Таким образом, очевидно, что в современных эротических/романтических отношениях речь идет о личности, ее эмоциях, внутреннем мире и, главным образом, о том, как они признаются (или не признаются) окружающими.

Признание и онтологическая неуверенность в эпоху модернизма

Однако признание также играет роль в создании онтологической нестабильности. Потребность в том, что Марион называет «подтверждением»325, приобретает особую пронзительность и остроту, когда условия для обеспечения признания являются одновременно неясными и легко разрушаемыми. Действительно, современная культурная одержимость чувством собственной значимости есть не что иное, как проявление трудности, которую испытывает личность в поисках якорей онтологической безопасности и признания.

Переход от ухаживаний прошлого к современным — это переход от публично разделяемых смыслов и ритуалов, когда мужчина и женщина принадлежали к общему социальному миру, к частным отношениям, в которых личность другого оценивается в соответствии с многочисленными и изменчивыми критериями, такими как физическая привлекательность, эмоциональное притяжение, «совместимость» вкусов и психологический склад. Другими словами, изменения, претерпеваемые любовью в эпоху модернизма, связаны с преобразованием самих инструментов оценки, от которых зависит признание, т. е. с их утонченностью (насколько детально они разработаны) и их индивидуализацией. Социальный класс и даже репутация принадлежат миру, где критерии установления ценности известны, публично выполняются и выставлены на всеобщее обсуждение. Статус, ценность и репутация устанавливаются и разделяются публично, т. е. объективно. Из-за того, что социальная значимость стала перформативной, т. е. из-за того, что она должна обсуждаться с точки зрения индивидуальных вкусов, и из-за индивидуализации критериев ценности, личность сталкивается с новыми формами неуверенности. Индивидуализация является источником неуверенности, поскольку критерии оценки окружающих утрачивают объективность, т. е. прекращают подвергаться рассмотрению нескольких социальных субъектов, разделяющих одни и те же социальные кодексы. Напротив, они становятся результатом частной и субъективной динамики вкуса.

Например, «сексапильность» и «желанность», хотя и следуют канонам общественных представлений о красоте, всецело подчинены индивидуализированной и, следовательно, относительно непредсказуемой динамике вкуса. «Желанность» как главный критерий выбора партнера значительно усложняет динамику признания. Это создает неуверенность, связанную с тем, что, становясь индивидуализированной, желанность подразумевает, что мужчины и женщины практически не имеют возможности предсказать, привлекут ли они потенциального партнера и исполнят ли его или ее желание. Несмотря на то что существуют культурные модели и прототипы привлекательности, «желанность» зависит от высоко индивидуализированной динамики вкуса и психологической совместимости и, таким образом, непредсказуема. Эти критерии желанности более размыты, поскольку они более изысканны (т. е. гораздо более специфичны) и более субъективны (зависят от уникального идиосинкразического психологического склада человека, совершающего выбор).

В современных романтических отношениях признание является одновременно и ключевым, и комплексным потому, что ценность здесь устанавливается перформативно, потому что этот процесс стал очень индивидуализированным и из-за последующего умножения и, соответственно, непредсказуемости критериев выбора партнера. Это, в свою очередь, делает любовь территорией поистине онтологической уязвимости и неуверенности и в то же самое время одной из главных площадок для обретения признания (и притязания на него).

Возьмем, к примеру, Дэниела, весьма успешного 50-летнего мужчину, с которым мы познакомились в главе 3. Несмотря на то, что он излучает изрядную уверенность в себе, Дэниел заявляет:

Любовь — великая вещь, но очень трудная. Однако трудность не имеет отношения к страданию, скорее это нечто магическое. Трудно также и от того, что нет уверенности. Никогда нельзя быть уверенным. Отношения не контракт. [Трудность] постоянно возникает тогда, когда я теряю уверенность в том, что любовь, которую я получаю, именно та, которую я хочу.

Корр.: Что может дать вам подобное ощущение?

Дэниел: Несоответствующие знаки. Знаки, указывающие на то, что меня не любят. Например, я получил от нее SMS, в котором она беспокоилась обо мне. Это меня очень обрадовало. Затем я отправил ей SMS с просьбой рассказать мне о своих планах. Она написала: «Ок». А вечером я получил от нее такое сообщение: «У меня гости. Поговорим завтра. Спокойной ночи!». И это выбило меня из колеи. Я проанализировал каждое слово, пытаясь вникнуть в смысл… Такие вещи могут даже заставить меня заплакать, никогда не оставляют равнодушным.

Несмотря на привлекательность и профессиональный успех этого человека, его чувство собственного достоинства оказывается под угрозой, когда партнерша не признает его должным образом, поскольку в его представлении любовь — это непрерывный поток знаков и сигналов, которые должны поддерживать ценность личности. Признаваться в любви следует постоянно. Иначе говоря, признание не дается раз и навсегда, скорее это сложная, полная символов работа, которую следует поддерживать с помощью повторяющихся ритуалов, работа, которая может угрожать личности и подавлять ее, если она не выполняется должным образом.

В книге, посвященной робким одиноким людям, автор с психологической точки зрения описывает переживания, которые на самом деле являются социологическими:

По опыту, полученному в бытность мою психологом в Нью-Йорке, я знаю, что свидания являются общей проблемой, вызывающей застенчивость среди одиноких мужчин и женщин всех возрастов. Многие мои клиенты рассказывают мне, что в поисках спутника жизни их часто мучает такое сильное чувство страха, неприятия и собственной ничтожности, что они хватаются за любой предлог, лишь бы остаться дома… Около десяти лет назад я стала замечать, что клиент за клиентом жалуются на то, что чувствуют себя социально несостоятельными, незаметными для других и испытывают страх — особенно во время свидания и в социальных ситуациях326 (курсив мой. — Автор).

Именно потому, что ценность не известна заранее, и потому, что она порождается перформативно, т. е. даруется в процессе романтического взаимодействия, эти романтические взаимодействия вызывают острую тревогу, ведь на карту поставлено представление о личности и, следовательно, ее ценность. Таким образом, чувство собственной незаметности этих клиентов, или, говоря более распространенным языком, «страх быть отвергнутым», является, прежде всего, страхом перед тем, что Хоннет называет «социальной незаметностью», состоянием, в котором человек чувствует себя социально недостойным. Как предполагает Хоннет, социальная незаметность может осуществляться с помощью едва различимых, неявных форм унижений. Выражение лица, глаз, улыбка составляют элементарный механизм социальной заметности и элементарную форму социального признания327. Эта социальная незаметность угрожает личности в романтических отношениях именно потому, что знаки признания обещают обеспечить полноценное социальное существование. «На этом первом этапе [ухаживания] застенчивые одиночки чувствуют себя подавленными… страхом быть отвергнутым и собственной неуверенностью. Они просто не могут сделать первый шаг — поздороваться, посмотреть в глаза, пригласить кого-нибудь в кафе или предложить близость»328. Этот широко обсуждаемый «страх быть отвергнутым» является, таким образом, социальным страхом, вызванным тем фактом, что социальная значимость устанавливается исключительно благодаря признанию, дарованному окружающими. Застенчивые одиночки чаще других представляют собой угрозу социальному определению собственного существования. Они как одержимые критикуют себя за ошибки — реальные или воображаемые. Такого рода наказание невольно делает личность слабой и снижает самооценку329. Эта самокритика существенно отличается от рассмотренных выше стратегий самоуничижения XIX в.: она не заключается в проявлении характера, основанного на (приблизительном) представлении о собственной ценности и об идеале, к которому следует стремиться. Скорее, она отражает то, что мы можем назвать «концептуальной (умозрительной) неуверенностью в себе», или неопределенностью в отношении самовосприятия и критериев для его создания. Концептуальная неуверенность связана, главным образом, с тем фактом, что критерии индивидуальности и идеала характера стали неясными, а также с тем, что социальные отношения страдают от неопределенности, касающейся социальной ценности человека и критериев ее установления. Концептуальная неуверенность противоположна самоуничижению, о котором говорилось выше: такое самоуничижение было четко прописано и ритуально выполнялось, а не скрывалось; оно не угрожало идеалу личности и даже воплощало его, оно требовало ритуальных подтверждений от партнера и, таким образом, создавало связь, и, наконец, оно представляло собой неявную ссылку на нравственные идеалы, известные обеим сторонам.

Страх быть отвергнутым — это опасность, постоянно угрожающая отношениям, поскольку под угрозой находится вся система самооценки. Позвольте мне привести несколько примеров. В письме к своему брату Тео Ван Гог описывает, как его любовь была отвергнута Ки, его кузиной.

Жизнь стала мне очень дорога, и я очень рад, что люблю. Моя жизнь и моя любовь — единое целое. «Но тебе же сказали — “нет, никогда, никогда”, — скажешь ты. А мой ответ таков: «Старина, сейчас я смотрю на это “нет, никогда, никогда” как на глыбу льда, которую я прижимаю к сердцу, чтобы ее растопить»330.

Здесь быть отвергнутым явно не воспринимается как угроза статусу или чувству собственного достоинства. Это еще одна возможность для человека проявить и подтвердить свою способность растопить лед отказа. Сравните это с ситуацией 40-летней лесбиянки, с которой она столкнулась в новых отношениях. Вот что она рассказала в интервью:

У нас были удивительные выходные, я познакомилась с ее друзьями и семьей, а потом у нас был потрясающий секс, а на следующий день она мне говорит: «Может, ты придешь только на два часа сегодня вечером или давай лучше увидимся завтра». Это вызвало у меня такую злость и возмущение! И знаете, даже сейчас, когда я с вами разговариваю, меня переполняет тревога. Я чувствую себя парализованной. Как она могла так поступить со мной?

Эта женщина охвачена острым чувством мучительного беспокойства, поскольку просьба ее любовницы встретиться «только» на два часа сводится к ощущению «социального уничтожения». Кэтрин Таунсенд, обозреватель «Индепендент» (Independent) в автобиографических мемуарах рассказывает о своем разрыве с парнем. Расставание принесло ей такую мучительную боль, что она стала членом клуба анонимных сексоголиков. На собраниях она представляется следующим образом:

Меня зовут Кэтрин, и я зависима от любви… До сих пор я не могу понять, почему это произошло в моих последних отношениях. Но я думаю это потому, что я стремилась быть хорошей, чтобы стать Единственной для него. Думаю, я хотела доказать на подсознательном уровне, что я достаточно хороша для того, чтобы кто-нибудь женился на мне. Поэтому я отчаянно пыталась удержать моего бывшего любой ценой331 (курсив мой. — Автор).

Совершенно очевидно, что ее страдания связаны с чувством собственного достоинства, которое может быть сформировано или уничтожено любовью. Или вот еще цитата другого нашего современника, Джонатана Франзена:

Большим риском здесь [в любви], конечно, является отказ. Мы вполне можем справиться с тем, что, порой, нас не любят, поскольку существует бесконечно большое количество потенциальных поклонников. Но открыть кому-нибудь свою душу, а не только показать симпатичную внешность, и потом получить отказ может быть катастрофически больно. Перспектива боли в целом, боли от потери, от разрыва, от смерти — вот, что убеждает нас избегать любви и пребывать в безопасности в мире симпатий332.

В одном из гламурных блогов в интернете женщина рассказывает о том, что после расставания с любимым ее сердце было разбито и потребовались месяцы (если не годы), чтобы полностью его забыть. Друзья помогли ей преодолеть горе, называли «потрясающей, кормили ее шоколадом и смотрели с ней бесконечные дурацкие фильмы»333. Реакция ее друзей типична, поскольку практически все осознают, что разрыв романтических отношений угрожает основному чувству значимости и принципам онтологической безопасности. Эти выводы подтверждаются исследованиями, проведенными двумя социологами, цитируемыми в колонке «Современная любовь» в Нью-Йорк Таймс: «Для женщин имеет большое значение, состоят они в отношениях или нет, и неважно, насколько эти отношения ужасны. Жаль, но это так», — признается Мисс Саймон [исследователь]. «Несмотря на значительные социальные перемены, произошедшие в этой области, самооценка женщин все еще связана с наличием мужчины. И это прискорбно»334.

Есть лишь одно возражение к этому последнему утверждению — если самооценка женщин все еще связана с наличием мужчины, то это не потому, что им не удалось избавиться от нежелательного пережитка прошлого, а именно потому, что ощущение собственной ценности женщины в современном обществе зависит от любви. Консультационная литература, касающаяся отношений с противоположным полом, секса и любви, стала необычайно прибыльной именно потому, что заинтересованность в любви, отношениях и сексе стала очень высокой с точки зрения их способности устанавливать социальную значимость и укреплять самоуважение.

Но некоторые возразят, что личность всегда была вовлечена в романтические отношения, в которых любовь была неопределенной и безответной. Конечно, боль и страдание — одни из древнейших сюжетных мотивов в мировой литературе о любви. Разумеется, это так, но для социологов вопрос о том, каким образом личность вовлекается, восхваляется или обесценивается, имеет решающее значение. Я утверждаю, что не только личность иначе воспринималась в романтических взаимоотношениях прошлого, но и само переживание психического страдания отличалось от переживаний в современном обществе. Я бы сказала, что несмотря на то, что боль является одним из самых древних лейтмотивов любви, ее испытывали в четырех различных пересекающихся культурных сферах, ставших чуждыми нашей чувствительности. Этими культурными сферами романтического страдания являются аристократическая, христианская, романтическая и медицинская.

В истории Западной Европы, возможно, первой широко распространенной культурной моделью, поставившей страдание в центр любовных переживаний, была куртуазная любовь335. В литературе прованских трубадуров страдания, вызванные безответной любовью, очищали душу влюбленного. Само страдание представляло собой источник поэтического вдохновения трубадуров. Благодаря влиянию Платона куртуазная любовь была в высшей степени идеалистической и, таким образом, могла превратить любовь и связанные с ней страдания в благородное переживание. Более того, любовь и страдания облагораживали и влюбленного, и возлюбленного; любовь в этой схеме «делала людей лучше, возвышенней, утонченней, острее чувствующих свою человеческую природу336. Ярким примером этого является следующее признание:

Я нахожу боль любви столь приятной, что, хоть я и знаю, что она убьет меня, я не хочу и не смею жить без Мидонc (Миледи) и не могу изменить ей; ибо она такова, что я почту за честь просто умереть как ее преданный поклонник, а если она не прогонит меня, во сто крат большую честь; и посему я должен ей служить без промедления337.

Страдание не уничтожает личность; напротив, оно восхваляет и возвышает ее. Очевидно, что страдание интегрировано в общее представление об индивидуальности, восхваляющее мужскую доблесть, верность, силу и преданность женщине. Из этого следует, что страдание является выражением аристократических ценностей.

Аристократический идеал страдания был неразрывно связан с христианскими ценностями: он не делал взаимность условием любви и рассматривал страдание как очищение души. Христианство предоставило повествовательную основу для организации познания страдания и даже рассматривало его как теологический знак спасения. Христианство как культурная сфера придало смысл страданию, превратив его в позитивный и даже необходимый опыт, возвышающий душу и позволяющий личности достигнуть богоподобного состояния. Таким образом, в этой культурной матрице страдание не разрушает личность; оно помогает сформировать и возвысить ее. С упадком христианства романтическое страдание стало еще одним источником самоуважения в художественном творчестве, и особенно в Романтизме, где, как и в христианстве, страдание считалось неизбежным, необходимым и высшим измерением существования338. Лорд Байрон, один из наиболее ярких представителей романтизма, восхвалял самоуничтожение и уничтожение других в любви. Он мог написать так: «Мои объятия были роковыми. <…> Я любил ее и уничтожил»339. Байрон, как и другие романтики, был сенсуалистом, рассматривавшим боль как проявление более высокого существования. «Великая цель жизни — это ощущение, — писал он своей будущей жене, — ощущение того, что мы существуем, даже если испытываем боль»340. Таким образом, отсутствие взаимности не воспринималось как уничтожение личности, поскольку признание и чувство собственного достоинства не являлись условием познания любви, и так как считалось, что жизненная энергия личности выражается в разнообразных переживаниях, от любви до мученичества. Романтические проявления любовных страданий были культурно оформлены и сформированы под организующим влиянием меланхолических переживаний. Меланхолию характеризует то, что она эстетически идеализирует чувство любви и, как в куртуазной любви, облагораживает человека, испытывающего ее. Романтическая меланхолия была в основном мужской и считалась неотъемлемой частью модели личности, в которой страдание даровало статус героя мужчине, доказавшему глубину своей души благодаря способности терпеть. При меланхолии страдание не затрагивает и не ставит под сомнение моральные критерии личности, но помогает выразить изящество и утонченность души. Можно пойти еще дальше и утверждать, что пострадавшие накапливали своего рода символический/эмоциональный капитал. Более того, поскольку эти представления о любви и страдании часто были, хотя и не полностью, прерогативой мужчин, это может также указывать на то, что они служили усилению образа мужественности как жизненной энергии, как формы доблести.

Однако женщины, особенно в высших интеллектуальных слоях общества, не были чужды этой чувствительности. Маргарет Фуллер, современница Ральфа Уолдо Эмерсона, жившего в первой половине XIX в., и женщина, обладающая потрясающим характером и умом, была совершенно несчастлива в любви: нередко она любила тех, кто не отвечал или не мог ответить на ее страстные чувства. Кристина Неринг подвела итог тому, как Фуллер осмыслила пережитый ею опыт:

Фуллер верила в страдание. Она верила в его очищающую силу и в свою способность переносить его. Иногда она задавалась вопросом, не предназначен ли женский пол специально для страданий. Она обратила внимание на то, что мужчины при жизни Христа постоянно разбегались тогда, когда он нуждался в помощи, а «женщины оставались с ним и у подножия креста, и при Преображении».

Женщины, любившие Христа, не «cбегали в тяжелое время». «Они нуждались в том, чтобы оно научило их. Они нуждались в том, чтобы оно укрепило их, как Фуллер укрепили пережитые ею трагедии»341. В предыдущих примерах аристократическая эстетизация страдания в сочетании с религиозным преображением превратила его в переживание, придававшее личности смысл и даже величие. Эти примеры представляют собой не просто разрозненные сведения. Они указывают на культурную модель поведения, в которой любовные страдания являлись частью идеала характера и не представляли угрозы для чувства собственного достоинства.

Единственной сферой, которая не идеализировала любовные страдания и не сделала их аспектом идеала личности, была медицина. В XVI и XVII вв. болезнь, известная как «любовная тоска», рассматривалась как телесное расстройство, которое, хотя и воздействовало на душу, но не касалось чувства собственного достоинства. В XVI в. Роберт Бертон рассматривал жертв любви как «рабов, прислужников, безумцев, дураков, болванов, раздраженных меланхоликов и слепых, как жуки»342. Любовные страдания считались результатом телесных расстройств и, следовательно, рассматривались на том же уровне, что и органические заболевания. Вот что писал Жак Ферран, французский врач, родившийся в конце XVI в.:

В мае 1604 г., когда я только начинал свою практику в Ажене (где я родился), по наличию большинства этих симптомов я диагностировал любовное безумие у молодого ученого, уроженца Ле-Мас-д›Ажене… Я увидел перед собой молодого человека, грустного безо всякой на то причины, который недавно еще был вполне жизнерадостным; я увидел его бледное, лимонно-желтое, изможденное лицо и ввалившиеся глаза, обратив внимание, что в остальном его тело было в довольно хорошем состоянии343.

Это расстройство воспринималось как телесное или даже как временное расстройство психики, но опять-таки не как расстройство, угрожающее чувству собственного достоинства. В Англии XVII в. врач-астролог по имени Ричард Нейпир брался за лечение самых разнообразных недугов. Историк Майкл Макдональд проанализировал записи, оставленные Нейпиром, и описал природу некоторых из этих недугов следующим образом:

Почти 40 % мужчин и женщин, которые рассказывали Нейпиру о своих тревогах и проблемных ситуациях, жаловались на разочарования, постигшие их в процессе ухаживания и в семейной жизни… Страстная привязанность была очень распространена среди клиентов астролога. Ссоры влюбленных, безответная любовь и лицемерие стали причиной эмоционального расстройства 141 человека, около двух третей из которых были молодые женщины344.

Большинство жалоб женщин, состоящих в браке, которые слышал Нейпир, были связаны, главным образом, с «ужасающей неспособностью нести финансовую ответственность, с недостатком преданности, трезвости и доброты»345. Очевидно, что в современном обществе нет недостатка в мужчинах, которые не выполняют свой долг по обеспечению собственных семей, но современные жалобы на мужчин чаще всего рассматриваются с точки зрения их неспособности заботиться о личности женщин. Кроме того, муки любовного страдания описывались и переживались как телесные ощущения, а не как переживания, указывающие на проблемную психику. Медицинский дискурс не возвеличивал страдание ради него самого, а скорее стремился устранить его как физическое заболевание.

Современное романтическое страдание также следует искоренить, но у радикально иных моделей личности: его следует искоренить во имя утилитарной и гедонистической модели здоровой психики, в которой страдание указывает на недостатки психологического развития, либо представляет собой фундаментальную угрозу чувству социальной значимости и самоуважения. То есть в современной культуре хорошо развитый характер выражается в способности преодолеть переживание страдания или, еще лучше, вообще избежать его. Романтическое страдание перестало быть частью психической и социальной экономики формирования характера и даже угрожает ей.

Более того, современным в романтическом страдании является тот факт, что объект любви неразрывно связан с его ценностью и значимостью и что страдание стало признаком ущербной личности. В результате предательство объекта любви отрицательно сказывается на личности. Таким образом, онтологическая незащищенность человека и потребность в межличностном признании усугубляются тем, что не существует более культурных/духовных рамок, которые могли бы переработать его и заставить играть роль в формировании характера.

Признание против независимости

Исследуя парадоксы желания, Александр Кожев, возможно, самый интересный толкователь Гегеля, предполагает, что желание может быть удовлетворено одновременно «развитием индивидуальности» и «универсализацией взаимного признания»346, которое можно достичь в равноправном социальном порядке. Кожев имел в виду универсализацию классового признания, но это можно легко и в равной степени применить к сфере гендерных отношений, в которой можно было бы ожидать, что бо́льшее гендерное равенство приведет и к более значительной индивидуальности, и к взаимному признанию. В действительности, одно из особых пояснительных направлений гегелевской борьбы за признание рассматривает возрастающую независимость как условие возрастающего признания. Чем свободнее становится раб, тем больше признания он может требовать и получать.

И все же, если эту позицию можно оправдать в сфере политики, то она гораздо сложнее в сфере эротических отношений, так как она забывает о противоречиях, раздирающих эротическое желание. Я бы даже сказала, что именно развитие индивидуальности и независимости делает современное эротическое желание чреватым апориями (непреодолимыми противоречиями).

Как утверждает Джудит Батлер: «Желание основывается на противоречии и становится страстью, поделенной на двоих. Стремясь стать независимым существом, являющимся частью этого мира и находящим в нем свое отражение, самосознание обнаруживает, что необходимость быть востребованным другими скрыто в его собственной идентичности желающего существа»347. Такая востребованность другими изобилует противоречиями, поскольку «мы должны выбирать между экстатическим и самоопределяющимся существованием»348.

Любя и желая другого, человек всегда рискует оказаться отвергнутым и увидеть свою любовь неутоленной. Боязнь увидеть свое желание неисполненным превращает переживание любви (потенциально) в высшей степени рефлексивное. И такая рефлексивность возникает в результате того, что признание вступает в конфликт и взаимодействует с другим ритуалом, определяющим чувство собственного достоинства, а именно с независимостью. Таким образом, я утверждаю, что признание ограничено культурными определениями личности, в которых независимость исполнителя и объекта ритуала признания должна быть одновременно подтверждена.

Анализируя истории любви молодых людей, Ори Шварц приводит следующие примеры того, когда люди предпочитают (или нет) фотографировать человека, с которым они имеют отношения: «Женщина около тридцати, в настоящее время не имеющая отношений, описала себя как “одержимую документалистку”: “Всякий раз, когда у меня начинают возникать чувства [к кому-то], во мне пробуждается желание документально это подтвердить”. Тем не менее она “не стала бы никого фотографировать до тех пор, пока [она] не удостоверилась бы в отношениях, чтобы не заставить его паниковать”: она “не хочет сделать так, чтобы он убежал, не хочет оказывать давление и выглядеть слишком влюбленной”»349.

Этот краткий отчет описывает очень распространенное любовное переживание, а именно необходимость контролировать выражение чувств (признание в своих чувствах партнеру), чтобы не ослаблять собственную позицию в отношениях. Ибо признание всегда присуще динамике, в которой человек должен проявлять свою независимость. Независимость устанавливается путем очень тщательного контроля и даже отказа от признания. Требование признания свойственно романтическим отношениям, но для того, чтобы иметь успех, нужно тщательно контролировать требование и совершение признания, чтобы они не стали угрозой для личной независимости человека, совершающего признание, и человека, получающего его. Вот еще один пример Шварца: лесбиянка, под 30, которая хотела сделать фотографии, объясняла:

Я немного беспокоилась, что это может быть неправильно истолковано как проявление слишком большого интереса с моей стороны / чрезмерного забегания вперед / излишней близости и т. д. Я не обращала внимания на [это] и фотографировала тогда, когда хотела, при этом ясно давая понять, что у меня нет скрытых намерений и что нет никаких причин для беспокойства350.

Здесь «беспокойство» обусловлено (как это ни абсурдно) страхом, что ее партнерша может получить больше любви, заботы или внимания, чем она в состоянии дать в ответ. Вероятность проявить больше заботы, чем хотелось бы другой стороне, настолько опасна, что эта женщина прилагает большие усилия, чтобы исправить возможную семиотику своего поступка, чтобы гарантировать свой статус в отношениях, который, в свою очередь, знаменуется и устанавливается проявлением независимости. Признание не только не заключается в безграничном процессе взаимности, но и функционирует как ограниченное благо в силу того, что оно сдерживается интерактивным императивом независимости, который заключается в неявном утверждении собственной независимости человека и признании независимости другого. Таким образом, многие трудности в начале отношений возникают в процессе обсуждения независимости и признания: объем независимости и признания, который следует проявлять и получать, составляет суть эмоциональных переговоров в начале отношений.

Напряжение между признанием и независимостью осложняется тем фактом, что в большинстве романтических отношений признание не может оставаться статичным. Благодаря институциональному и нарративному хитросплетению любви и брака обязательство является нарративной целью процесса признания, который связывает эмоциональное с институциональным351. Многие романтические отношения, если не большинство, должны либо закончиться, либо привести к «принятию обязательства». Однако, исходя из структуры независимости, обязательство является тем, о чем нельзя просить. Вот пример с веб-сайта, посвященного неразрешимым проблемам отношений:

Я погуглила информацию на эту тему [о том, что ее парень все еще использует свой профиль на сайте знакомств Match.com] и забеспокоилась. У нас с ним не было серьезного «разговора об определении характера наших отношений» (честно говоря, я бы предпочла просто подождать, пока все уладится), поэтому я могу только гадать: он встречается с другими женщинами? Я для него просто интрижка? Я не хочу поднимать этот вопрос в разговоре с ним, потому что сейчас у нас все хорошо, без проблем и переживаний352.

Если вопрос к мужчине о его верности и обязательствах может рассматриваться как «проблема» и «трудность», то это потому, что для этой женщины независимость, должно быть, более важна, чем требование признания. В отсутствие ритуальных кодексов поведения противоречие между признанием и независимостью объясняет, почему вопрос о том, кому делать первый шаг, становится очень трудным. «Испуганный или защищающий себя влюбленный пытается убедить возлюбленного полюбить его первым, прежде чем он рискнет открыться сам. Им может руководить страх, обусловленный обычно чувством никчемности и неполноценности»353. Влюбленный боится, поскольку независимость и признание противоречат друг другу. Вот еще один такой пример. Мы можем объяснить причины, из-за которых окончательное требование признания и взятие обязательств удерживается в случае с Ирэн, 38-летней управляющей по связям с общественностью из Нью-Йорка.

Ирэн: Я встретила Энди пять лет назад. Когда мы познакомились, у меня были отношения с другим человеком, но у нас с ним не все складывалось хорошо, а Энди, казалось, горел желанием быть со мной. Поэтому я начала встречаться с ним, и поначалу не могу сказать, что я была без ума от него. Но он все делал как положено: писал любовные записки, удивлял меня и водил в разные интересные места, покупал маленькие подарки и готовил для меня ужин. Через год он получил повышение, став генеральным менеджером по продажам, и ему предложили переехать в Европу, в Лондон. Он попросил меня поехать с ним. Я подумала и быстро согласилась. По контракту с моей фирмой я должна была подать заявление об отставке за три месяца, поэтому я не могла сразу же присоединиться к нему. Я приехала два месяца спустя. Когда я приехала, фактически в тот же самый день, я почувствовала, что он охладел ко мне. Просто почему-то охладел. Я пыталась узнать, что случилось, почему он стал меньше любить меня. Но он был уклончив и сказал, что не знает, готов ли он к серьезным отношениям. Я уехала три месяца спустя, обратно в Нью-Йорк, чувствуя себя абсолютно опустошенной.

Корр.: Абсолютно опустошенной?

Ирэн: Но знаете? Я все еще любила его. Не то, чтобы он вел себя ужасно по отношению ко мне. Он не был ужасен. Он очень сожалел. Понимаете, о чем я? Он просто перестал любить меня. Речь идет не о том, что он обещал жениться на мне. Он не обещал. Он просто перестал любить меня. Что можно сказать на это? Люби меня, потому что я замечательная? Конечно, я не могла этого сказать. Это было бы глупо. И хотя я бросила работу ради него, отказалась от съемной квартиры, сняла все деньги со счета, по сути, отказалась от своей жизни, я не злилась, мне было просто больно. Вот почему я продолжала любить его. Возможно, какая-то часть меня любила его больше.

Корр.: Итак, по вашим словам, вы отказались от собственной жизни, не получив предложения выйти замуж. Это было легко?

Ирэн: Это не значит, что я не возражала против этого. Еще как возражала. Но есть у меня одна черта, я вечно боюсь выглядеть так, будто оказываю давление.

Корр.: Что вы имеете в виду под «давлением»?

Ирэн: Боюсь выглядеть отчаявшейся. Предъявлять ультиматумы. Вести себя так, будто самое главное для меня — выйти замуж. Давление на парня не на пользу отношениям и вредно для самооценки. Поэтому я не настаивала. Возможно, это было ошибкой. Может, мне следовало быть настойчивой и больше требовать от него. Мне не следовало приезжать, не получив предложения выйти замуж. Но я была молода и боялась отпугнуть его.

Корр.: Почему это вредно для самооценки?

Ирэн: Ммм… Если вы давите, вас считают надоедливой. Не тем, кто вы есть на самом деле. Не хочется выглядеть эмоционально зависимой. А также, бытует мнение, что, если надавить, парень сбежит. Из-за того, что ты излишне требовательна.

Корр.: Значит, сказать парню, что вы хотите серьезных, преданных отношений — это излишнее требование?

Ирэн: Конечно. Я бы с радостью сказала ему: «Я люблю тебя», «Я хочу провести свою жизнь с тобой», но, если бы я сделала это, я бы почувствовала себя неполноценной. Хочется оставаться невозмутимой.

Корр.: Можете объяснить почему?

Ирен: Я не знаю, почему. Думаю, что мужчины — не все, но многие — просто не заинтересованы в браке и серьезных отношениях. Они чувствуют, что у них уйма времени, чтобы сделать выбор. И если ты хочешь их слишком сильно, они отдаляются — в это верят все девушки, которых я знаю. Нужно все делать медленно, аккуратно и не давить.

Благодаря многим элементам эта история выглядит типичной для определенной модели отношений между мужчинами и женщинами. Женщина здесь находится под влиянием мужчины, т. е. она убеждена в необходимости вступить в отношения. Не секрет, что убеждает ее в этом предположение, что отношения в изобилии обеспечат ее признанием, и что признание может предварять и порождать любовь. Эта модель особенно актуальна для женщин, у которых меньше шансов, чем у мужчин, получить доступ к общественным каналам, чтобы подтвердить свою ценность; таким образом, их чувство значимости связано, в частности, с романтическим признанием. Кроме того, даже если эта женщина не высказала четкой просьбы, тот факт, что она «отказалась» от всего, был (вероятно, справедливо) интерпретирован ее парнем как желание полностью посвятить себя ему. Наконец, тот факт, что она не могла заставить себя в официальном порядке потребовать от него взаимных обязательств, говорит о том, что независимость взяла верх над необходимостью признания, что сама она, действуя самоотверженно, тем не менее не смогла добиться аналогичных действий от своего парня.

Сравните это с ситуацией в XIX в., когда среди английского высшего и верхних слоев среднего класса молодая девушка находила себе пару, просто «выйдя в свет», т. е. благодаря балу, организованному специально, чтобы объявить ее готовой для вступления в брак и серьезно заинтересованной в обретении возможного спутника жизни. В этом культурном и социальном порядке провозглашение намерения связать себя обязательством неразрывно связано со структурой свидания: женщине (или мужчине) не нужно скрывать или сдерживать намерение вступить брак, поскольку это и является самим объяснением и разумным основанием для девушки, впервые «выезжающей в свет». Эта открытость в поиске потенциального супруга не создавала угрозу для самооценки или независимости женщины. Каким бы кокетством или игривостью ни отличались реальные романтические отношения, они не ограничивали, не приостанавливали, не откладывали и не скрывали намерения связать себя обязательствами и вступить в брак. Отсутствие серьезных намерений, по сути, ставило под угрозу репутацию мужчин и женщин на брачном рынке и являлось эмоциональным недостатком. Современные романтические отношения, напротив, оказываются в ловушке любопытных парадоксов, которые обусловлены тем фактом, что и мужчины, и женщины должны действовать так, как если бы обязательство не было априори заложено в отношения. Намерение связать себя обязательством должно быть достижением, а не предварительным условием отношений. Следовательно, сам вопрос об обязательствах априори отделяется от романтических отношений именно тогда, когда от этих отношений требуется обеспечить признание. И последнее, Ирэн, процитированная выше, предполагает, что в отличие от XIX в., в котором соблюдение обещаний было центральным компонентом нравственной системы принципов взятия обязательств, требование обещания стало незаконным, и это несмотря на безусловно высокую цену, которую приходится заплатить женщине. В своей книге «Girls Gone Mild»354 («Кроткие девочки») Венди Шалит, консервативный критик сексуальных отношений, также отмечает нежелание женщин предъявлять требования мужчинам, но в соответствии с господствующей терапевтической идеей она приписывает это недостатку самоуважения и чрезмерной сексуализации женщин. Как и многие консервативные мыслители, Шалит правильно определяет проблемную область, однако не понимает ее причин.

Смущение — психологическая черта, но ее этиология часто имеет социологическую основу. Я предполагаю, что это не редко вызывается наличием двух структурных принципов, находящихся в конфликте. В рассказе Ирэн желание сохранить определенное представление о себе берет верх над защитой собственных интересов. Это происходит потому, что ее представление о себе не предшествует романтическим взаимоотношениям, а, скорее, становится тем, что необходимо обсудить и установить в их процессе. Самооценка зависит от ценности, которая должна быть установлена межличностно. Иначе говоря, она должна обсуждаться в конкретных взаимоотношениях, в которых проявление независимости человека и его способности уважать независимость другого, т. е. не предъявлять ему требований, постоянно находится под угрозой. Обратите внимание, что «давление» воспринимается как угроза независимости и для того, на кого оказывают давление, и для того, кто его оказывает. Культурным лейтмотивом, который определяет и составляет здесь ценность является независимость, которая, в свою очередь, объясняет, почему требование обещаний воспринимается как проявление «давления» (идея, которая могла бы показаться странной, скажем, в викторианской Англии). Эта идея имеет смысл только в том контексте взгляда на личность, где обещания рассматриваются как ограничение свободы, т. е. свободы чувствовать себя завтра иначе, чем сегодня. При условии, что ограничение свободы рассматривается как незаконное, просьба о принятии обязательств толкуется как отчуждение свободы. Эта свобода, в свою очередь, связана с определением отношений в чисто эмоциональном плане: если отношения являются результатом свободно ощущаемых и свободно отдаваемых эмоций, они не могут исходить из нравственной структуры обязательства. Поскольку эмоции формируются независимо от разума и даже от воли, поскольку они воспринимаются изменчивыми, но, что еще более важно, исходящими из уникальной субъективности и свободной воли человека, требование связать свои эмоции с будущим становится незаконным, поскольку оно воспринимается как угроза свободе, которая присуща чистой эмоциональности. Таким образом, при взятии обязательств есть риск принуждения сделать выбор, не основанный на чистых эмоциях и эмоциональности и, в свою очередь, отчуждающий личную свободу.

Я бы предположила, что в той мере, в какой мужчины в эпоху модернизма усвоили и самым решительным образом практиковали идеологию независимости, независимость проявилась как своего рода символическое насилие, которое становится все более естественным и трудным для восприятия. Следовательно, независимость находится (и должна оставаться) в основе программы по эмансипации женщин. В одном из интервью 25-летняя Аманда сказала следующее:

Я была с Роном в течение двух лет, и за эти два года я ни разу не призналась ему в любви. И он никогда не говорил, что любит меня.

Корр.: Как вы думаете, почему?

Аманда: Я не хотела первой говорить об этом.

Корр.: Почему?

Аманда: Потому что, если ты говоришь об этом, а другой человек не испытывает к тебе тех же чувств, ты становишься более слабой стороной; он может рассердиться на тебя за это; или воспользуется этим; или отдалится в результате.

Корр.: Как вы думаете, он не говорил вам этого по той же причине?

Аманда: Не знаю. Возможно. Хотя, знаете, я думаю, что мужчины, по определенным причинам, обладают большей свободой сказать это. Я считаю, что и мужчины, и женщины знают, что мужчина может сказать это первым, у женщины нет такой свободы. Женщина не оттолкнет мужчину, если он признается ей в любви, тогда как мужчина запаникует и подумает, что она хочет кольцо и белое платье.

Мы также можем взять пример из «Секса в большом городе», который многие считают руководством по современным неблагополучным отношениям. Кэри спрашивает: «Почему же ты никогда не говоришь, что любишь меня?». «Потому что я боюсь, — ответил мистер Биг. — Боюсь, что, если я скажу “я люблю тебя”, ты подумаешь, что я собираюсь на тебе жениться»355.

Совершенно очевидно, что мужчины определяют правила признания и взятия обязательств. Господство мужчин принимает форму идеала независимости, на который женщины благодаря борьбе за равенство в общественной сфере обрекли себя сами. Однако перенесенная в частную сферу независимость подавляет потребность женщин в признании. Ибо, действительно, характерной чертой символического насилия является то, что человек не может противостоять определению реальности, которая наносит ему ущерб. Я не считаю, что женщины не хотят независимости. Скорее, они находятся в состоянии, полном напряжения, потому что проповедуют одновременно идеалы заботы и независимости и, что более важно, потому что часто считают себя обязанными беспокоиться о своей независимости и о независимости мужчин. Например, Шира, 27-летняя выпускница университета, рассказывает об отношениях со своим парнем:

Я говорила, например, что предпочла бы пойти домой; а он говорил, что хочет пойти к Сэмми [другу]; тогда я начинала плакать, просто плакать, я никогда не осмеливалась сказать ему то, что о нем думаю; мне было страшно; возможно, я боялась потерять его; и поэтому ничего не говорила; просто плакала.

Корр.: Вы много плакали?

Шира: Очень много.

Корр.: Можете сказать почему?

Шира: Ну, все эти годы я просто боялась сказать ему, что думаю на самом деле.

Корр.: Можете ли вы привести пример того, о чем вы боитесь ему сказать?

Шира: Да, собственно, обо всем на свете. Например, в субботу я хотела поваляться дома и просто побыть с ним, поесть что-нибудь вместе, а ему хотелось пойти к друзьям.

Корр.: Вы плакали, когда он был рядом или когда его не было?

Шира: Когда он был рядом.

Корр.: Это заставило его остаться?

Шира: Нет, к сожалению, нет.

Корр.: Можете еще привести подобные примеры?

Шира: Честно говоря, их слишком много. В основном, когда я хочу чего-нибудь, все складывается так, что мое желание обязательно пропускается мимо ушей или отвергается. Или вот, например, мне нравилось оставаться дома и готовить что-нибудь вкусное. И потом я уделяла много внимания тому, чтобы красиво накрыть на стол. Я ожидала, что он скажет что-нибудь об этом, заметит, но он обычно молчал. А мне было больно, и я плакала.

Страдание, испытываемое моей собеседницей, обусловлено тем, что она противоречит сама себе, т. е. ее слезы являются прямым выражением ее зависимости и потребности в признании. И все же, несмотря на сложные эмоции, она не может предъявить формальное требование, стремясь сохранить его и свою независимость (или, по крайней мере, ее образ). В связи с этим можно сказать, что императив независимости берет верх над императивом признания и даже делает его невнятным. Легко найти и другие примеры того, как независимость подавляет женские эмоции. Кэтрин Таунсенд — упомянутая ранее секс-обозреватель «Индепендент» — может стать замечательным примером сексуальной эмансипации. И все же, вот как она описывает то, что называет «самым женским положением»: «Итак, я оказалась в том самом женском положении: притворяясь беззаботной, я в то же время втайне желала прыгнуть к нему на колени и закричать: “Пожалуйста, люби меня!”»356. И Лиза Рене Рейнольдс, психолог, размышляя об интернет-знакомствах, говорит: «Вы полагаете, что никто не отреагирует на вашу страницу в соцсетях, если вы скажете, что хотите замуж и мечтаете о детях, поэтому вы не испытываете судьбу и не следуете за своей мечтой»357. Повторяю: я не хочу сказать, что у женщин нет стремления к независимости или что они не должны ее иметь. Напротив: я утверждаю, что мужчины могут придерживаться императива независимости более последовательно и в течение большей части своей жизни, и в результате могут оказывать эмоциональное господство над женским желанием привязанности, заставляя их приглушать свои стремления и имитировать мужскую отстраненность и жажду независимости. Из этого следует, что женщины, не заинтересованные в гетеросексуальной семейной жизни, детях и приверженности мужчин, с большей вероятностью окажутся эмоционально равными мужчинам.

В отсутствие четкой последовательности и ритуалов в процессе ухаживания, для поддержания своих и чужих притязаний на независимость и эмоциональную свободу, человек прилагает массу усилий, чтобы получить признание от другого человека, не будучи в состоянии этого требовать. Поскольку ценность личности не устанавливается заранее, она становится объектом межличностных переговоров. Ценность человека постоянно находится под угрозой из-за недостаточного проявления независимости. Противоречие между этими двумя непременными условиями — поддержанием независимости и получением признания — порождает экономический взгляд на личность и психику, т. е. взгляд, в котором признание должно быть уравновешено независимостью, не являясь при этом избыточным. В борьбе за установление собственной ценности или в попытках даровать ее другому, личность опирается на модель обмена, в которой недоступность выступает в качестве экономического сигнала ценности и, наоборот, в которой «любящий» может стать «чрезмерно влюбленным». В подавляющем большинстве случаев именно эта экономическая логика лежит в основе психологических советов женщинам. Например, в своем удачно названном бестселлере «Женщины, которые любят слишком сильно» (Women Who Love Too Much) Робин Норвуд, психолог, рассказывает истории некоторых своих клиентов/пациентов. Одна из них, Джилл, встретила мужчину по имени Рэнди и отлично проводила с ним время. «…Он позволил мне готовить для него и действительно наслаждался моей заботой… Мы прекрасно ладили», — признается Джилл. Вот как Норвуд продолжила свой рассказ о ней:

Но… почти сразу же выяснилось, что Джилл стала совершенно одержима Рэнди. Когда он вернулся в свою квартиру в Сан-Диего, зазвонил телефон. Джилл с нежностью призналась ему, что беспокоилась о его долгой поездке и очень обрадовалась, узнав, что он благополучно добрался до дома. Когда Джилл показалось, что он немного озадачен ее звонком, она извинилась за беспокойство и повесила трубку, но ее стало снедать возрастающее чувство неловкости, подпитываемое осознанием того, что она снова заботится о мужчине гораздо больше, чем мужчина о ней. «Рэнди однажды велел мне не давить на него, иначе он просто исчезнет. Я так испугалась. Все зависело от меня. Мне полагалось любить его и в то же время оставить в покое. Но я не могла этого сделать, и поэтому мне становилось все страшнее и страшнее. Чем больше я паниковала, тем больше преследовала его»358 (курсив мой. — Автор).

Автор, очевидно, считает поведение Джилл патологическим, поскольку здоровая психика способна сочетать эти два психологически противоречивых принципа — независимость и признание. Более того, здоровая психика должна правильно вести себя с экономической точки зрения, т. е. она должна сделать спрос адекватным предложению, а предложение адекватным спросу. Эта история явно предполагает, что одна из функций консультативной литературы состоит именно в том, чтобы помочь читателю контролировать поток эмоционального спроса и предложения, содержащихся в динамике признания. Поскольку ценность личности определяется взаимоотношениями и так как признаки независимости, по сути, являются признаками ценности, личность становится объектом экономического расчета, по условиям которого она может обесценить себя, признавшись, что «чрезмерно влюблена». Как обсуждалось в главе 3, признание сдерживается и организуется с точки зрения экономического взгляда на эмоции, при котором избыточное предложение признания может поставить под угрозу и сильно ослабить спрос на него. Именно этот императив формирует многочисленные сомнения, присущие романтическим отношениям. Этот экономический взгляд на спрос и предложение выражает разведенная 46-летняя женщина в автобиографическом рассказе, приведенном ниже:

Энн: Вы знаете, что я нахожу невозможным в отношениях — все эти игры во власть: звонить ему или не звонить? Сказать ему, что он мне очень нравится или изобразить равнодушие? Быть недоступной или милой и любящей? Меня это бесит.

Корр.: Объясните мне. Что вы имеете в виду?

Энн: Что я имею в виду? Послушайте, в большинстве случаев — правда, я не имею в виду, большую любовь, которую можно встретить один или два раза в жизни, — в большинстве случаев вы встречаете кого-то, и он вроде вам симпатичен, но вы не уверены, может ли это к чему-нибудь привести. И если вы обнаружите, что он вам не очень нравится, это здорово, поскольку вы не чувствуете себя в его руках, вы не чувствуете беспокойства. Но если он вам нравится больше, чем вы ему в самом начале, тогда и начинаются неприятности. Поскольку, если он вам нравится, вам следует быть осторожной с тем, что вы говорите и как вы говорите об этом. Если вы показываете мужчине, что чересчур влюблены в него, как правило, он убегает. А если вы слишком сдержанны, он может подумать, что вы холодны.

Корр.: Почему вы думаете, что этот мужчина убежит? С вами такое случалось?

Энн: О, да.

Корр.: Можете привести мне пример?

Энн: Ну, думаю, что могу, и даже не один. У меня был мужчина, и поначалу я сомневалась, я была не уверена, хочу ли быть с ним. В основном потому, что он мне казался бесчувственным, холодным как рыба. Через две недели я сказала ему, что не хочу продолжать наши отношения. Он умолял меня дать ему еще один шанс. Я так и сделала. А потом он стал относиться ко мне теплее и начал мне очень нравиться. Но каждый раз, когда я заговаривала о будущем, он отстранялся. Чем больше он колебался, тем больше я давила на него. В конце концов, его чувства стали настолько противоречивыми, что мы расстались.

Или вот, например. Одно время у меня был страстный роман с мужчиной на пятнадцать лет старше меня. Этот человек был очень сильно в меня влюблен. Он звонил мне каждый день. Он хотел заранее планировать выходные. Предложил проводить вместе все праздники и отпуска. Потом, в один прекрасный день, после того, как я ему позвонила, ему понадобилось два дня, чтобы мне перезвонить. Я сказал ему, что он причинил мне боль. Он рассердился и очень холодно ответил, что не понимает, из-за чего такой переполох.

С другим парнем мы были вместе шесть месяцев, и он часто выключал свой мобильный, потому что был музыкантом. Я сделала ему замечание и спросила, не может ли он включать его чаще, чтобы я могла связаться с ним. И он стал твердить о том, что я хочу ограничить его свободу.

Корр.: И что вы на это ответили? Помните?

Энн: Я сказала, что быть в отношениях — значит ограничивать свою свободу, что нельзя иметь и то, и другое одновременно. И после этого разговора все полетело под откос.

Корр.: Можете сказать почему?

Энн: Я думаю, что каждый раз происходит одно и то же. Сначала я очень нравлюсь мужчинам. Затем я становлюсь неуверенной по той или иной причине. Мне нужно знать, любят ли они меня и насколько сильно. Я просто не могу не спрашивать об этом. Поэтому я задаю вопросы, выдвигаю требования, возможно, вы даже скажете, что я становлюсь назойливой, я не знаю [смеется]. В основном так и происходит: что-то в отношениях обязательно вызывает во мне беспокойство. Я проявляю его, хочу, чтобы меня успокоили, и мужчина начинает отдаляться.

Корр.: У вас есть какие-нибудь мысли, почему это так происходит?

Энн: Я полагаю, что это все игры во власть. Я много думала об этом. Я считаю, что отношения между мужчинами и женщинами прогнили до основания, поскольку мужчины могут по-настоящему интересоваться женщиной лишь в том случае, если она холодна с ними, или отказывается от общения, или что-то в этом роде. Если женщина проявляет эмоциональную зависимость, беспокойство, высказывает желание близости, тогда пиши пропало, мужчина просто исчезнет. Создается впечатление, будто ему необходимо постоянно доказывать самому себе, что он может завоевать женщину снова и снова.

Корр.: Можете ли вы сказать, почему или когда вы испытываете тревогу?

Энн: Ммм… Я думаю, в глубине души, что это происходит от чувства собственной никчемности и от желания услышать от мужчины, что я чего-то стою. Что-то в отношениях может спровоцировать это ощущение. Я чувствую, когда человек не любит меня или недостаточно любит. Тогда я прошу его утешить меня. Как правило, этого не происходит.

С точки зрения психологии, эту женщину, несомненно, обвинили бы в неуверенности в себе и искали бы причины ее тревоги в неблагополучном детстве. В психологической теории тревога рассматривается либо как воспоминание о некоем трагическом событии, либо как сигнал о том, что устои эго находятся на грани краха, поскольку оно оказалось в ловушке между противоречивыми требованиями суперэго и ид (бессознательной частью психики). Согласно Фрейду и последующим психологическим теориям, невротической тревогу делает тот факт, что она рассеяна, расплывчата и не имеет ясной цели. Но если мы передадим речь этой женщины буквально, ее тревога имеет совершенно определенную установленную цель и абсолютно социальный характер: она нуждается в признании, но борется с противоположным императивом поддержания независимости своего партнера и своей собственной, потому что неспособность сделать это фактически поставит под угрозу ее статус в отношениях. Хотя признание и независимость стали важнейшими чертами социальных взаимодействий, они тянут участников в противоположных направлениях. Таким образом, тревогу можно рассматривать здесь как результат противоречия между требованием признания и угрозой, которую такое требование, по-видимому, представляет для независимости; между экономическим взглядом на личность, в котором личность должна быть стратегическим победителем во взаимоотношениях, с одной стороны, и желанием проявить себя агапическим образом (бескорыстно беспокоясь о благополучии других людей), с другой стороны, без экономического расчета, регулирующего обмен. Женщины, которые «чрезмерно влюблены», по сути своей виновны в непонимании экономического исчисления, которое должно управлять отношениями, и в неправильном управлении императивом независимости, подчиняя его императиву заботы и признания. Я полагаю, что это противоречие — между независимостью и признанием — ответственно за создание новой структуры неуверенности в себе.

От самовлюбленности к самобичеванию

В романе Джейн Остин «Разум и чувство» (1818 г.) Элинор приходит к пониманию того, что Уиллоби, неутомимый поклонник ее сестры Марианны, не собирается жениться на ней, а позже Элинор узнает, что он уже был с кем-то обручен в то время, когда Марианна считала его своим женихом.

Она не сомневалась, что между Уиллоби и Марианной существовала своего рода помолвка, и ей было столь же очевидно, что Уиллоби это тяготит, поскольку как бы Марианна ни тешила себя иллюзиями, она не могла объяснить такое поведение ошибкой или недоразумением. Это можно было объяснить лишь глубокой переменой чувств. Ее негодование было бы еще сильнее, не стань она свидетелем того смущения, которое, казалось, говорило о его осознании собственного проступка, и помешало ей поверить, что он настолько беспринципен, что с самого начала лишь играл чувствами ее сестры, без какого-либо честного намерения, о котором следовало бы разузнать359.

Уиллоби свершил серьезную нравственную ошибку. И природа этой ошибки совершенно ясна: он ввел Марианну в заблуждение, заставив ее поверить в его преданность; хотя он и не давал никаких явно выраженных обещаний, он вел себя таким образом, будто собирался это сделать. И его окружение, и сам Уиллоби знал, что активное ухаживание практически равносильно обязательству и что невыполнение обязательства представляет собой посягательство на честь. Невыполнение обещания может нанести и эмоциональный, и реальный ущерб, поскольку оно влияет на перспективы женщины найти другого поклонника. Самое интересное, что Уиллоби, совершая этот бесчестный поступок, был влюблен в Марианну. Совершенно очевидно, что не только чувства являются здесь источником матримониальных решений. В сущности, именно такой бесчувственной и расчетливой концепции брака противостояла Остин в своих произведениях. Более того, когда Уиллоби отказывается публично разговаривать с Марианной и тем самым признать их романтическую связь, она страдает из-за перемены, произошедшей в его сердце в той же мере, как и из-за публично проявленного ею отсутствия сдержанности и благопристойности, кардинальных добродетелей, проповедуемых Элинор. Безответная любовь Марианны к Уиллоби и ее показное несоблюдение правил поведения приводят ее в отчаяние. Личное страдание обеспечивает нормативный ориентир, с помощью которого Марианна может оправдать свое страдание и тем самым объяснить его. Ее недостатки — не внутренние, а внешние — связаны с ее поведением, а не с ее сущностью. Каким бы сокрушительным ни было ее разочарование, оно не ставит под сомнение ее самоощущение. Наконец, ее социальное окружение морально осуждает Уиллоби так яростно, что ее боль не принадлежит полностью только ей; она очевидна и ее разделяют другие. Принимая на себя бремя ее боли, они участвуют вместе с ней в четком нравственном устройстве общества. В этом смысле ее страдание имеет то, что философ Сьюзан Нейман называет «нравственной ясностью»360.

В Нортенгерском аббатстве (1818 г.) Изабелла Торп разрывает помолвку с Джеймсом Морландом ради лучшей финансовой перспективы в лице капитана Фредерика Тилни. Пересказывая эту печальную историю, Морланд пишет письмо сестре Кэтрин и не выражает ни уныния, ни гнева, лишь облегчение: «Слава Богу! Как вовремя я все увидел в истинном свете!». И он даже искренне сожалеет о том, что брат Изабеллы, Джон Торп, почувствует, узнав о поведении его сестры. «Бедняга Торп в городе: боюсь даже взглянуть на него; его честное сердце так чувствительно»361. В реакции Морланда явно нет глубокой боли и страдания. В сущности, единственными ясно выраженными чувствами, которые он испытывает, являются сочувствие и сопереживание брату Изабеллы. Такое сочувствие обусловлено осознанием того, что Изабелла нарушила кодекс чести, признаваемый и разделяемый им самим, ее братом и всей их социальной средой. Нарушение брачного обещания ради лучшей финансовой перспективы является публичным актом, подотчетным множеству других, нарушением нравственного кодекса чести. Сочувствие Морланда также обусловлено пониманием того, что соблюдение этих кодексов одинаково важно для статуса, как и личные предпочтения. Поскольку поступок Изабеллы позорит ее имя и имя ее брата, Морланд может сопереживать Торпу, так как его сестра причинила ему самый настоящий, а не воображаемый вред. Как и в случае с Уиллоби, позор здесь явно связан с нарушающими свои обещания, а не с брошенными людьми, Марианной или Морландом. Напротив, текст позволяет нам предположить, что Морланд укрепляется в своем чувстве нравственной безупречности, в то время как Торп даже становится (своеобразной) жертвой нарушения обещания своей сестры. Цитируя рассуждения Макинтайра о Гомеровском обществе, на вопросы о том, «что делать и как судить»,

не трудно ответить, кроме исключительных случаев. Ибо данные правила, определяющие место человека в обществе, а вместе с ним и его идентичность, предписывают также, что он должен и что ему должны, и как следует с ним обращаться и относиться к нему, если он потерпит неудачу, и как он должен обращаться с другими и относиться к ним, если они обманут ожидания362.

В этом порядке, если не оправдавшие надежд романтические отношения порождают психическое страдание, оно всегда смешивается с праведным гневом и ощущением социальной неуместности, тем самым предполагая, что вина и ответственность четко установлены, и установлены они за пределами личности.

«Покинутая женщина» (La Femme Abandonnée) Оноре де Бальзака (1833 г.) представляет собой еще одну интересную иллюстрацию того, как в XIX в. устанавливалась вина в случаях отказа от притязаний на брак. Виконтесса де Босеан, замужняя женщина, завела любовника, который впоследствии бросил ее. Муж виконтессы, узнав об этом романе, отказался от нее, но поскольку развод был неприемлем, она отправилась в изгнание во французскую провинцию. Этот роман предлагает, пожалуй, одно из самых богатых и подробных описаний того, что означало быть покинутой женщиной из высших слоев среднего класса во Франции XIX в. Но для нашего обсуждения интересно то, что история описывает ее позор с социальной точки зрения, не зависящей от ее самоощущения. Наоборот, смысл романа как раз в том, чтобы показать, что, несмотря на остракизм общества, эта женщина проявляет безупречный и незаурядный характер: именно нормы ее окружения ответственны за обездоленность, которая по существу является социальной, но не имеет отношения к ее чувству собственного достоинства. Герои и героини романов XVIII и XIX вв. могут переживать много страданий, будучи брошенными, но эти страдания всегда организованы в рамках системы нравственных ценностей, которой присуще четкое распределение вины. Вот как Бальзак описывает самые страстные желания виконтессы де Босеан в ее состоянии «покинутости»: «Полное отпущение грехов, искреннее сочувствие, уважение общества, столь долго ожидаемое и так жестоко отвергнутое»363. Все ее стремления были направлены на то, чтобы реабилитироваться в глазах ее социального окружения. Совершенно очевидно, что именно деспотичные и подавляющие нормы ее социального окружения ответственны за удаление этой женщины из общества.

В романе «Дама с камелиями» (La Dame aux Camélias), написанном Александра Дюма в 1848 г., Маргарита, «содержанка» высших слоев французского общества, сильно страдает, вынужденная расстаться со своим любовником Арманом под давлением его отца. Но опять же именно нормы, жертвами которых являются она и ее любовник, ответственны за то, что он покинул ее. Даже несмотря на то, что Маргарита — «содержанка», в романе четко изобличены жестокие социальные нормы, мешающие ей быть любимой Арманом, а не ее внутренний мир, представленный, напротив, незаурядным и благородным. На протяжении всего романа она проявляет себя женщиной, вызывающей восхищение, и именно ее способность страдать из-за ухода любовника раскрывает читателю и главным действующим лицам романа глубину и силу ее характера. Способность героев страдать, столкнувшись с безответной, неразделенной или невозможной любовью указывает на силу и глубину их характера именно потому, что источником этих страданий является тот факт, что они не в состоянии изменить свою социальную участь, свое положение и статус.

Поразительные изменения мы можем наблюдать в современных отношениях, т. е. в историях о брошенных людях. Действительно, современные истории о предательстве или брошенных любовниках полностью лишены «нравственной ясности» и вместо этого указывают на значительные преобразования нравственной структуры вины и вызванных ею чувств.

Примеры, тщательно собранные на интернет-сайтах, посвященных разрыву отношений, прямо подтверждают это. Первая история, найденная на одном медицинском/психологическом сайте, гласит:

Я недавно рассталась с парнем, с которым встречалась 3 года. Я обнаружила, что он все время лгал и воровал. Он дошел до того, что украл кольцо для помолвки, принадлежащее другу моей матери, а потом, когда я нашла его, он подарил его мне и сделал предложение. Когда я выяснила, что кольцо украдено, я очень расстроилась, мне было больно от того, что он так лгал мне и моей семье… Стоит ли возвращаться в эти отношения, если он получит необходимую психологическую помощь? Я не хочу оставаться одна, но я знаю, что поспешный скачок в другие отношения только ухудшит ситуацию364.

Очевидно, что эта история определяется ясным пониманием того, что воровство, ложь и обман являются нравственно противоправными деяниями. Однако не менее очевидно то, что нравственное значение их отношений сомнительно, ибо его нравственные недостатки не влекут за собой какого-либо четкого плана действий или, если уж на то пошло, никакого внятного осуждения. Это подтверждается тем фактом, что эта женщина рассматривает нравственно-недостойное поведение своего парня как медицинскую проблему, что, в свою очередь, мешает ей адекватно реагировать на него. Она не только не высказывает никакого нравственного осуждения человеку, предавшему ее, но использует интернет, прежде всего, как способ попросить нравственного совета у других, не зная как ей самой оценить моральную значимость своей истории.

Такая неуверенность в себе и сопутствующая ей необходимость получать советы от анонимного сообщества интернет-пользователей коренится во внутренней организации личности и ее положении в современных отношениях, положении, в котором личность испытывает трудности в оценке нравственного значения поведения своего партнера и, что более важно, в котором личность призвана чувствовать себя причастной к его недостаткам.

Трудность в изложении моральной точки зрения при оценке этой ситуации становится более острой и ясной, когда не нарушается никакая правовая норма (например, воровство). По сути, это все равно, что бремя моральной ответственности переложить на человека, которого оскорбляют. Шира, красноречивая и привлекательная 27-летняя выпускница университета, с которой мы познакомились выше, рассказывает следующее:

Когда я рассталась со своим бывшим парнем, я чувствовала, что со мной что-то не так; это ощущение осталось и сегодня; но тогда оно было намного сильнее; тогда я чувствовала себя ужасным человеком; я вообще не верила в себя. Но за прошедший год я проделала огромную работу над собой, чем очень горжусь. Это был целый процесс.

Корр.: Вы можете объяснить мне, что значит не верить в себя?

Шира: Это отвратительное переживание; когда это случилось, я почувствовала, что для меня наступил самый настоящий конец света, конец моей жизни; не скажу, что я задумалась о самоубийстве, но я чувствовала, что мне незачем жить; я чувствовала, что исчезла единственная причина, ради которой стоит оставаться на этом свете.

Корр.: И как долго длилось это ощущение?

Шира: Около семи месяцев; это продолжалось, пока я не отправилась в Индию; да, этот ужасный кошмар продолжался около семи месяцев.

Корр.: Ужасный кошмар.

Шира: Жуткий кошмар. Такое чувство, словно ты ничто, и ты ожидаешь услышать от него хоть одно слово, чтобы снова, хоть на мгновение, почувствовать себя хорошо; мне было просто необходимо услышать, что он все еще любит меня, что я не такой ужасный человек. В то время я тысячу раз спрашивала у него, что произошло и почему это произошло; я была одержима этими вопросами; я из тех людей, которым нужно понять ситуацию, и я не могла принять тот факт, что не понимаю, почему все так закончилось (курсив мой. — Автор).

В книге «1001 ночь без секса» (в оригинале «The Curse Of The Singles Table») Сюзанна Шлосберг повествует об отношениях с мужчиной, длившихся около трех лет. Когда становится очевидным, что он не намерен жениться на ней, жить с ней и иметь детей, она решает порвать с ним.

Скоро я обнаружила, что впадаю в легкое самобичевание… Конечно, у него были моменты слабости, но кто сказал, что я идеальна? Возможно, все, что нам было нужно, лишь чуть больше времени. Может, я бы придумала, как это все исправить. Возможно, если бы я не была такой требовательной, такой нетерпеливой, такой мелочной. Видимо… это я во всем виновата!365

Пожалуй, один из лучших примеров подобного самобичевания можно найти в колонке «Современная любовь» в Нью-Йорк Таймс, посвященной трудностям переезда и переселения в Сан-Франциско. Автор, одинокая женщина, размышляет: «Я не могла не возвращаться к одному и тому же вопросу, как бы я ни ненавидела себя за то, что задаю его: если бы я стоила любви, разве не было бы рядом со мной мужчины?»366. Классическую иллюстрацию к этой теме можно увидеть в международном бестселлере «Дневник Бриджит Джонс», в котором Бриджит утверждает:

Когда кто-то покидает вас, кроме того, что вы скучаете по нему, кроме того, что рушится весь тот маленький мир, который вы создали вместе, и все-все вокруг напоминает вам о нем, самое худшее — это осознание того, что тот, кого ты любишь, просто детально испытывал тебя, и, в конце концов, подведя итог, поставил штамп БРАК367.

Если мы сравним эти современные истории с романами Джейн Остин, различия будут очевидны и поразительны: именно человек, которого бросили, чувствует себя ущербным и даже виноватым. В этих современных рассказах под серьезной угрозой находится основополагающее чувство уверенности покинутого человека в себе. Вместо нравственного осуждения эти женщины прямо связывают уход своего парня с собой и с чувством собственной неполноценности. Именно самоощущение Ширы становится главным объектом драматического разрыва отношений и ухода любимого. Состояние брошенности, которое она переживает, воспринимается ею как указание на присущую ей, хотя и непостижимую, неполноценность. Но такой опыт, переживаемый ею как психологический и личный, является, прежде всего, социальным, поскольку ее ощущение собственной никчемности связано, главным образом, с рядом причин, которыми она объясняет себе его уход368, и прежде всего связано с тем фактом, что она не использует никаких нравственных формулировок, чтобы осмыслить или осудить поведение мужчины.

На первый взгляд, причина такого отсутствия нравственных формулировок может показаться обманчиво очевидной: современные интимные отношения основаны на договорной свободе, и такая свобода исключает возможность возложить на кого-то моральную ответственность за уход. Но это объяснение не может дать удовлетворительного объяснения рассказам Ширы или Бриджит, поскольку суть их историй заключается в том, что они чувствуют себя ответственными за то, что их бросили, и, следовательно, недостойными. Именно эта подразумеваемая цепочка причин и следствий формирует структуру этих историй и требует прояснения. Такая цепочка является наглядным примером того, что Маркс и Энгельс называют «ложным сознанием», которое мы можем охарактеризовать тем, что субъект не способен осознать и сформулировать природу и причины своего (социального) страдания и что, пытаясь с этим смириться, он использует чужую — в наших примерах мужскую — точку зрения в ущерб себе. (В наших историях женщина обвиняет себя в том, что ее бросили.) Но в приведенных выше рассказах сам факт того, что точка зрения мужчин так легко сокрушает точку зрения женщин, требует некоторого объяснения. Тавтологично просто предположить, что именно мировоззрение делает это. Ложное сознание само по себе не может быть объяснением, а скорее экспланандумом, тем, что должно быть объяснено. Что из себя представляет механизм, с помощью которого мы приходим к принятию чужой точки зрения и защищаем чужие интересы? Чтобы понять силу и эффективность ложного сознания, мы должны разоблачить его механику, его основные элементы и выявить способы, которыми оно соединяет психическое с социальным. Я утверждаю, что такое ложное сознание — чувство ответственности за то, что тебя покинули, — объясняется тем, что некоторые особенности нравственной вселенной женщин переплетаются с властью мужчин, т. е. со структурой признания в романтических отношениях (и, по всей вероятности, в рамках модернизма вообще); тем, что идеал независимости мешает признанию и действует в рамках принципиально неравной структуры распределения независимости; и тем, что психологические способы объяснения формируют представления о себе и об ответственности. Я бы предложила парадоксальное утверждение, что не отсутствие нравственных принципов в романтических отношениях, а скорее сами нравственные свойства современной любви, сформированные противоречиями между императивом независимости и признанием, объясняют, как и почему структура нравственной вины радикально изменилась.

Нравственная структура самобичевания

Основная причина преобразования нравственной структуры вины связана с тем фактом, что противоречие между признанием и независимостью, в общем и целом, устранено с помощью повышенного внимания к независимости посредством терапевтических способов самоконтроля. В терапевтической культуре независимость приобретается тогда, когда субъект способен понять, насколько его прошлое определяет его настоящее. Это, в свою очередь, подразумевает объяснительную модель, в которой неудачи должны рассматриваться как проявления и даже вторжения травмирующих или неразрешенных событий прошлого, которые субъект призван осознать и контролировать. Значительная часть психологических советов утверждает, что если ощущение брошенности, пренебрежение или отстраненность любовников (или угроза этого) причиняют так много боли, то это потому, что обеспокоенный человек имел травмирующий детский опыт, в котором он испытал (реальный или воображаемый) отказ, пренебрежение или отстраненность. Таким образом, даже если терапия и не ставит своей целью возложить на субъектов ответственность за их неудачи, на практике она требует, чтобы они находили причины этих неудач в собственном прошлом и в своем отказе решать личные проблемы с помощью самоанализа и самопознания. Утверждая, что мы всегда являемся добровольными, но слепыми пособниками своей судьбы, терапия возлагает на личность некоторую степень ответственности за свои неудачи и за отказ от любых форм зависимости. В то время как для социологов зависимость является неизбежным следствием того факта, что мы являемся социальными существами и, следовательно, не патологическим состоянием, по мнению психологов, зависимость должна быть устранена, а выбор «эмоционально недоступных» партнеров всегда указывает на неполноценность того, кто делает выбор. Например:

Чуть более двух с половиной лет назад ко мне вдруг пришло осознание того, что я не только люблю Мистера Недоступность (эмоционально недоступного мужчину), но и боюсь обязательств, что незаметно для меня разрушает все мои отношения. Я поделилась своими идеями с окружающими и до сих пор изумлена количеством женщин, похожих на меня (курсив мой. — Автор)369.

Или:

Мне потребовалась «уйма времени, чтобы перестать винить мужчин и начать брать на себя ответственность за мою низкую самооценку и за то, как это отражается на моем выборе мужчин (курсив мой. — Автор)370.

Вот и Ирэн, процитированная ранее, снявшая со счетов все свои сбережения, чтобы присоединиться к своему парню, только чтобы обнаружить, что он к ней остыл, объясняет, почему она чувствовала себя влюбленной в него даже после того, как они расстались.

Корр.: Вы можете это объяснить?

Ирэн: [Долго молчит] Я знаю, это противоречит здравому смыслу, но в глубине души я чувствовала, что это моя вина. Что я, должно быть, сделала что-то, что заставило его убежать от меня.

Корр.: И что же?

Ирэн: Например, слишком любила его, и была слишком доступна. Я не знаю. Понимаете, мое гребаное детство испортило мне жизнь. [Смеется]

В культурном отношении эти женщины вынуждены брать на себя вину (преподносимую как «ответственность») за то, что они пытаются строить отношения с труднодоступными мужчинами, и еще обвиняют себя в «слишком большой любви». Здесь формируется косвенное психологическое представление о том, что личность ответственна за неправильный выбор и за то, что она действительно нуждается в заведомо социальной основе признания и ценности. Давайте рассмотрим еще одно интервью с 31-летней Ольгой, которая работает в рекламе:

Корр.: Можете ли вы сказать, что находите трудным в своих отношениях с мужчинами?

Ольга: Да, с легкостью могу сказать, что я никогда не знаю, как себя вести. Если вы слишком деликатны, вы боитесь выглядеть отчаявшейся; если вы спокойны, вы говорите себе, что недостаточно поощряли его. Но знаете, по природе своей я склонна быть милой, показывать парню, что я хочу его, но так или иначе я всегда чувствую, что именно это и отпугивает.

В некоторых направлениях теории психоанализа идеальная личность должна быть способной сочетать независимость и преданность, но популярная версия терапии — та, которая советовала «слишком сильно любящим женщинам» любить меньше и обещала силу «самоуважения» и «самоутверждения» — сделала независимость центром личности и межличностных отношений. Терапевтическое убеждение называет главную трудность модернизма — иметь устойчивое чувство собственного достоинства, призывая участников, особенно женщин, формировать любовь к себе и, что еще хуже, осознать неуместным любить так, как женщин обычно учат любить, т. е. открыто проявляя заботу. Ценность рассматривается в основном как внутренняя проблема личности, а не как проблема признания, которое по определению не может быть порождено самим собой. Таким образом, тема «любви к себе» значительно усиливает тему независимости и еще больше запутывает личность, провоцируя ее нести бремя неудач любви. Именно эта моральная и культурная структура объясняет коренное преобразование структуры вины, ответственности и подотчетности, произошедшее в современных отношениях. Рассматривая вопрос о том, как справиться с тревогой и неуверенностью, присущими процессу поиска, многие советы популярной психологии, таким образом, странно похожи на советы, предоставленные чрезвычайно популярными «Правилами» (The Rules): «Поухаживайте за собой, примите ванну с пеной и похвалите себя, подбадривая приятными словами: “Я красивая женщина. И я самодостаточна”»371. Или советы из интернет-форума:

Общей предпосылкой для всех этих типов всепоглощающей любви или любовной зависимости является… низкая самооценка. Как только мы поймем, что мы всегда «в безопасности», будь мы одни или в паре, не будет никакой необходимости искать признания у окружающих. Мы можем хвалить себя, любить и ценить, взаимодействовать с окружающими и заботиться о них, будучи цельной гармонично развитой личностью. Эмоциональный голод нельзя утолить с помощью других. Романтическая иллюзия — это мечта совершенного человека, и она, конечно же, не существует, разве что в сказках. Любовь, как ни странно, это не то, что мы получаем извне (курсив мой. — Автор)372.

Такой совет — заменить любовь любовью к самому себе — отрицает фундаментальную и, по существу, социальную природу собственного достоинства. Он требует от личности создать то, что она не может создать сама. Современная навязчивая идея и наставление «любить себя» — это попытка с помощью независимости удовлетворить текущую потребность в признании, которое может быть даровано только признанием своей зависимости от других. Психологические методы объяснения, в конечном счете, поощряют самообвинение.

Некоторые люди хотят понять, почему: почему они сомневаются в себе? Почему их самооценка подорвана? Почему так больно, когда тебя бросают, когда отвергают, когда унижает друг? Как возникла эта уязвимость? Чем она вызвана? Почему это продолжается?

Простой ответ — «неразрешенная проблема брошенности», но, чтобы действительно понять причины и основания, мы должны вернуться — обратно вернуться к первобытному страху быть покинутым…

Когда, будучи взрослыми, мы чувствуем, что чья-то любовь или благожелательное отношение ускользает, начинают вырываться наружу наши самые примитивные сомнения в себе. Глубочайший страх, что кто-то может оставить нас и никогда не вернуться, появляется в наших глазах. И этот страх осложняется тем, что он связан с нашим чувством собственного достоинства. По мере того, как человек отдаляется от нас, мы теряем способность внушить ему желание остаться с нами.

Мы чувствуем себя так, словно переживаем самый страшный кошмар, будто нас бросают, потому что мы недостойны. Таким образом, подобные эпизоды, когда друг пренебрегает тобой, учитель игнорирует, начальник не замечает, а любовник отвергает, способны подорвать самооценку и внушить неуверенность в себе.

Восстановление поврежденной самооценки брошенного человека от накопленных ран, гноившихся с детства, начинается с понимания динамики случившегося. Но это только начало, и есть инструменты (которые являются объектом исследования моих книг), чтобы восстановить самооценку, которая неуязвима и которую никто и никогда больше не сможет у вас отнять373 (курсив мой. — Автор).

Этот психолог правильно понимает, что самооценка играет главную роль в процессе разрыва отношений, но она вскользь объясняет это тем, что основной причиной потребности личности в признании окружающих и в неспособности это признание получить является ее ущербное развитие. В самом деле, потребность в оценке окружающих всегда сводится к отсутствию самоуважения, тем самым замалчивая необходимость признания и заставляя личность быть ответственной за свою неспособность справиться с противоречием между независимостью и признанием. Переход от вины к самобичеванию таков, что даже отсутствие отношений считается признаком незрелой или глубоко ущербной психики. На одном из израильских интернет-сайтов одинокая женщина пишет:

В глубине души я знаю, что это моя вина. Проблема в том, что я до сих пор не знаю, что же я сделала. Порой мне кажется, что я сделала недостаточно. Иногда, я боюсь, что сделала слишком много. В любом случае, что-то со мной неладно. И что бы это ни было, это моя вина. По крайней мере, кажется, именно на это намекает вселенная. Не во всеуслышание, конечно, не прямо. Но когда вам 31 год и вы все еще одиноки, вокруг вас формируется негласное единодушное мнение, предполагающее, что вся проблема в вас. И знаете, что? Я начинаю верить в то, что, возможно, так и есть.

Так что давайте сразу согласимся, что я виновата. Я согласна с приговором. Я склоняю голову и заявляю, что готова и хочу измениться — если только кто-нибудь, черт возьми, скажет мне, что именно нужно изменить и как. Потому что, если вы меня спросите, я уже перепробовала все методы, известные современным людям. Я съела слишком много плохих пирожных на свиданиях, выпила слишком много виски в барах для знакомств, вела слишком много остроумных разговоров в Интернете, передержала слишком много влажных рук в эзотерических кружках и так ничего и не добилась. Так что, пожалуйста. Я предлагаю вам поделиться со мной своими предложениями, поскольку, честно говоря, мои идеи закончились.

Да, я злюсь. И у меня есть на это веские причины. Довольно долгое время я стойко и благородно переносила свое одиночество. С высоко поднятой головой я продолжала сохранять оптимизм, достоинство и терпение. Я доказала, что способна любить себя. Любить мир и вообще любить. Я научилась быть более свободной, сдерживать себя и вновь обретать свободу, и теперь я в полной растерянности. Я хочу — нет, я требую — любви. Позвольте мне вернуться домой с мужчиной не для галочки, не для того, чтобы потешить мое самолюбие, а ради утешения сердца, пребывавшего в глубокой заморозке в течение многих лет. Просто дайте уже мне эту любовь, ради всего святого, потому что уж слишком долго я ожидала в длиннющей очереди, и сейчас самое время однозначно заявить: теперь настал мой черед374.

Структура этого самообвинения связана с тем, как прерогатива независимости распределяется среди обоих полов. Поскольку самооценка женщин наиболее тесно связана с любовью, поскольку они являются главной мишенью психологических советов и поскольку пользование этими психологическими советами является расширением их активности в процессе самоконтроля и контроля над отношениями, они также, скорее всего, усвоили структуру этого совета, а именно, что быть брошенными или просто одинокими указывает на неполноценность личности, замышляющей свое собственное поражение. Я бы предположила, что интенсивность самобичевания различна у мужчин и женщин — или, другими словами, что противоречие между признанием и независимостью в культурном отношении осуществляется языком терапии, которая по-разному описывает положения мужчин и женщин и их отношения.

Сомнение, которое ведет к уверенности, могло бы быть метафорой для мужчины, владеющего собой, но сомнение в себе, которое я описала, является женской метафорой, указывающей на субъективность, захваченную в ловушку противоречий между независимостью и признанием, и которой не хватает ясной и сильной социальной опоры для создания чувства собственного достоинства. Это отражается в одном из самых поразительных выводов моего исследования, что женщины и лишь в гораздо меньшей степени мужчины, часто считают себя ответственными за свои романтические трудности и неудачи. То, что мужчина диктует свои правила в процессе управления признанием — инициирует его и контролирует его поток — также проявляется и в том, что он считает себя гораздо менее ответственным за успехи или неудачи в отношениях. Вот, например, Сай, 52 года, успешный профессионал, разведен, имеет целый ряд моногамных отношений:

Корр.: У меня есть вопрос, который немного отличается от того, что мы обсуждали сейчас: случалось ли когда-нибудь с вами… бывает ли так, что вы сомневаетесь в себе? Достаточно ли я привлекателен /притягателен во всем, что касается любовных отношений? Достаточно ли я хорош? Нечто подобное… бывали ли у вас когда-нибудь такие сомнения?

Сай: Нет, никогда.

Корр.: Никогда?

Сай: Никогда.

Корр.: Вы имеете в виду, что всегда чувствуете себя желанным?

Сай: Да.

Корр.: Вы всегда ощущаете себя успешным?

Сай: Да.

Корр.: С женщинами, я имею в виду?

Сай: Да. Да.

Корр.: И вы всегда чувствовали, что женщины хотят вас больше, чем вы их?

Сай: Да. Безусловно. Ну, может, пару раз мне не повезло с женщинами, которые не хотели меня. Я помню два таких случая, но это не главное.

Корр.: Иначе говоря, общая картина выглядит так, что парадом командуете вы.

Сай: По крайней мере, последние двадцать два года.

Корр.: Итак, скажем, если вам понравилась какая-нибудь женщина, то, исходя из вашего опыта, вы с большой вероятностью сможете ее получить.

Сай: Нет, это не совсем верно, я бы так не сказал, но женщины всегда хотели меня больше, чем я хотел их. Я имею в виду конкретных женщин, которых хотел я... Как-то раз одна женщина брала у меня интервью, и, когда она попросила меня об этом, я заинтересовался ей, обратив внимание, что она умна. После интервью я позвонил ей и спросил, свободна ли она, и признался в том, что она мне очень нравится. Она ответила, что я ей тоже симпатичен, но в данный момент она не готова к отношениям. Такое случилось со мной однажды, но я не воспринял это как отказ.

Безусловно, я не утверждаю, что это интервью иллюстрирует опыт всех мужчин, однако оно поясняет, что значит контролировать сексуальное поле, ситуацию, характерную для некоторых мужчин и некоторых женщин, но для мужчин, несомненно, больше. Процесс признания не только разделен по признаку пола, он фактически может выражать коренные социальные различия между мужчинами и женщинами. Ибо в противоположность гегелевской диалектике господина и раба, в которой господин может быть по-настоящему признан только независимым рабом, мужчины нуждаются в признании женщин меньше, чем женщины нуждаются в признании мужчин. Это потому, что даже в оспариваемом патриархате и мужчины, и женщины нуждаются в признании других мужчин.

Заключение

Размышляя о последствиях картезианского сомнения для модернизма, Ханна Арендт предполагает, что «конечно же, не способности, подлинность или вера были утрачены в эпоху модернизма и не сопутствующее им неизбежное доказательство чувств и оснований, а уверенность, которая прежде была неотъемлемой»375 (курсив мой. — Автор). Точно так же мы можем предположить, что в современном переживании романтического страдания была утрачена онтологическая безопасность, обусловленная организацией процесса ухаживания в нравственной экологии выбора, взятием обязательств и ритуалом, а также вовлеченностью самооценки в социальную структуру общества. Онтологическая неуверенность, сопровождающая романтические страдания, распределена неравномерно.

Поскольку императив независимости преобладает над императивом признания, женщины в эпоху гипермодернизма живут в режиме далеко не картезианских сомнений по отношению к себе, без каких-либо нравственных принципов для формирования уверенности. Иначе говоря, в то время как картезианская неуверенность в себе мужчин, в конечном счете, ведет к утверждению их положения, знаний и чувств в мире, тот вид неуверенности, который был сформирован терапевтической культурой независимости и любви к себе, подрывает онтологическую основу личности.

Глава 5. Любовь, Разум, Ирония376

По моему опыту, поэзия либо сразу находит отклик в вашей душе, либо не находит его никогда. Вспышка откровения и ответная вспышка. Словно молния. Как любовь с первого взгляда…

Любовь. Влюбляются ли еще молодые, или этот механизм уже устарел, стал ненужным, нелепым, как паровоз? <…> Единственное, что он знал, влюбленность могла сто раз выйти из моды и снова в нее войти.

Д. М. Кутзее «Бесчестье» (Disgrace)377

Стюарт попросил меня достать полтинник из его бумажника, оттуда выпала фотография, я взглянула на нее и спросила: «Стюарт, кто это?». Он говорит: «О, это Джиллиан». Его первая жена… В бумажнике, через два, нет, три года после свадьбы…

«Стюарт, ты ничего не хочешь мне об этом рассказать?» — спрашиваю я.

«Нет», — говорит он.

«Уверен?»

«Да, — отвечает он, — я же говорю, это Джиллиан.» Он берет фотографию и кладет ее обратно в бумажник.

Естественно, я записала нас к семейному психологу.

Прием длился около восемнадцати минут. Я объяснила, что в основном моя проблема со Стюартом состоит в том, я не могу заставить его говорить о наших проблемах. А Стюарт в ответ: «Это потому, что у нас нет никаких проблем». «Вот видите!?» — говорю я (психологу).

Джулиан Барнс «Любовь и т. д.» (Love, etc.)378

Размышляя и описывая влияние французской революции на общественные нравы, Эдмунд Берк задумался о том, что ждет человечество:

Все приятные иллюзии, делающие власть великодушной, а послушание либеральным, гармонизирующим различные нюансы жизни… должны быть развеяны этой новой торжествующей империей света и разума. Все благопристойное убранство жизни должно быть грубо сорвано. Все супер-идеи, которыми владеет сердце, а разум считает необходимыми, чтобы прикрыть дефекты нашей слабой, дрожащей натуры и сделать ее достойной в наших собственных глазах, все эти идеи должны быть уничтожены как смешная, абсурдная и устаревшая мода379.

Берк предвидел то, что станет одним из главных источников динамизма и недовольства в эпоху модернизма, а именно тот факт, что вера — в трансцендентность и власть — должна стать подотчетной разуму. Но, по мнению Берка, «империя света и разума» не только не предвещает прогресса в нашем положении, но и подвергает нас истинам, которых мы не можем вынести. Ибо, говорит Берк, по мере того, как власть ослабеет, наши иллюзии тоже развеются, и эта новая нагота сделает нас чрезвычайно уязвимыми, обнажая и обличая как перед нами самим, так и перед окружающим истинное уродство нашего состояния. Исследование общественных отношений неумолимым взором разума может только сорвать гармоничный покров смыслов, на котором покоятся традиционная власть, повиновение и верность. Чтобы вынеси все, человеческое существование требует малую толику мифа, иллюзии и лжи. Только ложь и иллюзии могут скрасить жестокость социальных отношений. Иными словами, неутомимые попытки разума разоблачить и выявить обманчивость наших убеждений заставят нас дрожать от холода, поскольку лишь красивые истории — а не правда — могут утешить нас. Берк прав: может ли разум придать смысл нашей жизни — это фундаментальный вопрос модернизма.

Маркс, главный наследник и защитник Просвещения, странным образом соглашается с ультраконсервативными взглядами Берка в его знаменитом изречении: «Все застывшее и застойное тает в воздухе, все святое отдано на поругание, и люди, наконец, вынуждены трезво взглянуть в лицо реальным условиям своей жизни и своим отношениям с ближними»380. Маркс, подобно Берку, рассматривает модернизм как насильственное пробуждение от приятного, хотя и отупляющего сна, и столкновение с незащищенными, неприкрашенными и бесплодными условиями социальных отношений. Это отрезвляющее осознание может сделать нас более бдительными и менее склонными к убаюкиванию причудливыми и пустыми обещаниями Церкви и аристократии, но также оно опустошает нашу жизнь, лишая ее очарования, тайны и ощущения святости. Знание и разум достигаются ценой осквернения того, что мы когда-то почитали. Таким образом, Маркс, как и Берк, похоже считает, что культурные фантазии — а не истина — делают нашу жизнь осмысленно связанной с другими людьми и направленной на высшее благо. Хотя Маркс не отвергал новую империю света и не стремился вернуться к канувшим в лету ритуалам прошлого, мы можем обнаружить у него тот же беркианский страх перед тем, что ждет человечество, в котором нет ничего святого и все отдано на поругание.

Совершенно очевидно, что не одобрение модернизма (прогресса, технологии, разума, экономического изобилия), а именно противоречивое отношение к нему делает Маркса абсолютным модернистом. С самого начала модернизм одновременно вызывал тревогу и признание необычайной энергии, высвобождаемой разумом и иссушающей опасности, которую может повлечь за собой его работа. Разум сделал мир более предсказуемым и безопасным, но в то же время и более пустым. Однако когда современные люди объявили себя свободными от опиатов, затуманивавших разум и сознание, они затосковали по тому, от чего по гордому заявлению разума он их освободил, — по чувству святости и по самой способности верить. Торжествующий призыв разума к критическому разбору и анализу мифов и верований стал по-настоящему модернистским, когда он оказался неразрывно связан с щемящей тоской по сверхъестественному, в которое можно верить и влиянию которого можно поддаться. Модернизм определяется противоречивым отношением к узаконенным культурным корням и чувством страха перед силами, которым он может дать волю. Макс Вебер, как известно, придавал этой двойственности наиболее острый социологический пафос, с «разочарованием» глядя на модернизм. Разочарование подразумевает не только отсутствие в мире ангелов и демонов, ведьм и фей, но и то, что сама категория «тайны» становится и бессмысленной и рассматривается с пренебрежением. Ибо в своем стремлении контролировать мир природы и социальную жизнь различные современные научно-технические институты и рынок, нацеленные на решение человеческих проблем, облегчение страданий и повышение благосостояния, также растворяют наше благоговение перед природой, нашу способность верить и сохранять ощущение тайны. Призвание научной деятельности состоит в том, чтобы разгадывать и покорять тайны, а не находиться под их чарами. Подобным образом капиталисты, главным желанием которых является максимальное увеличение своих прибылей, часто игнорируют и ставят под сомнение религиозную или эстетическую сферы, которые ограничивают, отвергают или совершенно подрывают экономическую деятельность. Именно из-за того, что наука и экономика значительно расширили границы нашего материального мира, помогая нам решить проблему дефицита, боги покинули нас. То, чем в более раннюю эпоху управляли вера, личная преданность и харизматичные герои, становится предметом знания, контроля и объектом вычислительных средств.

Это движение в сторону рационализации, однако, не устраняет всех проявлений страсти; скорее, по мнению Вебера, оно порождает попытки восстановить порядок переживания, в котором господствуют пыл и страсть, но лишь опосредованно и понемногу381. В свете этого можно истолковать культ эмоций двадцатого века. Но там, где Вебер и другие понимали рационализацию как противопоставление эмоциям и противостояние им, я предполагаю, что задача социологического анализа состоит в том, чтобы понять рациональность и рационализацию не как культурную логику, противопоставленную эмоциональной жизни, а скорее как работу именно в сочетании с ней382. Рациональность — это узаконенная культурная сила, которая пришла к перестройке эмоциональной жизни изнутри, т. е. изменила основные культурные сценарии, посредством которых эмоции понимаются и обсуждаются. В то время как романтическая любовь сохраняет уникальную эмоциональную и культурную власть над нашими желаниями и фантазиями, культурные сценарии и инструменты, доступные для ее создания, все больше противоречат сфере эротики и даже разрушают ее. Таким образом, в эмоциях любви задействованы, по меньшей мере, две культурные структуры: одна основана на мощной фантазии эротического самоотречения и эмоционального слияния; другая основана на рациональных моделях эмоциональной саморегуляции и оптимального выбора. Эти рациональные модели поведения глубоко преобразовали структуру романтического желания, подрывая культурные ресурсы, благодаря которым исторически проявлялись страсть и эротизм.

Чарующая любовь

Вебер был не совсем точен в определении переживания «очарованности», но мы можем вывести его от противного, из того, что определяет разочарование. Очарованность опосредована мощными коллективными символами, которые дают ключ к чувству священного. Она основана на убеждениях и чувствах, которые вовлекают и мобилизуют всю личность целиком; эти убеждения и чувства не обрабатываются в когнитивных системах второго порядка и не являются рационально оправданными. Эти символы составляют и подавляют эмпирическую реальность верующего. В переживаниях очарованности нет сильного различия между субъектом и объектом. Таким образом, объект веры и сама вера имеют для верующего онтологический статус, который не ставится под сомнение. Можно сказать, что элементарные формы «чарующей» любви как культурного прототипа и феноменологического опыта напоминают следующую модель:

1. Объект любви является священным. Гийом де Лоррис, французский ученый, поэт, пик творчества которого пришелся на 1230 г., и автор первого раздела «Романа розы» (Roman de la Rose), средневековой поэмы, целью которой было научить искусству любви, представляет Даму, возлюбленную, как на пьедестале, как псевдо-божество, которому следует поклоняться. Такая риторика приверженности священному объекту возникла в куртуазной любви XII в., но была она и в XIX в. В письме к своей возлюбленной Эвелине Ханской Бальзак выражает желание поклоняться ей так, как не устроило бы современную эмоциональность: «Как бы мне хотелось провести день у ваших ног, положив голову вам на колени»383.

2. Любовь невозможно оправдать или объяснить. Стрела Купидона — древнейший символ любви, капризное и необоснованное чувство. По словам Гийома де Лорриса, как только стрела пронзила его тело и плоть, он так и не смог больше вынуть ее, как не смог перестать любить Даму своего сердца. Он не мог не любить. Любовь — это сила, подчиняющая себе. Рассмотрим, например, Гумберта Гумберта, впервые увидевшего Лолиту: «Необыкновенно трудно мне выразить с требуемой силой этот взрыв, эту дрожь, этот толчок страстного узнавания»384. Любовь здесь мгновенна, непреодолима, поскольку она рассматривается как акт физического узнавания, который обходит волю.

3. Такое переживание переполняет эмпирическую реальность любящего. В письме к своей жене Жозефине, написанном в 1796 г., будучи командующим французской армией в Италии, Наполеон писал: «Ни дня я не провел без любви к тебе; не было и ночи без твоих объятий; я не выпил и чашки чая, не проклиная гордость и честолюбие, которые заставляют меня оставаться в стороне от тебя, душа моя»385. Здесь любовь — это эмоция, которая всецело овладевает эмпирической реальностью любящего.

4. Не существует различия между субъектом и объектом чарующей любви. Объект любви нельзя отделить от ее субъекта, поскольку это переживание вовлекает и мобилизует всю личность целиком. Бетховен, писавший своей возлюбленной в 1812 г., выразился лаконично: «Мой ангел, мое все, мое собственное “я”»386.

5. Объект любви уникален и несоизмерим. Ромео, увидев Джульетту, заявляет: «Любило ль мое сердце до сих пор?»387 — подразумевая, что она единственная, кого он любил и будет любить всегда. Уникальность заключается в том, что возлюбленного никем нельзя заменить. Это также означает, что его или ее достоинства или недостатки невозможно измерить или сравнить с качествами других.

6. Любящий человек забывает о своих собственных интересах, что является критерием любви к другому человеку. На самом деле боль является неотъемлемым компонентом переживания безусловной любви и ее восхваления. По словам Феликса, героя Бальзака в романе «Лилия долины» (Le Lys dans la Vallée) (1835 г.): «Отчаянно любить — все равно счастье»388.

Модель любви с первого взгляда — это слабое подобие эталона «чарующей» любви. Любовь с первого взгляда переживается как событие, неожиданно вспыхнувшее в жизни человека; она необъяснима и иррациональна; она возникает при первой встрече и поэтому не основана на накопленном в процессе знакомства когнитивном знании о возлюбленном. Скорее, она обусловлена целостной и интуитивной формой опыта. Она нарушает повседневную жизнь и вызывает глубокое душевное потрясение. Метафоры, используемые для описания этого душевного состояния, часто указывают на силу, которая является подавляющей и побеждающей (жар, магнетизм, гром, электричество). Такая разновидность «чарующей» любви одновременно спонтанна и безусловна, непреодолима и неизменна, уникальна и абсолютна. Этот идеальный тип романтической любви утверждает абсолютную неповторимость объекта любви, невозможность его замены другим, его несоизмеримость, отрицание (или невозможность) подчинения чувств расчету и рациональному знанию, полное подчинение любимому человеку и возможность (по крайней мере, потенциальную) пожертвовать своей жизнью ради него389. Этот псевдорелигиозный взгляд на любовь имел несколько светских культурных вариантов и, возможно, по этой причине, сохраняется на протяжении всей истории390. Он изменялся со временем, но его основные компоненты — святость, неповторимость, эмпирическая сила, безрассудность, отречение от собственных интересов и отсутствие независимости — остались в литературных моделях, которые захватили власть с распространением грамотности и появлением любовного романа.

Модернизм, однако, ознаменовал глубокое изменение в истории чарующей любви появлением подозрения к ней и отказа ее испытать. Следующий остроумный комментарий знаменитой Кэндис Бушнелл — автора собственной колонки, вдохновившей ее на написание книги «Секс в большом городе», легшего в основу одноименного американского сериала, — лишь одна из многочисленных возможных иллюстраций такого положения дел:

Когда вы в последний раз слышали, как кто-то говорил: «Я люблю тебя!» без привязки к неизбежному (если невысказанному) «как друг». Когда вы в последний раз видели, чтобы двое смотрели друг другу в глаза просто так, неосознанно? Когда вы в последний раз слышали, чтобы кто-то объявил: «Я по-настоящему, безумно влюблен»? Не задумывайтесь, просто подождите до утра понедельника391.

Бушнелл выражает здесь совершенно сознательный, в высшей степени ироничный подход к любви, освобожденный от всяких иллюзий. Сожалея о таком положении дел, Морин Дауд, одна из самых известных комментаторов Нью-Йорк Таймс, писала: «В культурном, эмоциональном плане вся идея романтики ушла, исчезла, полностью утрачена»392. Я думаю, она имела в виду, что «очарованность» в любви и романтике мало кто разделяет. То есть, хотя любовь может оставаться очень значимым переживанием для большинства людей, она не затрагивает и не мобилизует личность целиком. Это, в свою очередь, вызывает вопрос: почему любовь утратила свою способность ощущаться как «очарованность», как отказ от разума и собственного «я»? Я утверждаю здесь, что потеря способности любви создавать романтические убеждения является результатом рационализации таких убеждений в трех областях: в науке, технике и политике.

Разочарование — это фундаментальный культурный, когнитивный и институциональный процесс эпохи модернизма, посредством которого вера организуется системами знаний, поведение определяется систематическими и абстрактными правилами, и, как утверждал Вебер, верность становится трудно поддерживаемой. Согласно Веберу, величайшей культурной силой, формирующей разочарование, является рационализация образа жизни: тот факт, что он все более «методичен», систематичен и контролируется интеллектом393. Рациональное действие регулируется сознательно, а не случайно, привычно или спонтанно; культурный источник такого самосознательного регулирования может быть религиозным, научным, политическим или экономическим. Рациональное отношение разрушает очарование, поскольку для того, чтобы узнать объект и приблизиться к нему, здесь используются систематические правила, независящие от субъекта и объекта познания, создавая тем самым разделение между ними и развенчивая знание, полученное эпифаническим (благодаря озарению), традиционным или интуитивным способом. Рациональное отношение подрывает основы всех верований (за исключением, возможно, веры в разум). Оно также имеет тенденцию подрывать трансцендентность, определяя действие как отношение средства и цели. Рационализация веры влечет за собой ослабление эмоциональности и веры в любовь. Согласно этому определению рационализации можно сказать, что ряд мощных культурных сил — наука, политический контрактуализм и технологии выбора видоизменили чувства и переживание любви, внесли свой вклад в ее рационализацию и, таким образом, в глубокое изменение процесса ее переживания субъектом. Именно взаимодействие и слияние этих трех сил, на мой взгляд, ответственны за угасание веры в романтическую любовь и возникновение двух структур чувств — неуверенности и иронии, глубоко преобразовавших способность личности переживать самозабвение и экстаз.

Превращение любви в науку

Первым фактором, способствующим разочарованию как культурному процессу, является преобладание научных способов объяснения любви, получивших широкое распространение благодаря университетам и средствам массовой информации. На протяжении всего XX в. сначала психоанализ и психология, а затем биология, эволюционная психология и нейробиология создали свою научную инфраструктуру, отнеся «любовь» к некоторым из своих ключевых научных концепций, таких как «бессознательное», «половое влечение», «гормоны», «выживание видов» или «химия мозга». Под эгидой научных методов объяснения эти базовые элементы пошатнули представление о любви как о непередаваемом, уникальном, почти мистическом и бескорыстном чувстве.

Именно потому, что психоанализ и динамическая психология поставили любовь в центр становления личности, они понизили ее культурный статус в качестве мистической силы, рассматривая ее как результат психологических процессов, таких как «психическая травма», «Эдипов комплекс» или «навязчивое повторение». Фрейдистская популярная культура, которая распространена в большинстве современных государств, настойчиво утверждает, что любовь — это воспроизведение противоречий из раннего детства и зачастую не что иное, как повторение драмы, ранее произошедшей с другими героями, которые являются истинными прототипами настоящего объекта любви. Психоанализ утверждает, что любовь вызвана нашей привязанностью к ранним родительским образам, в результате чего наша психика сталкивается с возникновением «Эдипова комплекса». Таким образом, любовь стала выражением универсальной психической структуры и рассматривается как продолжение драм раннего детства. Создавая прямую линию повествования, соединяющую детский и взрослый романтический опыт, психологическая культура превращает любовный опыт в воссоздание не-любовных последовательностей как таковых и тем самым сводит на нет его невыразимость и тайну. Любовь становится объектом бесконечного исследования, самопознания и самоанализа.

Личность становится объектом непрерывного процесса самопознания и тщательного самоконтроля психики, что приводит к интеллектуализации романтических отношений через систематическую классификацию эмоций и через их тщательное отслеживание с помощью техник самоосмысления и самопреобразования. Превращая человеческое существо в объект и цель научного знания, психология разработала ключевое понятие «индивидуальности». Индивидуальность — это набор устойчивых отличительных качеств, призванных характеризовать человека с течением времени, а успешная любовь — результат совместимости психотипа и отличительных качеств двух людей. Отсюда следует, что романтическую совместимость можно оценить, измерить и предсказать с помощью соответствующих психологических инструментов. Таким образом, любовь могла бы стать объектом (психологических) измерений, целью которых было бы помочь установить и контролировать неразрывно связанные между собой идеалы независимости и согласованности.

По мере того, как независимость постепенно становилась средоточием идеала самости, проповедуемого психологией, эмоциональное соединение воспринималось как угроза независимости и заменялось идеалом согласия между двумя зрелыми независимыми личностями. Слияние двух таких личностей или подчинение одной личности другой рассматривалось как отрицание основных притязаний на независимость и, в свою очередь, как признак эмоциональной патологии. Внедряя модели интимности, основанной на договоренности, активном общении и взаимной симпатии, отрасли психологии рассматривали интимные отношения как идеальные, возникающие в результате непрерывного подсознательного наблюдения двух независимых воль, которые должны быть приспособлены к потребностям и психологической структуре личности, ликвидируя тем самым прежнюю ассоциацию любви с трансцендентностью, силой, превосходящей индивидуальные потребности, и волей. Любовь стала «близостью», а близость означала возможность подчинения эмоциональной жизни правилам поведения, целью которых было сохранить и создать максимальную личную независимость в процессе романтических отношений.

Также рационализации любовного переживания способствовал тот факт, что психология считает романтическое страдание неприемлемым и неоправданным симптомом, обусловленным недостаточной зрелостью психики. В то время как «боль была абсолютно естественной составляющей эмоциональной реакции девятнадцатого века на посвящение себя другому человеческому существу»394, в современной психологической культуре страдание больше не сигнализирует об эмоциональном переживании, простирающемся за пределы собственной личности, т. е. оно больше не является признаком самоотверженной преданности или возвышенности души. Такая любовь, основанная на самопожертвовании, слиянии и стремлении к безусловности, стала рассматриваться как симптом неполноценного эмоционального развития. Культурное отождествление любви со страданием подобно отождествлению любви с одновременным переживанием трансцендентности и осуществления брачных отношений, в которых любовь утверждается в показном проявлении самопотери395. Утилитарные модели государственного устройства были перенесены в психику, и в этой новой терапевтической культуре идеалы самопожертвования и самоотречения стали считаться необоснованным признаком нездоровой психики (или признаком «страдания» ради получения скрытого морального удовлетворения) и, следовательно, очень подозрительными, поскольку независимость и способность сохранять свои собственные интересы стали синонимом психического здоровья.

Такая модель психического здоровья, преимущественно пронизывающая интимные отношения, требовала, чтобы любовь соответствовала определениям благополучия и счастья, которые, в конечном счете, отвергали страдание и предписывали человеку максимально извлекать пользу и выгоду. Эта модель здоровья рассматривает знание и защиту собственных интересов как основу эмоционально зрелой личности. Правильно любить — значит любить в соответствии со своими интересами. В эмоциональном переживании любви все больше содержится и проявляется прагматичное направление развития личности, согласно которому человек должен обеспечить себе максимальное удовольствие и благополучие. Страдание становится все более чуждым этому новому культурному выражению любви. Это, в свою очередь, подразумевало, что если любовь является источником страдания, то это «ошибка», неверная оценка совместимости двух личностей, признак того, что человек нуждается в дальнейшем самопознании, которое могло бы устранить его страдания и привести к более зрелому выбору. Взаимность и сохранение личных интересов стали незримо заложены в обычный опыт любви, который можно проиллюстрировать несколькими контрастирующими примерами.

В комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь» (1600 г.) Елена, избежавшая воздействия чар и уловок Пака, говорит с Деметрием, подвергшимся влиянию этого лесного духа и отвергнувшим ее любовь:

Деметрий:

Да разве я любезничал с тобою?

Я завлекал тебя? Сказал я прямо,

Что не люблю, не полюблю тебя.

Елена:

А я зато люблю тебя все больше.

Ведь я твоя собачка: бей сильнее —

Я буду лишь в ответ вилять хвостом.

Ну, поступай со мной как с собачонкой:

Пинай ногою, бей, гони меня;

Позволь одно мне только, недостойной

(Могла ли бы я меньшее просить?) —

Чтоб, как собаку, ты меня терпел396.

Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник, 1934 г.

Елена свободно и непринужденно выражает свои чувства к возлюбленному таким образом, который сегодня был бы истолкован не только как самоуничижение, но и как патология. В мире Шекспира, напротив, к этому, скорее всего, отнеслись бы более благосклонно, как к обычному проявлению «безумной любви». Вспомните также Жюли де Леспинасс, пользовавшуюся большим уважением и восхищением писательницу XVIII в., чья любовь к капризному и неверному графу де Гиберу осталась безответной. Несмотря на его женитьбу на другой женщине, Джулия по-прежнему решительно заявляла о своей любви, проявляя безрассудную страсть, невзирая на отсутствие взаимности. В письме к Гиберу она писала:

Я слишком сильно люблю, чтобы сдерживать себя; я предпочитаю просить у вас прощения больше, чем не совершать ошибок. У меня нет самолюбия, когда речь идет о вас; я не переношу благоразумие, я ненавижу даже те «дружеские обязанности», которые заменяют интерес приличием, а чувство осмотрительностью. Как бы это сказать? Я люблю отдаваться порыву, и действую только импульсивно, и я безумно люблю, когда другие относятся ко мне подобным образом397 (курсив мой. — Автор).

Жюли де Леспинасс придерживается этики самоотречения, управляемой импульсивной эмоциональностью, а не расчетом затрат и выгод. Отнюдь не сигнализируя о незрелости или низкой самооценке, эта способность любить независимо от взаимности могла быть истолкована (и, вероятно, истолковывалась) как признак сильного характера.

Другой пример обсуждался в главе 2. Клятва Энн Эллиот всю жизнь оставаться верной капитану Уэнтуорту, несмотря на очевидность их разлуки, идет вразрез с современной чувствительностью, поскольку Энн считала любовь абсолютной и несоизмеримой и, по-видимому, отвергала какой-либо меркантильный интерес. Ее приверженность любимому представляет здесь собой полную самоотдачу и не зависит от того, принесет она ей благополучие или нет. Любовь заставляет ее отказаться от лучших перспектив и тем самым отвергнуть то, что современное общество посчитало бы признаком зрелой психики, а именно ее личные интересы. Сегодня она была бы вынуждена записаться на прием к психоаналитику, лечь на кушетку и беспристрастно поведать о своем твердом намерении пожертвовать всей своей жизнью, ничего не ожидая взамен. Наконец, Эдит Уортон, писавшая в 1908 г. своему любовнику Мортону Фуллертону, использовала далеко не утилитарную терминологию:

Я могла бы искусно флиртовать, поскольку ясно вижу каждый ход игры — но в то же время презренье заставляет меня сметать все фишки с доски и кричать: «Возьми их все — я не хочу выигрывать — я хочу все проиграть тебе!»398.

Пренебрежение Елены, Жюли де Леспинасс, Энн Эллиот и Эдит Уортон к тому, что нам кажется нормой взаимности, попирает современный здравый смысл. Это противоречит общепринятому предположению о том, что выбор объекта любви не должен брать верх над благополучием, а должен фактически способствовать ему при проявлении эмоциональной взаимности. Нравственная и психологическая норма эмоциональной взаимности, которая стала управлять романтикой и моделями наших отношений в целом, основана на утилитарной концепции психического здоровья и благополучия и является одним из главных источников культурной рационализации любви. Эта модель эмоциональной взаимности и утилитаризма, в конечном счете, основана на сильной программе разума: выбор объекта любви должен быть лишен капризов и тисков бессознательного; если он здоровый, он должен быть осознанным и стать объектом самопознания; он может стать источником удовольствия и благополучия, а главное, может и должен сохранять и утверждать личные интересы.

Биология оказала несколько иное влияние на систему культурных ценностей, благодаря которым она пришла к пониманию любви. Биологи обычно объясняют любовь химическими процессами, которые даже больше, чем психология, сводят любовь к факторам, совершенно чуждым самому чувству любви. Исследования в области нейробиологии указывают на наличие в мозге соответствующего количества химических веществ у людей, утверждающих, что они влюблены399. К этим веществам относятся тестостерон, эстроген, дофамин, норадреналин, серотонин, окситоцин и вазопрессин. Например, когда человек безумно влюблен, в мозге происходит резкое увеличение количества дофамина и норадреналина. В частности, более высокие уровни тестостерона и эстрогена присутствуют во время сладострастной фазы отношений. Говорят, что дофамин, норадреналин и серотонин чаще присутствуют в фазе влечения400. Действие серотонина в процессе влюбленности с точки зрения химии подобно обсессивно-компульсивному расстройству, что объясняет, почему мы не можем думать ни о ком другом, когда влюблены401. Уровень серотонина также значительно выше в головном мозге недавно влюбившихся людей402. Окситоцин и вазопрессин более тесно связаны с долгосрочными связями и отношениями, характеризующимися сильной привязанностью403. В февральском номере National Geographic за 2006 г. в статье «Любовь: химическая реакция» (Love: The Chemical Reaction), напечатанной на титульной странице, Лорен Слейтер описывает влечение и привязанность с точки зрения химических компонентов, которыми они вызываются. Подразумевается, что эйфория или экзальтация, которые мы можем испытывать, будучи влюбленными, есть не что иное, как химическая и непроизвольная реакция мозга. Исследования социобиолога Хелен Фишер, например, также утверждают, что мы биологически запрограммированы чувствовать сильную любовь в среднем в течение максимум двух лет, после которых страсть и интенсивность отступают404. Результатом такого низведения любви до статуса химической реакции мозга является избавление от мистического и духовного взгляда на любовь и замена его новой формой биологического материализма. Кэтрин Таунсенд, например, размышляя о своей потребности чувствовать себя любимой, пишет: «Согласно интернет-журналу Psychology Today (Психология Сегодня)… “уровень фенилэтиламина — химического вещества в биохимии мозга, вызывающего эйфорию, — повышается у страстно влюбленного человека, усиливая состояние душевного подъема и радостного возбуждения”. То же самое происходит и со мной. Как, впрочем, и со многими женщинами, которых я знаю. Неужели все мы неадекватные любовные наркоманы?»405. Очевидно, что смешение психологической и биологической терминологии с привычными представлениями о любви дефляционно и низводит душевное волнение к простым непроизвольным химическим реакциям, а переживание любви к физиологическому опыту, лишенному высшего смысла.

Предлагая иную точку зрения, эволюционные психологи аналогичным образом приписывают чувство любви внешнему фактору, служащему роду человеческому. Согласно Дилану Эвансу406, с точки зрения эволюции считается, что такие эмоции, как любовь (вина или ревность) способствовали решению «проблемы взятия обязательств». Учитывая, что люди должны сотрудничать друг с другом, как они будут брать на себя обязательства по отношению к другим и/или обеспечивать их приверженность? Эволюционные психологи считают, что благодаря эмоциям. Романтическая любовь, возможно, служила цели внушить желание продолжить род и гарантировать, что мужчина и женщина не бросят друг друга по прихоти. И в этом случае интерпретационный сдвиг, осуществленный эволюционной психологией, привел к тому, что ощущаемая уникальность и трансцендентный характер любви стали просто функциональной необходимостью для обеспечения взаимодействия, выраженного на уровне вида. Любовь здесь — не что иное, как слепая необходимость природы и социальной группы, выраженная в частных историях отдельных лиц.

Научные способы объяснения — психологические, биологические и эволюционные — по природе своей, как правило, оказываются абстрактными и чуждыми категориям ощущаемого и переживаемого опыта. Это резко отличается, скажем, от религиозных объяснений прошлого, которые, рассматривая сильную любовь как проявление одержимости духа или как временную потерю разума, все же тесно переплетались с чувственным опытом субъекта. Научные объяснения сводят любовь к эпифеномену (побочному явлению), простому следствию первопричин, невидимых и неощутимых субъектом, не мистических и не единичных, а вызванных непроизвольными и почти механическими — психическими, химическими или биологическими — процессами. С преобладанием научных методов объяснения трудно придерживаться взгляда на любовь как на уникальное, загадочное и невыразимое чувство. В этом смысле любовь так же утратила очарование, как и природа: она рассматривается уже не как вдохновленное таинственными и великими силами чувство, а скорее, как феномен, нуждающийся в объяснении и контроле, как реакция, определяемая психологическими, эволюционными и биологическими законами407.

Научные знания широко освещаются средствами массовой информации, которые периодически должны объяснять реальное положение дел. Эта пояснительная структура не заменяет традиционных романтических представлений о любви, а скорее, конкурирует с ними и, в конечном счете, подрывает их. Наука склонна относить частные переживания к общим и абстрактным категориям, устраняя тем самым их характерные черты. Поскольку наука, по определению, стремится найти и объяснить причины, она, естественно, приуменьшает значение любого опыта, основанного на ощущении необыкновенного, невыразимого и безрассудного. Общее влияние научной пояснительной структуры на переживание любви является одновременно и рефлексивным, и дефляционным. Внимание влюбленных недвусмысленно привлекается к механизмам, лежащим в основе их любви и мотивирующим ее, и любовь становится результатом универсального психологического или химического воздействия, не зависящего от конкретных индивидуальных желаний определенных людей. Таким образом, желание воспринимается в некотором смысле оторванным от конкретного человека, на которого оно направлено, и, как непроизвольный механизм, представляет собой слепую силу, объект которой оказывается совершенно заменяемым. В этом смысле можно сказать, что романтическое желание теряет свое мифологическое содержание.

Культурный пессимизм Вебера состоял в том, что он не считал, что углубление научного понимания приводит к лучшему пониманию конкретных условий нашей жизни. По его словам:

Все мы сегодня тратим деньги, но держу пари, что, даже если бы здесь среди присутствующих в этом зале находились коллеги политэкономисты, почти каждый из них по-своему ответил бы на вопрос: Как так получается, что за деньги можно что-нибудь купить — иногда больше, а иногда меньше? Дикарь знает, что делать для того, чтобы получить свой хлеб насущный, и какие учреждения служат ему в достижении этой цели. Следовательно, растущая интеллектуализация и рационализация не свидетельствуют об увеличении обобщенных знаний об условиях, в которых живет человек408.

Как предполагает один из комментаторов Вебера, ненаучные объяснения могут превосходить научные, поскольку они всеобъемлющи и более органично связаны с целостностью нашего жизненного опыта409. Научные объяснения пережитого нами, напротив, отдаляют нас от наших переживаний, как когнитивно, так и эмоционально. Более того, говорит Вебер, наука делает наш опыт менее доступным для понимания, поскольку существует несовместимость между экзистенциальными (бытийными) рамками смысла и абстрактными, системно-организованными рамками. Таким образом, научные объяснения разрушают осмысленную связь между романтическим опытом и представлениями о любви как о чем-то таинственном и безрассудном. Принимая любовь за результат действия существовавших прежде бессознательных, химических и эволюционных механизмов, наука ослабляет способность превращать любовь в мифологию, в непостижимую сверхъестественную силу.

Политическая эмансипация как рационализация

Как показывают приведенные выше примеры, самоотверженность, самопожертвование и способность любить, не ожидая взаимности, рассматривались в основном (хотя и не исключительно) как женские качества. Одно из главных изменений в мотиве самопожертвования было вызвано феминизмом, понимаемым как широкое культурное убеждение, распространившее права человека на женщин и развенчавшее социальные и идеологические механизмы, которые делали бесправие женщин возможным, скрытым и весьма желательным. Другими источниками культурной рационализации любви являются нормы равенства, согласия и взаимности — контрактуализм, которые стали доминировать в нравственном словаре наших политических систем и преобразовали условия, в рамках которых ведутся переговоры о гетеросексуальных отношениях. В своей «Политике подлинности» (Politics of Authenticity) Маршалл Берман предполагает, что «только в наше время мужчины [так в исходном тексте] стали думать о собственном самосознании как о явно политической проблеме»410. Учитывая половую принадлежность, используемую Берманом, парадоксально, что это утверждение весьма применимо к женщинам в XX в. Действительно, феминизм оказал, пожалуй, самое значительное влияние на субъективность женщин и на отношения между полами. Вторая волна феминизма глубоко изменила понимание любви и ее эмоциональное проявление411. Больше, чем любое другое политическое и культурное образование, феминистские убеждения оказали значительное влияние на культурную историю любви, поскольку сорвали покровы мужского рыцарства и женской загадочности. Именно из-за того, что это влияние было таким решающим, я хочу критически рассмотреть, как феминистское движение отразилось на романтических отношениях и задаться вопросом, каким могло бы быть культурное влияние феминистских образов мышления в обществе, где все еще господствуют мужчины. При этом я рассматриваю феминизм как культурное мировоззрение, т. е. как новый способ понимания личности и ее отношений с окружающими. Это означает, что я временно отстраняюсь от своей очевидной приверженности феминизму с тем, чтобы составить представление о его влиянии на дестабилизацию традиционных гендерных ролей и норм посредством критики и его концепции равноправия женщин и мужчин. Поскольку феминизм, наряду с клинической психологией и потребительской культурой, стал самым мощным культурным фактором, формирующим и изменяющим отношения между мужчинами и женщинами, его можно и нужно анализировать, как и эти два других культурных образования.

В своей книге «Диалектика секса» (The Dialectic of Sex) Суламифь Файерстоун утверждает, что романтическая любовь не только скрывает классовую и гендерную сегрегацию, но, что более важно, она узаконивает, сохраняет и укрепляет ее. По словам Файрстоун: «Любовь, возможно, даже больше, чем деторождение, является основным рычагом притеснения женщин на сегодняшний день»412. Романтическая любовь стала рассматриваться не только как культурная практика, воспроизводящая гендерное неравенство, но и как один из основных механизмов, с помощью которых женщин заставляют принимать (и «любить») их подчинение мужчинам. Основное понятие, которое позволило феминизму расщепить секс и любовь, — это понятие власти. В феминистском мировоззрении власть — это невидимый, но весьма ощутимый фактор, организующий гендерные отношения, то, что должно быть отслежено и исключено из интимных взаимоотношений. Власть приобрела статус, объясняющий большую часть того, что неправильно во взаимоотношениях мужчин и женщин. Эта культурная структура зарождает, реорганизует и формирует социальные отношения. Если рассматривать ее как культурный сценарий, который подобно сценарию для «кастовой системы» или для «привилегированного общества» организует и регулирует сексуальные и гендерные отношения, можно сказать, что «симметрия власти» рационализирует социальные связи несколькими способами. Во-первых, она предлагает мужчинам и женщинам задуматься над правилами, организующими рутинный, принятый как должное порядок сексуального влечения (сформированный вековыми нормами патриархального господства), и интуитивно контролировать свои эмоции, язык и поведение. Во-вторых, для того, чтобы привить симметрию, она призывает женщин оценить и измерить свой собственный вклад и вклад их партнеров в отношения. В-третьих, она превосходит эротические отношения благодаря ценностям справедливости на рабочем месте и в обществе (профессиональный статус потенциальных любовников должен превосходить их личные желания как индивидуумов). И, наконец, она требует отнести эротические отношения к категории нейтральных процессуальных норм речи и поведения, которые освобождают отношения от их специфичности и конкретности.

Де-рутинизация власти

Возможно, наиболее заметной сферой применения принципов симметрии является сфера ухаживания и сексуальной инициативы. Наиболее яркий образец нового принципа организации интимных отношений по оси симметрии можно найти в категории сексуальных домогательств, что является очень хорошим примером принципа эквивалентности свободных от власти и эмоционально симметричных отношений. Например, рассмотрим случай Дейва Касса и Клаудии Сэтчел — профессора экономики Пенсильванского университета и аспирантки. Они были вместе уже пять лет, когда в 1994 г. Кассу было отказано в назначении на кафедру аспирантуры на основании того, что его отношения со студенткой делают неприемлемым его нахождение в этой должности. С осуждением сообщая о судебном преследовании университета, Барри Данк объясняет:

Они неоднократно нарушали феминистские нормы, касающиеся асимметричности интимных отношений. Эти нормы предусматривают неприемлемость вовлечения лиц в интимные отношения при существовании значительной разницы в полномочиях двух сторон.

В этом контексте асимметричные отношения свидетельствуют о злоупотреблении властью и делают согласие подозрительным и даже невозможным, в то время как симметричные отношения рассматриваются как представляющие равенство и свободу выбора. Отношения Дэйва и Клаудии были неравными со многих точек зрения, поскольку пара находилась в разных возрастных категориях, Дэйв был примерно на 25 лет старше Клаудии, а также занимал разные должностные позиции в университете. Дэйв был профессором, а Клаудия студенткой413.

Культурные/политические категории равенства и симметрии, которые здесь вступают в противоречие с такими принципами, как свобода выражения чувств и неприкосновенность частной жизни, представляют собой новые способы регулирования гендерных отношений, делая их подотчетными новым нормам симметрии власти и равенства условий.

Это влечет за собой новые способы восприятия тех самых категорий, которые представляют собой сексуальную связь между двумя людьми, поскольку требует, чтобы конкретное взаимодействие было отнесено к категории оценки абстрактного положения человека в социальной структуре. Знаменитый роман Дж. М. Кутзее «Бесчестье» (Disgrace) (1999 г.), цитируемый в эпиграфе к этой главе, рассказывает историю учителя, профессора Лурье, у которого был бурный роман с одной из его учениц. В результате он подвергся дисциплинарному разбирательству в своем колледже и вынужден был уйти в отставку. Лурье воплощает в себе характер мужчины, не понимающего новых правил, регулирующих отношения между мужчинами и женщинами. Вот разговор с одним из его коллег:

«Не кажется ли вам, — говорит Суортс, — что преподавательская жизнь по природе своей требует определенных жертв? Что ради общего блага мы должны отказывать себе в определенных удовольствиях?»

«Вы имеете в виду запрет на интимные отношения между представителями разных поколений?»

«Нет, не обязательно. Но как учителя мы обладаем некоторой властью.

Возможно, имеется в виду запрет на смешение иерархических отношений с сексуальными. Что, на мой взгляд, и произошло в данном случае. Или крайняя осторожность.»

Вмешивается Фродия Рассул: «…Да, он говорит, что виновен, но когда мы пытаемся получить конкретные ответы, неожиданно оказывается, что это не совращение молодой женщины, в котором он признается, а просто порыв, которому он не смог противостоять, он не упоминает ни о страданиях, которые причинил, ни о долгой истории эксплуатации, частью которой является то, что он совершил»414.

Этот эпизод иллюстрирует семантические сдвиги от «непреодолимого порыва» к политическому (и психологическому) понятию «совращения», от любви к молодым людям к «интимным отношениям между представителями разных поколений», от определения мужественности как социального авторитета к запрету «смешивать иерархические отношения с сексуальными» и от испытания «личного удовольствия» к подозрению, что за ним скрывается «долгая история эксплуатации». Индивидуум и его желания становятся носителями абстрактной структуры власти, которая, в свою очередь, оправдывает институциональное вмешательство. Наряду с языком психологии, феминизм помог осуществить соблюдение норм и процедур для обеспечения справедливости, равноправия, эмоционального равенства и симметрии, институционально и эмоционально.

Когда рабочая среда берет верх над чувствами

Политика борьбы с сексуальными домогательствами была направлена на защиту женщин от мужского злоупотребления своей институциональной властью. Социологически это привело к тому, что нормы справедливости на рабочем месте возобладали над личными желаниями людей. Например, в руководящих принципах политики Гарвардской высшей школы образования (HGSE) говорится, что:

HGSE провозглашает ценность тесных, заботливых отношений между членами сообщества HGSE. В то же самое время возникают особые вопросы в тех случаях, когда одно лицо несет прямую профессиональную ответственность за другое, это касается как преподавателя вуза или аспиранта кафедры по отношению к студенту, которого он учит или консультирует, научного руководителя по отношению к своим подчиненным или администраторов или преподавателей вуза по отношению друг к другу. В этой ситуации любые романтические отношения изначально асимметричны, поскольку в них участвует один человек, который в силу своей роли в сообществе HGSE имеет официальную власть над другим. Из-за этого неравного соотношения сил такие отношения имеют потенциальные возможности для эксплуатации. Такие отношения могут также сказаться и на других членах сообщества, которые могут полагать, что кто-то из руководства оказывает неправомерное влияние, что кто-то получает необоснованные преимущества или что романтические отношения ставят третьих лиц в невыгодное положение в образовательном или профессиональном плане. Такие предположения могут иметь пагубные последствия, даже если они ошибочны415.

Справедливость по отношению к сообществу работников в целом должна превалировать над индивидуальными чувствами, откуда следует, что рабочая среда должна взять верх над независимостью эротических отношений. В этой связи, очевидно, что рабочая среда имеет преимущественную силу по отношению к личным чувствам.

Процедурализм и нейтральный язык

Выполнение правил справедливости требовало применение нейтрального языка, поскольку предполагалось, что нейтралитет освободит язык от гендерных предрассудков и, самое главное, выявит и, таким образом, отразит невысказанные и невидимые предположения, с помощью которых мужчины и женщины традиционно формировали и проявляли свою индивидуальность и стремления. Например, рассмотрим студенческие рекомендации Пенсильванского университета в отношении сексуальных домогательств, ориентированные на мужчин и женщин, обладающих разной степенью власти, а также на студентов с одинаковым статусом:

Общие вопросы и ответы, касающиеся сексуальных домогательств

Могу ли я похвалить одного из моих студентов или коллег?

Да, при условии, что ваши комплименты не имеют сексуального подтекста. Такие комплименты, как «красивые ножки» или «ты выглядишь очень сексуально в этом костюме», могут заставить вашего сотрудника или студента почувствовать себя неловко или испугать. Даже если ваши комплименты не смущают человека, которого вы хвалите, они могут смутить окружающих.

Как насчет приглашения на свидание? Должен ли я принять «нет» за ответ?

Возможно, вам захочется пообщаться с кем-нибудь из коллег или одноклассников, которых вы находите привлекательными. Это вполне допустимо, если вы убедитесь, что ваши желания и симпатии взаимны. Если вам отказали в свидании, вы, возможно, захотите предложить этому человеку встретиться в другое время. Однако имейте в виду, что некоторым людям неудобно ответить «нет» на такой вопрос, из страха обидеть вас или спровоцировать какие-нибудь нежелательные ответные действия. Будьте благоразумны. Если человек снова отказывается, чувствует себя неловко или дает уклончивый ответ, не давите на него. Примите ответ, отпустите ситуацию и двигайтесь дальше416.

Эти инструкции направлены на то, чтобы научить человека самого справляться со своими эмоциями и избегать ситуаций, в которых другие люди могут оказаться в неловком положении. Такая способность управлять собственными эмоциями в итоге создает зоны комфорта вокруг нейтральных способов взаимодействия, характеризующихся эмоционально нейтральным языком, без сексуального и гендерного подтекста. Таким образом, этот сдержанный «политкорректный» язык является в первую очередь методом дезинтеграции, т. е. лингвистическим и процедурным инструментом, который нарушает подсознательные правила, регулирующие гендерные отношения и эмоции, с тем чтобы заменить их не зависящими от контекста, общими и процедурными правилами взаимодействия. Известный пример того, как правила согласия, симметрии и взаимности должны теперь регулировать отношения, можно найти в антиохийских правилах, названных в честь американского колледжа, в котором они были впервые сформулированы. В 1990 г. группа феминисток в колледже обратилась к администрации с просьбой ввести политику сексуального согласия, обязательную для всех ее студентов. Как насмешливо резюмировал журнал «Ньюсуик», задача Политики Предотвращения Сексуальных Правонарушений состоит в том,

чтобы дать возможность этим студенткам стать равными партнерами, когда придет время «спариваться с самцами». Цель — стопроцентный секс по обоюдному согласию, и вот как это работает: недостаточно спросить девушку, хочет ли она заниматься сексом, как сказал адвокат Антиохийского женского центра группе новичков этой осенью. Вы должны получать согласие на каждом шагу. «Если хочешь снять с нее блузку, ты должен спросить. Если хочешь прикоснуться к ее груди, ты должен спросить. Хочешь дотронуться до ее гениталий, должен спросить. Если хочешь вложить в нее палец, тебе опять следует спросить»417.

В статье высмеивается тот факт, что эти правила нацелены на обеспечение процессуального равенства между партнерами и, таким образом, недвусмысленно проектируют эротические встречи в соответствии с актом политической воли. С эротической точки зрения эти правила, по-видимому, устраняют скрытую неоднозначность и спонтанность, обычно сопровождающие сексуальный контакт. Но эти правила также утверждают новые способы понимания и выражения политической воли, во многом похожие на способы, возникшие во время Французской революции, которые использовались гражданами для открытого создания, оглашения и заключения нового социального договора418. Такие акты четко выраженной политической воли контрастируют с традиционными кодексами и символами любви, которые из-за недостаточно четкой формулировки кажутся более спонтанными и естественными. Спонтанность, однако, есть не что иное, как следствие силы и малозаметности социальных сценариев, остающихся в тени.

Новые принципы равноправия

Близость, воспринимаемая таким образом, влечет за собой новые способы оценки отношений. В частности, в ней содержатся новые принципы, с помощью которых чувства переосмысливаются с точки зрения их значения, которое можно оценить, измерить и сопоставить. Она предлагает то, что социологи Люк Болтански и Лоран Тевено называли новыми «принципами равноправия», т. е. новые способы оценки действия в соответствии с принципом, который косвенно организует объекты, группируя их вместе с другими, устанавливает различия и присваивает им ценность или классифицирует их419. Справедливость представляет собой новый принцип равноправия в романтических и семейных отношениях, т. е. новую систему измерения, с помощью которой можно оценивать и сравнивать степень вовлеченности партнеров и их чувства. Этот принцип равноправия был сосредоточен на двух объектах оценки. Наиболее очевидной областью, которая, как представляется, легко поддается этому принципу равноправия, является сфера практических домашних обязанностей и ответственности. Принцип справедливости затрагивает вопрос о том, существует ли равное распределение домашних забот, включающих воспитание детей, уборку дома и совершение необходимых покупок. Например, на интернет-сайте под названием Sharing Housework (Распределение домашних забот) говорится, что

необходимо учитывать общий баланс между работой и личной жизнью, чтобы определить того, кто должен выполнять каждую домашнюю задачу, и рассчитывать время, которое каждый человек тратит на работу вне дома, на уход за детьми, на оплату счетов или покупки для семьи… Когда дело доходит до подведения итогов и отслеживания того, кто что делает, некоторые пары могут воспользоваться контрольным перечнем действий или таблицей420.

Очевидно, что норма справедливости вводит новые способы оценки, измерения и сравнения действий партнеров в повседневной жизни.

Однако наиболее ярко процесс введения новых принципов равноправия проявляется в гораздо менее осязаемой сфере эмоций. В то время как вклад в домашнее хозяйство иногда может быть выражен материальными и вполне измеримыми компонентами, эмоции, по-видимому, гораздо меньше поддаются количественной оценке. Тем не менее, несмотря на свой неосязаемый характер, они также стали объектом принципов равноправия. Ведение домашнего хозяйства и романтические взаимоотношения построены на принципах равноправия и на когнитивных осях, таких как «эмоциональная доступность», «эмоциональная выразительность», «эмоциональный вклад», т. е. на понимании того, кто вкладывает больше энергии, чтобы поддерживать отношения, и того, адекватно ли выражены и удовлетворены эмоциональные потребности обеих сторон. Принципы равноправия требуют, чтобы мы сравнивали параметры, упорядочивали и расставляли их по приоритетам, тем самым обеспечивая процесс оценки и классификацию эмоций. Например, в книге под названием «Освободись от этого неудачника и найди идеального парня» (Lose that Loser and Find the Right Guy) автор заявляет: «Помните: Мистер Идеал должен заботиться о вас так же, как он заботится о себе»421. Несомненно, что способность сравнивать заботу о себе и о другом требует мобилизации когнитивных инструментов для оценки и измерения «заботы». Вот еще один пример — Лара, 40-летняя женщина с двумя детьми, объясняющая свое решение инициировать недавний развод:

Мой муж во многих отношениях идеален: он ответственный, красивый, отличный отец, но он никогда не относился ко мне так тепло, как мне бы хотелось. Все эти годы я твердила себе, что не должна пытаться сравнивать его и мою теплоту, мою и его любовь, но, в конце концов, не смогла. У меня было все, однако, он дал мне гораздо меньше, чем я хотела, и, в конце концов, я ушла.

Негласная норма эмоциональной симметрии вынудила ее подать на развод.

Политические идеалы равенства и справедливости, наука и техника сняли покров таинственности с любви и превратили сексуальные отношения в саморефлексивный объект изучения и контроля посредством формальных и предсказуемых процедур. Вера в то, что язык должен быть нейтральным и очищенным от гендерных предрассудков, что сексуальные отношения должны выйти из тени власти, что обоюдное согласие и взаимность должны лежать в основе интимных отношений и, наконец, то, что обеспечивать такое согласие должны безличные процедуры, — все это привело к тому, что эротический и романтический опыт любви все больше подпадал под систематические правила поведения и был отнесен к абстрактным категориям. Гидденс, как мы видели в главе 1, выразил эти преобразования обтекаемым термином «чистые отношения» — договорные отношения, в которые вступают и из которых выходят, когда заблагорассудится422. Тем не менее он упустил из виду то, каким образом чистые отношения отражают рационализацию интимных отношений и преобразуют саму природу желания.

Технологии выбора

Третья культурная сила, способствовавшая процессам рационализации любви, заключается в повышении эффективности технологий выбора, предоставленных в интернете. Эти технологии пересекаются друг с другом и в значительной степени опираются на психологические знания: технологию выбора, не ориентированную на материальные продукты деятельности, и способы выбора партнеров, обусловленные рынком423. То, что выбор партнера стал гораздо более рациональным, часто упускалось из виду из-за распространенного мнения о том, что выбор партнера, основанный на любви, влечет за собой сопутствующее понижение рациональных критериев. В противоположность этому я бы утверждала, что и любовь, и рациональность совместно структурируют современные отношения, что и для любви, и для рациональности было найдено разумное объяснение.

Чтобы прояснить, что является рациональным в современном выборе партнера, я бы спросила: как подобная рациональность выражалась в прошлом? Общеизвестно, что наши предшественники, ищущие партнеров, были рациональны: они обычно учитывали критерии размера приданого, личного или семейного благосостояния и репутации, образования и семейной политики (хотя очевидно, что во многих европейских странах начиная с XVIII в. эмоциональные соображения стали играть все более явную роль)424. Но что часто опускается в этих объяснениях, так это наблюдение, что расчет на этом прекращался. Учитывая ограниченный выбор, помимо общих и элементарных запросов, касающихся характера и внешности, потенциальным партнерам предъявляли очень мало требований и чаще всего довольствовались первой предоставленной кандидатурой, отвечающей поставленным условиям и подходящей для брака, проявляя рациональность, которую я называю прагматической425. Таким образом, для организации брачного договора выбор не предполагал особо обдуманного расчета. Джованни ди Паголо Морелли, представитель высшей знати в Италии эпохи Возрождения, советовал молодым людям не слишком потакать своим требованиям, а просто «взять девушку, которая нравится»426. Прагматические соображения о статусе, репутации, характере и внешности имели большое значение, хотя и сдерживались ограниченным кругом потенциальных партнеров и нравами общественной среды. Решение основывалось на приблизительной оценке человека, а не на непрерывных попытках собрать информацию о его вкусах, личных качествах и образе жизни. Чрезмерно сильные эмоции не приветствовались при выборе супруга. Предполагалось, что взаимная привязанность постепенно разовьется в процессе совместной жизни. В другом итальянском справочнике того времени Лодовико Дольче советует отцам ставить себя на место «дочерей» в поисках потенциального зятя427. Он понимал, что у отца не было возможности трезво оценить, какой тип человека его дочь найдет привлекательным и эмоционально совместимым; в конечном итоге, ему оставалось довериться интуиции и принять прагматичное решение о том, какого супруга его дочь хотела бы получить.

Кроме того, основная собранная информация во многом опиралась на слухи и общее впечатление, сформированное окружающими. В начале XV в. итальянская вдова пишет домой своему сыну о подходящей партии, которую она пытается устроить для него: «Все говорят в один голос: тот, кто женится на ней, будет счастлив, потому что она будет хорошей женой. Что касается ее внешности, говорят, да и я могу подтвердить, что она хорошо сложена… Когда я поинтересовалась, бывает ли она грубоватой, мне ответили, что нет»428.

С современной точки зрения, поразительно то, как мало информации имели в своем распоряжении наши предшественники до принятия решения о потенциальном партнере429. В назидательном стихотворении XV в. «Как хорошая жена учила свою дочь» (How the Good Wife Taught Her Daughter) говорится, что если только один мужчина ухаживает за девушкой, она «не должна пренебрегать им, каким бы он ни был»430. Требования к физическим данным часто были минимальными. «В случае если он не выглядит как Баронси дель Чертальдезе [очень уродливый человек], жена должна считать его красивым», — советует Лодовико Дольче в итальянском справочнике, приведенном выше, обращаясь к отцу невесты431. Привлекательность играла определенную роль в выборе партнера, но учитывая, что сексуальная привлекательность не являлась четко различимой культурной категорией, ее характеристики остаются весьма расплывчатыми и по современным стандартам весьма минимальными. То же самое касается и характера потенциального партнера. Несмотря на то, что он считался важным критерием, это понятие оставалось очень широким и неопределенным, далеким от сложных психологических требований, предъявляемых в наше время.

В то время как многие родители эпохи Возрождения были сильно подвержены влиянию социальных, финансовых и политических факторов при выборе партнеров для своих сыновей и дочерей, когда дело доходило до вопросов о личных качествах, они просто искали «достойных» родственников, расплывчатый термин, который относился к основным требованиям в отношении характера и статуса. После рассмотрения финансового положения и социального статуса потенциальных партнеров английские аристократы XV и XVI вв. искали «положительного» в целом человека, чтобы составить партию для своего сына или дочери, а не «идеальную» пару. Историк Барбара Дж. Харрис приводит два примера в своем исследовании, посвященном аристократкам эпохи Возрождения:

[Сэр Уильям] Холлс конкретно заявил, что хочет, чтобы его внучка вышла замуж за «честного человека, с хорошим именем и доброй репутацией», а также за человека «состоятельного». [Сэр Энтони] Денни выразил надежду, что его дочери выйдут замуж за его подопечных: «[Они] являются наследниками моих друзей и обладают хорошими качествами и добродетелями своих родителей… Я… получил согласие на брак».

Дэнни добавил: «Больше всего я заботился о том, чтобы мое потомство и те, кто должен сочетаться с ними браком, могли должным образом научиться любви и страху Божьему, послушанию своему Государю и долгу перед своей страной»432.

Согласно Фрэнсис и Джозефу Гизам, крестьяне в Англии также советовали своим детям найти приличного человека, хотя в некоторых случаях целью было просто найти кого-нибудь433. Цель одиноких людей состояла в том, чтобы остаться довольными своим выбором, а не обрести идеального партнера. Эмоциональные ожидания от брака заключались в том, чтобы избежать чрезмерных страданий и, в лучшем случае, сформировать крепкую, но относительно сдержанную форму привязанности.

Короче говоря, рациональность в прошлом не включала в себя почти никаких официально установленных «экспертных» знаний (за исключением, возможно, зельеварения); она состояла в приблизительной оценке экономических активов потенциального супруга; помимо общих приятных качеств, люди очень мало задумывались о том, какие черты им хотелось бы увидеть в своем партнере; поиск не был систематическим, даже когда он проводился за пределами ближайшего окружения; это было групповое или семейное, а не индивидуальное исследование; и, наконец, личный интерес, защищаемый в стратегиях брака, был в основном материальным и явно менее эмоциональным. Эмоции и личные интересы были четко дифференцированными категориями.

Наши предшественники, ищущие спутника жизни, кажутся простофилями по сравнению с современными людьми, которые с младых ногтей до зрелого возраста тщательно продумывают критерии выбора партнера и изощренные средства для достижения своих целей. Такие критерии являются не только социальными и образовательными, но и физическими, сексуальными и, пожалуй, в первую очередь эмоциональными434. Психология, интернет-технологии и логика капиталистического рынка, применяемые для выбора партнеров, способствовали созданию культурной личности, которая значительно улучшила и приумножила свои вкусы и способность сделать правильный выбор. Психология, в частности, внесла большой вклад в определение личности как совокупности психологических и эмоциональных качеств и интимности как взаимоотношений двух личностей с гармонично сочетающимися качествами и совпадающими вкусами. Гиперосознанный, рациональный способ выбора спутника жизни неразрывно связан с культурным ожиданием того, что любовь обеспечивает подлинные, непосредственные эмоциональные и сексуальные переживания. Такой гиперосознанный метод выбора партнера стал особенно заметным в сфере онлайн-знакомств435.

Интернет-сайты знакомств стали очень популярными и прибыльными предприятиями436. Онлайн-знакомства представляют собой наиболее важное направление в современном процессе ухаживания437. Подобные сайты имеют одну цель: облегчить поиск романтических отношений или даже настоящей любви, основанный на двуедином идеале физической привлекательности и эмоциональной совместимости. Поиск спутника жизни — это больше не поиск того, «кто вам нравится», а скорее, поиск человека, способного удовлетворить продуманные и глубоко прочувствованные душевные устремления, которые, как предполагается, представляют собой результат высокой динамики обмена вкусами. Например, один популярный сайт знакомств Match.com гарантирует, что вы «обретете настоящую любовь»438. Сайт рассказывает о счастливых историях с такими заголовками, как «Он полностью перевернул мое представление мире», «Наконец-то мы вместе и это навсегда» и «Мы до смешного счастливы, и это невозможно описать». Personals, сайт знакомств на Yahoo!, обещает, что «Свидания, бабочки, романтика… все это происходит здесь»439. И другой подобный сайт eHarmony призывает одиноких «испытать радость подлинной совместимости»: «Позвольте eHarmony уже сегодня помочь вам в поисках вашей второй половинки»440. Тем не менее, как я отмечала в своей книге «Холодная интимность» (Cold Intimacies), эти пугающие эмоциональные ожидания фактически увеличили масштабы рациональных методов, задействованных в выборе партнера441, благодаря целому ряду культурных механизмов:

1. Интеллектуализация. Профиль отображает процесс поиска в списке уже известных необходимых качеств и качеств, которые можно проанализировать и четко изложить, которые при совпадении укажут на совместимость предполагаемых партнеров (психологический профиль). «Интеллектуализация» является отличительной чертой рационализации и относится к способам, благодаря которым скрытые черты нашего опыта доводятся до нашего сознания, обозначаются и подвергаются подсознательному размышлению442.

2. Рациональное управление потоком свиданий. Интернет-знакомства обычно включают в себя гораздо больший объем взаимодействий, чем знакомства в реальной жизни; этот большой объем вынуждает участников разрабатывать стандартные методы для более легкого и эффективного управления постоянным потоком заинтересованных людей. Как выразился Нил Смелсер, компьютер служит «поистине рационализаторским устройством»443.

3. Визуализация. Один из наиболее важных элементов, способствующих рационализации романтических отношений, связан с тем, что теперь пользователи могут увидеть своих потенциальных партнеров на одном снимке. В то время как в реальном мире рынок партнеров остается виртуальным — лишь предполагаемым, скрытым и всегда невидимым, в сети, рынок является реальным и осязаемым, именно благодаря тому, что пользователи интернета могут фактически отчетливо представить себе группу потенциальных партнеров и сравнить их между собой до предполагаемого свидания. Интернет предлагает возможные варианты, как на «шведском столе», и подстрекает к режиму выбора, обусловленному экономической сферой, тем самым мешая наиболее интуитивным или эпифаническим способам познания. Эта рационализация предусматривает сознательное, регламентированное правилами сравнение и выбор среди альтернативных средств для достижения данной цели. Этот формальный процесс рассуждений учитывает различные направления действий, которые мы хотим предпринять, и применяет систематизированный подход к достижению наших целей444.

4. Соизмерение. В сочетании с идеологией психологии и рыночной идеологией интернет узаконивает процесс соизмерения. Венди Эспеланд и Митчелл Стивенс определяют это следующим образом: «[С]оизмерение включает использование чисел для создания отношений между вещами. Соизмерение превращает качественные различия в количественные, где разница четко выражается как величина, соответствующая некоторой общей системе мер»445. Совокупное воздействие психологии, интернета и капиталистического рынка приводит к тому, что потенциальных партнеров можно сопоставить, измерить и сравнить друг с другом в соответствии с новыми методами и когнитивными инструментами оценки.

5. Конкурентоспособность. Наиболее очевидным эффектом визуализации рынка является внедрение способов классификации, которые были предположительными в процессе выбора партнеров в эпоху отсутствия интернета. В эту эпоху поиск основывался главным образом на том, что когнитивный психолог Гэри Клейн относит к «интуиции», к тому: «Как мы превращаем опыт в действие [или] в комплекс предчувствий, порывов, озарений, интуитивных ощущений, ожиданий и суждений, вытекающих из предыдущих событий нашей жизни»446. Интуиция — это неосознанная форма суждения и оценки, основанная на эмоциональном значении, которое имеют для нас объекты. Онлайн-знакомства, напротив, узаконивают формальную, осознанную и систематическую форму рациональности, в которой мы даем оценку окружающим, определяя их как набор качеств, оценивая их в самых разных аспектах и сравнивая их с другими. Интернет создает условия для развития сопоставительного образа мышления, что становится возможным благодаря тому, что технология предусматривает выбор и предлагает инструменты (такие как «оценочные карты») для измерения относительных преимуществ каждого потенциального партнера. Если потенциальных партнеров можно оценить в соответствии с определенной системой мер, они становятся взаимозаменяемыми и в принципе могут быть улучшены. То есть остановиться на «достаточно хорошем» выборе теперь все труднее.

6. Максимизация выгоды. Наконец, в соответствии с логикой потребительской культуры технология позволяет и даже поощряет растущие требования и развитие вкуса. Как сказано в одном пособии по интернет-свиданиям: «[Ч]ем больше у вас опыта, тем изысканней ваш вкус и тем меньше людей вы готовы принимать во внимание»447. Прежний прагматический рационализм выбора партнера уступил место всепроникающей расчетливой, рыночной и высокотехнологичной рациональности, мотивированной желанием максимизировать и усовершенствовать свою выгоду. Замечание Бурдье об общем духе экономики возможно как нельзя лучше подходит для того, чтобы отразить рассматриваемый процесс: «Дух расчета… во всех практических областях постепенно берет верх над логикой внутренней экономики, которая основывалась на сдерживании или, точнее, на отрицании расчета»448. Действительно, сайты знакомств в интернете демонстрируют потребительскую логику все большего сужения, определения и усовершенствования вкусов и постоянного сравнения альтернативных возможностей.

Предоставляя пользователям возможность исследовать огромное количество вариантов, интернет побуждает их максимизировать свой выбор партнеров беспрецедентными способами, которые заметно расходятся с методами выбора в прошлом, когда останавливались на первом достаточно хорошем выборе и выбирали раньше, причем из более узкого круга потенциальных партнеров. Сама максимизация результатов превратилась в цель449. Многие респонденты признают, что выбор настолько велик, что они вступают в контакт только с теми людьми, которые очень четко соответствуют их разнообразным притязаниям, включая внешность, сексуальные характеристики, психологический и эмоциональный склад. Большинство респондентов сообщают, что они стремились найти «более совершенных» людей, чем в начале своего поиска, что указывает на то, что их вкусы и амбиции изменились.

Очевидно, что онлайн-знакомства, совершаемые с помощью культурных рецептов психологических профилей и потребительской логики, иллюстрируют, как соискатели используют продуманные рациональные стратегии для достижения своих романтических желаний. Как полагает социолог Джеффри Александер: «Постепенное проникновение компьютера в поры современной жизни углубило то, что Макс Вебер назвал рационализацией мира»450. Интернет, как никакая другая технология, радикализировал представление о личности как о «выбирающей» и идею о том, что романтическое свидание должно быть результатом наилучшего выбора. То есть виртуальная встреча стала гиперпознаваемой, результатом рационального метода сбора информации для выбора партнера.

Интернет стал организован как рынок, где вы можете сравнить достоинства и «ценности», присущие людям, и отдать предпочтение «самой выгодной сделке». Ценности, присущие людям, включают социально-экономические достижения и уровень образования, а также их внешний вид, психологический склад и направленность образа жизни.

Интернет ставит каждого человека, ищущего партнера на открытом рынке, в открытую конкуренцию с другими, тем самым радикализируя представление о том, что можно и нужно улучшить свои романтические условия и что (потенциальные или фактические) партнеры в высшей степени взаимозаменяемы. Язык рынка проник и в печатные издания, например: «Говоря языком маркетинга, женщины в сфере интернет-знакомств сталкиваются с ошеломляющим выбором. Это закон спроса и предложения»451. Или: «Интернет-знакомства — это лотерея. <…> Поэтому, чтобы успешно разрекламировать себя перед этими женщинами, следует найти способы выгодно отличатся от других мужчин»452.

Проникновение языка и методов маркетинга в сферу межличностных отношений знаменует переход к технологиям взаимозаменяемости, т. е. к технологиям, которые расширяют круг выбора, позволяют быстро переходить от одного партнера к другому и устанавливают критерии сравнения партнеров и сравнения себя с другими. Такая практика оценки вступает в противоречие с концепцией любви, в которой нельзя постичь или познать другого человека рациональными методами, которая, можно даже сказать, составляет парадигму определенной модели отношений. По определению Жака Дерриды:

Структура моего отношения к другому представляет собой «отношение без отношения». Это отношение, в котором другой остается абсолютно трансцендентным. Я не могу дотянуться до него. Мне неведом его внутренний мир... Но это не препятствие, а условие любви, дружбы, а также войны, это условие отношения к другому453.

Такое представление о любимом человеке — трансцендентном и несоизмеримом — все больше и больше утрачивается под натиском идеологии и технологий выбора.

Это, в свою очередь, говорит о том, что одновременно и любовь, и здравый рассудок стали рационализированными в том плане, что наши рассудительные предшественники имели довольно неразвитую форму рациональности при выборе любви и брака по сравнению с нашей. Технологии выбора отмечают исчезновение нерациональных способов выбора партнера, преимущественно ориентированных на конкретных людей, в которых эмоции приведены в действие небольшим количеством знаний или информации о них и в которых романтические партнеры рассматриваются как уникальные сущности, а не как единицы, измеряемые по высоко познаваемым критериям и сравниваемые друг с другом.

Однако необходимо сделать оговорку: описывая влияние рационализации на романтические отношения, мы должны помнить о необходимости провести грань между ее различными источниками. Например, феминизм и научную терминологию объединяет общая цель контроля над отношениями, превращение их в объект процедур и правил и отнесение их к абстрактным принципам и процедурам, обусловленным правовой и экономической сферами. Тем не менее феминизм и рационализация любви с помощью капиталистической науки и технологии имеют важные и отличающиеся последствия для политики чувств. Феминизм создает методы контроля, которые позволяют личности контролировать неравенство возможностей для создания в итоге равных диалогических отношений. Капиталистическая рационализация, напротив, воспроизводит и оправдывает неравенство, создавая техники для классификации партнеров и для удовлетворения потребностей и предпочтений (т. е. закрепляя их в жестких рамках). Феминистская практика выступает против любой инструментализации тел и личностей; в отличие от этого практика выбора, основанная на лексике и эмоциональной грамматике рынка, не препятствует, а даже поощряет инструментализацию. Тем не менее то, что должно быть дифференцировано с точки зрения правовых норм, не всегда может быть дифференцировано как культурная практика, поскольку научный язык, феминизм и интернет-технологии — все это способствует разрушению эротической связи с помощью формальных правил, предоставляемых системами научных знаний, технологиями и договорным процедурализмом. Я утверждаю, что этот тройственный процесс рационализации глубоко изменил природу романтического желания и природу романтической веры.

Чувственная любовь и ирония

На первый взгляд, этот анализ может привести нас прямо к утверждению, сделанному, среди прочих, Кристиной Неринг, которая сожалеет об утрате страсти, вызванной новыми требованиями равенства. Неринг обоснованно и элегантно диагностирует изменение эмоциональной температуры современных влюбленных и приписывает его новым нормам равенства и единообразия. Она пишет: «Возможно, самая трудная ситуация в любовных отношениях — именно та, которую мы так официально и назойливо стремимся сегодня достичь: равенство»454. Тем не менее, хотя предыдущий анализ может показаться подобным суждению Неринг, он отличается от него, по крайней мере, в двух аспектах. Во-первых, в истории есть не только примеры знаменитого обращения Эмили Дикинсон к таинственному любимому, которого она называет своим «хозяином» (по всей видимости, игриво искажая любые претензии на равенство), но и вдохновляющие примеры Элизабет Барретт и Роберта Браунинга, Дидро и Софи Волланд, Гарриет Тейлор и Джона Стюарта Милля, Сартра и Симоны де Бовуар, для которых партнерство и равенство были мощными стимуляторами химической формулы их любви. На самом деле неравенство, пожалуй, в гораздо большей степени разъедает любовь, чем равенство. Утверждать, что равенство антиэротично — значит просто во многом не замечать тот факт, что неравенство порой влечет за собой унижение, стыд и грубость, условия, вряд ли способствующие эротизму. Но основным источником моих разногласий с Неринг является то, что она путает равенство с более диффузным процессом рационализации любви, т. е. с тем фактом, что романтическая жизнь стала регулироваться различными механизмами, такими как научные знания, технологии выбора и процедурные правила для обеспечения симметрии, взаимности и согласия. Не равенство как таковое понизило температуру романтических отношений, а тот факт, что процедурализм, научная рефлексивность, контрактуализм и рациональность потребителей вступили в конфликт с традиционными способами эротизации гетеросексуальных отношений. Рационализация противоречит смысловым режимам, в рамках которых мужчины и женщины исторически испытывали и выражали сексуальное желание. Именно эти режимы я хочу рассмотреть сейчас. Поскольку исторически сексуальное желание запрограммировано в неравенстве мужчин и женщин, ситуация, с которой мы сталкиваемся в начале XXI в., как раз и является той, в которой нарушаются традиционные ритуалы сексуального взаимодействия и динамика сексуального желания. Эту традиционную динамику эротического желания я анализирую ниже.

Эротика эротике рознь

Почему романтические практики, строго запрограммированные по половому признаку, такие как «открывание дверей для женщин», преклонение колен в процессе признания в любви, огромные букеты цветов, «воспринимаются» более эротично, чем просьба дотронуться до женской груди? Это происходит потому, что строго запрограммированные гендерные практики добиваются сразу нескольких целей: они эстетизируют власть мужчин над женщинами; они относят господство к категории чувств и почтительного отношения, иначе говоря, делают власть завуалированной и подразумеваемой; они позволяют превращать отношения между полами в ритуал, т. е. организованы по четкой смысловой схеме; и они позволяют играть значениями, так как почтительное отношение (открывание двери) может быть эротически привлекательным только в том случае, если это насмешливое почтение, т. е. игра могущественной стороны (почтение раба не столь эротически соблазнительно, как почтение обладающего властью человека). Феминистские практики деэротизируют понимаемые таким образом гендерные отношения, поскольку они направлены, прежде всего, на то, чтобы сделать власть явной и тем самым распутать паутину подразумеваемых смыслов, в которой власть прячется и эстетизирует себя. Луи Дюмон, один из ведущих аналитиков современности, проясняет эту динамику, предполагая, что существует внутреннее родство между властью и глубокими или эстетизированными смыслами. По его словам: «Ключ к нашим ценностям найти легко. Два наших главных идеала — это равенство и свобода»455. И эти ценности, предполагает Дюмон, сглаживают восприятие социальных отношений:

Первая особенность, которую следует подчеркнуть, состоит в том, что понятие равенства людей влечет за собой понятие их сходства. <…> Если равенство понимается как коренящееся в самой природе человека и отрицается только порочным обществом, то, поскольку больше нет никаких правовых различий в положении или имуществе, или в типах людей, все они одинаковы и даже идентичны, и к тому же равны.

Вспоминая де Токвиля, Дюмон добавляет: «Там, где царит неравенство, существует столько же различных человеческих качеств, сколько и социальных категорий»456. Дюмон является сторонником такого рода существенных различий, которые складываются между разными социальными и культурными группами в Индии, например. По его мнению, правая и левая рука — не просто полярные симметричные противоположности; скорее, они различны сами по себе, поскольку имеют разные взаимоотношения с телом. Таким образом, Дюмон предполагает, что равенство влечет за собой потерю качественных различий. Он использует аналогию с правой и левой рукой, поскольку обе они необходимы телу, но при этом радикально отличаются друг от друга. С несовременной неэгалитарной точки зрения, ценность каждой руки — левой и правой — коренится в ее отношении к телу, имеющему более высокий статус.

Это уклонение от подчинения, или, если назвать его истинным именем, трансцендентность, заменяет плоский взгляд на глубокое представление и в то же время является корнем «атомизации» (т. е. разобщения), на которую так часто жалуются романтические или ностальгические критики модернизма. <…> В современной идеологии предыдущая иерархическая вселенная развернулась веером плоских представлений подобного рода457.

Смысловой режим, на который указывает Дюмон, — это режим, в котором трансцендентность порождается способностью жить в рациональной, целостной, иерархически упорядоченной нравственной и социальной вселенной. Подобно правой и левой руке, эротизм, развитый в западной патриархальной культуре, был основан на аналогичной дихотомии между мужчинами и женщинами, каждый из которых радикально отличался от другого и утверждал свою собственную глубокую индивидуальность. Именно эта глубокая разница традиционно эротизировала отношения между мужчиной и женщиной, по крайней мере, с тех пор, как эти индивидуальности стали сильно эссенциализированными. Можно также предположить, что власть порождает глубокие смыслы, потому что ее почти всегда нужно скрывать. По этой причине она вынуждена создавать неоднозначные смыслы, которые одновременно принуждают к насилию и уклоняются от него. Такое уклонение производится эстетизацией властных отношений в виде мужского кодекса «галантности» и традиционного романтического ухаживания.

Эротика как прерывистость

Ролан Барт дает интересное дополнительное определение эротики:

Разве самая эротическая часть тела не там, где распахивается одежда? В извращении (где царит буквальное удовольствие) нет «эрогенных зон». Именно прерывистость, как справедливо утверждает психоанализ, эротична; прерывистость кожи, мелькающей между двумя краями или предметами одежды (брюками и свитером, в вырезе блузки или между перчаткой и рукавом); именно этот промельк соблазняет или, скорее, чередование появления и исчезновения458.

Динамика эротики — это воздействие откровения и тайны, поскольку можно предположить, что такое чередование разыгрывает и повторяет смену недостатка (эротики) удовлетворенностью ее созерцания. Сексуальное освобождение и «политически корректные» портновские и физические практики, напротив, имеют тенденцию подрывать эту динамику, поскольку они сглаживают поверхности тела, делая их равными, либо в обнажении (политика сексуального освобождения — пребывание на нудистском пляже, например), либо в их укрывании (разоблачение тела становится политически незаконным проявлением воплощенной сексуальности). Более того, одежда, приоткрывающая фрагменты тела, указывает на отсутствие определенности в вопросе о границах, о том, что такое эротика, и о том, когда и где такой эротизм допустим или недопустим. Прерывистость создает форму семиотической расплывчатости и неоднозначности. Здесь также процедуры политкорректной речи и дресс-кода устраняют неоднозначность и стремятся сделать речь и тело единообразными, четко определяя зоны допустимого и недопустимого контакта. Короче говоря, наши новые правила приводят к устранению неопределенности.

Поглощение и самоотречение

В очень интересном анализе философ Ричард Шустерман предполагает, что эротический опыт на самом деле является формой опыта эстетического. В противовес кантовской эстетике отрешенности он полагает, что эротические переживания эстетичны именно в том интенсивном поглощении, которое они требуют и порождают.

Сексом можно наслаждаться как с точки зрения его аристотелевского приносящего удовлетворение всепоглощающего чувства активности, так и с точки зрения сопутствующих ему приятных ощущений; он мощно отражает феноменологический масштаб субъективного наслаждения, но также сознательно направлен на объект (обычно на другого человека), что структурирует опыт, формирует его качество и придает ему глубокий смысл… Половой акт, являющийся когнитивным опытом, одновременно дающим знания о собственном теле и разуме и о теле и разуме сексуальных партнеров, как правило, демонстрирует уникальное единство последовательности и завершенности, ощущение того, что все развивается согласованно и мощно для достижения цели. Он также заметно выделяется на фоне повседневного однообразного опыта. Сексуальный опыт включает в себя широкий спектр эмоций, часть которых не имеет себе равных по своей интенсивности, и демонстрирует как моменты активного самоуверенного обладания, так и поглощающего подчинения воле партнера459.

Сексуальный/эротический опыт противопоставляется аналитическому, рациональному мышлению, которое фрагментирует опыт, разделяет его и нарушает его поток и непосредственность. Он полностью поглощает личность. Разделяя мнение Вебера, Шустерман противопоставляет «сдержанное, контролируемое разумом удовольствие и более страстный восторг от переживания, которое переполняет субъекта»460. Вебер во многом соглашался с этим, утверждая, что

влюбленный осознает себя частичкой истинно живого, извечно недоступного любым рациональным стремлениям. Он знает, что полностью освободился от холодных костлявых рук рациональных приказов так же, как от банальности повседневной рутины. Сознание влюбленного покоится на неизъяснимости и неисчерпаемости его собственного опыта. Переживание никоим образом не может быть передано, и в этом отношении оно подобно «обладанию» тайной. Это происходит не только благодаря глубине переживаний влюбленного, но и благодаря непосредственности захватившей его реальности461.

Эротика охватывает всю совокупность ощущений и, следовательно, не может быть сведена к категориям знания. Это означает также, что способы объяснения, продиктованные эротической сферой, неизбежно нерациональны. «Не закончившееся браком эротическое общение будет считаться созданным каким-либо иным образом, а не благодаря таинственному предназначению: судьбе в высшем смысле этого слова»462. Судьба может быть единственным объяснением любви, поскольку она вызывает чувства, не объясняя их. Это делает чувства предопределенными. Таким образом, эротический опыт не может признать фактор, не свойственный его переживанию. Эротизм — это определенный смысловой режим, в котором господствуют конкретность, специфичность, целостное суждение и непреодолимость опыта. Рационализованный смысл противостоит эротическому опыту, поскольку он интеллектуализирует его и вводит дистанцию между опытом и знанием, предшествующим ему. Таким образом, он разрушает чрезмерный эгоцентризм.

Эротика как излишнее расточительство

При попытке охарактеризовать современный взгляд на любовь поражает тот факт, что традиционно, поскольку романтическая любовь была институционально вне супружества, она отстаивала ценности, противоположные ценностям института брака, такие как личные интересы и сохранение рода. В то время как брак мог быть мотивирован семейными союзами и экономическими интересами, любовь как таковая рассматривалась как консуммация (начало половой жизни), угрожающая экономическому и социальному порядку. Взгляды Жоржа Батая на практическую ценность представляют собой очень интересную отправную точку для размышлений об этом. Батай предлагает следующую гипотезу для анализа большого числа кажущихся несопоставимыми явлений, экономических, сексуальных, эстетических, а именно, что продуктивность, самосохранение и личные интересы не являются первичными для социального порядка. Напротив, он предполагает, что непродуктивное расточительство, саморазрушительное и нецелесообразное поведение являются более первичными. Войны, ритуалы, дорогие удовольствия, игры, роскошные памятники — все это примеры того, что он называет «dépense», словом, имеющим два значения, — трата и расточительство. На самом деле именно расточительство передает смысл этих видов деятельности, и именно жертва порождает святость463.

Эротизм принадлежит к той сфере непрагматичного поведения, в которой личность не только отказывается от себя, но и рискует растратить себя, испытать боль. В противоположность этому психотерапия и феминизм разделяют попытку сделать психику, особенно женскую, способной избежать растрачивания себя на те формы привязанности, которые не служат проекту здоровой, независимой и самореализованной личности. Тот, кого Филипп Рифф называет «“психологическим человеком”, тщательно взвешивающим свои удовольствия и неудовлетворенности» и рассматривающим «невыгодные обязательства как грехи, которых следует избегать больше всего»464, — это мужчина (или женщина), уклоняющиеся от самоотверженных форм любви, присущих эротическим и романтическим переживаниям, в обретении которых самоотречение играет решающую роль. Как говорит Жан-Люк Марион:

Препятствие, затрудняющее открытие любовного поля, — препятствие эротическое, а не эпистемологическое (теоретико-познавательное) или онтическое (сущностное) — состоит в самой взаимности; и взаимность приобретает эту силу лишь для того, чтобы создавать препятствие, поскольку, можно предположить, без доказательств или объяснений, что она одна создает условия тому, что эго считает «счастливой любовью»465.

Но Марион добавляет, что взаимность — невыполнимая задача, поскольку она уводит человека из сферы любви в сферу торговли, несовместимой с любовью. Такой взгляд на любовь становится все более неправомерным, поскольку очевидно, что расточительность в виде самоотречения и самопожертвования носит однобокий характер и служит украшающим идеологическим средством для извлечения избыточной эмоциональной ценности женщин.

Семиотическая определенность

Подлинная идентичность и ритуализованное поведение создают семиотическую определенность, которая, как это ни парадоксально, является условием для создания приятных неоднозначных толкований. То есть властные отношения, как правило, организуются в устойчивых и четких рамках смысла, поскольку властные структуры имеют тенденцию порождать, утверждать и укреплять смысл. Неоднозначность становится возможной, когда устойчивые значения подменяются и искажаются. Например, андрогинный мужчина (или женщина) является андрогинным (и привлекательным как таковым) только потому, что показатели мужественности и женственности в остальном являются четкими и стабильными. Андрогинность не может быть культурно закодирована, если она не играет на хорошо известных признаках мужественности и женственности. Если бы мужественность и женственность были семиотически неопределенными, андрогинность нельзя было бы семиотически получить. Таким образом, именно семиотическая определенность может создавать неоднозначность, ощущение игры и удовольствия. В противоположность этому освобождение романтических отношений от давления власти имеет семиотический эффект, в результате которого гендерные признаки становятся менее заметными, таким образом, уменьшается способность порождать неоднозначность, часто считающуюся компонентом соблазнения. Например, Кэтрин Таунсенд сетует на отсутствие страсти у нового «деликатного человека»:

С деликатным человеком невозможно понять, хочет ли он, чтобы я сидела у него на коленях или в Starbucks, обсуждая состояние Вселенной. Если мне захочется послушать о чувствах, я могу позвонить подруге. В совершенно новом любовном романе я хочу горячего секса, а не горячего чая!

Уважение — это классно, но когда дело доходит до спальни, равноправие не всегда равноценно эротике. Когда Марлон Брандо схватил масло в «Последнем танго в Париже», сомневаюсь, что он размышлял о политкорректности.

Предыдущие поколения мужчин считали секс покорением — похабным, непристойным, забавным и грязным466.

Таунсенд (невольно) возражает здесь Неринг и предполагает, что равенство лишает эротизм и сильно закодированные гендерные идентичности, их игривости. Она сожалеет об отсутствии игривости и неоднозначности, присущих культурной практике «соблазнения», как полубессознательной игры тела и языка, нацеленной на вызов желания в другом. Характеризуя идеального соблазнителя, Роберт Грин указывает на важность сохранения незавершенного характера романтических взаимоотношений, включающего возрастающую неопределенность, передачу смешанных сигналов, овладение искусством обольщения, переплетение желаемого и действительного, смешивание удовольствия и боли, возбуждение желания и смятения, приглушение элемента сексуальности, не избавляясь от него, отказ соответствовать каким-либо стандартам, замедление удовольствия и лишение полного удовлетворения467.

Неоднозначность — это, по сути, способ сохранения неопределенности в отношении намерений говорящего. Неоднозначность в этом смысле дает свободу, создавая благоприятные условия для произнесения ничего не значащих слов и позволяя выдавать свою идентичность за другую. Как выразились Шади Барч и Томас Бартшерер (используя противоречивое отношение вместо неоднозначности): «Противоречивое отношение заложено в эротическом феномене»468. Обольщение часто использует неоднозначные кодексы, которые делают прототипов-обольстителей западной культуры образцом определенной формы свободы от морали, поскольку противоречивое отношение и неоднозначность по существу являются способами поддержания неопределенности в отношении намерений говорящего. Они дают и власть, и свободу, т. е. способность говорить что-то, не имея это в виду, способность подразумевать несколько значений одновременно. Соблазнители используют неоднозначную речь, поскольку не подчиняются нормам искренности и симметрии. Так называемые политкорректные практики, напротив, требуют формы прозрачности и отсутствия двусмысленности — чтобы обеспечить максимальную договорную свободу и равенство и тем самым нейтрализовать традиционный риторический и эмоциональный ореол обольщения.

Рационализация любви подорвала режимы смысла, на которых основаны эротика и любовь: они включают неоднозначность, прерывистость, завуалированность речи, игривость и трансцендентность. Традиционное обольщение и эротизм основаны на весьма частичном знании другого, на некоторой неосознанности личности, на способности порождать неопределенность. Обобщая взгляды Канта на эстетику, Джеффри Александер предполагает, что «именно способность уклонения от принятия решений с помощью рационального мышления или нравственного понимания, а не абсолютное отмежевание от них, делает переживание эстетическим, дает саму свободу от априорной решимости, которая вслед за эстетическим опытом предусматривает, в свою очередь, большее концептуальное и нравственное развитие»469.

Четырехкратная забота о нейтральном языке, симметричных властных отношениях, процессуальной справедливости и явно выраженном согласии создает помехи и нарушает правила неясности и двусмысленности в культурной сути либидо, понимаемом здесь не как универсальная постоянная, а как исторически сложившийся определенный способ организации сексуального желания: поскольку женственность в значительной степени определяется проявлениями зависимости, неравенство возможностей власти лежит в основе женских и мужских желаний и эротики (в этом Неринг совершенно права). Иными словами, институциональные процедуры для осуществления симметричных проявлений власти ставят под сомнение очень давнюю культурную традицию, в которой эротизировалась власть мужчин и ее отсутствие у женщин, причем именно это неравенство возможностей порождало богато структурированные значения. Таким образом, позвольте мне предложить следующую гипотезу: если «политкорректный» язык вызвал насмешки, неудобство и чувство неудовлетворенности в культурном отношении, то это потому, что он подорвал и обнажил идеологическую составляющую, которая скрепляла воедино мужскую и женскую гендерную идентичность и неравенство возможностей и делала их эротическими и приятными — из-за спонтанности и нерефлексивности — оставляя нетронутыми гендерную структуру и иерархию. То есть неприемлемым политкорректный язык делает то, что он исключает чувственные фантазии и удовольствие, на которых построены традиционные гендерные отношения, но принципиально не потрясает и не трансформирует структуру гендерного неравенства, которое подтачивает эмоциональное ядро отношений (позволяя женщинам заботиться о своих детях, совмещая с частичной занятостью, и выполнять всю эмоциональную работу в контексте отношений). Другими словами, равенство требует переосмысление эротизма и романтического желания, которое еще предстоит осуществить.

Неуверенность, ирония или проблемы равноправия

Утрата страсти и чувственности связана с двумя культурными проявлениями эмоциональности, обусловленными равенством, а именно: с неуверенностью и иронией. Если, как утверждает Уильям Джеймс, эмоции служат для «изгнания неопределенности из будущего»470, то очевидно, что процесс рационализации подорвал эту способность обрести уверенность, в результате чего неопределенность и ирония доминируют в культурном климате романтических отношений.

Эмоциональный контрактуализм (отношения, обусловленные свободной волей, равенством и симметрией) парадоксальным образом влечет за собой семиотическую неуверенность, т. е. постоянную озабоченность адекватностью собственного поведения и трудностью усвоения надлежащих правил поведения в данных взаимоотношениях. Как пишет Морин Дауд:

Мои друзья-геи, похоже, также сбиты с толку современным этикетом любовного общения. Как кто-то сказал: «Моя команда может стать своеобразным барометром того, что ожидает вашу: что произойдет, когда желаемое гендерное равенство действительно будет достигнуто. И знаете что? Это ад. И здесь вы подумаете: “Если я тороплюсь заплатить по счету, неужели я отношусь к доминирующему, агрессивному типу? А если я смиренно сижу, разве весь мой облик говорит: “Позаботься обо мне, о, или еще, возьми меня?”»471.

Неуверенность здесь противопоставляется неоднозначности, которая является смысловым режимом, порождаемым именно разделяемыми смысловыми значениями. Неоднозначность приятна и состоит из смешения двух комбинаций известных значений; неуверенность, напротив, болезненна и обусловлена трудностями, связанными с овладением правил, организующих взаимодействия. Неоднозначность — свойство эротической игры, поскольку ее цель — произнести что-нибудь, не говоря прямо, или сказать несколько вещей сразу, опираясь на общий и подразумеваемый смысл. Неоднозначность игрива и приятна, поскольку является виртуозным способом играть с социальными правилами. Неуверенность, напротив, подавляет сексуальное желание и влечет за собой тревогу, поскольку она заставляет людей сосредотачиваться на себе и задаваться вопросами о правилах взаимоотношений, тем самым снижая их способность ощутить эмоции, вызванные самими взаимоотношениями. Как сказал один 40-летний мужчина, живущий в Лондоне:

Все мои друзья-мужчины в наши дни совершенно запутались в отношениях с женщинами. Они не знают, следует им быть агрессивными или нежными; быть мужественными мачо или деликатными; мы просто понятия не имеем, чего от нас ждут. Думаю, могу сказать, что все мужчины, которых я знаю, очень боятся женщин, вернее, того, что они не знают правил общения с ними.

Кроме того, нормы равенства противоречат ощущению удовольствия, которое возникает в результате проявления семиотически четкой гендерной идентичности. Например, Клэр, 37-летняя художница, родившаяся и выросшая в Европе, призналась в интервью:

Мне было нелегко общаться с израильскими мужчинами, поскольку странно, знаете ли, хотя они и мачо, они ведут себя совсем не так, как европейские мачо, чтобы доставить вам удовольствие.

Корр.: Как, например?

Клэр: Ну, понимаете, они встают перед тобой на колени, или открывают дверь, или дарят цветы. И хотя, думаю, было бы глупо наслаждаться подобными вещами, все же, надо признать, что это приятно, однако я знаю, что мне не следует получать от этого удовольствие.

Корр.: Не следует получать удовольствие? Почему бы и нет?

Клэр: Ну, знаете, потому что это не политкорректно.

Корр.: Надо же, как интересно. Итак, вы говорите, что не позволили бы себе насладиться определенными удовольствиями?

Клэр: О да, вы знаете, большая часть моей работы [живопись/ скульптура] связана с женщинами и положением женщин, поэтому, да, с одной стороны, я наслаждалась бы этими вещами — более того, я ожидала бы их, но, с другой стороны, я упрекала бы себя и даже почти приказала бы себе [смеется] не получать удовольствие. Как будто у меня два «я», традиционное женское и современное. Понимаете, что я имею в виду?

Корр.: И эти два «я» противоречат друг другу?

Клэр: [Долго молчит] Можно и так сказать, просто я чувствую себя очень смущенной. Я, действительно, не знаю, что я могу и о чем мне следует просить у мужчины: если я скажу ему, почему бы тебе не купить мне цветы или почему бы тебе не написать мне стихи о любви, это будет выглядеть предательством по отношению ко мне как к феминистке. Я не могу предъявлять такие требования, поскольку в нашу эпоху освобожденная женщина, подобная мне, не нуждается в этом или, по крайней мере, не может больше об этом просить. Так что здесь, действительно, речь идет о том, что вы считаете себя вправе просить. Поэтому часть меня хочет определенных вещей, но другая часть говорит, что мне не следует так себя чувствовать. Вот почему я часто не знаю, чего хочу или чего я должна хотеть, или даже что я чувствую.

Совмещение двух культурных структур создает напряженность и неуверенность в отношении самой сути желаний, между тем что, действительно, доставляет удовольствие и нормами, в соответствии с которыми это удовольствие оценивается. Подобное совмещение не позволяет женщине точно определить, какие правила должны управлять ее взаимодействиями. Как предполагает философ Роберт Пиппин: «Есть нечто такое в чувственной любви, что нельзя легко приспособить к христианскому или либерально-эгалитарному гуманизму»472. В социологическом плане равенство вызывает социальную тревогу, поскольку оно порождает неуверенность относительно правил взаимоотношений, которая, таким образом, подрывает спонтанность, исторически созданную подлинными идентичностями и ритуализованными правилами.

Неуверенность, в свою очередь, порождает иронию как доминирующий мотив, с помощью которого можно затрагивать тему любви. В западной культуре первое проявление иронического состояния разочарованности в любви можно найти у Сервантеса в «Дон Кихоте» (1605–1615 гг.). Этот роман пробил брешь в самой способности читателя поверить в любовные переживания странствующего рыцаря. Эта трудность веры в любовь усилилась с наступлением эпохи модернизма; современное романтическое состояние чаще напоминает «отрезвление», описанное Марксом, чем пыл и неистовство любовников прошлого, причем любовь все чаще становится привилегированным объектом мотива иронии. Процесс рационализации любви лежит в основе новой иронической структуры романтического чувства, которая знаменует собой переход от «чарующей» любви к разочарованию. Структуры чувства, весьма удачное выражение, придуманное Раймондом Уильямсом, обозначает социальные и структурные аспекты чувств и чувства социальных структур. Это «социальный опыт в процессе формирования»473. Ироничная структура романтического чувства затрудняет принятие не только идеи страсти, но и страстной и самоотверженной преданности любимому человеку, которая характеризовала западную идею любви на протяжении последних нескольких столетий.

Ирония — это литературная техника, которая притворяется неосведомленной, но рассчитывает, благодаря своему влиянию, на знания слушателя (в противном случае ирония была бы воспринята буквально, хотя на самом деле она означает противоположное). Таким образом, это собирательный образ человека, который отказывается придерживаться убеждений, вписанных в ситуацию. Современное романтическое сознание имеет риторическую структуру иронии, поскольку оно пронизано освобожденным от иллюзий знанием, препятствующим полному доверию и приверженности. Ирония не может всерьез воспринимать убеждение, основополагающее для любви, а именно ее самопровозглашенную претензию на вечность и целостность. Следующий пример иронии Кэтрин Таунсенд описывает, как желание верить в вечность любви (мечтая о том, чтобы ее бывший парень сделал нечто из ряда вон выходящее, пытаясь не дать ей уйти) и невозможность поверить в это:

Как я могла поддаться этой иллюзии? Я всегда говорила, что, если бы у «Красотки» (Pretty Woman) было продолжение, бьюсь об заклад, что Вивиан, персонаж Джулии Робертс, оказалась бы на улице после того, как персонаж Ричарда Гира, заскучав, быстро бросил бы ее.

Но они знают только о том, как вернуть человека, и мы не раз видели это в фильмах — благодаря широкому жесту474.

Этот тип культурной рефлексии по отношению к кинематографическим формулам и по отношению к тому влиянию, которое культурные мифы имеют на нас, умаляет пафос желания Таунсенд остаться с помощью самоиронии. В самом деле, немецкий философ-романтик Шлегель считает осознание конечности любви основным элементом иронии: «Истинная ирония — это ирония любви. Она возникает из чувства конечности и собственной ограниченности и очевидного противоречия этих чувств понятию бесконечности, присущему всякой истинной любви»475. Это определение имеет смысл в свете того, что Шлегель, как и Кьеркегор, рассматривал сущность любви именно в ощущении ее бесконечности, «ибо всякую любовь отличает от вожделения то, что она несет на себе отпечаток вечности»476. В противоположность этому можно сказать, что рационализация любви привела к созданию культуры конечной любви, подчеркивая ее психологические, биологические, эволюционные, политические и экономические ограничения. Релятивизация любви с помощью различных процессов рационализации неизбежно привела к тому, что ирония стала основным элементом новой романтической эмоциональности. Что, по всей вероятности, повысило осознание конечности, так это расширение технологий выбора, осознание соизмеримости и взаимозаменяемости партнеров, а также использование научных экспертных систем, развенчавших претензию на вечность. Таким образом, ирония посягает на саму возможность веры. Как пишет Дэвид Гальперин:

Некоторые переживания… несовместимы с иронией. Чтобы иметь их вообще, необходимо изгнать любой намек на иронию. И наоборот, появление иронии сигнализирует о завершении переживания или его уменьшении. Интенсивность противостоит иронии. В моменты пылких, ошеломляющих ощущений мы мало осознаем контекст и не уделяем внимания более чем одному набору значений. В таком состоянии мы начинаем все воспринимать буквально: мы можем пережить только одно ощущение. Тремя кардинальными переживаниями, которые требуют избавления от иронии или не могут ее пережить, являются сильное горе или страдание, религиозный порыв и сексуальная страсть477.

Если Гальперин прав, ирония несовместима с эмоциональным и физическим переживанием страсти и интенсивностью чувств. Вследствие описанного в этой главе тройственного процесса рационализации ирония стала доминирующим культурным переживанием нашего времени, отразившимся на эмоциональной структуре чарующей любви.

Заключение

В своем знаменитом диалоге «Пир» (Symposium) Платон доказывает, что любовь — это путь к обретению знания и мудрости и, следовательно, она полностью совместима с разумом. Платоновская метафора лестницы любви478 утверждает, что любить одно прекрасное тело — значит любить саму идею красоты и совершенства и что в этом смысле разум и любовь могут быть неразрывно связаны друг с другом. Тройственный процесс рационализации, описанный выше, требует новой формулировки платоновского взгляда на совместимость любви и разума, поскольку разум, а точнее, рационализованный разум, подорвал способы, которыми романтическое и эротическое желание исторически формировалось и переживалось как созданное из глубоких и неоднозначных смыслов, как позволяющее выполнять реальные мужские и женские роли, как колеблющееся между разоблачением и сокрытием и как нарочито демонстрирующее расточительство.

Любовь утратила свой культурный пафос, а страсть, как беспорядочное движение ума и тела, была отрегулирована грандиозным культурным развитием процедурализма и рационализации. В этом смысле романтическое страдание также утратило свой пафос и остроту. Как пишет критик Вивиан Горник в своей книге «Конец романа о любви» (The End of the Novel of Love):

Когда Эмма Бовари ослабляла свои корсеты с мужчиной, который не был ей мужем, или Анна Каренина вырывалась из своих, или Ньюболд Арчер [так в оригинале] мучился над тем, уехать ли из Нью-Йорка с Эллен Оленской, люди, действительно, рисковали всем ради любви. Буржуазная респектабельность обладала властью сделать из этих персонажей социальных изгоев. И чтобы выдержать изгнание, требовалась сила. Из подобного риска могла возникнуть сила страдания, приносящая ясность и прозрение. Сегодня же не нужно платить по счетам, нет мира, полного условностей, от которого человек может быть отлучен. Буржуазному обществу как таковому пришел конец479.

Этот публицист предполагает, что любовное страдание утратило свою культурную силу и пафос и больше не может обеспечивать экзистенциальную ясность, поскольку оно не выявляет конфликт между обществом и индивидом, не противоречит расчету экономической деятельности и не приказывает личности жертвовать собой или отказаться от своих обычных механизмов самоконтроля; скорее, оно указывает только на личность и ее собственные нужды. Если в главах 2 и 3 я описала деструктуризацию романтической воли, то в главах 4, 5 и 6 я указываю на деструктуризацию романтического желания, оказавшегося как в ловушке между неуверенностью в себе, иронией и чрезвычайно сексуализированной культурой, в которой были уничтожены традиционные условия возникновения эмоциональной и сексуальной страсти.

Глава 6. От романтических фантазий до разочарований

Любовь не может быть сама себе истоком.

Ролан Барт «Фрагменты речи влюбленного» (A Lover’s Discourse)480

Мелодии услышанные сладостны, но неуслышанные слаще.

Джон Китс «Ода греческой вазе» (Ode on a Grecian Urn)481

Работа воображения, равно как и разума, является основной для подъема современного сознания и, буду настаивать, для современной эмоциональной жизни482. Неожиданно перекликаясь с тезисом Вебера о разочаровании, Адорно предполагает, что воображение было основным элементом буржуазного общества, поскольку оно стало движущей силой производства и потребления, компонентом эстетической культуры капитализма. В «Дискуссии о позитивизме в немецкой социологии» (The Positivist Dispute in German Sociology) Адорно утверждает, что буржуазный модернизм благодаря широкому внедрению культурных технологий укротил нерегулируемую ассоциативную форму мышления и что в XVIII в. воображение, став центральным элементом дискуссий об эстетике, ограничилось этой сферой. С конца XVIII в. воображение стало институционализированной практикой в области эстетики, а затем и в массовой культуре. С этой точки зрения регулируемая, институционализированная и коммерциализированная работа воображения является центральным аспектом современного буржуазного потребительского общества. Так называемый постмодернистский субъект характеризуется умножением желаний, которые являются результатом институционализации воображения. Более того, эта институционализация преобразовала саму природу желания вообще и романтического желания в частности. Она гораздо более четко систематизировала культурные фантазии, с помощью которых любовь представляется как история, как событие и как эмоция, и сделала воображаемое страстное желание своим перманентным состоянием. Как эмоция и культурное познание, любовь все чаще содержит воображаемые объекты желания, т. е. объекты, созданные воображением и возникающие в нем. Но Адорно также предполагает, что, будучи включенным в потребительскую схему, воображение было дискредитировано за пределами сферы эстетики. «Дискредитация фантазии или ее низведение в особую область, отмеченную разделением труда, стало первоначальным явлением упадка буржуазного духа»483. С точки зрения культуры романтическая любовь и фантазия стали объектом опасения, поскольку фантазия допустима только тогда, когда она материализована и поставлена в абстрактное противоречие с реальностью484. Как раз из-за того, что в любовном переживании стало трудно или даже невозможно отделить воображаемое от действительного, воображение было и остается дискредитированным в любви. И именно предположение, что коллективные фантазии обременяют романтический опыт, я хочу рассмотреть в этой главе. Точнее, я хочу попытаться понять взаимосвязь между чувством любви и ее сценариями в массовых фантазиях и влияние таких сценариев на природу романтического желания.

Воображение, любовь

Что такое воображение? Распространено мнение, что это естественная деятельность ума. Джеффри Александер описывал воображение как «неотъемлемую часть самого процесса представления. Оно овладевает зарождающимся жизненным опытом и превращает его с помощью ассоциаций, сгущения и эстетического творчества в некоторую специфическую форму»485. Воображение здесь рассматривается не как свободная деятельность ума, а скорее, как нечто, состоящее из того самого материала, с помощью которого мы организуем мысли и переживания или предвосхищаем мир. В определении Александера подчеркивается, что деятельность воображения не столько изобретает культурные сценарии и модели, сколько использует заранее установленные. Более того, воображение не только не оторвано от реальности, но и поддерживает тесную связь с чувственным или «реальным» восприятием и часто заменяет его. Гоббс описывал воображение как «разложившиеся ощущения», слабую копию какого-то оригинального восприятия. В «Психологии воображения»486 Жан-Поль Сартр продолжает эту тему, отмечая, что воображение, часто рассматриваемое как более мощная способность, чем обычное восприятие, на самом деле является слабым отголоском чувств. Закрой глаза и представь лицо того, кого любишь, говорит Сартр; какой бы образ ни возник, он будет казаться «слабым», «невыразительным», «плоским» и неживым487. Воображаемому объекту просто не хватает того, что Элейн Скарри называет бодростью и жизненной силой воспринимаемого объекта, т. е. объекта, воспринимаемого непосредственно органами чувств488. Согласно этой точке зрения воображение — это способность заменять «реальное» восприятие действительно существующего объекта ощущениями, близкими к тем, какими они были бы в настоящей жизни. Таким образом, воображение не отменяет реальности, а, наоборот, пытается подражать ей, полагаясь на ощущения, чувства и эмоции, которые показывают то, чего не существует.

Однако наиболее распространенный взгляд на воображение представляет его как создание вымышленных образов, которые овладевают разумом гораздо сильнее, чем обычные чувственные ощущения, и отделяют нас от реальности. Эту точку зрения прекрасно проиллюстрировал Шекспир в своем знаменитом «Сне в летнюю ночь» (A Midsummer Night’s Dream) (1600 г.):

Поэта взор в возвышенном безумье

Блуждает между небом и землей.

Когда творит воображенье формы

Неведомых вещей, перо поэта,

Их воплотив, воздушному «ничто»

Дает и обиталище и имя489.

Перевод Т. Щепкиной-Куперник

Здесь воображение — это способность придумывать то, чего не было раньше, преувеличивать и приукрашивать наш жизненный опыт благодаря изобретению и приданию «формы неведомым вещам». Это представление о воображении особенно заметно в сфере любви, где воображаемый объект обладает большей энергией и жизненной силой. И обычный жизненный опыт, и огромное количество философских и литературных трудов свидетельствуют о том, что в процессе влюбленности воображаемые чары возлюбленного так же сильны, как и его существующие, и о том, что, когда мы влюблены, мы в значительной степени сами придумываем объект наших желаний. Пожалуй, нигде так ясно, как в любви, мы не можем наблюдать определяющую роль воображения, т. е. его способность заменять реальный объект и создавать его. Именно потому, что любовь может создать свой объект с помощью воображения, вопрос о подлинности эмоций, вызванных воображением, получил широкое распространение во всей западной культуре. Вот почему подлинность любовных переживаний и ощущений стала таким интересным объектом исследования в XX в., тесно переплетаясь со старой традицией, ставившей под сомнение источники любовного чувства. От Хайдеггера до Бодрийяра с помощью Адорно и Хоркхаймера модернизм рассматривался как всевозрастающее разделение переживания и его изображения, а также как поглощение первого последним.

Классический пример беспокойства об эпистемическом статусе воображения в любви можно найти опять-таки во «Сне в летнюю ночь». Несмотря на праздничный характер, изобилие фей и мифологических существ, «Сон», как называют его действующие лица, — это мрачная комедия о человеческом сердце и его непредсказуемости. Этот мрак обусловлен тем, как специфически понятие воображения разъясняет противоположность между разумом и любовью. Основа (Bottom) говорит Титании: «Любовь с рассудком редко ладят в наши дни», и именно это противостояние, освещенное веками, структурирует пьесу. Поверхностное прочтение этого противопоставления предполагает, что «Сон» воспроизводит topos (традиционную тему) любви как опасной или смешной эмоции, поскольку ее выбор неразумен, ведь разум — проявление ума, а любовь, по-видимому, зависит от чувств и вызывается ими. Однако Шекспир придерживается противоположного (и очень современного) мнения. Елена в монологе утверждает, что она так же красива, как Гермия, но ее постоянно порочат и избегают как объект любви.

Как счастлива одна в ущерб другой!

В Афинах с ней равна я красотой...

Что из того? Он слеп к моей красе:

Не хочет знать того, что знают все.

Он в заблужденье, Гермией плененный;

Я — также, им любуясь ослепленно.

Любовь способна низкое прощать

И в доблести пороки превращать

И не глазами — сердцем выбирает:

За то ее слепой изображают.

Ей с здравым смыслом примириться трудно.

Без глаз — и крылья: символ безрассудной

Поспешности!.. Ее зовут — дитя;

Ведь обмануть легко ее шутя.

И как в игре божатся мальчуганы,

Так ей легки и нипочем обманы.

Пока он не был Гермией пленен,

То градом клятв в любви мне клялся он;

Но лишь от Гермии дохнуло жаром —

Растаял град, а с ним все клятвы даром.

Пойду, ему их замыслы открою:

Он, верно, в лес пойдет ночной порою;

И если благодарность получу,

Я дорого за это заплачу.

Но мне в моей тоске и это много —

С ним вместе в лес и из лесу дорога!490 (курсив мой. — Автор)

Перевод Т. Щепкиной-Куперник

«Сон» Шекспира предлагает очень интересный поворот в знакомой традиционной теме безрассудности любви, предполагая, что безрассудной ее делает именно то, что она зависит от ума, а не от чувств.

Любовь «не глазами — сердцем выбирает»: поскольку сердечная любовь — проявление ума, она меньше поддается рациональным критериям обсуждения, чем если бы «выбирала глазами». Под умом (сердцем — в русских переводах) подразумевается совокупность замысловатых ассоциаций, субъективно порожденных и непроницаемых для внешнего мира. Глаза, напротив, являются посредниками между личностью и окружающей действительностью: объект зрения как бы объективно установлен, и в этом смысле глаза полагаются на внешний по отношению к субъекту мир. Елена просит, чтобы любовь была основана на чувствах (глазах, т. е. на зрении), а не на уме, поскольку ум — это именно то, что отделяет процесс оценки другого человека и любви к нему от его ценности в объективном материальном мире. Ум здесь не только место для проявления воображения, но и его источник. Именно то, что сердечная любовь не имеет никакой связи с реальностью и делает ее формой безумия.

Следуя медицинскому дискурсу XVI в., «Сон» предполагает, что романтическое воображение является формой безумия именно потому, что не обладает якорем, ни физическим, ни психическим. Для Фрейда романтическое воображение, каким бы безрассудным оно ни было, имеет такой якорь — ранний образ родителя, потребность и желание преодолеть травму, полученную в детстве. Но в пьесе Шекспира безрассудность любви радикальна, поскольку воображение превращает ее в капризную эмоцию, не поддающуюся объяснению, а не определяющее событие даже психоаналитического ряда. Во «Сне» любовь — это переживание, которое мы не можем контролировать, ни рациональное, ни безрассудное. До Фрейда оно не отвечало даже логике бессознательного. Ключом к пьесе является то, что нет реального различия между здравой и безумной любовью, поскольку «здравая» любовь принципиально не отличается от неистовых чувств, которым были подвержены жертвы Пака. Романтическое воображение здесь является кодом для безумия и превращает любовь в безрассудную и самовоспроизводящуюся эмоцию, не обращающую внимания на личность любимого человека. Этот взгляд на любовь и воображение подчеркивает то, что в последующих взглядах и напоминает подозрительность к воображению, и отличается от нее. Пьеса Шекспира предвосхищает вопрос о природе эмоций, вызываемых воображением, но не упоминает о темах, которые занимали философов и писателей начиная с XVIII в., а именно о роли культурных технологий и литературы в формировании воображения, об опережающем характере воображаемых эмоций и, что еще важнее, о проблеме перехода от воображаемого объекта к обычной реальности.

Современные институты воображения настойчиво предлагают и поощряют сдержанную форму мечтательности, главным образом, посредством беспрецедентного производства печатных и визуальных средств массовой информации, в которых наглядно представлены убедительные повествования о хорошей жизни. Модернизм в значительной степени заключается в способности по-новому представлять себе общественно-политические связи491. Эти новые воображаемые связи включают не только политические отношения, но что, пожалуй, еще более важно — утопии личного счастья. Утопическое воображение активизируется в сфере частной жизни и предполагает определение субъекта как наделенного собственными мыслями, эмоциями и стремлениями; особенным объектом и местом воображения становятся сфера домашнего очага и проявление чувств. Любовь и эмоциональное удовлетворение стали объектами утопической фантазии. Воображение идет рука об руку с демократизацией и обобщением идеала счастья, понимаемого как материальное и эмоциональное состояние. Потребительская культура, которая решительно координирует эмоциональную программу самореализации личности, формирует частный современный эмоциональный субъект в рамках его эмоций и мечтаний и определяет местом осуществления его или ее свободы обретенную и воображаемую собственную индивидуальность. Она узаконивает категорию желания и фантазии в качестве основы деятельности и волеизъявления и объявляет потребление и товары институциональной поддержкой для достижения или просто испытания такого желания. «Жизненная программа» — это институционализированная проекция жизни отдельно взятого человека в будущее, построенная с помощью воображения. Модернизм институционализирует ожидания субъекта и его или ее способность представить свои жизненные шансы в культурной практике воображения. Эмоции превращаются в объекты воображения в том смысле, что жизненная программа представляет собой не только воображаемую культурную практику, но иногда и замысловатые эмоциональные проекты. Таким образом, воображение превращает желание и заранее ожидаемое предвидение бесконечного состояния любви и разочарования в угрозу самой способности желать.

Именно эта роль культуры и технологии в обеспечении самовоспроизводящегося романтического воображения занимает моралистов и философов Западной Европы с XVII в. Замысловатая взаимосвязь любви и воображения приобрела особую остроту с распространением печатной книги, кодификацией жанра и композиционного решения романа и постепенным формированием частной сферы. Любовные эмоции все больше переплетались с технологиями, которые освобождали деятельность воображения и одновременно кодифицировали его, организуя в рамках четких повествовательных формул492.

Способность романа вызывать отождествление и пробуждать воображение — и его поглощенность темами любви, брака и социальной мобильности — сделали романтическое воображение темой, затрагивающей общественные интересы. Все чаще стало считаться, что воображение оказывает дестабилизирующее воздействие в социальном и эмоциональном плане. Увеличение женской читательской аудитории на протяжении XVIII в. встречало множество обвинений в нравственной пагубности романа, которые содержали едва скрываемый страх того, что он изменил саму природу эмоциональных и социальных ожиданий женщин493. Феминизация этого жанра благодаря преимущественно женской аудитории и появлению женщин-романисток углубила мнение о том, что романы поощряют воображаемые чувства и опасные настроения494.

Все больше размышляя о воздействии собственного литературного жанра, многие романы XIX в. включали критику социально разрушительного характера романа, его способности создавать опасные сентиментальные желания и социальные стремления, словом, вызывать предвосхищающие эмоции. В Пушкинском «Евгении Онегине» (1833 г.), ставшем знаменитым благодаря рассуждению о взаимосвязи жизни и искусства, Татьяна, наивная провинциальная девушка, отчаянно влюбляется в Евгения, искушенного и беспутного горожанина. Рассказчик, подражая холодности Евгения, иронично замечает:

Ей рано нравились романы;

Они ей заменяли все;

Она влюбилася в обманы

И Ричардсона, и Руссо.

Отец ее был добрый малый,

В прошедшем веке запоздалый;

Но в книгах не видал вреда;

Он, не читая никогда,

Их почитал пустой игрушкой

И не заботился о том,

Какой у дочки тайный том

Дремал до утра под подушкой.

Жена ж его была сама

От Ричардсона без ума495.

Пора пришла, она [Татьяна] влюбилась.

Так в землю падшее зерно

Весны огнем оживлено.

Давно ее воображенье,

Сгорая негой и тоской,

Алкало пищи роковой;

Давно сердечное томленье

Теснило ей младую грудь;

Душа ждала… кого-нибудь…496 (курсив мой. — Автор)

Очевидно, что любовь Татьяны была заранее придуманным образом, ожидающим воплощения в однажды встреченном объекте, которым, по-видимому, и оказался романтичный Евгений. Джордж Элиот так описывает Хетти Сорель в романе «Адам Бид» (Adam Bede) (1859 г.): «Хетти никогда не читала романов; как же тогда она могла найти образ для своих ожиданий?»497. Точно так же в «Нортенгерском аббатстве» (Northanger Abbey) (1818 г.) Джейн Остин высмеивает жанр готических романов в персонаже Кэтрин Морланд, которая лелеет замысловатые идеи, навеянные ей прочитанными романами. Эти и другие авторы иронизируют над способностью романов формировать образ любви, предвосхищая его, т. е. оказывать влияние на способы, с помощью которых исследование воображаемых миров создает чувство.

Книгой, в которой наиболее полно отражены современные проблемы воображения и запутанные взаимоотношения между воображением, романом, любовью и социальными чаяниями, является «Мадам Бовари» (Madame Bovary) (1856 г.), где представлены основные характеристики страдания современного сознания, насыщенного воображаемыми сценариями любви и судьбой, которая их ждет после столкновения с реальностью. В юности Эмма Бовари тайно читала романы, и это сформировало ее представления о любви и мечты о роскошной жизни.

Они [романы] были полны любовных интриг, любовников, содержанок, гонимых дам, теряющих сознание в одиноких загородных домах, почтальонов, убитых на каждой почтовой станции, лошадей, загнанных насмерть на каждой странице, темных лесов, трепещущих сердец, клятв, рыданий, слез и поцелуев, лодок в лунном свете, соловьев, поющих в зарослях, и джентльменов, храбрых, как львы, ласковых, как ягнята, добродетельных, каких не бывает, и всегда готовых пролить потоки слез.

Когда ей было пятнадцать лет, Эмма в течение шести месяцев марала руки пылью всех находящихся поблизости библиотек. Позже, с сэром Вальтером Скоттом, она прониклась любовью к историческим произведениям и мечты ее занимали мысли о деревянных сундуках, дворцовой страже и бродячих менестрелях. Ей хотелось жить в каком-нибудь старинном особняке, как те владелицы замков в платьях с заниженной талией, которые целыми днями сидят, облокотившись на каменный подоконник готического окна, увитого трилистником, подперев рукой подбородок, и наблюдают за всадником с белым плюмажем на вороном коне, скачущим к ним через всю округу498.

Флоберовское описание воображения очень современно: оно четко структурировано и представляет собой мечты и фантазии, имеющие ясные, живые повторяющиеся образы; оно порождает то же смутное желание, которое испытывают Татьяна, Хэтти Сорель и Кэтрин Морланд. Это желание, оформленное с помощью языка в виде повествовательных сюжетов и последовательностей и с помощью умозрительных образов — лунного света, пасторальных пейзажей, страстных объятий. На самом деле, исключительно современной любовь делает то, в какой мере она представляет собой предвосхищающую эмоцию, т. е. содержит хорошо отрепетированные эмоциональные и культурные сценарии, которые формируют и жажду эмоций, и стремление к хорошей жизни, соответствующей им. (В прежние времена эквивалентом, должно быть, служило предвосхищение эмоций страха или надежды, которые человек мог испытывать, размышляя о смерти и потустороннем мире, об аде и рае.) Таким образом, когда Эмма Бовари впервые нарушает супружескую верность, она переживает свой поступок только в литературной манере, пронизывавшей ее воображение:

Она раз за разом повторяет себе: «У меня есть любовник! У меня есть любовник!» <…> Она вступала в чудесное царство, где все будет пронизано страстью, экстазом и восторгом; ее окружали бескрайние лазоревые просторы, перед глазами сверкали искрящиеся вершины пылких чувств, а повседневная будничная жизнь виднелась лишь далеко внизу, в тени между этими вершинами.

Она вспомнила героинь прочитанных романов, и восторженный хор этих неверных жен запел в ее памяти сестринскими голосами, очаровавшими ее. Она чувствовала себя так, будто сама становилась частью этого воображаемого мира, как будто воплощала в жизнь давнюю мечту своей юности, причисляя себя к тем влюбленным женщинам, которым она так завидовала прежде. <…> А сейчас она торжествовала, и так долго сдерживаемая ею любовь радостно хлынула обильным бурлящим потоком. Эмма наслаждалась ей без угрызений совести, тревог или душевных страданий499 (курсив мой. — Автор).

Благодаря предвкушению воображение Эммы формирует те чувства, которые заставят ее разочароваться в своей замужней жизни и побудят ее влюбиться в Леона и Родольфа. «Мадам Бовари» был одним из первых романов, поставивших под сомнение связь воображения с задачами и обязанностями повседневной домашней жизни. Дон Кихот фантазирует и мечтает гораздо больше, чем Эмма, но его романтические фантазии не бросают вызов его обязанностям отца или мужа и не ставят под угрозу домашний очаг или семью. Кроме того, в отличие от Дон Кихота, Эмма — прежде всего жена доброго заурядного провинциального врача, и ее фантазии, занимающие главное место в ее внутреннем мире, переплетаются с мечтами об эмоциональной и преуспевающей жизни: «Однообразие повседневности заставило ее мечтать о роскоши, а супружеская привязанность мужа довела ее до жажды измены»500. Воображение здесь одновременно частное/эмоциональное и социальное/экономическое. Оно является движущей силой колонизации будущего; оно обосновывает выбор настоящего, исходя из субъективного представления о будущем, и, в свою очередь, формирует его. Один из наиболее интересных переходов к институционализации воображения в массовой культуре может быть охарактеризован тем, что она все больше формируется с помощью технологий и культурных жанров, вызывающих желание, жажду и предвосхищающие эмоции, эмоции о грядущих чувствах и ощущениях и когнитивные сценарии о том, как следует себя чувствовать и действовать.

Воображение воздействует на настоящее и формирует его, четко создавая потенциальные возможности настоящего — каким оно могло бы или должно было быть — когнитивно все более заметные. Как ясно дает понять рассказчик в «Мадам Бовари», это романтическое воображение оказывает двоякое воздействие: оно делает любовь предвосхищающей эмоцией, т. е. эмоцией, которую ощущают и о которой мечтают до того, как она возникает на самом деле; и эта предвосхищающая эмоция, в свою очередь, формирует оценку настоящего, поскольку она позволяет реальным и вымышленным чувствам частично совпадать и заменять друг друга.

[Когда Эмма писала любовные письма Леону], она видела в своем воображении другого мужчину, призрак, сотканный из ее самых страстных воспоминаний, из самых приятных, прочитанных ею описаний и самых сильных ее желаний; наконец, он стал настолько реальным и осязаемым, что она даже вздрогнула от изумления, однако он был практически неразличим под изобилием своих добродетелей, и ей не удалось ясно себе его представить501.

Воображение Эммы делает Леона персонажем, балансирующим между реальностью и вымыслом, превращая реальность собственных ощущений в репетицию воображаемых культурных стереотипов и сценариев.

Эмма не может отличить свою любовь от созданных ею образов любви. Предвосхищая постмодернистские стенания, ее любовь кажется не чем иным, как повторением пустых знаков, которые, в свою очередь, повторяются вновь возникающими культурными индустриями. В отличие от утверждений Гоббса и Сартра, воображение Эммы гораздо ярче и реальнее ее повседневной жизни. По сути, именно ее повседневная жизнь кажется бледной, едва заметной копией воображаемого оригинала, пролегоменом (предварительным рассуждением) о страхе Бодрийяра, что реальность сведена к ее имитации. В эпоху модернизма работа воображения влияет на отношение к реальности, умаляя ее, делая ее слабым и бледным отражением пережитых в уме сценариев.

Таким образом, проблема воображения указывает на организацию желания: как люди желают, как культурно значимые познания формируют желание и как такие желания, обусловленные культурными особенностями, в свою очередь, создают обычные формы страдания, среди которых хроническая неудовлетворенность, разочарование и безысходная тоска. Воображаемое предвкушение переживания представляет собой две проблемы: эпистемологическую (я переживаю нечто реальное или представление об этом?) и этическую (как это повлияет на мою возможность жить хорошей жизнью?). Вопрос об эмоциональном воздействии технологий воображения стоит тем острее, что XX в. ознаменовался впечатляющим ускорением развития этих технологий. Кинематограф усовершенствовал то, чему положил начало роман, — техники отождествления с персонажами, исследование неизвестных визуальных