Book: Песни. Стихотворения (сборник)



Песни. Стихотворения (сборник)

Владимир Семенович Высоцкий

Песни. Стихотворения

© Высоцкий В.С., наследники, 2015

© Новиков В.И, предисловие, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Классик Владимир Высоцкий

Художник жив, если живы его произведения. «Non omnis moriar» («Весь я не умру»), – первым сформулировал этот принцип римский поэт Гораций. «Нет, весь я не умру», – повторил в своем стихотворном завещании Пушкин. Высоцкий ту же идею поэтического бессмертия сформулировал по-своему: «Но с тех пор, как считаюсь покойным…» – спорит со смертью его живой голос, звучащий с прежней силой. Это слова из песни-стихотворения «Памятник», написанного поэтом в 1973 году, за семь лет до кончины.

Судьба отмерила ему для жизни ровно сорок два с половиной года, и этим сроком он сумел распорядиться достойно и творчески. Работал много, вдохновенно и разнообразно. Его стихи и песни, фильмы и спектакли с его участием стали легендарными, как стала легендарной его биография.

Владимир Семенович Высоцкий родился 25 января 1938 года в Москве, в роддоме на Третьей Мещанской улице. Первый адрес упомянут в его «Балладе о детстве»: «дом на Первой Мещанской, в конце» (ныне Проспект Мира, дом 76).

Отец Высоцкого, Семен Владимирович (1915–1997), – участник Великой Отечественной войны, служил в разных гарнизонах, ушел в отставку в звании гвардии полковника. Мать, Нина Максимовна (1912–2003), работала референтом-переводчиком в учреждении, которое называлось «Бюро транскрипции при Главном управлении геодезии и картографии при МВД СССР». Родители расстались еще до войны.

В 1941 году Володя вместе с матерью был эвакуирован в село Воронцовка Бузулукского района Чкаловской (ныне Оренбургской) области, откуда они вернулись в Москву через два года. Когда он учился во втором классе, Семен Владимирович (тогда – гвардии майор) получил назначение в Группу советских войск в Германии. Туда было решено взять Володю, поскольку материальный уровень жизни офицеров был значительно выше, чем в полуголодной Москве. В немецком городке Эберсвальде мальчик провел полтора года вместе с отцом и новой женой отца – Евгенией Степановной Лихалатовой-Высоцкой, ставшей для него второй матерью. «Живу хорошо, ем чего хочу. Мне купили новый костюм», – писал Володя Нине Максимовне в феврале 1947 года.

«Где твои семнадцать лет? На Большом Каретном» – так начинается одна из самых известных песен Высоцкого. Дом номер пятнадцать по Большому Каретному переулку теперь стал легендарным, он украшен мемориальной доской. Там Семен Владимирович, Евгения Степановна и Володя поселились в 1949 году по возвращении из Германии. Это московское пространство: угол Цветного бульвара и Садово-Самотечной улицы, Каретный Ряд, сад «Эрмитаж» – отныне сделалось любимым местом Высоцкого. Летний театр, где выступали эстрадные знаменитости и куда он с одноклассниками «протыривался» без билета, танцплощадки, инвалиды войны с их рассказами и исповедями. Неподалеку и Петровка, 38 – Московский уголовный розыск. Сплав высокого и низкого, поэзии и прозы.

Пятнадцатилетний Высоцкий вместе с другом Владимиром Акимовым пробирается в Колонный зал на похороны Сталина, а затем слагает наивно-кустарное стихотворение на смерть вождя «Моя клятва». Верность советской идеологии, впрочем, он хранит недолго. Вольнодумец по природе, он тянется к общению с людьми смелыми и артистически раскованными. И находит нужную ему среду в Большом Каретном, где сначала у Акимова, а потом в квартире режиссера Льва Кочаряна складывается тесная компания, своего рода братство. Были там и ровесники Высоцкого (Игорь Кохановский, впоследствии поэт, автор песни «Бабье лето»), и люди постарше (сценарист Артур Макаров, юрист Анатолий Утевский). Туда Высоцкий продолжал приходить и после того, как в 1955 году вновь поселился у матери на Первой Мещанской. Здесь он впервые встретился с Андреем Тарковским и с Василием Шукшиным. Здесь он нашел потом первых слушателей и ценителей своих песен.

«Дружественность» – таким словом Высоцкий потом охарактеризовал ту атмосферу, что царила в «коммуне» Большого Каретного, что повлияла на его становление. Высоцкого влечет театр, и еще школьником он занимается в драматическом кружке под руководством мхатовского актера В. Н. Богомолова. Получив аттестат зрелости, он «за компанию» с Кохановским поступает в инженерно-строительный институт, но бросает его уже после первого семестра. В 1956 году Высоцкий приходит в Школу-студию МХАТ, которую оканчивает в 1960-м. Здесь он приобретает навыки добротной сценической речи, с увлечением слушает лекции по литературе Андрея Донатовича Синявского – того самого, которого потом арестовали за опубликованные на Западе произведения и который заявил на суде, что у него с советской властью «стилистические разногласия». Не случайно Синявский одним из первых начал записывать ранние песни Высоцкого на магнитофон: ведь и там сразу обнаружилась языковая, стилистическая несовместимость с политическим режимом и советской издательской системой.

Весной 1960 года Высоцкий женится на молодой актрисе Изе Жуковой, с которой познакомился в Школе-студии. Брак оказался непродолжительным – в особенности из-за того, что молодоженам не удалось устроиться на работу в один театр и Иза уехала в Киев. А через год Высоцкий во время съемок фильма «713-й просит посадки» знакомится с актрисой Людмилой Абрамовой и соединяет с ней свою судьбу. В 1962 году у них родился сын Аркадий (он станет сценаристом), а в 1964-м – сын Никита (впоследствии актер и директор Государственного культурного центра-музея В.С. Высоцкого).

Четыре года длятся у Высоцкого хождения по мукам – работая то в Театре имени Пушкина, то в Театре миниатюр, он никак не может вписаться в ансамбль. Не удается ему устроиться в молодой и набирающий силу театр «Современник». Первые роли в кино также не приносят удовлетворения: Высоцкому приходится играть проходных и малосимпатичных персонажей.

Зато – песни. Летом 1961 года слагается первая – «Татуировка». Вроде бы непритязательная, шуточная, но в ней, как в молекуле, содержатся уже все элементы будущей поэтики Высоцкого: развернутая сюжетная метафора, творческая игра с языком, двуголосое слово, драматическое столкновение противоположных смыслов. И – рискованное перевоплощение в криминального персонажа. С этого момента открывается цикл так называемых блатных песен (на самом деле – иронических стилизаций), которые сразу приносят автору всенародную известность и мифологизированную репутацию: слушая магнитофонные записи, многие наивно полагают, что автор – представитель преступного мира.

От жизни «низов общества» Высоцкий сразу шагнул в новую для себя тему – военную, сочинив заведомо крамольные «Штрафные батальоны», «Звезды», «Песню о госпитале». Об отважном барде рассказывают Юрию Любимову, в 1964 году возглавившему Театр драмы и комедии на Таганке. В сентябре в спектакле «Добрый человек из Сезуана» Высоцкий впервые выходит на таганскую сцену, где ему предстоит проработать без малого шестнадцать лет, сыграть Галилея в пьесе Брехта, Хлопушу в «Пугачеве», шекспировского Гамлета, Лопахина в «Вишневом саде», Свидригайлова в «Преступлении и наказании».

Театр на Таганке был самым смелым в стране – и эстетически, и политически. Любимов был неустанен в поисках ошеломляющих зрелищных форм и внедрения в любой материал острых социальных подтекстов. Такой творческий настрой оказался созвучен Высоцкому и как актеру, и как поэту. Многие его песни, нигде не опубликованные, звучали со сцены. Ведущие актеры Таганки были не пассивными исполнителями режиссерской воли, а интеллектуалами, любящими литературу и склонными к самостоятельному писательству: это и Алла Демидова, и Вениамин Смехов, и в особенности Валерий Золотухин, с которым Высоцкого связала многолетняя дружба. Все трое потом напишут книги о Высоцком.

В репертуаре Таганки немало поэтических спектаклей, в театре часто бывают мастера военного поколения (Борис Слуцкий, Давид Самойлов, Александр Межиров) и молодые новаторы-шестидесятники: Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский (чьи стихи Высоцкому довелось и читать со сцены, и петь под собственную мелодию), Белла Ахмадулина (ее Высоцкий называл своим любимым поэтом). Вырабатывая собственную стихотворную технику, Высоцкий удачно перенимал чужой опыт: осваивал виртуозную строфику и рифмовку, звуковые повторы, наращивал метафорическую мощь.

А самое глубокое влияние оказал на него создатель авторской песни – Булат Окуджава, которого Высоцкий назвал потом своим «духовным отцом». «Притчу о Правде и Лжи», написанную в 1967 году, он иногда даже называл «подражанием Окуджаве», хотя никакого подражательства, имитации чужого стиля там нет. От Окуджавы Высоцкий скорее принял могучий энергетический импульс, пойдя в поэзии совсем другим путем. Мир Окуджавы гармоничен и порой даже идилличен, мир Высоцкого неизменно драматичен и конфликтен. Голос Окуджавы доверительно нежен, голос Высоцкого резок и нервен. Два великих барда с необходимостью дополняют друг друга, потому многие из нас ценят их в равной мере.


В плане стиховом, словесном и образном Высоцкий многое унаследовал от поэтической культуры русского футуризма, в первую очередь – от Маяковского. Интонационный стих, повышенная роль звуковых повторов, тяготение к ассонансной и каламбурной рифме, чуткое внимание к внутренней форме слова, умение увидеть в нем образ, склонность к созданию развернутых метафор и гипербол – всё это роднит Высоцкого с Маяковским. Есть у них и общие образно-сюжетные мотивы. Так, тема любви у обоих нередко разрабатывается гиперболически, с выходом в глобально-мировой масштаб. Персонажами любовных историй у Маяковского, к примеру, иногда становились корабли: миноносец и «миноносица», десантные суда «Красная Абхазия» и «Советский Дагестан». Так и у Высоцкого в песне «Жили-были на море…» (первоначальное название – «Кораблиная любовь») тянутся друг к другу «два красивых лайнера». Маяковский мог интимно разговаривать с целым миром: «Земля! Дай исцелую твою лысеющую голову…» – и у Высоцкого наша планета тоже предстает в образе очеловеченном:

Как разрезы, траншеи легли,

И воронки – как раны зияют.

Обнаженные нервы Земли

Неземное страдание знают.

Она вынесет всё, переждет, —

Не записывай Землю в калеки!

Кто сказал, что Земля не поет,

Что она замолчала навеки?!

(«Песня о Земле», 1969)

Стратегией Высоцкого была универсальность творимой им картины мира. Именно таков критерий, по которому «проходят» в высший разряд писателей. «На всё отозвался он сердцем своим, что просит у сердца ответа», – сказал Баратынский в стихах, написанных на смерть Гёте. И Пушкина русская культура поставила на первое место именно за универсальность, за то, что он – «наше всё», как выразился Аполлон Григорьев. И Высоцкий сумел стать «нашим всем» для очень многих соотечественников. Ведь дело не только в том, что он касался запретных тем, о которых боялись писать подцензурные поэты. Дело в самой полноте и системности «мироздания по Высоцкому»: здесь нет белых пятен, нет неосвоенных пространств. И есть философское познание общих законов бытия, извечных свойств человеческой натуры.

Житейская проза, которую Высоцкий втаскивал в поэзию, разговорный язык, которым он (опять-таки подобно Пушкину!) не боялся говорить с читателями, обогатили русский стих, сделали его живее и динамичнее. В теории поэзии есть введенное Юрием Тыняновым понятие – «теснота стихового ряда». И стих Высоцкого этой формуле отвечает вполне: строка упруга, цельна, в ней тесно сбиты звуки, слова, сюжетные события. Стоит открыть книгу – и на каждой странице мы обнаружим то, что Маяковский называл «железками строк». Отдельно взятый стих обладает всеми свойствами поэтического вещества, из которого сделано произведение, из которого состоит душа поэта:

И рассказать бы Гоголю про нашу жизнь убогую…

Сколько веры и лесу повалено…

Скажи еще спасибо, что – живой!

Мы все живем как будто, но…

На ослабленном нерве я не зазвучу…

Примеры можно множить и множить. Высоцкий интересно экспериментировал в области рифмы, особенно каламбурной и составной:

Если б было у меня времени хотя бы час

Я бы дворников позвал с метлами, а тут

Вспомнил детский детектив – «Старика Хоттабыча» —

И спросил: «Товарищ ибн, как тебя зовут?»

Или:

…Хвост огромный в кабинет

Из людей, пожалуй, ста.

Мишке там сказали «нет»,

Ну а мне – «пожалуйста».

Вот, кстати, повод обратить внимание на силу «высоцкого» остроумия и его неизменную содержательную серьезность. Такое остроумие неразлучно с творческим новаторством.

С середины 60-х годов профессиональная жизнь Высоцкого приобретает бешеный ритм. Работу в театре он сочетает с киносъемками. Одна за другой следуют интересные роли в фильмах Виктора Турова «Я родом из детства», Киры Муратовой «Короткие встречи», Геннадия Полоки «Интервенция» (фильм был запрещен и пришел к зрителям только в 1987 году), Евгения Карелова «Служили два товарища», Георгия Юнгвальд-Хилькевича «Опасные гастроли». Подлинной сенсацией стал выход кинофильма Станислава Говорухина и Бориса Дурова «Вертикаль», где сыгранная Высоцким роль радиста Володи была не самой заметной, но зато там прозвучали «Песня о друге», «Здесь вам не равнина», «Прощание с горами». Появилась маленькая гибкая пластинка с этими песнями (большой диск на родине Высоцкому при жизни выпустить так и не удалось).

Он постоянно выступает с концертами, не совсем официальными, оформленными как «встречи с артистом театра и кино», но при этом не боится исполнять произведения самые дерзкие, не утвержденные высокими «инстанциями». Песни переписываются с магнитофона на магнитофон, расходятся по всей стране. Что и вызывает политическую травлю, инспирированную властями и начатую в 1968 году в газете «Советская Россия». Имя Высоцкого становится крамольным, кинорежиссерам делается все труднее добиться утверждения актера на роли – вплоть до последних лет его жизни. Творческий ответ поэта – написанная летом того же года песня «Охота на волков». В ней он окончательно осознает, что «из повиновения вышел», переступил линию «красных флажков». Противостояние художника и власти приобретает системный характер.


Летом 1967 года во время Московского кинофестиваля Высоцкий встречается с известной французской киноактрисой русского происхождения Мариной Влади, широко известной советским зрителям по фильму «Колдунья». В песне «Бал-маскарад» (1964) Марина Влади упоминалась как культовая фигура массового сознания, хотя автор с нею тогда знаком не был. Между двумя звездами возникают страстные отношения. О них – песни Высоцкого «Мне каждый вечер зажигают свечи», «Ноль семь», многие стихотворения. Марина Влади впоследствии поведает их любовную историю в книге «Владимир, или Прерванный полет» (1989). В 1970 году Высоцкий и Влади регистрируют в Москве свой брак. Третья жена Высоцкого поддерживает его в главном, сочувствует его стремлению утвердиться в статусе поэта, профессионального литератора.

К самим словам «поэт», «поэзия» Высоцкий относился с искренним и глубоким благоговением. Он и произносил их не буднично, не разговорно («паэт»), а на старомосковский, на мхатовский манер – с неторопливым и отчетливым «о» в безударном слоге: «Кто кончил жизнь трагически, тот – истинный поэт…». Так начинается «Песня о фатальных датах и цифрах», написанная в 1971 году. Здесь упоминаются Пушкин, Лермонтов, Байрон, Маяковский, Есенин… В этот ряд включен и Христос: «он был поэт». Автору песни в ту пору самому было тридцать три года – сакральная цифра.

И по-своему символично, что именно в этом возрасте он впервые вышел на сцену в роли, о которой мечтал много лет, и открыл спектакль исполнением знаменитого пастернаковского стихотворения «Гамлет», где шекспировский герой спроецирован на образ Христа. Год спустя Высоцкий пишет программное стихотворение «Мой Гамлет». Лирическое «я» здесь не тождественно тому решительному и динамичному герою, которого он играл в любимовском спектакле. Суть «гамлетизма» для Высоцкого-поэта – глубина трагических раздумий, абсолютная духовно-интеллектуальная честность в постановке «проклятых вопросов». Это и оригинальная философская позиция, и политическая смелость: ведь господствовавшая в стране идеология сплошь состояла из готовых ответов. Высоцкий всё как бы переворачивает с ног на голову, а на самом деле вносит ноту правды в окружающий абсурд:

А мы всё ставим каверзный ответ

И не находим нужного вопроса.

Каждая песня, каждое стихотворение Высоцкого и его поэзия в целом – это нужный вопрос. Перед собеседниками во всей сложности разворачивается философская проблема, порой на один вопрос даются два взаимоисключающих ответа.

Стоит ли стремиться к успеху – или же правильнее пребывать в тени и в покое («Песня про первые ряды», 1971)? Автор сначала убеждает нас в том, что лучше отсидеться в последнем ряду, а потом, противореча самому себе, заявляет: «С последним рядом долго не тяни, / А постепенно пробирайся в первый».



Что ценнее и важнее: счастье двух близких людей – или же высокая коллективная общность («Песня про белого слона», 1972). Рассказчик повествует о своей редкой дружбе с белым слоном, а в конце сообщает, как тот покинул его, встретив «стадо белое слоновье». «Пусть гуляет лучше в белом стаде белый слон – / Пусть он лучше не приносит счастья!» – этот финальный вывод озадачивает, создает сложное эмоциональное ощущение неразрешенности, а может быть, и неразрешимости поставленной проблемы…

Если поймешь обе точки зрения, переживешь оба взаимоисключающих варианта, то энергия свободной мысли превратится потом в энергию единственно верного поступка. Вот главное художественное открытие Высоцкого. Вот духовная доминанта той поэтической энциклопедии, которую составляют песни «блатные» и военные, спортивные и сказочные, сатирически-бытовые и лирически-исповедальные.

Так формируется в поэзии Высоцкого тот духовно-нравственный идеал, который у Пушкина называется «самостоянье человека» и для новаторского претворения которого Высоцкий нашел немало ярких, динамичных образов. Это и «иноходец», который всегда действует «не как все» и только таким путем может прийти к общей цели. Это и прыгун в высоту, не желающий подчиняться приказу тренера, и прыгун в длину, не приемлющий ограничительной «черты» (юмористический характер этих спортивных песен не отменяет их серьезного философского подтекста). Это и лирический герой «Коней привередливых» (1972), реализующий свое предназначение на самой границе жизни и смерти:

Коль дожить не успел, так хотя бы – допеть!

В 1973 году Высоцкий совершает вместе с Мариной Влади свою первую заграничную поездку. Во Францию они отправляются на автомобиле, и уже сама дорога на Запад приносит и обилие впечатлений, и новый взрыв творческой активности. Проезжая через Белоруссию и Польшу, Высоцкий слагает стихотворный триптих о войне. Первую его часть – «Из дорожного дневника» – потом удастся напечатать в альманахе «День поэзии» за 1975 год, притом со значительными цензурными сокращениями. Это останется единственной прижизненной публикацией Высоцкого-поэта в книжном издании.

После долгих скитаний по временным жилищам Высоцкий и Влади в 1975 году обретают постоянное московское пристанище – они покупают кооперативную квартиру на восьмом этаже дома номер 28 по Малой Грузинской улице. Их дом постоянно открыт для друзей, число которых множится. Особенно близким человеком Высоцкому становится Вадим Туманов, человек, прошедший через сталинские лагеря, создавший в Сибири независимую старательскую артель, словом – типичный «иноходец».

Высоцкий много путешествует, вслед за Францией посещает США, Канаду, Италию. Ему удается побывать даже на Таити. На стене в своей квартире он вывешивает карту мира и отмечает цветными кнопками очередные географические открытия. «Муза дальних странствий» вдохновляет на новые остроумные песни – такие, как «Одна научная загадка, или Почему аборигены съели Кука». В Париже он знакомится с художником и скульптором Михаилом Шемякиным, чье гротескное мышление перекликается с гиперболическими сюжетами Высоцкого. В Нью-Йорке знакомится с Иосифом Бродским, и тот, несмотря на всю разницу между ними (Бродский – певец одиночества, Высоцкий – самый общительный из русских поэтов), отдает должное языковому мастерству прославленного барда, его рифменной технике.

В Париже выходят в 1977 году три большие грампластинки. На одной из них Высоцкий две свои песни исполняет на французском языке. Есть у Высоцкого интересные работы в театре (особенно Лопахин в «Вишневом саде», поставленном Анатолием Эфросом), и в кино (в частности, роль Ибрагима в фильме Александра Митты «Сказ про то, как царь Петр арапа женил»). Но Высоцкий все больше движется в сторону литературы, осознавая себя писателем.

Обратим внимание, как он любит употреблять в текстах сами слова «писать», «пишу», произносит их со вкусом, подчеркивая интонацией:

Сказал себе я: брось писать, – но руки сами просятся…

Сижу ли я, пишу ли я, пью кофе или чай…

Я пишу – по ночам больше тем…

Не писать мне повестей, романов…

Я вам пишу, мои корреспонденты,

Ночами песни – вот уж десять лет.

А вот важное признание Высоцкого, обращенное к аудитории: «Теперь – самое главное. Если на две чаши весов бросить мою работу: на одну – театр, кино, телевидение, мои выступления, а на другую – только работу над песнями, то, я вас уверяю, песня перевесит! Несмотря на кажущуюся простоту этих вещей – можете мне поверить на слово, я занимаюсь этим давно, – песни требуют колоссальной отделки и шлифовки, чтобы добиться в них вот такого, будто бы разговорного тона. Я вам должен сказать, что песня для меня – никакое не хобби, нет! У меня хобби – театр».

Да, работа над песенными текстами, то есть собственно литературный труд для Высоцкого в пору его творческой зрелости все больше выходит на первый план. Во второй половине семидесятых годов он все чаще создает непесенные стихотворения-исповеди, принимается за прозу. «Я тоже пишу роман», – признается он в разговоре с авторитетным прозаиком Юрием Трифоновым. Это незаконченное произведение вышло посмертно под названием «Роман о девочках».

Почему Высоцкий хотел стать членом Союза писателей? Конечно, не ради тех материально-житейских благ, которые давало членство в творческом союзе, не ради того, чтобы заседать на скучнейших писательских пленумах и съездах! Просто он считал себя настоящим профессионалом, был уверен, что имеет право на официальное закрепление своего статуса – подобно тому, как профессиональные ученые стремились к получению кандидатских и докторских степеней, не считая, что приспосабливаются при этом к существующему режиму.

Высоцкий никогда не был ортодоксальным советским поэтом: недаром само слово «советский» он нередко трансформировал при пении в презрительное «совейский».

«Иноходец» по натуре, он выше всего ценил свободу личности и беспощадно высмеивал стадно-коллективистское мышление, имперские замашки (достаточно вспомнить песню «Лекция о международном положении…»). Высоцкий был органически не способен сочинить что-либо угодное властям, даже в порядке компромисса (на что шли многие его современники, лицемерно воспевавшие Ленина и коммунизм с циничной целью «пробиться» в печать). Но он не хотел становиться ни диссидентом, ни эмигрантом. Любовь к России была чертой его характера и понималась им не как некий «долг», а как право человека на единственную родину – при открытости целому миру, всем странам и людям. В этом смысле он сходится с Александром Блоком, с которым порой вступал в творческий диалог:

И нас хотя расстрелы не косили,

Но жили мы поднять не смея глаз, —

Мы тоже дети страшных лет России,

Безвременье вливало водку в нас.

Это финал одного из последних стихотворений Высоцкого «Я никогда не верил в миражи», где обыгрывается строка «Мы – дети страшных России…» из знаменитого блоковского стихотворения 1914 года «Рожденные в года глухие…»

Высоцкий в осмыслении социальной действительности не ограничивался ироническим «негативом», он был носителем непритворного, глубоко позитивного созидательного пафоса, той «скрытой теплоты патриотизма», о которой писал в «Войне и мире» Лев Толстой. Чем больше Высоцкий познаёт мир, тем прочнее его связь с согражданами. Сразу после загранпоездки он мчится в Сибирь, выступает на приисках в сибирском городке Бодайбо, о котором написана одна из его ранних песен. Столовая не вмещает всех желающих, из окон выставляют рамы, чтобы расширить пространство. Приходится откладывать начало выступления. Перед Высоцким испуганно извиняются, а он спокойно отвечает: «Эти люди нужны мне больше, чем я им».


Высоцкий столкнулся в жизни с двумя бедами, одна из которых – болезненная зависимость от алкоголя (в последние годы жизни – и от наркотиков), другая – непреодолимые цензурные препоны на пути к читателю. И он сумел непостижимым образом справиться с обоими фатальными несчастьями, соединить два житейских «минуса» так, что в итоге получился положительный результат, творчески созидательный итог. Об этом он поведал в философской песне-притче «Две судьбы» (1976), укорененной в глубинах фольклорно-языкового сознания. Лирический герой уходит от обеих бед, от двух «старух безобразных», имена которых – «Кривая да Нелегкая»:

Греб до умопомраченья,

Правил против ли теченья,

                   на стремнину ли, —

А Нелегкая с Кривою

От досады, с перепою

                   там и сгинули!

Такова судьба Высоцкого в его собственной мифологизированной интерпретации. В высшем смысле он вышел победителем, успешно выполнил свою главную художественную задачу. А что сказать о его земной жизни?

В последние годы он, по его собственному выражению, «со смертью перешел на ты». Работал с фантастической интенсивностью, не сдавая позиций ни на одном из своих творческих фронтов. В театре играл Свидригайлова, который стал в таганском спектакле центральной фигурой, потеснив Раскольникова. С увлечением снимался в двух телефильмах, где его актерский талант развернулся в полную силу. Во-первых, это ставший культовым сериал «Место встречи изменить нельзя» (режиссер С. Говорухин), который в ноябре 1979 года смотрит в буквальном смысле слова вся страна, восхищаясь капитаном Жегловым в исполнении Высоцкого. Во-вторых, это пушкинские «Маленькие трагедии» в постановке М. Швейцера, где Высоцкий играет Дон Гуана. Это все реальные и весомые триумфы. Продолжаются и концерты, причем любовь слушателей к своему поэту достигает апогея. В ноябре 1978 года Высоцкий принял участие в неподцензурном альманахе «Метрополь» в компании с представителями неофициальной литературной элиты того времени.

В январе 1980 года выступление Высоцкого снимают на телестудии в Останкине. Он словно предчувствует, что обращается не столько к нынешним телезрителям, сколько к «товарищам потомкам». Действительно, передачу не пропустят, режиссер Ксения Маринина чудом ее сохранит, и с 1988 года программа пойдет под названием «Монолог», будет размножена на видеокассетах. А пока…

Перенапряжение сил постепенно превращается в самосожжение. Усложнились отношения с Таганкой. «Непечатность» стихов и песен становится невыносимой: Высоцкому уже просто больно встречаться и разговаривать со знакомыми литераторами. Круг общения сужается, остаются Вадим Туманов, друг с молодых лет Всеволод Абдулов, из коллег по театру – Иван Бортник, в Париже – Михаил Шемякин. Возникает драматизм в отношениях с женой, особенно после того, как в жизни Высоцкого появляется его последняя любовь – юная Оксана Афанасьева. Летом 1980 года Высоцкий обращается к Марине Влади со стихотворным посланием, где благодарное чувство к ней («Я жив, тобой и Господом храним») соседствует с предчувствием скорого ухода из жизни:

Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,

Мне есть чем оправдаться перед ним.

Шестнадцатого июля Высоцкий в последний раз выступает перед аудиторией в подмосковном Калининграде (ныне – город Королев), завершает концерт своей «коронной» песней «Я не люблю». Восемнадцатого июля в последний раз играет Гамлета на таганской сцене (следующий спектакль должен был состояться двадцать седьмого, ни один из проданных билетов не был потом возвращен в кассу).

Под утро двадцать пятого июля Владимир Высоцкий скончался в своей квартире на Малой Грузинской. В доме находились врач Анатолий Федотов и Оксана Афанасьева.

Двадцать восьмого июля десятки тысяч людей пришли проститься с любимым поэтом и артистом к Театру на Таганке. Его похоронили на Ваганьковском кладбище. В 1985 году на могиле был воздвигнут памятник. А двадцать пятого июля 1995 года еще один монумент был установлен в том месте, которое упомянул сам Высоцкий в одной из ранних песен:

Не поставят мне памятник в сквере

Где-нибудь у Петровских ворот.

Потомки поняли поэта правильно: поставили. У Петровских ворот, в конце Страстного бульвара. Поблизости – Большой Каретный, Самотека (ее он назвал в анкете как «любимое место в любимом городе»). По Бульварному кольцу далее следуют памятники Пушкину, Есенину. Немного в стороне – Блок, недалеко и Маяковский. Все, кто кончили жизнь трагически. Все – истинные поэты.

Время Высоцкого продолжается. О нем написаны десятки монографий (в серии «Жизнь замечательных людей» книгу «Высоцкий» довелось написать автору данного предисловия), сотни статей. Его помнят, поют, постоянно цитируют. Афоризмы Высоцкого, его точные социальные диагнозы и прогнозы, его емкие аналитические формулы прочно вошли в язык, постоянно выносятся в газетные заголовки, используются при обсуждении самых насущных и запутанных вопросов. В словарях «крылатых слов» Высоцкий – среди первых, в компании с Пушкиным, с Грибоедовым, с Ильфом и Петровым. Откройте, к примеру, справочник «Цитаты из русской литературы», составленный Константином Душенко, – и вы найдете там целых восемьдесят изречений и выражений великого барда, у которого был весьма счастливый «роман с языком».

Постепенно меняется сам характер восприятия поэзии Высоцкого: в его текстах обнаруживается глубина, не всегда ощутимая на слух, нагляднее становятся словесные краски, тонкая игра слов. Отчетливее проступает богатый культурный фон стихов и песен, пародийные подтексты, переклички с русской и мировой классикой. Когда-то Высоцкого слушали вместе, в больших аудиториях, в дружеских компаниях. Теперь все чаще он предстает один на один с каждым читателем. Именно при таком контакте лучше всего осуществляется передача заветных мыслей и чувств поэта.

Продолжаются споры о Высоцком. Его в первую очередь ценят те, кто готов, как он, терзать в клочья «душу и рубаху», ходить «по канату, натянутому, как нерв», постоянно ощущать недопроявленность собственной личности, отчаянно спрашивать себя и мир: «По чьей вине?»… Отнюдь не все к этому склонны. У Высоцкого есть (и, наверное, всегда будут) принципиальные противники. Это не только старорежимные «совковые» догматики или ханжи. Снобистскую дистанцию по отношению к поэту нередко сохраняют люди вполне образованные и даже профессионально причастные к культуре, но не наделенные от природы чувством духовной «вертикали» и творческого полета, а потому отвергающие Высоцкого при помощи эстетских придирок. Еще бросается в глаза, что Высоцкого недолюбливают люди, лишенные чувства юмора, не умеющие посмеяться над собой и своими слабостями. Это, в общем, нормально и психологически объяснимо. Да и полноценному бытованию произведений Высоцкого полемическая атмосфера вокруг них только на пользу.

Жизнь не становится ни легче, ни проще. И Высоцкий помогает нам разбираться в ее новых хитросплетениях, поддерживает в нас чувство собственного достоинства, самостоятельность мышления, творческую изобретательность и любовь к родной речи. Он по-прежнему нужен людям.

Вл. Новиков

Песни

Сорок девять дней

Суров же ты, климат охотский, —

Уже третий день ураган.

Встает у руля сам Крючковский,

На отдых – Федотов Иван.

Стихия реветь продолжала —

И Тихий шумел океан.

Зиганшин стоял у штурвала

И глаз ни на миг не смыкал.

Суровей, ужасней лишенья,

Ни лодки не видно, ни зги, —

И принято было решенье —

И начали есть сапоги.

Последнюю съели картошку,

Взглянули друг другу в глаза…

Когда ел Поплавский гармошку,

Крутая скатилась слеза.

Доедена банка консервов,

И суп из картошки одной, —

Все меньше здоровья и нервов,

Все больше желанье домой.

Сердца продолжали работу,

Но реже становится стук.

Спокойный, но слабый Федотов

Глодал предпоследний каблук.

Лежали все четверо в лежку,

Ни лодки, ни крошки вокруг.

Зиганшин скрутил козью ножку

Слабевшими пальцами рук.

На службе он воин заправский,

И штурман заправский он тут.

Зиганшин, Крючковский, Поплавский —

Под палубой песни поют.

Зиганшин крепился, держался,

Бодрил, сам был бледный как тень,

И то, что сказать собирался,

Сказал лишь на следующий день.

«Друзья!..» Через час: «Дорогие!..»

«Ребята! – еще через час. —

Ведь нас не сломила стихия,

Так голод ли сломит ли нас!

Забудем про пищу – чего там! —

А вспомним про наш взвод солдат…»

«Узнать бы, – стал бредить Федотов, —

А что у нас в части едят?»

И вдруг: не мираж ли, не миф ли —

Какое-то судно идет!

К биноклю все сразу приникли,

А с судна летел вертолет.

…Окончены все переплеты —

Вновь служат, – что, взял океан?! —

Крючковский, Поплавский, Федотов,

А с ними Зиганшин Асхан!

1960

«Пока вы здесь в ванночке с кафелем…»



Пока вы здесь в ванночке с кафелем

Моетесь, нежитесь, греетесь, —

В холоде сам себе скальпелем

Он вырезает аппендикс.

Он слышит движение каждое

И видит, как прыгает сердце, —

Ой, жаль, не придется вам, граждане,

В зеркало так посмотреться!

До цели всё ближе и ближе, —

Хоть боль бы утихла для виду!..

Ой, легче отрезать по грыже

Всем, кто покорял Антарктиду!

Вы водочку здесь буздыряете

Большими-большими глотками,

А он себя шьет – понимаете? —

Большими-большими стежками.

Герой он! Теперь же смекайте-ка:

Нигде не умеют так больше, —

Чего нам Антарктика с Арктикой,

Чего нам Албания с Польшей!

<1961>

Татуировка

Не делили мы тебя и не ласкали,

А что любили – так это позади, —

Я ношу в душе твой светлый образ, Валя,

А Леша выколол твой образ на груди.

И в тот день, когда прощались на вокзале,

Я тебя до гроба помнить обещал, —

Я сказал: «Я не забуду в жизни Вали!»

«А я – тем более!» – мне Леша отвечал.

И теперь реши, кому из нас с ним хуже,

И кому трудней – попробуй разбери:

У него – твой профиль выколот снаружи,

А у меня – душа исколота снутри.

И когда мне так уж тошно, хоть на плаху, —

Пусть слова мои тебя не оскорбят, —

Я прошу, чтоб Леша расстегнул рубаху,

И гляжу, гляжу часами на тебя.

Но недавно мой товарищ, друг хороший,

Он беду мою искусством поборол:

Он скопировал тебя с груди у Леши

И на грудь мою твой профиль наколол.

Знаю я, своих друзей чернить неловко,

Но ты мне ближе и роднее оттого,

Что моя – верней, твоя – татуировка

Много лучше и красивше, чем его!

1961

Я был душой дурного общества

Я был душой дурного общества,

И я могу сказать тебе:

Мою фамилью-имя-отчество

Прекрасно знали в КГБ.

В меня влюблялася вся улица

И весь Савеловский вокзал.

Я знал, что мной интересуются,

Но все равно пренебрегал.

Свой человек я был у ско́карей,

Свой человек – у щипачей,

И гражданин начальник Токарев

Из-за меня не спал ночей.

Ни разу в жизни я не мучился

И не скучал без крупных дел, —

Но кто-то там однажды скурвился, ссучился

Шепнул, навел – и я сгорел.

Начальник вел себя не въедливо,

Но на допросы вызывал, —

А я всегда ему приветливо

И очень скромно отвечал:

«Не брал я на душу покойников

И не испытывал судьбу, —

И я, начальник, спал спокойненько

И весь ваш МУР видал в гробу!»

И дело не было отложено,

И огласили приговор, —

И дали всё, что мне положено,

Плюс пять мне сделал прокурор.

Мой адвокат хотел по совести

За мой такой веселый нрав, —

А прокурор просил всей строгости —

И был, по-моему, не прав.

С тех пор заглохло мое творчество,

Я стал скучающий субъект, —

Зачем мне быть душою общества,

Когда души в нем вовсе нет!

1961

Ленинградская блокада

Я вырос в ленинградскую блокаду,

Но я тогда не пил и не гулял.

Я видел, как горят огнем Бадаевские склады,

В очередях за хлебушком стоял.

Граждане смелые,

        а что ж тогда вы делали,

Когда наш город счет не вел смертям?

Ели хлеб с икоркою, —

        а я считал махоркою

Окурок с-под платформы черт-те с чем напополам.

От стужи даже птицы не летали,

И вору было нечего украсть.

Родителей моих в ту зиму ангелы прибрали,

А я боялся – только б не упасть!

Было здесь до́ фига

        голодных и дистрофиков —

Все голодали, даже прокурор, —

А вы в эвакуации

        читали информации

И слушали по радио «От Совинформбюро».

Блокада затянулась, даже слишком,

Но наш народ врагов своих разбил, —

И можно жить как у Христа за пазухой, под мышкой,

Но только вот мешает бригадмил.

Я скажу вам ласково,

        граждане с повязками,

В душу ко мне лапою не лезь!

Про жизню вашу личную

        и непатриотичную

Знают уже органы и ВЦСПС!

1961

Город уши заткнул

Город уши заткнул и уснуть захотел,

И все граждане спрятались в норы.

А у меня в этот час еще тысячи дел, —

Задерни шторы

        и проверь запоры!

Только зря: не спасет тебя крепкий замок,

Ты не уснешь спокойно в своем доме, —

Потому что я вышел сегодня на скок,

А Колька Дёмин —

        на углу на стрёме.

И пускай сторожит тебя ночью лифтер

И ты свет не гасил по привычке —

Я давно уже гвоздик к замочку притер,

Попил водички

        и забрал вещички.

Ты увидел, услышал – как листья дрожат

Твои тощие, хилые мощи, —

Дело сделал свое я – и тут же назад,

А вещи – теще

        в Марьиной Роще.

А потом – до утра можно пить и гулять,

Чтоб звенели и пели гитары,

И спокойно уснуть, чтобы не увидать

Во сне кошмары,

        мусоро́в и нары.

Когда город уснул, когда город затих —

Для меня лишь начало работы…

Спите, граждане, в теплых квартирках своих —

Спокойной ночи,

        до будущей субботы!

1961

«Что же ты, зараза, бровь себе подбрила…»

Что же ты, зараза, бровь себе подбрила,

Для чего надела, падла, синий свой берет!

И куда ты, стерва, лыжи навострила —

От меня не скроешь ты в наш клуб второй билет!

Знаешь ты, что я души в тебе не чаю,

Для тебя готов я днем и ночью воровать, —

Но в последне время чтой-то замечаю,

Что ты стала мине слишком часто изменять.

Если это Колька или даже Славка —

Супротив товарищев не стану возражать,

Но если это Витька с Первой Перьяславки —

Я ж те ноги обломаю, в бога душу мать!

Рыжая шалава, от тебя не скрою:

Если ты и дальше будешь свой берет носить —

Я тебя не трону, а в душе зарою

И прикажу залить цементом, чтобы не разрыть.

А настанет лето – ты еще вернешься,

Ну а я себе такую бабу отхвачу,

Что тогда ты, стервь, от зависти загнешься,

Скажешь мне: «Прости!» – а я плевать не захочу!

1961

Тот, кто раньше с нею был

В тот вечер я не пил, не пел —

Я на нее вовсю глядел,

        Как смотрят дети, как смотрят дети.

Но тот, кто раньше с нею был,

Сказал мне, чтоб я уходил,

Сказал мне, чтоб я уходил,

        Что мне не светит.

И тот, кто раньше с нею был, —

Он мне грубил, он мне грозил.

        А я все помню – я был не пьяный.

Когда ж я уходить решил,

Она сказала: «Не спеши!»

Она сказала: «Не спеши,

        Ведь слишком рано!»

Но тот, кто раньше с нею был,

Меня, как видно, не забыл, —

        И как-то в осень, и как-то в осень —

Иду с дружком, гляжу – стоят, —

Они стояли молча в ряд,

Они стояли молча в ряд —

        Их было восемь.

Со мною – нож, решил я: что ж,

Меня так просто не возьмешь, —

        Держитесь, гады! Держитесь, гады!

К чему задаром пропадать,

Ударил первым я тогда,

Ударил первым я тогда —

        Так было надо.

Но тот, кто раньше с нею был, —

Он эту кашу заварил

        Вполне серьезно, вполне серьезно.

Мне кто-то на́ плечи повис, —

Валюха крикнул: «Берегись!»

Валюха крикнул: «Берегись!» —

        Но было поздно.

За восемь бед – один ответ.

В тюрьме есть тоже лазарет, —

        Я там валялся, я там валялся.

Врач резал вдоль и поперек,

Он мне сказал: «Держись, браток!»

Он мне сказал: «Держись, браток!» —

        И я держался.

Разлука мигом пронеслась,

Она меня не дождалась,

        Но я прощаю, ее – прощаю.

Ее, как водится, простил,

Того ж, кто раньше с нею был,

Того, кто раньше с нею был, —

        Не извиняю.

Ее, конечно, я простил,

Того ж, кто раньше с нею был,

Того, кто раньше с нею был, —

        Я повстречаю!

1962

У тебя глаза – как нож

У тебя глаза – как нож:

Если прямо ты взглянёшь —

Я забываю, кто я есть и где мой дом;

А если косо ты взглянёшь —

Как по сердцу полоснешь

Ты холодным, острым серым тесаком.

Я здоров – к чему скрывать, —

Я пятаки могу ломать,

Я недавно головой быка убил, —

Но с тобой жизнь коротать —

Не подковы разгибать,

А прибить тебя – морально нету сил.

Вспомни, было ль хоть разок,

Чтоб я́ из дому убег, —

Ну когда же надоест тебе гулять!

С грабежу я прихожу —

Язык за спи́ну заложу

И бежу тебя по городу шукать.

Я все ноги исходил —

Велисипед себе купил,

Чтоб в страданьях облегчения была, —

Но налетел на самосвал —

К Склифосовскому попал, —

Навестить меня ты даже не пришла.

И хирург – седой старик —

Он весь обмяк и как-то сник:

Он шесть суток мою рану зашивал!

А когда кончился наркоз,

Стало больно мне до слез:

Для кого ж я своей жистью рисковал!

Ты не радуйся, змея, —

Скоро выпишут меня —

Отомщу тебе тогда без всяких схем:

Я тебе точно говорю,

Востру бритву навострю —

И обрею тебя наголо совсем!

1962

Весна еще в начале

Весна еще в начале,

Еще не загуляли,

Но уж душа рвалася из груди, —

И вдруг приходят двое

С конвоем, с конвоем:

«Оденься, – говорят, – и выходи!»

Я так тогда просил у старшины:

«Не уводите меня из Весны!»

До мая пропотели —

Всё расколоть хотели, —

Но – нате вам – темню я сорок дней.

И вдруг – как нож мне в спину —

Забрали Катерину, —

И следователь стал меня главней.

Я понял, я понял, что тону, —

Покажьте мне хоть в форточку Весну!

И вот опять – вагоны,

Перегоны, перегоны,

И стыки рельс отсчитывают путь, —

А за окном – в зеленом

Березки и клены, —

Как будто говорят: «Не позабудь!»

А с насыпи мне машут пацаны, —

Зачем меня увозят из Весны!..

Спросил я Катю взглядом:

«Уходим?» – «Не надо!»

«Нет, хватит, – без Весны я не могу!»

И мне сказала Катя:

«Что ж, хватит так хватит». —

И в ту же ночь мы с ней ушли в тайгу.

Как ласково нас встретила она!

Так вот, так вот какая ты, Весна!

А на вторые сутки

На след напали суки

Как псы на след напали и нашли, —

И завязали суки

И ноги и руки —

Как падаль по грязи́ поволокли.

Я понял: мне не видеть больше сны —

Совсем меня убрали из Весны…

1962

Большой Каретный

Левону Кочаряну

Где твои семнадцать лет?

        На Большом Каретном.

Где твои семнадцать бед?

        На Большом Каретном.

Где твой черный пистолет?

        На Большом Каретном.

А где тебя сегодня нет?

        На Большом Каретном.

Помнишь ли, товарищ, этот дом?

Нет, не забываешь ты о нем.

Я скажу, что тот полжизни потерял,

Кто в Большом Каретном не бывал.

        Еще бы, ведь

Где твои семнадцать лет?

        На Большом Каретном.

Где твои семнадцать бед?

        На Большом Каретном.

Где твой черный пистолет?

        На Большом Каретном.

А где тебя сегодня нет?

        На Большом Каретном.

Переименован он теперь,

Стало все по новой там, верь не верь.

И все же, где б ты ни был, где ты ни бредешь,

Нет-нет да по Каретному пройдешь.

        Еще бы, ведь

Где твои семнадцать лет?

        На Большом Каретном.

Где твои семнадцать бед?

        На Большом Каретном.

Где твой черный пистолет?

        На Большом Каретном.

А где тебя сегодня нет?

        На Большом Каретном.

1962

Зэка Васильев и Петров зэка

Сгорели мы по недоразумению —

Он за растрату сел, а я – за Ксению, —

У нас любовь была, но мы рассталися:

Она кричала и сопротивлялася.

На нас двоих нагрянула ЧК,

И вот теперь мы оба с ним зэка —

Зэка Васильев и Петров зэка.

А в лагерях – не жизнь, а темень-тьмущая:

Кругом майданщики, кругом домушники,

Кругом ужасное к нам отношение

И очень странные поползновения.

Ну а начальству наплевать – за что и как, —

Мы для начальства – те же самые зэка —

Зэка Васильев и Петров зэка.

И вот решили мы – бежать нам хочется,

Не то всё это очень плохо кончится:

Нас каждый день мордуют уголовники,

И главный врач зовет к себе в любовники.

И вот – в бега решили мы, ну а пока

Мы оставалися всё теми же зэка —

Зэка Васильев и Петров зэка.

Четыре года мы побег готовили —

Харчей три тонны мы наэкономили,

И нам с собою даже дал половничек

Один ужасно милый уголовничек.

И вот ушли мы с ним в руке рука, —

Рукоплескали нашей дерзости зэка —

Зэка Петрову, Васильеву зэка.

И вот – по тундре мы, как сиротиночки, —

Не по дороге всё, а по тропиночке.

Куда мы шли – в Москву или в Монголию, —

Он знать не знал, паскуда, я – тем более.

Я доказал ему, что запад – где закат,

Но было поздно: нас зацапала ЧК —

Зэка Петрова, Васильева зэка.

Потом – приказ про нашего полковника:

Что он поймал двух крупных уголовников, —

Ему за нас – и деньги, и два ордена,

А он от радости все бил по морде нас.

Нам после этого прибавили срока́,

И вот теперь мы – те же самые зэка —

Зэка Васильев и Петров зэка.

1962

«Эй, шофер, вези – Бутырский хутор…»

– Эй шофер, вези – Бутырский хутор,

Где тюрьма, – да поскорее мчи!

        – Ты, товарищ, опоздал,

        ты на два года перепутал —

Разбирают уж тюрьму на кирпичи.

– Очень жаль, а я сегодня спозаранку

По родным решил проехаться местам…

Ну да ладно, что ж, шофер,

        тогда вези меня в «Таганку», —

Погляжу, ведь я бывал и там.

– Разломали старую «Таганку» —

Подчистую, всю, ко всем чертям!

        – Что ж, шофер, давай назад,

        крути-верти свою баранку, —

Так ни с чем поедем по домам.

Или нет, шофер, давай закурим,

Или лучше – выпьем поскорей!

Пьем за то, чтоб не осталось

        по России больше тюрем,

Чтоб не стало по России лагерей!

<1963>

«За меня невеста отрыдает честно…»

За меня невеста отрыдает честно,

За меня ребята отдадут долги,

За меня другие отпоют все песни,

И, быть может, выпьют за меня враги.

Не дают мне больше интересных книжек,

И моя гитара – без струны.

И нельзя мне выше, и нельзя мне ниже,

И нельзя мне солнца, и нельзя луны.

Мне нельзя на волю – не имею права, —

Можно лишь – от двери до стены.

Мне нельзя налево, мне нельзя направо —

Можно только неба кусок, можно только сны.

Сны – про то, как выйду, как замок мой снимут,

Как мою гитару отдадут,

Кто меня там встретит, как меня обнимут

И какие песни мне споют.

1963

Рецидивист

Это был воскресный день – и я не лазил по карманам:

В воскресенье – отдыхать, – вот мой девиз.

Вдруг – свисток, меня хватают, обзывают хулиганом,

А один узнал – кричит: «Рецидивист!»

«Брось, товарищ, не ершись,

Моя фамилия – Сергеев, —

Ну а кто рецидивист —

Ведь я ж понятья не имею».

Это был воскресный день, но мусора не отдыхают:

У них тоже – план давай, хоть удавись, —

Ну а если перевыполнят, так их там награждают —

На вес золота там вор-рецидивист.

С уваженьем мне: «Садись! —

Угощают «Беломором». —

Значит, ты – рецидивист?

Распишись под протоколом!»

Это был воскресный день, светило солнце как бездельник,

И все люди – кто с друзьями, кто с семьей, —

Ну а я сидел скучал как в самый гнусный понедельник:

Мне майор попался очень деловой.

«Сколько раз судились вы?»

«Плохо я считать умею!»

«Но все же вы – рецидивист?»

«Да нет, товарищ, я – Сергеев».

Это был воскресный день – а я потел, я лез из кожи, —

Но майор был в математике горазд:

Он чегой-то там сложил, потом умножил, подытожил —

И сказал, что я судился десять раз.

Подал мне начальник лист —

Расписался как умею —

Написал: «Рецидивист

По фамилии Сергеев».

Это был воскресный день, я был усталым и побитым, —

Но одно я знаю, одному я рад:

В семилетний план поимки хулиганов и бандитов

Я ведь тоже внес свой очень скромный вклад!

1963

Я женщин не бил до семнадцати лет

Я женщин не бил до семнадцати лет —

В семнадцать ударил впервые, —

С тех пор на меня просто удержу нет:

Направо – налево

        я им раздаю «чаевые».

Но как же случилось, что интеллигент,

Противник насилия в быте,

Так низко упал я – и в этот момент,

Ну если хотите,

        себя осквернил мордобитьем?

А было все так: я ей не изменил

За три дня ни разу, признаться, —

Да что говорить – я духи ей купил! —

Французские, братцы,

        за тридцать четыре семнадцать.

Но был у нее продавец из «ТЭЖЭ» —

Его звали Голубев Слава, —

Он эти духи подарил ей уже, —

Налево – направо

        моя улыбалась шалава.

Я был молодой, и я вспыльчивый был —

Претензии выложил кратко —

Сказал ей: «Я Славку вчера удавил, —

Сегодня ж, касатка,

        тебя удавлю для порядка!»

Я с дрожью в руках подошел к ней впритык,

Зубами стуча «Марсельезу», —

К гортани присох непослушный язык —

И справа и слева

        я ей основательно врезал.

С тех пор все шалавы боятся меня —

И это мне больно, ей-богу!

Поэтому я – не проходит и дня —

Бью больно и долго, —

        но всех не побьешь – их ведь много.

1963

«У меня было сорок фамилий…»

У меня было сорок фамилий,

У меня было семь паспортов,

Меня семьдесят женщин любили,

У меня было двести врагов.

        Но я не жалею!

Сколько я ни старался,

Сколько я ни стремился —

Все равно, чтоб подраться,

Кто-нибудь находился.

И хоть путь мой и длинен и долог,

И хоть я заслужил похвалу —

Обо мне не напишут некро́лог

На последней странице в углу.

        Но я не жалею!

Сколько я ни стремился,

Сколько я ни старался, —

Кто-нибудь находился —

И я с ним напивался.

И хотя во все светлое верил —

Например, в наш советский народ, —

Не поставят мне памятник в сквере

Где-нибудь у Петровских ворот.

        Но я не жалею!

Сколько я ни старался,

Сколько я ни стремился —

Все равно я спивался,

Все равно я катился.

Сочиняю я песни о драмах

И о жизни карманных воров, —

Мое имя не встретишь в рекламах

Популярных эстрадных певцов.

        Но я не жалею!

Сколько я ни старался,

Сколько я ни стремился, —

Я всегда попадался —

И все время садился.

Говорят, что на место все встанет.

Бросить пить?.. Видно, мне не судьба, —

Все равно меня не отчеканят

На монетах заместо герба.

        Но я не жалею!

Так зачем мне стараться?

Так зачем мне стремиться?

Чтоб во всем разобраться —

Нужно сильно напиться!

<1962 или 1963>

Про Сережку Фомина

Я рос как вся дворовая шпана —

Мы пили водку, пели песни ночью, —

И не любили мы Сережку Фомина

За то, что он всегда сосредоточен.

Сидим раз у Сережки Фомина —

Мы у него справляли наши встречи, —

И вот о том, что началась война,

Сказал нам Молотов в своей известной речи.

В военкомате мне сказали: «Старина,

Тебе броню дает родной завод «Компрессор»!»

Я отказался, – а Сережку Фомина

Спасал от армии отец его, профессор.

Кровь лью я за тебя, моя страна,

И все же мое сердце негодует:

Кровь лью я за Сережку Фомина —

А он сидит и в ус себе не дует!

Теперь небось он ходит по кина́м —

Там хроника про нас перед сеансом, —

Сюда б сейчас Сережку Фомина —

Чтоб побыл он на фронте на германском!

…Но наконец закончилась война —

С плеч сбросили мы словно тонны груза, —

Встречаю я Сережку Фомина —

А он Герой Советского Союза…

1964

Штрафные батальоны

Всего лишь час дают на артобстрел —

Всего лишь час пехоте передышки,

Всего лишь час до самых главных дел:

Кому – до ордена, ну а кому – до «вышки».

За этот час не пишем ни строки —

Молись богам войны артиллеристам!

Ведь мы ж не просто так – мы штрафники, —

Нам не писать: «…считайте коммунистом».

Перед атакой – водку, – вот мура!

Свое отпили мы еще в гражданку,

Поэтому мы не кричим «ура» —

Со смертью мы играемся в молчанку.

У штрафников один закон, один конец:

Коли, руби фашистского бродягу,

И если не поймаешь в грудь свинец —

Медаль на грудь поймаешь за отвагу.

Ты бей штыком, а лучше – бей рукой:

Оно надежней, да оно и тише, —

И ежели останешься живой —

Гуляй, рванина, от рубля и выше!

Считает враг: морально мы слабы, —

За ним и лес, и города сожжены.

Вы лучше лес рубите на гробы —

В прорыв идут штрафные батальоны!

Вот шесть ноль-ноль – и вот сейчас обстрел, —

Ну, бог войны, давай без передышки!

Всего лишь час до самых главных дел:

Кому – до ордена, а большинству – до «вышки»…

1964

Письмо рабочих тамбовского завода китайским руководителям

В Пекине очень мрачная погода,

У нас в Тамбове на заводе перекур, —

Мы пишем вам с тамбовского завода,

Любители опасных авантюр!

Тем, что вы догово́р не подписали,

Вы причинили всем народам боль

И, извращая факты, доказали,

Что вам дороже генерал де Голль.

Нам каждый день насущный мил и дорог, —

Но если даже вспомнить старину,

То это ж вы изобретали порох

И строили Китайскую стену́.

Мы понимаем – вас совсем не мало,

Чтоб триста миллионов погубить, —

Но мы уверены, что сам товарищ Мао,

Ей-богу, очень-очень хочет жить.

Когда вы рис водою запивали —

Мы проявляли интернационализм, —

Небось когда вы русский хлеб жевали,

Не говорили про оппортунизм!

Боитесь вы, что – реваншисты в Бонне,

Что – Вашингтон грозится перегнать, —

Но сам Хрущев сказал еще в ООНе,

Что мы покажем кузькину им мать!

Вам не нужны ни бомбы, ни снаряды —

Не раздувайте вы войны пожар, —

Мы нанесем им, если будет надо,

Ответный термоядерный удар.

А если зуд – без дела не страдайте, —

У вас еще достаточно делов:

Давите мух, рождаемость снижайте,

Уничтожайте ваших воробьев!

И не интересуйтесь нашим бытом —

Мы сами знаем, где у нас чего.

Так наш ЦК писал в письме открытом, —

Мы одобряем линию его!

<1964>

Антисемиты

Зачем мне считаться шпаной и бандитом —

Не лучше ль податься мне в антисемиты:

На их стороне хоть и нету законов, —

Поддержка и энтузиазм миллионов.

Решил я – и значит, кому-то быть битым.

Но надо ж узнать, кто такие семиты, —

А вдруг это очень приличные люди,

А вдруг из-за них мне чего-нибудь будет!

Но друг и учитель – алкаш в бакалее —

Сказал, что семиты – простые евреи.

Да это ж такое везение, братцы, —

Теперь я спокоен – чего мне бояться!

Я долго крепился, ведь благоговейно

Всегда относился к Альберту Эйнштейну.

Народ мне простит, но спрошу я невольно:

Куда отнести мне Абрама Линко́льна?

Средь них – пострадавший от Сталина Каплер,

Средь них – уважаемый мной Чарли Чаплин,

Мой друг Рабинович и жертвы фашизма,

И даже основоположник марксизма.

Но тот же алкаш мне сказал после дельца,

Что пьют они кровь христианских младенцев;

И как-то в пивной мне ребята сказали,

Что очень давно они Бога распяли!

Им кровушки надо – они по запарке

Замучили, гады, слона в зоопарке!

Украли, я знаю, они у народа

Весь хлеб урожая минувшего года!

По Курской, Казанской железной дороге

Построили дачи – живут там как боги…

На всё я готов – на разбой и насилье, —

И бью я жидов – и спасаю Россию!

1964

Песня про Уголовный кодекс

Нам ни к чему сюжеты и интриги:

Про всё мы знаем, про всё, чего ни дашь.

Я, например, на свете лучшей книгой

Считаю Кодекс уголовный наш.

И если мне неймется и не спится

Или с похмелья нет на мне лица —

Открою Кодекс на любой странице,

И не могу – читаю до конца.

Я не давал товарищам советы,

Но знаю я – разбой у них в чести, —

Вот только что я прочитал про это:

Не ниже трех, не свыше десяти.

Вы вдумайтесь в простые эти строки, —

Что нам романы всех времен и стран! —

В них есть бараки, длинные как сроки,

Скандалы, драки, карты и обман…

Сто лет бы мне не видеть этих строчек! —

За каждой вижу чью-нибудь судьбу, —

И радуюсь, когда статья – не очень:

Ведь все же повезет кому-нибудь!

И сердце бьется раненою птицей,

Когда начну свою статью читать,

И кровь в висках так ломится-стучится, —

Как мусора́, когда приходят брать.

1964

Наводчица

– Сегодня я с большой охотою

Распоряжусь своей субботою,

И если Нинка не капризная,

Распоряжусь своею жизнью я!

– Постой, чудак, она ж – наводчица, —

Зачем?

        – Да так, уж очень хочется!

        – Постой, чудак, у нас – компания, —

Пойдем в кабак – зальем желание!

– Сегодня вы меня не пачкайте,

Сегодня пьянка мне – до лампочки:

Сегодня Нинка соглашается —

Сегодня жисть моя решается!

– Ну и дела же с этой Нинкою!

Она жила со всей Ордынкою, —

И с нею спать ну кто захочет сам!..

        – А мне плевать – мне очень хочется!

Сказала: любит, – всё, заметано!

        – Отвечу рупь за сто, что врет она!

Она ж того – ко всем ведь просится…

        – А мне чего – мне очень хочется!

– Она ж хрипит, она же грязная,

И глаз подбит, и ноги разные,

Всегда одета как уборщица…

        – Плевать на это – очень хочется!

Все говорят, что – не красавица, —

А мне такие больше нравятся.

Ну что ж такого, что – наводчица, —

А мне еще сильнее хочется!

1964

Счетчик щелкает

Твердил он нам: «Моя она!»

«Да ты смеешься, друг, да ты смеешься!

Уйди, пацан, – ты очень пьян, —

А то нарвешься, друг, гляди, нарвешься!»

А он кричал: «Теперь мне всё одно!

Садись в такси – поехали кататься!

Пусть счетчик щелкает, пусть, все равно

В конце пути придется рассчитаться».

Не жалко мне таких парней.

«Ты от греха уйди!» – твержу я снова.

А он – ко мне, и всё – о ней…

«А ну – ни слова, гад, гляди, ни слова!»

Ударила в виски мне кровь с вином —

И, так же продолжая улыбаться,

Ему сказал я тихо: «Все равно

В конце пути придется рассчитаться!»

К слезам я глух и к просьбам глух —

В охоту драка мне, ох как в охоту!

И хочешь, друг, не хочешь, друг, —

Плати по счету, друг, плати по счету!..

А жизнь мелькает, как в немом кино, —

Мне хорошо, мне хочется смеяться, —

А счетчик – щелк да щелк, – да все равно

В конце пути придется рассчитаться…

1964

О нашей встрече

О нашей встрече что там говорить! —

Я ждал ее, как ждут стихийных бедствий, —

Но мы с тобою сразу стали жить,

Не опасаясь пагубных последствий.

Я сразу сузил круг твоих знакомств,

Одел, обул и вытащил из грязи, —

Но за тобой тащился длинный хвост —

Длиннющий хвост твоих коротких связей.

Потом, я помню, бил друзей твоих:

Мне с ними было как-то неприятно, —

Хотя, быть может, были среди них

Наверняка отличные ребята.

О чем просила – делал мигом я, —

Мне каждый час хотелось сделать

        ночью брачной.

Из-за тебя под поезд прыгал я,

Но, слава богу, не совсем удачно.

И если б ты ждала меня в тот год,

Когда меня отправили на дачу,

Я б для тебя украл весь небосвод

И две звезды Кремлевские в придачу.

И я клянусь – последний буду гад! —

Не ври, не пей – и я прощу измену, —

И подарю тебе Большой театр

И Малую спортивную арену.

А вот теперь я к встрече не готов:

Боюсь тебя, боюсь ночей интимных —

Как жители японских городов

Боятся повторенья Хиросимы.

1964

Песня о госпитале

Жил я с матерью и батей

        На Арбате – здесь бы так! —

А теперь я в медсанбате —

        На кровати, весь в бинтах…

Что нам слава, что нам Клава —

        Медсестра – и белый свет!..

Помер мой сосед, что справа,

        Тот, что слева, – еще нет.

И однажды, как в угаре,

        Тот сосед, что слева, мне

Вдруг сказал: «Послушай, парень,

        У тебя ноги-то нет».

Как же так? Неправда, братцы, —

        Он, наверно, пошутил!

«Мы отрежем только пальцы» —

        Так мне доктор говорил.

Но сосед, который слева,

        Все смеялся, все шутил,

Даже если ночью бредил —

        Все про ногу говорил.

Издевался: мол, не встанешь,

        Не увидишь, мол, жены!..

Поглядел бы ты́, товарищ,

        На себя со стороны!

Если б был я не калека

        И слезал с кровати вниз —

Я б тому, который слева,

        Просто глотку перегрыз!

Умолял сестричку Клаву

        Показать, какой я стал…

Был бы жив сосед, что справа, —

        Он бы правду мне сказал!..

1964

Все ушли на фронт

Все срока уже закончены,

А у лагерных ворот,

Что крест-накрест заколочены, —

Надпись: «Все ушли на фронт».

За грехи за наши нас простят,

Ведь у нас такой народ:

Если Родина в опасности —

Значит, всем идти на фронт.

Там год – за три, если бог хранит, —

Как и в лагере зачет.

Нынче мы на равных с вохрами —

Нынче всем идти на фронт.

У начальника Березкина —

Ох и гонор, ох и понт! —

И душа – крест-накрест досками, —

Но и он пошел на фронт.

Лучше было – сразу в тыл его:

Только с нами был он смел, —

Высшей мерой наградил его

Трибунал за самострел.

Ну а мы – всё оправдали мы, —

Наградили нас потом:

Кто живые, тех – медалями,

А кто мертвые – крестом.

И другие заключенные

Пусть читают у ворот

Нашу память застекленную —

Надпись: «Все ушли на фронт»…

1964

«Я любил и женщин, и проказы…»

Я любил и женщин и проказы:

Что ни день, то новая была, —

И ходили устные рассказы

Про мои любовные дела.

И однажды как-то на дороге

Рядом с морем – с этим не шути —

Встретил я одну из очень многих

На моем на жизненном пути.

А у ней – широкая натура,

А у ней – открытая душа,

А у ней – отличная фигура, —

А у меня в кармане – ни гроша.

Ну а ей – в подарок нужно кольца;

Кабаки, духи из первых рук, —

А взамен – немного удовольствий

От ее сомнительных услуг.

«Я тебе, – она сказала, – Вася,

Дорогое самое отдам!..»

Я сказал: «За сто рублей согласен, —

Если больше – с другом пополам!»

Женщины – как очень злые кони:

Захрипит, закусит удила!..

Может, я чего-нибудь не понял,

Но она обиделась – ушла.

…Через месяц улеглись волненья —

Через месяц вновь пришла она, —

У меня такое ощущенье,

Что ее устроила цена!

1964

«Вот раньше жизнь!..»

Вот раньше жизнь! —

И вверх и вниз

Идешь без конвоиров, —

Покуришь план,

Идешь на бан

И щиплешь пассажиров.

А на разбой

Берешь с собой

Надежную шалаву,

Потом – за грудь

Кого-нибудь

И делаешь варшаву.

Пока следят,

Пока грозят —

Мы это переносим.

Наелся всласть,

Но вот взялась

«Петровка, 38».

Прошел детдом, тюрьму, приют,

И сро́ка не боялся, —

Когда ж везли в народный суд —

Немного волновался.

Зачем нам врут:

«Народный суд»! —

Народу я не видел, —

Судье простор,

И прокурор

Тотча́с меня обидел.

Ответил на вопросы я,

Но приговор – с издевкой, —

И не согласен вовсе я

С такой формулировкой!

Не отрицаю я вины —

Не в первый раз садился,

Но – написали, что с людьми

Я грубо обходился.

Неправда! – тихо подойдешь,

Попросишь сторублевку…

При чем тут нож,

При чем грабеж? —

Меняй формулировку!

Эх, был бы зал —

Я б речь сказал:

«Товарищи родные!

Зачем пенять —

Ведь вы меня

Кормили и поили!

Мне каждый деньги отдавал

Без слез, угроз и крови…

Огромное спасибо вам

За всё на добром слове!»

И этот зал

Мне б хлопать стал,

И я б, прервав рыданья,

Им тихим голосом сказал:

«Спасибо за вниманье!»

Ну правда ведь —

Неправда ведь,

Что я – грабитель ловкий?

Как людям мне в глаза смотреть

С такой формулировкой?!

1964

«Потеряю истинную веру…»

Потеряю истинную веру —

Больно мне за наш СССР:

Отберите орден у Насе́ру —

Не подходит к ордену Насе́р!

Можно даже крыть с трибуны матом,

Раздавать подарки вкривь и вкось,

Называть Насе́ра нашим братом, —

Но давать Героя – это брось!

Почему нет золота в стране?

Раздарили, гады, раздарили!

Лучше бы давали на войне, —

А Насе́ры после б нас простили.

1964

Песня о звёздах

Мне этот бой не забыть нипочем —

Смертью пропитан воздух, —

А с небосклона бесшумным дождем

Падали звезды.

Снова упала – и я загадал:

Выйти живым из боя, —

Так свою жизнь я поспешно связал

С глупой звездою.

Я уж решил: миновала беда

И удалось отвертеться, —

С неба свалилась шальная звезда —

Прямо под сердце.

Нам говорили: «Нужна высота!»

И «Не жалеть патроны!»…

Вон покатилась вторая звезда —

Вам на погоны.

Звезд этих в небе – как рыбы в прудах, —

Хватит на всех с лихвою.

Если б не насмерть, ходил бы тогда

Тоже – Героем.

Я бы Звезду эту сыну отдал,

Просто – на память…

В небе висит, пропадает звезда —

Некуда падать.

1964

Бал-маскарад

Сегодня в нашей комплексной бригаде

Прошел слушок о бале-маскараде, —

Раздали маски кроликов,

Слонов и алкоголиков,

Назначили всё это – в зоосаде.

«Зачем идти при полном при параде —

Скажи мне, моя радость, христа ради?»

Она мне: «Одевайся!» —

Мол, я тебя стесняюся,

Не то, мол, как всегда, пойдешь ты сзади.

«Я платье, – говорит, – взяла у Нади —

Я буду нынче как Марина Влади

И проведу, хоть тресну я,

Часы свои воскресные

Хоть с пьяной твоей мордой, но в наряде!»

…Зачем же я себя утюжил, гладил? —

Меня поймали тут же, в зоосаде, —

Ведь массовик наш Колька

Дал мне маску алкоголика —

И на троих зазвали меня дяди.

Я снова очутился в зоосаде:

Глядь – две жены, – ну две Марины Влади! —

Одетые животными,

С двумя же бегемотами, —

Я тоже озверел – и стал в засаде.

Наутро дали премию в бригаде,

Сказав мне, что на бале-маскараде

Я будто бы не только

Сыграл им алкоголика,

А был у бегемотов я в ограде.

1964

Братские могилы

На братских могилах не ставят крестов,

И вдовы на них не рыдают, —

К ним кто-то приносит букеты цветов,

И Вечный огонь зажигают.

Здесь раньше вставала земля на дыбы,

А нынче – гранитные плиты.

Здесь нет ни одной персональной судьбы —

Все судьбы в единую слиты.

А в Вечном огне – видишь вспыхнувший танк,

Горящие русские хаты,

Горящий Смоленск и горящий рейхстаг,

Горящее сердце солдата.

У братских могил нет заплаканных вдов —

Сюда ходят люди покрепче,

На братских могилах не ставят крестов…

Но разве от этого легче?!

1964

Городской романс

Я однажды гулял по столице – и

Двух прохожих случайно зашиб, —

И, попавши за это в милицию,

Я увидел ее – и погиб.

Я не знаю, что там она делала, —

Видно, паспорт пришла получать —

Молодая, красивая, белая…

И решил я ее разыскать.

Шел за ней – и запомнил парадное.

Что сказать ей? – ведь я ж хулиган…

Выпил я – и позвал ненаглядную

В привокзальный один ресторан.

Ну а ей улыбались прохожие —

Мне хоть просто кричи «Караул!» —

Одному человеку по роже я

Дал за то, что он ей подморгнул.

Я икрою ей булки намазывал,

Деньги просто рекою текли, —

Я ж такие ей песни заказывал!

А в конце заказал – «Журавли».

Обещанья я ей до утра давал,

Повторял что-то вновь ей и вновь:

«Я ж пять дней никого не обкрадывал,

Моя с первого взгляда любовь!»

Говорил я, что жизнь потеряна,

Я сморкался и плакал в кашне, —

А она мне сказала: «Я верю вам —

И отдамся по сходной цене».

Я ударил ее, птицу белую, —

Закипела горячая кровь:

Понял я, что в милиции делала

Моя с первого взгляда любовь…

1964

Ребята, напишите мне письмо

Мой первый срок я выдержать не смог, —

Мне год добавят, может быть – четыре…

Ребята, напишите мне письмо:

Как там дела в свободном вашем мире?

Что вы там пьете? Мы почти не пьем.

Здесь – только снег при солнечной погоде…

Ребята, напишите обо всем,

А то здесь ничего не происходит!

Мне очень-очень не хватает вас —

Хочу увидеть милые мне рожи!

Как там Надюха, с кем она сейчас?

Одна? – тогда пускай напишет тоже.

Страшней, быть может, – только Страшный суд!

Письмо мне будет уцелевшей нитью, —

Его, быть может, мне не отдадут,

Но все равно, ребята, напишите!..

1964

«Передо мной любой факир – ну просто карлик…»

Передо мной любой факир – ну просто карлик,

Я их держу за самых мелких фрайеров, —

Возьмите мне один билет до Монте-Карло —

Я потревожу ихних шулеров!

Не соблазнят меня ни ихние красотки,

А на рулетку – только б мне взглянуть, —

Их банкометы мине вылижут подметки,

А я на поезд – и в обратный путь.

Играть я буду и на красных и на черных,

И в Монте-Карло я облажу все углы, —

Останутся у них в домах игорных

Одни хваленые зеленые столы.

Я привезу с собою массу впечатлений:

Попью коктейли, послушаю джаз-банд, —

Я привезу с собою кучу ихних денег —

И всю валюту сдам в советский банк.

Я говорю про все про это без уха́рства —

Шутить мне некогда: мне «вышка» на носу, —

Но пользу нашему родному государству

Наверняка я этим принесу!

1964

Песня студентов-археологов

Наш Федя с детства связан был с землею —

Домой таскал и щебень и гранит…

Однажды он домой принес такое,

Что папа с мамой плакали навзрыд.

Студентом Федя очень был настроен

Поднять археологию на щит, —

Он в институт притаскивал такое,

Что мы кругом все плакали навзрыд.

Привез он как-то с практики

Два ржавых экспонатика

И утверждал, что это – древний клад, —

Потом однажды в Э́листе

Нашел вставные челюсти

Размером с самогонный аппарат.

Диплом писал про древние святыни,

О скифах, о языческих богах.

При этом так ругался по-латыни,

Что скифы эти корчились в гробах.

Он древние строения

Искал с остервенением

И часто диким голосом кричал,

Что есть еще пока тропа,

Где встретишь питекантропа, —

И в грудь себя при этом ударял.

Он жизнь решил закончить холостую

И стал бороться за семейный быт.

«Я, – говорил, – жену найду такую —

От зависти заплачете навзрыд!»

Он все углы облазил – и

В Европе был, и в Азии —

И вскоре раскопал свой идеал.

Но идеал связать не мог

В археологии двух строк, —

И Федя его снова закопал.

1964

Марш студентов-физиков

Тропы еще в антимир не протоптаны, —

Но как на фронте держись ты!

Бомбардируем мы ядра протонами,

Значит, мы – антиллеристы.

Нам тайны нераскрытые раскрыть пора —

Лежат без пользы тайны, как в копилке, —

Мы тайны эти с корнем вырвем у ядра —

На волю пустим джинна из бутылки!

Тесно сплотились коварные атомы —

Ну-ка, попробуй прорвись ты!

Живо по ко́ням – в погоню за квантами!

Значит, мы – кванталеристы.

Нам тайны нераскрытые раскрыть пора —

Лежат без пользы тайны, как в копилке, —

Мы тайны эти с корнем вырвем у ядра —

На волю пустим джинна из бутылки!

Пусть не поймаешь нейтрино за бороду

И не посадишь в пробирку, —

Но было бы здорово, чтоб Понтекорво

Взял его крепче за шкирку.

Нам тайны нераскрытые раскрыть пора —

Лежат без пользы тайны, как в копилке, —

Мы тайны эти с корнем вырвем у ядра —

На волю пустим джинна из бутылки!

Жидкие, твердые, газообразные —

Просто, понятно, вольготно!

А с этою плазмой дойдешь до маразма, и

Это довольно почетно.

Нам тайны нераскрытые раскрыть пора —

Лежат без пользы тайны, как в копилке, —

Мы тайны эти с корнем вырвем у ядра —

На волю пустим джинна из бутылки!

Молодо-зелено. Древность – в историю!

Дряхлость – в архивах пылиться!

Даешь эту общую эту теорию

Элементарных частиц нам!

Нам тайны нераскрытые раскрыть пора —

Лежат без пользы тайны, как в копилке, —

Мы тайны эти скоро вырвем у ядра —

И вволю выпьем джина из бутылки!

1964

Солдаты группы «Центр»

(из спектакля Театра на Таганке «Павшие и живые», 1965)

Солдат всегда здоров,

Солдат на всё готов, —

И пыль, как из ковров,

Мы выбиваем из дорог.

И не остановиться,

И не сменить ноги, —

Сияют наши лица,

Сверкают сапоги!

По выжженной равнине —

За метром метр —

Идут по Украине

Солдаты группы «Центр».

На «первый-второй» рассчитайсь!

        Первый-второй…

Первый, шаг вперед! – и в рай.

        Первый – второй…

А каждый второй – тоже герой, —

В рай попадет вслед за тобой.

        Первый-второй,

        Первый-второй,

        Первый-второй…

А перед нами всё цветет,

За нами всё горит.

Не надо думать – с нами тот,

Кто всё за нас решит.

Веселые – не хмурые —

Вернемся по домам, —

Невесты белокурые

Наградой будут нам!

Всё впереди, а ныне —

За метром метр —

Идут по Украине

Солдаты группы «Центр».

На «первый-второй» рассчитайсь!

        Первый-второй…

Первый, шаг вперед! – и в рай.

        Первый-второй…

А каждый второй – тоже герой, —

В рай попадет вслед за тобой.

        Первый-второй,

        Первый-второй,

        Первый-второй…

1965

Песня о нейтральной полосе

На границе с Турцией или с Пакистаном —

Полоса нейтральная; а справа, где кусты, —

Наши пограничники с нашим капитаном, —

А на левой стороне – ихние посты.

А на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

Капитанова невеста жить решила вместе —

Прикатила, говорит: «Милый!..» – то да сё.

Надо ж хоть букет цветов подарить невесте:

Что за свадьба без цветов! – пьянка, да и всё.

А на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

К ихнему начальнику, точно по повестке,

Тоже баба прикатила – налетела блажь, —

Тоже «милый» говорит, только по-турецки,

Будет свадьба, говорит, свадьба – и шабаш!

А на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

Наши пограничники – храбрые ребята, —

Трое вызвались идти, а с ними капитан, —

Разве ж знать они могли про то, что азиаты

Порешили в ту же ночь вдарить по цветам!

Ведь на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

Пьян от запаха цветов капитан мертвецки,

Ну и ихний капитан тоже в доску пьян, —

Повалился он в цветы, охнув по-турецки,

И, по-русски крикнув «…мать!», рухнул капитан.

А на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

Спит капитан – и ему снится,

Что открыли границу как ворота в Кремле, —

Ему и на фиг не нужна была чужая заграница —

Он пройтиться хотел по ничейной земле.

Почему же нельзя? Ведь земля-то – ничья,

Ведь она – нейтральная!..

А на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

1965

Попутчик

Хоть бы – облачко, хоть бы – тучка

В этот год на моем горизонте, —

Но однажды я встретил попутчика —

Расскажу про него, знакомьтесь.

Он спросил: «Вам куда?» – «До Вологды».

«Ну, до Вологды – это полбеды».

Чемодан мой от водки ломится —

Предложил я, как полагается:

«Может, выпить нам – познакомиться, —

Поглядим, кто быстрей сломается!..»

Он сказал: «Вылезать нам в Вологде,

Ну а Вологда – это вона где!..»

Я не помню, кто первый сломался, —

Помню, он подливал, поддакивал, —

Мой язык как шнурок развязался —

Я кого-то ругал, оплакивал…

И проснулся я в городе Вологде,

Но – убей меня – не припомню где.

А потом мне пришили дельце

По статье Уголовного кодекса, —

Успокоили: «Всё перемелется», —

Дали срок – не дали опомниться.

И остался я в городе Вологде,

Ну а Вологда – это вона где!..

Пятьдесят восьмую дают статью —

Говорят: «Ничего, вы так молоды…»

Если б знал я, с кем еду, с кем водку пью, —

Он бы хрен доехал до Вологды!

Он живет себе в городе Вологде,

А я – на Севере, а Север – вона где!

…Все обиды мои – годы стерли,

Но живу я теперь как в наручниках:

Мне до боли, до кома в горле

Надо встретить того попутчика!

Но живет он в городе Вологде,

А я – на Севере, а Север – вона где!..

1965

«Сыт я по горло, до подбородка…»

Сыт я по горло, до подбородка —

Даже от песен стал уставать, —

Лечь бы на дно, как подводная лодка,

Чтоб не могли запеленговать!

Друг подавал мне водку в стакане,

Друг говорил, что это пройдет,

Друг познакомил с Веркой по пьяне:

Верка поможет, а водка спасет.

Не помогли ни Верка, ни водка:

С водки – похмелье, а с Верки – что взять!

Лечь бы на дно, как подводная лодка, —

И позывных не передавать!..

Сыт я по горло, сыт я по глотку —

Ох, надоело петь и играть, —

Лечь бы на дно, как подводная лодка,

Чтоб не могли запеленговать!

1965

«Мой друг уедет в Магадан…»

Игорю Кохановскому

Мой друг уедет в Магадан —

Снимите шляпу, снимите шляпу!

Уедет сам, уедет сам —

Не по этапу, не по этапу.

Не то чтоб другу не везло,

Не чтоб кому-нибудь назло,

Не для молвы: что, мол, – чудак, —

А просто так.

Быть может, кто-то скажет: «Зря!

Как так решиться – всего лишиться!

Ведь там – сплошные лагеря,

А в них – убийцы, а в них – убийцы…»

Ответит он: «Не верь молве —

Их там не больше, чем в Москве!»

Потом уложит чемодан

И – в Магадан!

Не то чтоб мне – не по годам, —

Я б прыгнул ночью из электрички, —

Но я не еду в Магадан,

Забыв привычки, закрыв кавычки.

Я буду петь под струнный звон

Про то, что будет видеть он,

Про то, что в жизни не видал, —

Про Магадан.

Мой друг поедет сам собой —

С него довольно, с него довольно, —

Его не будет бить конвой —

Он добровольно, он добровольно.

А мне удел от Бога дан…

А может, тоже – в Магадан?

Уехать с другом заодно —

И лечь на дно!..

1965

«В холода, в холода…»

В холода, в холода

От насиженных мест

Нас другие зовут города, —

Будь то Минск, будь то Брест, —

В холода, в холода…

Неспроста, неспроста

От родных тополей

Нас суровые манят места —

Будто там веселей, —

Неспроста, неспроста…

Как нас дома ни грей —

Не хватает всегда

Новых встреч нам и новых друзей, —

Будто с нами беда,

Будто с ними теплей…

Как бы ни было нам

Хорошо иногда —

Возвращаемся мы по домам.

Где же наша звезда?

Может – здесь, может – там…

1965

Высота

Вцепились они в высоту как в свое.

Огонь минометный, шквальный…

А мы всё лезли толпой на нее,

Как на буфет вокзальный.

И крики «ура» застывали во рту,

Когда мы пули глотали.

Семь раз занимали мы ту высоту —

Семь раз мы ее оставляли.

И снова в атаку не хочется всем,

Земля – как горелая каша…

В восьмой раз возьмем мы ее насовсем —

Свое возьмем, кровное, наше!

А можно ее стороной обойти, —

И что мы к ней прицепились?!

Но, видно, уж точно – все судьбы-пути

На этой высотке скрестились.

1965

Песня про снайпера, который через 15 лет после войны спился и сидит в ресторане

А ну-ка, пей-ка,

Кому не лень!

Вам жисть – копейка,

А мне – мишень.

Который в фетрах,

Давай на спор:

Я – на сто метров,

А ты – в упор.

Не та раскладка,

Но я не трус.

Итак, десятка —

Бубновый туз…

Ведь ты же на спор

Стрелял в упор, —

Но я ведь – снайпер,

А ты – тапер.

Куда вам деться!

Мой выстрел – хлоп!

Девятка в сердце,

Десятка – в лоб…

И черной точкой

На белый лист —

Легла та ночка

На мою жисть!

1965

«Мне ребята сказали…»

Мне ребята сказали

        про такую наколку!

На окраине, где даже нет фонарей.

Если выгорит дело —

                   обеспечусь надолго, —

Обеспечу себя я и лучших друзей.

Но в двенадцать часов

Людям хочется спать —

Им назавтра вставать

На работу, —

Не могу им мешать —

Не пойду воровать, —

Мне их сон нарушать

Неохота!

Мне ребята сказали,

        что живет там артистка,

Что у ей – бриллианты, золотишко, деньга, —

И что всё будет тихо,

                   без малейшего риска, —

Ну а после, конечно, мы рванем на бега.

Но в двенадцать часов

Людям хочется спать,

И артистке вставать

На работу, —

Не могу ей мешать —

Не пойду воровать, —

Мне ей сон нарушать

Неохота!

Говорил мне друг Мишка,

                   что у ей есть сберкнижка, —

Быть не может, не может – наш артист не богат!

«Но у ей – подполковник,

        он – ей-ей – ей любовник!» —

Этим доводом Мишка убедил меня, гад.

А в двенадцать часов

Людям хочется спать —

Им назавтра вставать

На работу…

Ничего, не поспят! —

Я иду – сам не рад:

Мне их сон нарушать

Неохота!

…Говорил я ребятам,

                   что она не богата:

Бриллианты – подделка, подполковник сбежал.

Ну а эта артистка —

        лет примерно под триста, —

Не прощу себе в жизни, что ей спать помешал!

Ведь в двенадцать часов

Людям хочется спать —

Им назавтра вставать

На работу, —

Не могу им мешать —

Не пойду воровать, —

Мне их сон нарушать

Неохота!

<1965>

«То была не интрижка…»

То была не интрижка —

Ты была на ладошке,

Как прекрасная книжка

В грубой суперобложке.

Я влюблен был как мальчик —

С тихим трепетом тайным

Я листал наш романчик

С неприличным названьем.

Были слезы, угрозы —

Всё одни и всё те же, —

В основном была проза,

А стихи были реже.

Твои бурные ласки

И все прочие средства —

Это страшно, как в сказке

Очень раннего детства.

Я надеялся втайне,

Что тебя не листали, —

Но тебя, как в читальне,

Слишком многие брали.

Не дождаться мне мига,

Когда я с опозданьем

Сдам с рук на руки книгу

С неприличным названьем.

1965

Песня завистника

Мой сосед объездил весь Союз —

Что-то ищет, а чего – не видно, —

Я в дела чужие не суюсь,

Но мне очень больно и обидно.

У него на окнах – плюш и шелк,

Баба его шастает в халате, —

Я б в Москве с киркой уран нашел

При такой повышенной зарплате!

И сдается мне, что люди врут, —

Он нарочно ничего не ищет:

Для чего? – ведь денежки идут —

Ох, какие крупные деньжищи!

А вчера на кухне ихний сын

Головой упал у нашей двери —

И разбил нарочно мой графин, —

Я – мамаше счет в тройном размере.

Ему, значит, – рупь, а мне – пятак?!

Пусть теперь мне платит неустойку!

Я ведь не из зависти, я так —

Ради справедливости, и только.

…Ничего, я им создам уют —

Живо он квартиру обменяет, —

У них денег – куры не клюют,

А у нас – на водку не хватает!

1965

«Перед выездом в загранку…»

Перед выездом в загранку

Заполняешь кучу бланков —

Это еще не беда, —

Но в составе делегаций

С вами ездит личность в штатском —

Просто завсегда.

А за месяц до вояжа

Инструктаж проходишь даже —

Как там проводить все дни:

Чтоб поменьше безобразий,

А потусторонних связей

Чтобы – ни-ни-ни!

…Личность в штатском – парень рыжий —

Мне представился в Париже:

«Будем с вами жить, я – Никодим.

Вел нагрузки, жил в Бобруйске,

Папа – русский, сам я – русский,

Даже не судим».

Исполнительный на редкость,

Соблюдал свою секретность

И во всем старался мне помочь:

Он теперь по роду службы

Дорожил моею дружбой

Просто день и ночь.

На экскурсию по Риму

Я решил – без Никодиму:

Он всю ночь писал – и вот уснул, —

Но личность в штатском, оказалось,

Раньше боксом увлекалась,

Так что – не рискнул.

Со мной он завтракал, обедал,

Он везде – за мною следом, —

Будто у него нет дел.

Я однажды для порядку

Заглянул в его тетрадку —

Просто обалдел!

Он писал – такая стерьва! —

Что в Париже я на мэра

С кулаками нападал,

Что я к женщинам несдержан

И влияниям подвержен

Будто Запада…

Значит, личность может даже

Заподозрить в шпионаже!..

Вы прикиньте – что тогда?

Это значит – не увижу

Я ни Риму, ни Парижу

Больше никогда!..

1965

«Есть на земле предостаточно рас…»

Есть на земле предостаточно рас —

Просто цветная палитра, —

Воздуху каждый вдыхает за раз

Два с половиною литра!

Если так дальше, то – полный привет —

Скоро конец нашей эры:

Эти китайцы за несколько лет

Землю лишат атмосферы!

Сон мне тут снился неделю подряд —

Сон с пробужденьем кошмарным:

Будто – я в дом, а на кухне сидят

Мао Цзедун с Ли Сын Маном!

И что – разделился наш маленький шар

На три огромные части:

Нас – миллиард, их – миллиард,

А остальное – китайцы.

И что – подают мне какой-то листок:

На, мол, подписывай – ну же, —

Очень нам нужен ваш Дальний Восток —

Ох как ужасно нам нужен!..

Только об этом я сне вспоминал,

Только о нем я и думал, —

Я сослуживца недавно назвал

Мао – простите – Цзедуном!

Но вскорости мы на Луну полетим, —

И что нам с Америкой драться:

Левую – нам, правую – им,

А остальное – китайцам.

1965

«Она на двор – он со двора…»

Она на двор – он со двора, —

Такая уж любовь у них.

А он работает с утра,

Всегда с утра работает.

Ее и знать никто не знал,

А он считал пропащею,

А он носился и страдал

Идеею навязчивой:

У ней отец – полковником,

А у него – пожарником, —

Он, в общем, ей не ровня был,

Но вел себя охальником.

Роман случился просто так,

Роман так странно начался:

Он предложил ей четвертак —

Она давай артачиться…

А черный дым все шел и шел,

А черный дым взвивался вверх…

И так им было хорошо —

Любить ее он клялся век.

А клены длинные росли —

Считались колокольнями, —

А люди шли, а люди шли,

Путями шли окольными…

Какие странные дела

У нас в России лепятся!

А как она ему дала,

Расскажут – не поверится…

А после дела темного,

А после дела крупного

Искал места укромные,

Искал места уютные.

И если б наша власть была

Для нас для всех понятная,

То счастие б она нашла, —

А нынче жизнь – проклятая!..

<1966>

Песня о сумасшедшем доме

Сказал себе я: брось писать, —

        но руки сами просятся.

Ох, мама моя ро́дная, друзья любимые!

Лежу в палате – ко́сятся,

        не сплю: боюсь – набросятся, —

Ведь рядом психи тихие, неизлечимые.

Бывают психи разные —

        не буйные, но грязные, —

Их лечат, мо́рят голодом, их санитары бьют.

И вот что удивительно:

        все ходят без смирительных

И то, что мне приносится, всё психи эти жрут.

Куда там Достоевскому

        с «Записками» известными, —

Увидел бы, покойничек, как бьют об двери лбы!

И рассказать бы Гоголю

        про нашу жизнь убогую, —

Ей-богу, этот Гоголь бы нам не поверил бы.

Вот это му́ка, – плюй на них! —

        они ж ведь, суки, буйные:

Всё норовят меня лизнуть, – ей-богу, нету сил!

Вчера в палате номер семь

        один свихнулся насовсем —

Кричал: «Даешь Америку!» – и санитаров бил.

Я не желаю славы, и

        пока я в полном здравии —

Рассудок не померк еще, но это впереди, —

Вот главврачиха – женщина —

        пусть тихо, но помешана, —

Я говорю: «Сойду с ума!» – она мне: «Подожди!»

Я жду, но чувствую – уже

        хожу по лезвию ноже:

Забыл алфа́вит, падежей припомнил только два…

И я прошу моих друзья,

        чтоб кто бы их бы ни был я,

Забрать его, ему, меня отсюдова!

1966

Про черта

У меня запой от одиночества —

По ночам я слышу голоса…

Слышу – вдруг зовут меня по отчеству, —

Глянул – черт, – вот это чудеса!

Черт мне корчил рожи и моргал, —

А я ему тихонечко сказал:

«Я, брат, коньяком напился вот уж как!

Ну, ты, наверно, пьешь денатурат…

Слушай, черт-чертяка-чертик-чертушка,

Сядь со мной – я очень буду рад…

Да неужели, черт возьми, ты трус?!

Слезь с плеча, а то перекрещусь!»

Черт сказал, что он знаком с Борисовым —

Это наш запойный управдом, —

Черт за обе щёки хлеб уписывал,

Брезговать не стал и коньяком.

Кончился коньяк – не пропадем, —

Съездим к трем вокзалам и возьмем.

Я уснул, к вокзалам черт мой съездил сам…

Просыпаюсь – снова черт, – боюсь:

Или он по новой мне пригрезился,

Или это я ему кажусь.

Черт ругнулся матом, а потом

Целоваться лез, вилял хвостом.

Насмеялся я над ним до коликов

И спросил: «Как там у вас в аду

Отношенье к нашим алкоголикам —

Говорят, их жарят на спирту?!»

Черт опять ругнулся и сказал:

«И там не тот товарищ правит бал!»

…Всё кончилось, светлее стало в комнате, —

Черта я хотел опохмелять.

Но растворился черт как будто в омуте…

Я все жду – когда придет опять…

Я не то чтоб чокнутый какой,

Но лучше – с чертом, чем с самим собой.

1966

Песня-сказка о старом доме на Новом Арбате

(из кинофильма «Саша-Сашенька», 1966)

Стоял тот дом, всем жителям знакомый, —

Его еще Наполеон застал, —

Но вот его назначили для слома,

Жильцы давно уехали из дома,

Но дом пока стоял…

Холодно, холодно, холодно в доме.

Парадное давно не открывалось,

Мальчишки окна выбили уже,

И штукатурка всюду осыпалась, —

Но что-то в этом доме оставалось

На третьем этаже…

Ахало, охало, ухало в доме.

И дети часто жаловались маме

И обходили дом тот стороной, —

Объединясь с соседними дворами,

Вооружась лопатами, ломами,

Вошли туда гурьбой

Дворники, дворники, дворники тихо.

Они стоят и недоумевают,

Назад спешат, боязни не тая:

Вдруг там Наполеонов дух витает!

А может, это просто слуховая

Галлюцинация?..

Боязно, боязно, боязно дворникам.

Но наконец приказ о доме вышел,

И вот рабочий – тот, что дом ломал, —

Ударил с маху гирею по крыше,

А после клялся, будто бы услышал,

Как кто-то застонал

Жалобно, жалобно, жалобно в доме.

…От страха дети больше не трясутся:

Нет дома, что два века простоял,

И скоро здесь по плану реконструкций

Ввысь этажей десятки вознесутся —

Бетон, стекло, металл…

Весело, здорово, красочно будет…

1966

Песня о сентиментальном боксере

Удар, удар… Еще удар…

Опять удар – и вот

Борис Буткеев (Краснодар)

Проводит апперкот.

Вот он прижал меня в углу,

Вот я едва ушел…

Вот апперкот – я на полу,

И мне нехорошо!

И думал Буткеев, мне челюсть кроша:

И жить хорошо, и жизнь хороша!

При счете семь я все лежу —

Рыдают землячки́.

Встаю, ныряю, ухожу —

И мне идут очки.

Неправда, будто бы к концу

Я силы берегу, —

Бить человека по лицу

Я с детства не могу.

Но думал Буткеев, мне ребра круша:

И жить хорошо, и жизнь хороша!

В трибунах свист, в трибунах вой:

«Ату его, он трус!»

Буткеев лезет в ближний бой —

А я к канатам жмусь.

Но он пролез – он сибиряк,

Настырные они, —

И я сказал ему: «Чудак!

Устал ведь – отдохни!»

Но он не услышал – он думал, дыша,

Что жить хорошо и жизнь хороша!

А он все бьет – здоровый, черт! —

Я вижу – быть беде.

Ведь бокс не драка – это спорт

Отважных и т. д.

Вот он ударил – раз, два, три —

И… сам лишился сил, —

Мне руку поднял рефери́,

Которой я не бил.

Лежал он и думал, что жизнь хороша.

Кому хороша, а кому – ни шиша!

1966

Песня о конькобежце на короткие дистанции, которого заставили бежать на длинную

Десять тысяч – и всего один забег

        остался.

В это время наш Бескудников Олег

        зазнался:

Я, говорит, болен, бюллетеню, нету сил —

        и сгинул.

Вот наш тренер мне тогда и предложил:

        беги, мол.

Я ж на длинной на дистанции помру —

        не охну, —

Пробегу, быть может, только первый круг —

        и сдохну!

Но сурово эдак тренер мне: мол, на —

        до, Федя, —

Главное дело – чтобы воля, говорит, была

        к победе.

Воля волей, если сил невпроворот, —

        а я увлекся:

Я на десять тыщ рванул как на пятьсот —

        и спёкся!

Подвела меня – ведь я предупреждал! —

        дыхалка:

Пробежал всего два круга – и упал, —

        а жалко!

И наш тренер, экс– и вице-чемпион

        ОРУДа,

Не пускать меня велел на стадион —

        иуда!

Ведь вчера мы только брали с ним с тоски

        по банке —

А сегодня он кричит: «Меняй коньки

        на санки!»

Жалко тренера – он тренер неплохой, —

        ну бог с ним!

Я ведь нынче занимаюся борьбой

        и боксом, —

Не имею больше я на счет на свой

        сомнений:

Все вдруг стали очень вежливы со мной,

        и – тренер…

1966

«Каждому хочется малость погреться…»

Каждому хочется малость погреться —

Будь ты хоть гомо, хоть тля, —

В космосе шастали как-то пришельцы —

Вдруг впереди Земля,

Наша родная Земля!

Быть может, окончился ихний бензин,

А может, заглохнул мотор, —

Но навстречу им вышел какой-то кретин

И затеял отчаянный спор…

Нет бы – раскошелиться

И накормить пришельца…

Нет бы – раскошелиться,

А он – ни мычит, ни телится!

Не важно, что пришельцы

Не ели черный хлеб, —

Но в их тщедушном тельце —

Огромный интеллект.

И мозгу у пришельцев —

Килограмм примерно шесть, —

Ну а у наших предков —

Только челюсти и шерсть.

Нет бы – раскошелиться

И накормить пришельца…

Нет бы – раскошелиться,

А он – ни мычит, ни телится!

Обидно за предков!

1966

Песня космических негодяев

Вы мне не поверите и просто не поймете:

В космосе страшней, чем даже в дантовском аду, —

По пространству-времени мы прём на звездолете,

Как с горы на собственном заду.

От Земли до Беты – восемь дён,

Ну а до планеты Эпсилон —

Не считаем мы, чтоб не сойти с ума.

Вечность и тоска – ох, влипли как!

Наизусть читаем Киплинга,

А кругом – космическая тьма.

На Земле читали в фантастических романах

Про возможность встречи с иноземным существом, —

Мы на Земле забыли десять заповедей рваных —

Нам все встречи с ближним нипочем!

От Земли до Беты – восемь дён,

Ну а до планеты Эпсилон —

Не считаем мы, чтоб не сойти с ума.

Вечность и тоска – игрушки нам!

Наизусть читаем Пушкина,

А кругом – космическая тьма.

Нам прививки сделаны от слез и грез дешевых,

От дурных болезней и от бешеных зверей, —

Нам плевать из космоса на взрывы всех сверхновых —

На Земле бывало веселей!

От Земли до Беты – восемь дён,

Ну а до планеты Эпсилон —

Не считаем мы, чтоб не сойти с ума.

Вечность и тоска – ох, влипли как!

Наизусть читаем Киплинга,

А кругом – космическая тьма.

Прежнего, земного не увидим небосклона,

Если верить россказням ученых чудаков, —

Ведь, когда вернемся мы, по всем по их законам

На Земле пройдет семьсот веков!

То-то есть смеяться отчего:

На Земле бояться нечего —

На Земле нет больше тюрем и дворцов.

На Бога уповали бедного,

Но теперь узнали: нет его —

Ныне, присно и вовек веков!

1966

В далеком созвездии Тау Кита

В далеком созвездии Тау Кита

Всё стало для нас непонятно, —

Сигнал посылаем: «Вы что это там?» —

А нас посылают обратно.

На Тау Ките

Живут в тесноте —

Живут, между прочим, по-разному —

Товарищи наши по разуму.

Вот, двигаясь по световому лучу

Без помощи, но при посредстве,

Я к Тау Кита этой самой лечу,

Чтоб с ней разобраться на месте.

На Тау Кита

Чегой-то не так —

Там таукитайская братия

Свихнулась, – по нашим понятиям.

Покамест я в анабиозе лежу,

Те таукитяне буянят, —

Все реже я с ними на связь выхожу:

Уж очень они хулиганят.

У таукитов

В алфа́вите слов —

Немного, и строй – буржуазный,

И юмор у них – безобразный.

Корабль посадил я как собственный зад,

Слегка покривив отражатель.

Я крикнул по-таукитянски: «Виват!» —

Что значит по-нашему – «Здрасьте!»

У таукитян

Вся внешность – обман, —

Тут с ними нельзя состязаться:

То явятся, то растворятся…

Мне таукитянин – как вам папуас, —

Мне вкратце об них намекнули.

Я крикнул: «Галактике стыдно за вас!» —

В ответ они чем-то мигнули.

На Тау Ките

Условья не те:

Тут нет атмосферы, тут душно, —

Но таукитяне радушны.

В запале я крикнул им: мать вашу, мол!..

Но кибернетический гид мой

Настолько буквально меня перевел,

Что мне за себя стало стыдно.

Но таукиты —

Такие скоты —

Наверно, успели набраться:

То явятся, то растворятся…

«Вы, братья по полу, – кричу, – мужики!

Ну что…» – тут мой голос сорвался.

Я таукитянку схватил за грудки́:

«А ну, – говорю, – признавайся!..»

Она мне: «Уйди!» —

Мол, мы впереди —

Не хочем с мужчинами знаться, —

А будем теперь почковаться!

Не помню, как поднял я свой звездолет, —

Лечу в настроенье питейном:

Земля ведь ушла лет на триста вперед

По гнусной теорьи Эйнштейна!

Что, если и там,

Как на Тау Кита,

Ужасно повысилось знанье, —

Что, если и там – почкованье?!

1966

Про дикого вепря

В королевстве, где всё тихо и складно,

Где ни войн, ни катаклизмов, ни бурь,

Появился дикий вепрь огромадный —

То ли буйвол, то ли бык, то ли тур.

Сам король страдал желудком и астмой,

Только кашлем сильный страх наводил, —

А тем временем зверюга ужасный

Коих ел, а коих в лес волочил.

И король тотчас издал три декрета:

«Зверя надо одолеть наконец!

Вот кто отчается на это, на это,

Тот принцессу поведет под венец».

А в отчаявшемся том государстве —

Как войдешь, так прямо наискосок —

В бесшабашной жил тоске и гусарстве

Бывший лучший, но опальный стрелок.

На полу лежали люди и шкуры,

Пели песни, пили мёды – и тут

Протрубили во дворе трубадуры,

Хвать стрелка – и во дворец волокут.

И король ему прокашлял: «Не буду

Я читать тебе морали, юнец, —

Но если завтра победишь чуду-юду,

То принцессу поведешь под венец».

А стрелок: «Да это что за награда?!

Мне бы – выкатить портвейну бадью!»

Мол, принцессу мне и даром не надо, —

Чуду-юду я и так победю!

А король: «Возьмешь принцессу – и точка!

А не то тебя раз-два – и в тюрьму!

Ведь это все же королевская дочка!..»

А стрелок: «Ну хоть убей – не возьму!»

И пока король с им так препирался,

Съел уже почти всех женщин и кур

И возле самого дворца ошивался

Этот самый то ли бык, то ли тур.

Делать нечего – портвейн он отспорил, —

Чуду-юду уложил – и убег…

Вот так принцессу с королем опозорил

Бывший лучший, но опальный стрелок.

1966

«Один музыкант объяснил мне пространно…»

Один музыкант объяснил мне пространно,

Что будто гитара свой век отжила, —

Заменят гитару электроорганы,

Электророяль и электропила…

Гитара опять

Не хочет молчать —

Поет ночами лунными,

Как в юность мою,

Своими семью

Серебряными струнами!..

Я слышал вчера – кто-то пел на бульваре:

Был голос уверен, был голос красив, —

Но кажется мне – надоело гитаре

Звенеть под его залихватский мотив.

И все же опять

Не хочет молчать —

Поет ночами лунными,

Как в юность мою,

Своими семью

Серебряными струнами!..

Электророяль мне, конечно, не пара —

Другие появятся с песней другой, —

Но кажется мне – не уйдем мы с гитарой

В заслуженный и нежеланный покой.

Гитара опять

Не хочет молчать —

Поет ночами лунными,

Как в юность мою,

Своими семью

Серебряными струнами!..

1966

«А люди всё роптали и роптали…»

А люди всё роптали и роптали,

А люди справедливости хотят:

«Мы в очереди первыми стояли, —

А те, кто сзади нас, уже едят!»

Им объяснили, чтобы не ругаться:

«Мы просим вас, уйдите, дорогие!

Те, кто едят, – ведь это иностранцы,

А вы, прошу прощенья, кто такие?»

Но люди всё роптали и роптали,

Но люди справедливости хотят:

«Мы в очереди первыми стояли, —

А те, кто сзади нас, уже едят!»

Им снова объяснил администратор:

«Я вас прошу, уйдите, дорогие!

Те, кто едят, – ведь это ж делегаты,

А вы, прошу прощенья, кто такие?»

Но люди всё роптали и роптали,

Но люди справедливости хотят:

«Мы в очереди первыми стояли, —

А те, кто сзади нас, уже едят…»

1966

Для кинофильма «Вертикаль» (1966)

Песня о друге

Если друг

        оказался вдруг

И не друг, и не враг,

        а так,

Если сразу не разберешь,

Плох он или хорош, —

Парня в горы тяни —

        рискни! —

Не бросай одного

        его:

Пусть он в связке в одной

                   с тобой —

Там поймешь, кто такой.

Если парень в горах —

        не ах,

Если сразу раскис —

        и вниз,

Шаг ступил на ледник —

                   и сник,

Оступился – и в крик, —

Значит, рядом с тобой —

                   чужой,

Ты его не брани —

        гони:

Вверх таких не берут

        и тут

Про таких не поют.

Если ж он не скулил,

        не ныл,

Пусть он хмур был и зол,

                   но шел,

А когда ты упал

        со скал,

Он стонал,

        но держал,

Если шел он с тобой

        как в бой,

На вершине стоял – хмельной, —

Значит, как на себя самого

Положись на него!

1966

Здесь вам не равнина

Здесь вам не равнина, здесь климат иной —

Идут лавины одна за одной,

И здесь за камнепадом ревет камнепад, —

И можно свернуть, обрыв обогнуть, —

Но мы выбираем трудный путь,

Опасный, как военная тропа.

Кто здесь не бывал, кто не рисковал —

Тот сам себя не испытал,

Пусть даже внизу он звезды хватал с небес:

Внизу не встретишь, как ни тянись,

За всю свою счастливую жизнь

Десятой доли таких красот и чудес.

Нет алых роз и траурных лент,

И не похож на монумент

Тот камень, что покой тебе подарил, —

Как Вечным огнем, сверкает днем

Вершина изумрудным льдом —

Которую ты так и не покорил.

И пусть говорят, да, пусть говорят,

Но – нет, никто не гибнет зря!

Так лучше – чем от водки и от простуд.

Другие придут, сменив уют

На риск и непомерный труд, —

Пройдут тобой не пройденный маршрут.

Отвесные стены… А ну – не зевай!

Ты здесь на везение не уповай —

В горах не надежны ни камень, ни лед,

        ни скала, —

Надеемся только на крепость рук,

На руки друга и вбитый крюк —

И молимся, чтобы страховка не подвела.

Мы рубим ступени… Ни шагу назад!

И от напряженья колени дрожат,

И сердце готово к вершине бежать из груди.

Весь мир на ладони – ты счастлив и нем

И только немного завидуешь тем,

Другим – у которых вершина еще впереди.

1966

Военная песня

Мерцал закат, как сталь клинка.

Свою добычу смерть считала.

Бой будет завтра, а пока

Взвод зарывался в облака

И уходил по перевалу.

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы —

Они помогут нам!

А до войны – вот этот склон

Немецкий парень брал с тобою,

Он падал вниз, но был спасен, —

А вот сейчас, быть может, он

Свой автомат готовит к бою.

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы —

Они помогут нам!

Ты снова здесь, ты собран весь —

Ты ждешь заветного сигнала.

И парень тот – он тоже здесь,

Среди стрелков из «Эдельвейс», —

Их надо сбросить с перевала!

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы —

Они помогут нам!

Взвод лезет вверх, а у реки —

Тот, с кем ходил ты раньше в паре.

Мы ждем атаки до тоски,

А вот альпийские стрелки

Сегодня что-то не в ударе…

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы —

Они помогут нам!

1966

Скалолазка

Я спросил тебя: «Зачем идете в гору вы? —

А ты к вершине шла, а ты рвалася в бой. —

Ведь Эльбрус и с самолета видно здорово…»

Рассмеялась ты – и взяла с собой.

И с тех пор ты стала близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя, —

Первый раз меня из трещины вытаскивая,

Улыбалась ты, скалолазка моя!

А потом за эти про́клятые трещины,

Когда ужин твой я нахваливал,

Получил я две короткие затрещины —

Но не обиделся, а приговаривал:

«Ох, какая же ты близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя!..»

Каждый раз меня по трещинам выискивая,

Ты бранила меня, альпинистка моя!

А потом на каждом нашем восхождении —

Ну почему ты ко мне недоверчивая?! —

Страховала ты меня с наслаждением,

Альпинистка моя гуттаперчевая!

Ох, какая ж ты не близкая, не ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя!

Каждый раз меня из пропасти вытаскивая,

Ты ругала меня, скалолазка моя.

За тобой тянулся из последней силы я —

До тебя уже мне рукой подать, —

Вот долезу и скажу: «Довольно, милая!»

Тут сорвался вниз, но успел сказать:

«Ох, какая же ты близкая и ласковая,

Альпинистка моя скалоласковая!..»

Мы теперь с тобою одной веревкой связаны —

Стали оба мы скалолазами!

1966

Прощание с горами

В суету городов и в потоки машин

Возвращаемся мы – просто некуда деться! —

И спускаемся вниз с покоренных вершин,

Оставляя в горах свое сердце.

Так оставьте ненужные споры —

Я себе уже всё доказал:

Лучше гор могут быть только горы,

На которых еще не бывал.

Кто захочет в беде оставаться один,

Кто захочет уйти, зову сердца не внемля?!

Но спускаемся мы с покоренных вершин, —

Что же делать – и боги спускались на землю.

Так оставьте ненужные споры —

Я себе уже всё доказал:

Лучше гор могут быть только горы,

На которых еще не бывал.

Сколько слов и надежд, сколько песен и тем

Горы будят у нас – и зовут нас остаться! —

Но спускаемся мы – кто на год, кто совсем, —

Потому что всегда мы должны возвращаться.

Так оставьте ненужные споры —

Я себе уже всё доказал:

Лучше гор могут быть только горы,

На которых никто не бывал!

1966

Она была в Париже

Наверно, я погиб: глаза закрою – вижу.

Наверно, я погиб: робею, а потом —

Куда мне до нее – она была в Париже,

И я вчера узнал – не только в ём одном!

Какие песни пел я ей про Север дальний! —

Я думал: вот чуть-чуть – и будем мы на ты, —

Но я напрасно пел о полосе нейтральной —

Ей глубоко плевать, какие там цветы.

Я спел тогда еще – я думал, это ближе —

«Про счетчик», «Про того, кто раньше с нею был»…

Но что́ ей до меня – она была в Париже, —

Ей сам Марсель Марсо чевой-то говорил!

Я бросил свой завод – хоть, в общем, был не вправе, —

Засел за словари на совесть и на страх…

Но что ей от того – она уже в Варшаве, —

Мы снова говорим на разных языках…

Приедет – я скажу по-польски: «Про́шу, пани,

Прими таким как есть, не буду больше петь…»

Но что́ ей до меня – она уже в Иране, —

Я понял: мне за ней, конечно, не успеть!

Она сегодня здесь, а завтра будет в О́сле, —

Да, я попал впросак, да, я попал в беду!..

Кто раньше с нею был, и тот, кто будет после, —

Пусть пробуют они – я лучше пережду!

1966

«Возле города Пекина…»

Возле города Пекина

Ходят-бродят хунвэйбины,

И старинные картины

Ищут-рыщут хунвэйбины, —

И не то чтоб хунвэйбины

Любят статуи, картины:

Вместо статуй будут урны

«Революции культурной».

И ведь, главное, знаю отлично я,

Как они произносятся, —

Но чтой-то весьма неприличное

На язык ко мне просится:

Хун-вэй-бины…

Вот придумал им забаву

Ихний вождь товарищ Мао:

Не ходите, дети, в школу —

Приходите бить крамолу!

И не то чтоб эти детки

Были вовсе – малолетки, —

Изрубили эти детки

Очень многих на котлетки!

И ведь, главное, знаю отлично я,

Как они произносятся, —

Но чтой-то весьма неприличное

На язык ко мне просится:

Хун-вэй-бины…

Вот немного посидели,

А теперь похулиганим —

Что-то тихо в самом деле, —

Думал Мао с Ляо Бянем. —

Чем еще уконтрапупишь

Мировую атмосферу:

Мы покажем крупный кукиш

СэШэА и СеСеСеРу!

И ведь, главное, знаю отлично я,

Как они произносятся, —

Но чтой-то весьма неприличное

На язык ко мне просится:

Хун-вэй-бины…

1966

О вкусах не спорят

(из кинофильма «Последний жулик», 1966)

О вкусах не спорят: есть тысяча мнений —

Я этот закон на себе испытал, —

Ведь даже Эйнштейн, физический гений,

Весьма относительно всё понимал.

Оделся по моде, как требует век, —

Вы скажете сами:

«Да это же просто другой человек!»

А я – тот же самый.

Вот уж действительно

Всё относительно, —

Всё-всё, всё.

Набедренный пояс из шкуры пантеры, —

О да, неприлично, согласен, ей-ей,

Но так одевались все до нашей эры,

А до нашей эры – им было видней.

Оделся по моде как в каменный век —

Вы скажете сами:

«Да это же просто другой человек!»

А я – тот же самый.

Вот уж действительно

Всё относительно, —

Всё-всё, всё.

Оденусь как рыцарь я после турнира —

Знакомые вряд ли узнают меня, —

И крикну, как Ричард я в драме Шекспира:

«Коня мне! Полцарства даю за коня!»

Но вот усмехнется и скажет сквозь смех

Ценитель упрямый:

«Да это же просто другой человек!»

А я – тот же самый.

Вот уж действительно

Всё относительно, —

Всё-всё, всё.

Вот трость, канотье – я из нэпа, – похоже?

Не надо оваций – к чему лишний шум?

Ах, в этом костюме узнали, – ну что же,

Тогда я одену последний костюм.

Долой канотье, вместо тросточки – стек, —

И шепчутся дамы:

«Да это же просто другой человек!»

А я – тот же самый.

Будьте же бдительны:

Всё относительно, —

Всё-всё, всё!

1966

«Корабли постоят – и ложатся на курс…»

Корабли постоят – и ложатся на курс, —

Но они возвращаются сквозь непогоды…

Не пройдет и полгода – и я появлюсь, —

Чтобы снова уйти на полгода.

Возвращаются все – кроме лучших друзей,

Кроме самых любимых и преданных женщин.

Возвращаются все – кроме тех, кто нужней, —

Я не верю судьбе, а себе – еще меньше.

Но мне хочется верить, что это не так,

Что сжигать корабли скоро выйдет из моды.

Я, конечно, вернусь – весь в друзьях и в делах —

Я, конечно, спою – не пройдет и полгода.

Я, конечно, вернусь – весь в друзьях и в мечтах, —

Я, конечно, спою – не пройдет и полгода.

Зима 1966/67

«Вот – главный вход, но только вот…»

Вот – главный вход, но только вот

Упрашивать – я лучше сдохну, —

Вхожу я через черный ход,

А выходить стараюсь в окна.

Не вгоняю я в гроб никого,

Но вчера меня, тепленького —

Хоть бываю и хуже я сам, —

Оскорбили до ужаса.

И, плюнув в пьяное мурло

И обвязав лицо портьерой,

Я вышел прямо сквозь стекло —

В объятья к милиционеру.

И меня – окровавленного,

Всенародно прославленного,

Прям как был я – в амбиции

Довели до милиции.

И, кулаками покарав

И попинав меня ногами,

Мне присудили крупный штраф —

За то, что я нахулиганил.

А потом – перевязанному,

Несправедливо наказанному —

Сердобольные мальчики

Дали спать на диванчике.

Проснулся я – еще темно, —

Успел поспать и отдохнуть я, —

Встаю и, как всегда, – в окно,

Но на окне – стальные прутья!

И меня – патентованного,

Ко всему подготовленного, —

Эти прутья печальные

Ввергли в бездну отчаянья.

А рано утром – верь не верь —

Я встал, от слабости шатаясь, —

И вышел в дверь – я вышел в дверь! —

С тех пор в себе я сомневаюсь.

В мире – тишь и безветрие,

Чистота и симметрия, —

На душе моей – тягостно,

И живу я безрадостно.

Зима 1966/67

Песня-сказка о нечисти

В заповедных и дремучих

        страшных Муромских лесах

Всяка нечисть бродит тучей

        и в проезжих сеет страх:

Воет воем, что твои упокойники,

Если есть там соловьи – то разбойники.

Страшно, аж жуть!

В заколдованных болотах

        там кикиморы живут, —

Защекочут до икоты

        и на дно уволокут.

Будь ты пеший, будь ты конный —

                   заграбастают,

А уж лешие – так по́ лесу и шастают.

Страшно, аж жуть!

А мужик, купец и воин —

        попадал в дремучий лес, —

Кто зачем: кто с перепою,

        а кто сдуру в чащу лез.

По причине попадали, без причины ли, —

Только всех их и видали – словно сгинули.

Страшно, аж жуть!

Из заморского из лесу,

        где и вовсе сущий ад,

Где такие злые бесы —

        чуть друг друга не едят, —

Чтоб творить им совместное зло потом,

Поделиться приехали опытом.

Страшно, аж жуть!

Соловей-разбойник главный

        им устроил буйный пир,

А от их был Змей трехглавый

        и слуга его – Вампир, —

Пили зелье в черепах, ели бульники,

Танцевали на гробах, богохульники!

Страшно, аж жуть!

Змей Горыныч взмыл на древо,

        ну – раскачивать его:

«Выводи, Разбойник, девок, —

        пусть покажут кой-чего!

Пусть нам лешие попляшут, попоют!

А не то я, матерь вашу, всех сгною!»

Страшно, аж жуть!

Все взревели, как медведи:

        «Натерпелись – сколько лет!

Ведьмы мы али не ведьмы,

        патриотки али нет?!

На́лил бельма, ишь ты, клещ, – отоварился!

А еще на наших женщин позарился!..»

Страшно, аж жуть!

Соловей-разбойник тоже

        был не только лыком шит, —

Гикнул, свистнул, крикнул: «Рожа,

        ты, заморский паразит!

Убирайся без бою, уматывай

И Вампира с собою прихватывай!»

Страшно, аж жуть!

…А теперь седые люди

        помнят прежние дела:

Билась нечисть грудью в груди

        и друг друга извела, —

Прекратилося навек безобразие —

Ходит в лес человек безбоязненно.

И не страшно ничуть!

Зима 1966/67

Песня о новом времени

Как призывный набат, прозвучали в ночи тяжело шаги, —

Значит, скоро и нам – уходить и прощаться без слов.

По нехоженым тропам протопали лошади, лошади,

Неизвестно к какому концу унося седоков.

Наше время иное, лихое, но счастье, как встарь, ищи!

И в погоню летим мы за ним, убегающим, вслед.

Только вот в этой скачке теряем мы лучших товарищей,

На скаку не заметив, что рядом – товарищей нет.

И еще будем долго огни принимать за пожары мы,

Будет долго зловещим казаться нам скрип сапогов,

О войне будут детские игры с названьями старыми,

И людей будем долго делить на своих и врагов.

А когда отгрохочет, когда отгорит и отплачется,

И когда наши кони устанут под нами скакать,

И когда наши девушки сменят шинели на платьица, —

Не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять!..

<1966 или 1967>

Случай в ресторане

В ресторане по стенкам висят тут и там —

«Три медведя», «Заколотый витязь»…

За столом одиноко сидит капитан.

«Разрешите?» – спросил я. «Садитесь!

…Закури!» – «Извините, «Казбек» не курю…»

«Ладно, выпей, – давай-ка посуду!..

Да пока принесут… Пей, кому говорю!

Будь здоров!» – «Обязательно буду!»

«Ну так что же, – сказал, захмелев, капитан, —

Водку пьешь ты красиво, однако.

А видал ты вблизи пулемет или танк?

А ходил ли ты, скажем, в атаку?

В сорок третьем под Курском я был старшиной, —

За моею спиной – такое…

Много всякого, брат, за моею спиной,

Чтоб жилось тебе, парень, спокойно!»

Он ругался и пил, он спросил про отца,

И кричал он, уставясь на блюдо:

«Я полжизни отдал за тебя, подлеца, —

А ты жизнь прожигаешь, иуда!

А винтовку тебе, а послать тебя в бой?!

А ты водку тут хлещешь со мною!..»

Я сидел как в окопе под Курской дугой —

Там, где был капитан старшиною.

Он все больше хмелел, я – за ним по пятам, —

Только в самом конце разговора

Я обидел его – я сказал: «Капитан,

Никогда ты не будешь майором!..»

1967

Парус

Песня беспокойства

А у дельфина

Взрезано брюхо винтом!

Выстрела в спину

Не ожидает никто.

На батарее

Нету снарядов уже.

Надо быстрее

На вираже!

Парус! Порвали парус!

Каюсь! Каюсь! Каюсь!

Даже в дозоре

Можешь не встретить врага.

Это не горе —

Если болит нога.

Петли дверные

Многим скрипят, многим поют:

Кто вы такие?

Вас здесь не ждут!

Парус! Порвали парус!

Каюсь! Каюсь! Каюсь!

Многие лета —

Всем, кто поет во сне!

Все части света

Могут лежать на дне,

Все континенты

Могут гореть в огне, —

Только всё это —

Не по мне!

Парус! Порвали парус!

Каюсь! Каюсь! Каюсь!

1967

Пародия на плохой детектив

Опасаясь контрразведки,

                   избегая жизни светской,

Под английским псевдонимом «мистер Джон

        Ланкастер Пек»,

Вечно в кожаных перчатках —

        чтоб не делать отпечатков, —

Жил в гостинице «Советской» несоветский человек.

Джон Ланкастер в одиночку,

                   преимущественно ночью,

Щелкал носом – в ём был спрятан инфракрасный

        объектив, —

А потом в нормальном свете

                   представало в черном цвете

То, что ценим мы и любим, чем гордится коллектив.

Клуб на улице Нагорной —

                   стал общественной уборной,

Наш родной Центральный рынок – стал похож

        на грязный склад,

Искаженный микропленкой,

        ГУМ – стал маленькой избенкой,

И уж вспомнить неприлично, чем предстал театр МХАТ.

Но работать без подручных —

        может, грустно, а может, скучно, —

Враг подумал – враг был дока, – написал фиктивный чек,

И где-то в дебрях ресторана

                   гражданина Епифана

Сбил с пути и с панталыку несоветский человек.

Епифан казался жадным,

                   хитрым, умным, плотоядным,

Меры в женщинах и в пиве он не знал и не хотел.

В общем так: подручный Джона

        был находкой для шпиона, —

Так случиться может с каждым – если пьян и мягкотел!

«Вот и первое заданье:

                   в три пятнадцать возле бани —

Может, раньше, а может, позже – остановится такси, —

Надо сесть, связать шофера,

                   разыграть простого вора, —

А потом про этот случай раструбят по «Би-би-си».

И еще. Побрейтесь свеже,

                   и на выставке в Манеже

К вам приблизится мужчина с чемоданом – скажет он:

«Не хотите ли черешни?»

                   Вы ответите: «Конечно», —

Он вам даст батон с взрывчаткой – принесете мне батон.

А за это, друг мой пьяный, —

                   говорил он Епифану, —

Будут деньги, дом в Чикаго, много женщин и машин!»

…Враг не ведал, дурачина:

                   тот, кому всё поручил он,

Был – чекист, майор разведки и прекрасный семьянин.

Да, до этих штучек мастер

                   этот самый Джон Ланкастер!..

Но жестоко просчитался пресловутый мистер Пек —

Обезврежен он, и даже

                   он пострижен и посажен, —

А в гостинице «Советской» поселился мирный грек.

1967

Профессионалы

Профессионалам —

        зарплата навалом, —

Плевать, что на лед они зубы плюют.

Им платят деньжищи —

                   огромные тыщи, —

И даже за проигрыш, и за ничью.

Игрок хитер – пусть

                   берет на корпус,

Бьет в зуб ногой и – ни в зуб ногой, —

А сам в итоге

        калечит ноги —

И вместо клюшки идет с клюкой.

Профессионалам,

        отчаянным малым,

Игра – лотерея, – кому повезет.

Играют с партнером —

                   как бык с матадором, —

Хоть, кажется, принято – наоборот.

Как будто мертвый

        лежит партнер твой, —

И ладно, черт с ним – пускай лежит.

Не оплошай, бык, —

        бог хочет шайбы,

Бог на трибуне – он не простит!

Профессионалам

        судья криминалом

Ни бокс не считает, ни злой мордобой, —

И с ними лет двадцать

                   кто мог потягаться —

Как школьнику драться с отборной шпаной?!

Но вот недавно

        их козырь главный —

Уже не козырь, а так – пустяк, —

И их оружьем

        теперь не хуже

Их бьют, к тому же – на скоростях.

Профессионалы

        в своем Монреале

Пускай разбивают друг другу носы, —

Но их представитель

                   (хотите – спросите!)

Недавно заклеен был в две полосы.

Сперва распластан,

        а после – пластырь…

А ихний пастор – ну как назло! —

Он перед боем

        знал, что слабо́ им, —

Молились строем – не помогло.

Профессионалам

        по всяким каналам —

То много, то мало – на банковский счет, —

А наши ребята

        за ту же зарплату

Уже пятикратно уходят вперед!

Пусть в высшей лиге

                   плетут интриги,

И пусть канадским зовут хоккей —

За нами слово, —

        до встречи снова!

А футболисты – до лучших дней…

1967

Песенка про йогов

Чем славится индийская культура?

Ну, скажем, – Шива – многорук, клыкаст…

Еще артиста знаем – Радж Капюра,

И касту йогов – странную из каст.

Говорят, что раньше йог

мог

Ни черта не брамши в рот —

год, —

А теперь они рекорд

бьют:

Всё едят и целый год

пьют!

А что же мы? И мы не хуже многих —

Мы тоже можем много выпивать, —

И бродят многочисленные йоги —

Их, правда, очень трудно распознать.

Очень много может йог

штук:

Вот один недавно лег

вдруг —

Третий день уже летит, —

стыд! —

Ну а йог себе лежит

спит.

Я знаю, что у них секретов много, —

Поговорить бы с йогом тет-на-тет, —

Ведь даже яд не действует на йога:

На яды у него иммунитет.

Под водой не дышит час —

раз,

Не обидчив на слова —

два,

Если чует, что старик

вдруг —

Скажет «стоп!», и в тот же миг —

труп!

Я попросил подвыпимшего йога

(Он бритвы, гвозди ел как колбасу):

«Послушай, друг, откройся мне – ей-бога,

С собой в могилу тайну унесу!»

Был ответ на мой вопрос

прост,

Но поссорились мы с ним

в дым, —

Я бы мог открыть ответ

тот,

Но йог велел хранить секрет,

вот…

1967

Песня-сказка про джинна

У вина достоинства, говорят, целебные, —

Я решил попробовать – бутылку взял, открыл…

Вдруг оттуда вылезло чтой-то непотребное:

Может быть, зеленый змий, а может – крокодил!

Если я чего решил – я выпью обязательно, —

Но к этим шуткам отношусь очень отрицательно!

А оно – зеленое, пахучее, противное —

Прыгало по комнате, ходило ходуном, —

А потом послышалось пенье заунывное —

И виденье оказалось грубым мужуком!

Если я чего решил – я выпью обязательно, —

Но к этим шуткам отношусь очень отрицательно!

Если б было у меня времени хотя бы час —

Я бы дворников позвал с метлами, а тут

Вспомнил детский детектив – «старика Хоттабыча» —

И спросил: «Товарищ ибн, как тебя зовут?»

Если я чего решил – я выпью обязательно, —

Но к этим шуткам отношусь очень отрицательно!

«Так что хитрость, – говорю, – брось свою иудину —

Прямо, значит, отвечай: кто тебя послал,

Кто загнал тебя сюда, в винную посудину,

От кого скрывался ты и чего скрывал?»

Тут мужик поклоны бьет, отвечает вежливо:

«Я не вор, я не шпион, я вообще-то – дух, —

За свободу за мою – захотите ежли вы —

Изобью для вас любого, можно даже двух!»

Тут я понял: это – джинн, – он ведь может многое —

Он же может мне сказать «Враз озолочу!»…

«Ваше предложение, – говорю, – убогое.

Морды будем после бить – я вина хочу!

Ну а после – чудеса по такому случаю:

До небес дворец хочу – ты на то и бес!..»

А он мне: «Мы таким делам вовсе не обучены, —

Кроме мордобитиев – никаких чудес!»

«Врешь!» – кричу. «Шалишь!» – кричу. Но и дух —

        в амбицию, —

Стукнул раз – специалист! – видно по нему.

Я, конечно, побежал – позвонил в милицию.

«Убивают, – говорю, – прямо на дому!»

Вот они подъехали – показали аспиду!

Супротив милиции он ничего не смог:

Вывели болезного, руки ему – за́ спину

И с размаху кинули в черный воронок.

…Что с ним стало? Может быть, он в тюряге мается, —

Чем в бутылке, лучше уж в Бутырке посидеть!

Ну а может, он теперь боксом занимается, —

Если будет выступать – я пойду смотреть!

1967

Песня о вещем Олеге

Как ныне сбирается вещий Олег

        Щита прибивать на ворота,

Как вдруг подбегает к нему человек —

        И ну шепелявить чего-то.

«Эх, князь, – говорит ни с того ни с сего, —

Ведь примешь ты смерть от коня своего!»

Но только собрался идти он на вы —

        Отмщать неразумным хазарам,

Как вдруг прибежали седые волхвы,

        К тому же разя перегаром, —

И говорят ни с того ни с сего,

Что примет он смерть от коня своего.

«Да кто вы такие, откуда взялись?! —

        Дружина взялась за нагайки. —

Напился, старик, – так пойди похмелись,

        И неча рассказывать байки

И говорить ни с того ни с сего,

Что примет он смерть от коня своего!»

Ну, в общем, они не сносили голов, —

        Шутить не могите с князьями! —

И долго дружина топтала волхвов

        Своими гнедыми конями:

Ишь, говорят ни с того ни с сего,

Что примет он смерть от коня своего!

А вещий Олег свою линию гнул,

        Да так, что никто и не пикнул, —

Он только однажды волхвов вспомянул,

        И то – саркастически хмыкнул:

Ну надо ж болтать ни с того ни с сего,

Что примет он смерть от коня своего!

«А вот он, мой конь – на века опочил, —

        Один только череп остался!..» —

Олег преспокойно стопу возложил —

        И тут же на месте скончался:

Злая гадюка кусила его —

И принял он смерть от коня своего.

…Каждый волхвов покарать норовит, —

        А нет бы – послушаться, правда?

Олег бы послушал – еще один щит

        Прибил бы к вратам Цареграда.

Волхвы-то сказали с того и с сего,

Что примет он смерть от коня своего!

1967

Два письма

I

Здравствуй, Коля, милый мой, друг мой ненаглядный!

Во первы́х строках письма шлю тебе привет.

Вот вернешься ты, боюсь, занятой, нарядный —

Не заглянешь и домой, – сразу в сельсовет.

Как уехал ты – я в крик, – бабы прибежали:

«Ой, разлуки, – говорят, – ей не перенесть».

Так скучала за тобой, что меня держали, —

Хоть причина не скучать очень даже есть.

Тута Пашка приходил – кум твой окаянный, —

Еле-еле не далась – даже щас дрожу.

Он три дня уж, почитай, ходит злой и пьяный —

Перед тем как приставать, пьет для куражу.

Ты, болтают, получил премию большую;

Будто Борька, наш бугай, – первый чемпион…

К злыдню этому быку я тебя ревную

И люблю тебя сильней, нежели чем он.

Ты приснился мне во сне – пьяный, злой, угрюмый, —

Если думаешь чего – так не мучь себя:

С агрономом я прошлась, – только ты не думай —

Говорили мы весь час только про тебя.

Я-то ладно, а вот ты – страшно за тебя-то:

Тут недавно приезжал очень важный чин, —

Так в столице, говорит, всякие развраты,

Да и женщин, говорит, больше, чем мужчин.

Ты уж, Коля, там не пей – потерпи до дому, —

Дома можешь хоть чего: можешь – хоть в запой!

Мне не надо никого – даже агроному, —

Хоть культурный человек – не сравню с тобой.

Наш амбар в дожди течет – прохудился, верно, —

Без тебя невмоготу – кто создаст уют?!

Хоть какой, но приезжай – жду тебя безмерно!

Если можешь, напиши – что там продают.

1967

II

Не пиши мне про любовь – не поверю я:

Мне вот тут уже дела твои прошлые.

Слушай лучше: тут – с лавсаном материя, —

Если хочешь, я куплю – вещь хорошая.

Водки я пока не пил – ну ни стопочки!

Экономлю и не ем даже супу я, —

Потому что я куплю тебе кофточку,

Потому что я люблю тебя, глупая.

Был в балете, – мужики девок лапают.

Девки – все как на подбор – в белых тапочках.

Вот пишу, а слезы душат и капают:

Не давай себя хватать, моя лапочка!

Наш бугай – один из первых на выставке.

А сперва кричали – будто бракованный, —

Но очухались – и вот дали приз таки:

Весь в медалях он лежит, запакованный.

Председателю скажи, пусть избу мою

Кроют нынче же, и пусть травку выкосют, —

А не то я тёлок крыть – не подумаю:

Рекордсмена портить мне – накось, выкуси!

Пусть починют наш амбар – ведь не гнить зерну!

Будет Пашка приставать – с им как с предателем!

С агрономом не гуляй – ноги выдерну, —

Можешь раза два пройтись с председателем!

До свидания, я – в ГУМ, за покупками:

Это – вроде наш лабаз, но – со стеклами…

Ты мне можешь надоесть с полушубками,

В сером платьице с узорами блеклыми.

…Тут стоит культурный парк по-над речкою,

В ём гуляю – и плюю только в урны я.

Но ты, конечно, не поймешь – там, за печкою, —

Потому – ты темнота некультурная.

1966

Песня о вещей Кассандре

Долго Троя в положении осадном

Оставалась неприступною твердыней,

Но троянцы не поверили Кассандре, —

Троя, может быть, стояла б и поныне.

Без умолку безумная девица

Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!»

Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев —

Во все века сжигали люди на кострах.

И в ночь, когда из чрева лошади на Трою

Спустилась смерть, как и положено, крылата,

Над избиваемой безумною толпою

Кто-то крикнул: «Это ведьма виновата!»

Без умолку безумная девица

Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!»

Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев —

Во все века сжигали люди на кострах.

И в эту ночь, и в эту смерть, и в эту смуту,

Когда сбылись все предсказания на славу,

Толпа нашла бы подходящую минуту,

Чтоб учинить свою привычную расправу.

Без устали безумная девица

Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!»

Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев —

Во все века сжигали люди на кострах.

Конец простой – хоть не обычный, но досадный:

Какой-то грек нашел Кассандрину обитель, —

И начал пользоваться ей не как Кассандрой,

А как простой и ненасытный победитель.

Без умолку безумная девица

Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!»

Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев —

Во все века сжигали люди на кострах.

1967

Случай на шахте

Сидели пили вразнобой

«Мадеру», «старку», «зверобой» —

И вдруг нас всех зовут в забой, до одного:

У нас – стахановец, гагановец,

Загладовец, – и надо ведь,

Чтоб завалило именно его.

Он – в прошлом младший офицер,

Его нам ставили в пример,

Он был как юный пионер – всегда готов, —

И вот он прямо с корабля

Пришел стране давать угля, —

А вот сегодня – наломал, как видно, дров.

Спустились в штрек, и бывший зэк —

Большого риска человек —

Сказал: «Беда для нас для всех, для всех одна.

Вот раскопаем – он опять

Начнет три нормы выполнять,

Начнет стране угля давать – и нам хана.

Так что, вы, братцы, – не стараться,

А поработаем с прохладцей —

Один за всех и все за одного».

…Служил он в Таллинне при Сталине —

Теперь лежит заваленный, —

Нам жаль по-человечески его…

1967

Ой, где был я вчера

Ой, где был я вчера – не найду, хоть убей!

Только помню, что стены – с обоями,

Помню – Клавка была, и подруга при ей, —

Целовался на кухне с обоими.

А наутро я встал —

Мне давай сообщать,

Что хозяйку ругал,

Всех хотел застращать,

Будто голым скакал,

Будто песни орал,

А отец, говорил,

У меня – генерал!

А потом рвал рубаху и бил себя в грудь,

Говорил, будто все меня продали,

И гостям, говорят, не давал продыхнуть —

Донимал их своими аккордами.

А потом кончил пить —

Потому что устал, —

Начал о́б пол крушить

Благородный хрусталь,

Лил на стены вино,

А кофейный сервиз,

Растворивши окно,

Взял да выбросил вниз.

И никто мне не мог даже слова сказать.

Но потом потихоньку оправились, —

Навалились гурьбой, стали руки вязать,

И в конце уже – все позабавились.

Кто – плевал мне в лицо,

А кто – водку лил в рот,

А какой-то танцор

Бил ногами в живот…

Молодая вдова,

Верность слову храня, —

Ведь живем однова —

Пожалела меня.

И бледнел я на кухне разбитым лицом,

Делал вид, что пошел на попятную.

«Развяжите, – кричал, – да и дело с концом!»

Развязали, – но вилки попрятали.

Тут вообще началось —

Не опишешь в словах, —

И откуда взялось

Столько силы в руках! —

Я как раненый зверь

Напоследок чудил:

Выбил окна и дверь

И балкон уронил.

Ой, где был я вчера – не найду днем с огнем!

Только помню, что стены – с обоями, —

И осталось лицо – и побои на нем, —

Ну куда теперь выйти с побоями!

…Если правда оно —

Ну хотя бы на треть, —

Остается одно:

Только лечь помереть!

Хорошо, что вдова

Всё смогла пережить,

Пожалела меня —

И взяла к себе жить.

1967

Песня про правого инсайда

Мяч затаился в стриженой траве.

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас – «четыре-два-четыре».

Ох инсайд! Для него – что футбол, что балет,

И всегда он играет по правому краю, —

Справедливости в мире и на́ поле нет —

Потому я всегда только слева играю.

Мяч затаился в стриженой траве.

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас – «четыре-два-четыре».

Вот инсайд гол забил, получив точный пас.

Я хочу, чтоб он встретился мне на дороге, —

Не могу: меня тренер поставил в запас,

А ему сходят с рук перебитые ноги.

Мяч затаился в стриженой траве.

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас – «четыре-два-четыре».

Ничего! Я немножечко повременю,

И пускай не дают от команды квартиру —

Догоню, я сегодня его догоню, —

Пусть меня не заявят на первенство миру.

Мяч затаился в стриженой траве.

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас – «четыре-два-четыре».

Ничего! После матча его подожду —

И тогда побеседуем с ним без судьи мы, —

Пропаду, чует сердце мое – попаду

Со скамьи запасных на скамью подсудимых.

Мяч затаился в стриженой траве.

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас – «четыре-два-четыре».

1967, ред. 1968

Для кинофильма «Война под крышами» (1967, 1971)

«У нас вчера с позавчера…»

У нас вчера с позавчера

        шла спокойная игра —

Козырей в колоде каждому хватало,

И сходились мы на том,

        что, оставшись при своем,

Расходились, а потом – давай сначала!

Но вот явились к нам они – сказали «Здрасьте!»

Мы их не ждали, а они уже пришли…

А в колоде как-никак – четыре масти, —

Они давай хватать тузы и короли!

И пошла у нас с утра

        неудачная игра, —

Не мешайте и не хлопайте дверями!

И шерстят они нас в пух —

                   им успех, а нам испуг, —

Но тузы – они ведь бьются козырями!

А вот явились к нам они – сказали «Здрасьте!»

Мы их не ждали, а они уже пришли…

А в колоде как-никак – четыре масти, —

И им достались все тузы и короли!

Шла неравная игра —

        одолели шулера, —

Карта прет им, ну а нам – пойду покличу!

Зубы щелкают у них —

        видно, каждый хочет вмиг

Кончить дело – и начать делить добычу.

А вот явились к нам они – сказали «Здрасьте!»

Мы их не ждали, а они уже пришли…

А в колоде как-никак – четыре масти, —

И им достались все тузы и короли!

Только зря они шустры —

                   не сейчас конец игры!

Жаль, что вечер на дворе такой безлунный!..

Мы плетемся наугад,

        нам фортуна кажет зад, —

Но ничего – мы рассчитаемся с фортуной!

И вот явились к нам они – сказали «Здрасьте!»

Мы их не ждали, а они уже пришли…

Но в колоде все равно – четыре масти, —

И нам достанутся тузы и короли!

1967

Аисты

Небо этого дня —

        ясное,

Но теперь в нем – броня

                   лязгает.

А по нашей земле —

        гул стоит,

И деревья в смоле —

        грустно им.

Дым и пепел встают

        как кресты,

Гнезд по крышам не вьют

                   аисты.

Колос – в цвет янтаря, —

                   успеем ли?

Нет! Выходит, мы зря

                   сеяли.

Что ж там, цветом в янтарь,

                   светится?

Это в поле пожар

        мечется.

Разбрелись все от бед

                   в стороны…

Певчих птиц больше нет —

                   во́роны!

И деревья в пыли

        к осени.

Те, что песни могли, —

                   бросили.

И любовь не для нас, —

                   верно ведь,

Что нужнее сейчас

        ненависть?

Дым и пепел встают

        как кресты,

Гнезд по крышам не вьют

                   аисты.

Лес шумит, как всегда,

                   кронами,

А земля и вода —

        стонами.

Но нельзя без чудес —

                   аукает

Довоенными лес

        звуками.

Побрели все от бед

        на восток,

Певчих птиц больше нет,

                   нет аистов.

Воздух звуки хранит

                   разные,

Но теперь в нем – гремит,

                   лязгает.

Даже цокот копыт —

                   топотом,

Если кто закричит —

                   шепотом.

Побрели все от бед

        на восток, —

И над крышами нет

        аистов…

1967

Лукоморья больше нет

Антисказка

Лукоморья больше нет,

От дубов простыл и след, —

Дуб годится на паркет —

                   так ведь нет:

Выходили из избы

Здоровенные жлобы —

Порубили все дубы

        на гробы.

Ты уймись, уймись, тоска,

У меня в груди!

Это – только присказка,

Сказка – впереди.

Распрекрасно жить в домах

На куриных на ногах,

Но явился всем на страх

                   вертопрах, —

Добрый молодец он был —

Бабку Ведьму подпоил,

Ратный подвиг совершил,

                   дом спалил.

Тридцать три богатыря

Порешили, что зазря

Берегли они царя

        и моря, —

Кажный взял себе надел —

Кур завел – и в ём сидел,

Охраняя свой удел

        не у дел.

Ободрав зеленый дуб,

Дядька ихний сделал сруб,

С окружающими туп

                   стал и груб, —

И ругался день-деньской

Бывший дядька их морской,

Хоть имел участок свой

                   под Москвой.

Здесь и вправду ходит Кот, —

Как направо – так поет,

Как налево – так загнет

                   анекдот, —

Но, ученый сукин сын,

Цепь златую снес в торгсин

И на выручку – один —

                   в магазин.

Как-то раз за божий дар

Получил он гонорар, —

В Лукоморье перегар —

                   на гектар!

Но хватил его удар, —

Чтоб избегнуть божьих кар,

Кот диктует про татар

                   мемуар.

И Русалка – вот дела! —

Честь недолго берегла —

И однажды, как смогла,

                   родила, —

Тридцать три же мужука

Не желают знать сынка, —

Пусть считается пока —

                   сын полка.

Как-то раз один Колдун —

Врун, болтун и хохотун —

Предложил ей как знаток

                   дамских струн:

Мол, Русалка, всё пойму

И с дитем тебя возьму, —

И пошла она к ему

        как в тюрьму.

Бородатый Черномор —

Лукоморский первый вор —

Он давно Людмилу спер, —

                   ох, хитер!

Ловко пользуется, тать,

Тем, что может он летать:

Зазеваешься – он хвать! —

                   и тикать.

А коверный самолет

Сдан в музей в запрошлый год —

Любознательный народ

                   так и прет!

Без опаски старый хрыч

Баб ворует, хнычь не хнычь, —

Ох, скорей ему накличь

                   паралич!

Нету мочи, нету сил, —

Леший как-то недопил —

Лешачиху свою бил

        и вопил:

«Дай рубля, прибью а то, —

Я добытчик али кто?!

А не дашь – тады пропью

                   долото!»

«Я ли ягод не носил?! —

Снова Леший голосил. —

А коры по скольку кил

                   приносил!

Надрывался – издаля,

Всё твоей забавы для, —

Ты ж жалеешь мне рубля —

                   ах ты тля!»

И невиданных зверей,

Дичи всякой – нету ей:

Понаехало за ей

        егерей…

В общем, значит, не секрет:

Лукоморья больше нет, —

Всё, про что писал поэт,

                   это – бред.

Ты уймись, уймись, тоска, —

Душу мне не рань!

Раз уж это присказка —

Значит, сказка – дрянь.

1967

Сказка о несчастных сказочных персонажах

На краю края земли, где небо ясное

Как бы вроде даже сходит за кордон,

На горе стояло здание ужасное,

Издаля напоминавшее ООН.

Всё сверкает как зарница —

Красота, – но только вот

В этом здании царица

В заточении живет.

И Кощей Бессмертный грубую животную

Это здание поставил охранять, —

Но по-своему несчастное и кроткое,

Может, было то животное – как знать!

От большой тоски по маме

Вечно чудище в слезах, —

Ведь оно с семью главами,

О пятнадцати глазах.

Сам Кощей (он мог бы раньше – врукопашную)

От любви к царице высох и увял —

Стал по-своему несчастным старикашкою, —

Ну а зверь – его к царице не пускал.

«Пропусти меня, чего там,

Я ж от страсти трепещу!..»

«Хочь снимай меня с работы —

Ни за что не пропущу!»

Добрый молодец Иван решил попасть туда:

Мол, видали мы кощеев, так-растак!

Он все время: где чего – так сразу шасть туда, —

Он по-своему несчастный был – дурак!

То ли выпь захохотала,

То ли филин заикал, —

На душе тоскливо стало

У Ивана-дурака.

Началися его подвиги напрасные,

С баб-ягами никчемушная борьба, —

Тоже ведь она по-своему несчастная —

Эта самая лесная голытьба.

Сколько ведьмочков пришипнул! —

Двух молоденьких, в соку, —

Как увидел утром – всхлипнул:

Жалко стало, дураку!

Но, однако же, приблизился, дремотное

Состоянье превозмог свое Иван, —

В уголку лежало бедное животное,

Все главы свои склонившее в фонтан.

Тут Иван к нему сигает —

Рубит головы спеша, —

И к Кощею подступает,

Кладенцом своим маша.

И грозит он старику двухтыщелетнему:

«Щас, – говорит, – бороду-то мигом обстригу!

Так умри ты, сгинь, Кощей!» А тот в ответ ему:

«Я бы – рад, но я бессмертный – не могу!»

Но Иван себя не помнит:

«Ах ты, гнусный фабрикант!

Вон настроил сколько комнат, —

Девку спрятал, интриган!

Я закончу дело, взявши обязательство!..» —

И от этих-то неслыханных речей

Умер сам Кощей, без всякого вмешательства, —

Он неграмотный, отсталый был Кощей.

А Иван, от гнева красный, —

Пнул Кощея, плюнул в пол —

И к по-своему несчастной

Бедной узнице взошел!..

1967

Спасите наши души

Уходим под воду

В нейтральной воде.

Мы можем по году

Плевать на погоду, —

А если накроют —

Локаторы взвоют

О нашей беде.

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

        Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше, —

И ужас режет души

        Напополам…

И рвутся аорты,

Но наверх – не сметь!

Там слева по борту,

Там справа по борту,

Там прямо по ходу —

Мешает проходу

Рогатая смерть!

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

        Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше, —

И ужас режет души

        Напополам…

Но здесь мы – на воле, —

Ведь это наш мир!

Свихнулись мы, что ли, —

Всплывать в минном поле!

«А ну, без истерик!

Мы врежемся в берег», —

Сказал командир.

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

        Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше, —

И ужас режет души

        Напополам…

Всплывем на рассвете —

Приказ есть приказ!

Погибнуть во цвете —

Уж лучше при свете!

Наш путь не отмечен…

Нам нечем… Нам нечем!..

Но помните нас!

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

        Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше, —

И ужас режет души

        Напополам…

Вот вышли наверх мы.

Но выхода нет!

Вот – полный на верфи!

Натянуты нервы.

Конец всем печалям,

Концам и началам —

Мы рвемся к причалам

Заместо торпед!

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

        Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше, —

И ужас режет души

        Напополам…

Спасите наши души!

Спасите наши души…

1967

Дом хрустальный

(из кинофильма «Хозяин тайги», 1968)

Если я богат, как царь морской,

Крикни только мне: «Лови блесну!» —

Мир подводный и надводный свой,

Не задумываясь, выплесну!

Дом хрустальный на горе – для нее,

Сам, как пес бы, так и рос – в цепи.

Родники мои серебряные,

Золотые мои россыпи!

Если беден я, как пес – один,

И в дому моем – шаром кати, —

Ведь поможешь ты мне, Господи,

Не позволишь жизнь скомкати!

Дом хрустальный на горе – для нее,

Сам, как пес бы, так и рос – в цепи.

Родники мои серебряные,

Золотые мои россыпи!

Не сравнил бы я любую с тобой —

Хоть казни меня, расстреливай.

Посмотри, как я любуюсь тобой, —

Как мадонной Рафаэлевой!

Дом хрустальный на горе – для нее,

Сам, как пес бы, так и рос – в цепи.

Родники мои серебряные,

Золотые мои россыпи!

1967

Для кинофильма «Интервенция» (1968, 1987)

«До нашей эры соблюдалось чувство меры…»

До нашей эры соблюдалось чувство меры,

Потом бандитов называли – «флибустьеры», —

Теперь названье звучное «пират»

        Забыли, —

        Бить их

        И словом оскорбить их

        Всякий рад.

Бандит же ближних возлюбил – души не чает,

И если чтой-то им карман отягощает —

Он подойдет к им как интеллигент,

        Улыбку

        Выжмет —

        И облегчает ближних

        За момент.

А если ближние начнут сопротивляться,

Излишне нервничать и сильно волноваться, —

Тогда бандит поступит как бандит:

        Он стрельнет

        Трижды —

        И вмиг приводит ближних

        В трупный вид.

А им за это – ни чинов, ни послаблений, —

Доходит даже до взаимных оскорблений, —

Едва бандит выходит за порог,

        Как сразу:

        «Стойте!

        Невинного не стройте!

        Под замок!»

На теле общества есть много паразитов,

Но почемуй-то все стесняются бандитов, —

И с возмущеньем хочется сказать:

        «Поверьте, —

        Боже,

        Бандитов надо тоже

        Понимать!»

1967

Песня Бродского

Как все, мы веселы бываем и угрюмы,

Но если надо выбирать и выбор труден —

Мы выбираем деревянные костюмы, —

        Люди! Люди!

Нам будут долго предлагать не прогадать:

«Ах, – скажут, – что вы! Вы еще не жили!

Вам надо только-только начинать!..» —

Ну а потом предложат: или – или.

Или пляжи, вернисажи, или даже

Пароходы, в них наполненные трюмы,

Экипажи, скачки, рауты, вояжи —

Или просто деревянные костюмы.

И будут веселы они или угрюмы,

И будут в роли злых шутов и добрых судей, —

Но нам предложат деревянные костюмы, —

        Люди! Люди!

Нам даже могут предложить и закурить:

«Ах, – вспомнят, – вы ведь долго не курили!

Да вы еще не начинали жить!..» —

Ну а потом предложат: или – или.

Дым папиросы навевает что-то, —

Одна затяжка – веселее думы.

Курить охота! Как курить охота!

Но надо выбрать деревянные костюмы.

И будут вежливы и ласковы настолько —

Предложат жизнь счастливую на блюде, —

Но мы откажемся – и бьют они жестоко, —

        Люди! Люди! Люди!

1967

«Мао Цзедун – большой шалун…»

Мао Цзедун —

        большой шалун —

Он до сих пор не прочь кого-нибудь потискать, —

Заметив слабину,

        меняет враз жену, —

И вот недавно докатился до артистки.

Он маху дал —

        он похудал:

У ней открылся темперамент слишком бурный, —

Не баба – зверь, —

        она теперь

Вершит делами «революции культурной».

А ну-ка встань, Цин Цзянь,

                   а ну талмуд достань, —

Уже трепещут мужнины враги!

Уже видать концы —

        жена Лю Шаоци

Сломала две свои собачие ноги.

А кто не чтит цитат,

        тот – ренегат и гад, —

Тому на задницы наклеим дацзыбао!

Кто с Мао вступит в спор,

                   тому дадут отпор

Его супруга вместе с другом Линем Бяо.

А кто не верит нам,

        тот – негодяй и хам,

А кто не верит нам, тот – прихвостень и плакса.

Марксизм для нас – азы,

        ведь Маркс не плыл в Янцзы, —

Китаец Мао раздолбал еврея Маркса!

1967

«От скушных шабашей…»

От скушных шаба́шей

Смертельно уставши,

Две ведьмы идут и беседу ведут:

«Ну что ты, брат-ведьма,

Пойтить посмотреть бы,

Как в городе наши живут!

Как всё изменилось!

Уже развалилось

Подножие Лысой горы.

И молодцы вроде

Давно не заходят —

Остались одни упыри…»

Спросил у них леший:

«Вы камо грядеши?»

«Намылились в город – у нас ведь тоска».

«Ах, гнусные бабы!

Да взяли хотя бы

С собою меня, старика».

Ругая друг дружку,

Взошли на опушку.

Навстречу попался им враг-вурдалак.

Он скверно ругался,

Он к им увязался,

Кричал, будто знает, что как.

Те к лешему: как он?

«Возьмем вурдалака!

Но кровь не сосать и прилично вести!»

Тот малость покрякал,

Клыки свои спрятал —

Красавчиком стал, – хочь крести.

Освоились быстро, —

Под видом туристов

Поели-попили в кафе «Гранд-отель».

Но леший поганил

Своими ногами —

И их попросили оттель.

Пока леший брился,

Упырь испарился, —

И леший доверчивость проклял свою.

И ведьмы пошлялись —

И тоже смотались,

Освоившись в этом раю.

И наверняка ведь

Прельстили бега́ ведьм:

Там много орут, и азарт на бегах, —

И там проиграли

Ни много ни мало —

Три тысячи в новых деньгах.

Намокший, поблекший,

Насупился леший,

Но вспомнил, что здесь его друг, домовой, —

Он начал стучаться:

«Где друг, домочадцы?!»

А те отвечают: «Запой».

Пока ведьмы выли

И всё просадили,

Пока леший пил-надирался в кафе, —

Найдя себе вдовушку,

Выпив ей кровушку,

Спал вурдалак на софе.

1967

Невидимка

Сижу ли я, пишу ли я, пью кофе или чай,

Приходит ли знакомая блондинка —

Я чувствую, что на меня глядит соглядата́й,

Но только не простой, а – невидимка.

Иногда срываюсь с места

Будто тронутый я,

До сих пор моя невеста —

Мной не тронутая!

Про погоду мы с невестой

Ночью диспуты ведем,

Ну а что другое если —

Мы стесняемся при ём.

Обидно мне,

Досадно мне, —

Ну ладно!

Однажды выпиваю – да и кто сейчас не пьет! —

Нейдет она: как рюмка – так в отрыжку, —

Я чувствую – сидит, подлец, и выпитому счет

Ведет в свою невидимую книжку.

Иногда срываюсь с места

Как напудренный я,

До сих пор моя невеста —

Целомудренная!

Про погоду мы с невестой

Ночью диспуты ведем,

Ну а что другое если —

Мы стесняемся при ём.

Обидно мне,

Досадно мне, —

Ну ладно!

Я дергался, я нервничал – на выдумки пошел:

Вот лягу спать и подымаю храп; ну,

Коньяк открытый ставлю и – закусочки на стол, —

Вот сядет он – тут я его и хапну!

Иногда срываюсь с места

Будто тронутый я,

До сих пор моя невеста —

Мной не тронутая!

Про погоду мы с невестой

Ночью диспуты ведем,

Ну а что другое если —

Мы стесняемся при ём.

Обидно мне,

Досадно мне, —

Ну ладно!

К тому ж он мне вредит, – да вот не дале как вчера —

Поймаю, так убью его на месте! —

Сижу, а мой партнер подряд играет «мизера́»,

А у меня «гора» – три тыщи двести.

Побледнев, срываюсь с места

Как напудренный я,

До сих пор моя невеста —

Целомудренная!

Про погоду мы с невестой

Ночью диспуты ведем,

Ну а что другое если —

Мы стесняемся при ём.

Обидно мне,

Досадно мне, —

Ну ладно!

А вот он мне недавно на работу написал

Чудовищно тупую анонимку, —

Начальник прочитал, мне показал, – а я узнал

По почерку – родную невидимку.

Оказалась невидимкой —

Нет, не тронутый я —

Эта самая блондинка,

Мной не тронутая!

Эта самая блондинка…

У меня весь лоб горит!

Я спросил: «Зачем ты, Нинка?»

«Чтоб женился», – говорит.

Обидно мне,

Досадно мне, —

Ну ладно!

1967

Песня про плотника Иосифа, деву Марию, Святого духа и непорочное зачатье

Возвращаюся с работы,

Рашпиль ставлю у стены, —

Вдруг в окно порхает кто-то

Из постели от жены!

Я, конечно, вопрошаю:

        «Кто такой?»

А она мне отвечает:

        «Дух Святой!»

Ох, я встречу того Духа —

        Ох, отмечу его в ухо!

        Дух он тоже Духу рознь:

        Коль Святой – так Машку брось!

Хочь ты – кровь голубая,

        Хочь ты – белая кость, —

        Вот родится Он, и знаю —

        Не пожалует Христос!

Машка – вредная натура —

Так и лезет на скандал, —

Разобиделася, дура:

Вроде, значит, помешал!

Я сперва-сначала с лаской:

        То да сё…

А она – к стене с опаской:

        «Нет, и всё!»

Я тогда цежу сквозь зубы,

        Но уже, конечно, грубо:

        «Хочь он возрастом и древний,

        Хочь годов ему тыщ шесть, —

        У него в любой деревне

        Две-три бабы точно есть!»

Я – к Марии с предложеньем, —

Я на выдумки мастак! —

Мол, в другое воскресенье

Ты, Мария, сделай так:

Я потопаю под утро —

        Мол, пошел, —

А ты прими его как будто,

        Хорошо?

Ты накрой его периной —

        И запой, – тут я с дубиной!

        Он – крылом, а я – колом,

        Он – псалом, а я – кайлом!

Тут, конечно, он сдается —

        Честь Марии спасена, —

        Потому что, мне сдается,

        Этот Ангел – Сатана!

…Вот влетаю с криком, с древом,

Весь в надежде на испуг…

Машка плачет, «Машка, где он?»

«Улетел, желанный Дух!»

«Как же это, я не знаю,

        Как успел?»

«Да вот так вот, – отвечает, —

        Улетел!

Он псалом мне прочитал

        И крылом пощекотал…»

        «Ты шутить с живым-то мужем!

        Ах ты скверная жена!..»

        Я взмахнул своим оружьем…

        Смейся, смейся, Сатана!

1967

Дайте собакам мяса

Дайте собакам мяса —

Может, они подерутся.

Дайте похмельным кваса —

Авось они перебьются.

Чтоб не жиреть воронам,

Ставьте побольше пугал.

Чтобы любить, влюбленным

Дайте укромный угол.

В землю бросайте зёрна —

Может, появятся всходы.

Ладно, я буду покорным —

Дайте же мне свободу!

Псам мясные ошметки

Дали – а псы не подрались.

Дали пьяницам водки —

А они отказались.

Люди ворон пугают —

А воронье не боится.

Пары соединяют —

А им бы разъединиться.

Лили на землю воду —

Нету колосьев, – чудо!

Мне вчера дали свободу —

Что я с ней делать буду?!

1967

Моя цыганская

В сон мне – желтые огни,

И хриплю во сне я:

«Повремени, повремени —

Утро мудренее!»

Но и утром всё не так,

Нет того веселья:

Или куришь натощак,

Или пьешь с похмелья.

В кабаках – зеленый штоф,

Белые салфетки, —

Рай для нищих и шутов,

Мне ж – как птице в клетке.

В церкви – смрад и полумрак,

Дьяки курят ладан…

Нет, и в церкви всё не так,

Всё не так, как надо!

Я – на гору впопыхах,

Чтоб чего не вышло, —

На горе стоит ольха,

Под горою – вишня.

Хоть бы склон увить плющом —

Мне б и то отрада,

Хоть бы что-нибудь еще…

Всё не так, как надо!

Я – по полю вдоль реки:

Света – тьма, нет Бога!

В чистом поле – васильки,

Дальняя дорога.

Вдоль дороги – лес густой

С бабами-ягами,

А в конце дороги той —

Плаха с топорами.

Где-то кони пляшут в такт,

Нехотя и плавно.

Вдоль дороги всё не так,

А в конце – подавно.

И ни церковь, ни кабак —

Ничего не свято!

Нет, ребята, всё не так!

Всё не так, ребята…

Зима 1967/68

Утренняя гимнастика

(Для спектакля «Последний парад» (1968 и др.)

Вдох глубокий, руки шире,

Не спешите – три-четыре! —

Бодрость духа, грация и пластика!

Общеукрепляющая,

Утром отрезвляющая,

Если жив пока еще, —

                   гимнастика!

Если вы в своей квартире, —

Лягте на пол – три-четыре! —

Выполняйте правильно движения!

Прочь влияние извне —

Привыкайте к новизне, —

Вдох глубокий до изне —

                   можения!

Очень вырос в целом мире

Гриппа вирус – три-четыре! —

Ширится, растет заболевание.

Если хилый – сразу гроб!

Сохранить здоровье чтоб —

Применяйте, люди, об —

                   тирание!

Если вы уже устали —

Сели-встали, сели-встали, —

Не страшны вам Арктика с Антарктикой!

Главный академик Иоффе

Доказал: коньяк и кофе

Вам заменит спорта профи —

                   лактика!

Разговаривать не надо —

Приседайте до упада,

Да не будьте мрачными и хмурыми!

Если очень вам неймется —

Обтирайтесь чем придется,

Водными займитесь проце —

                   дурами!

Не страшны дурные вести —

Мы в ответ бежим на месте, —

В выигрыше даже начинающий.

Красота – среди бегущих

Первых нет и отстающих, —

Бег на месте общеприми —

                   ряющий!

1968

Марш аквалангистов

Нас тянет на дно как балласты.

Мы цепки, легки как фаланги,

А ноги закованы в ласты,

А наши тела – в акваланги.

В пучину не просто полезли,

Сжимаем до судорог скулы,

Боимся кессонной болезни

И, может, немного – акулы.

Замучила жажда – воды бы!

Красиво здесь – все это сказки, —

Здесь лишь пучеглазые рыбы

Глядят удивленно нам в маски.

Понять ли лежащим в постели,

Изведать ли ищущим брода?!

Нам нужно добраться до цели,

Где третий наш без кислорода!

Мы плачем – пускай мы мужчины:

Застрял он в пещере кораллов, —

Как истинный рыцарь пучины,

Он умер с открытым забралом.

Пусть рок оказался живучей, —

Он сделал что мог и что должен.

Победу отпраздновал случай, —

Ну что же, мы завтра продолжим!

1968

«На стол колоду, господа…»

«На стол колоду, господа, —

Крапленая колода!

Он подменил ее». – «Когда?»

«Барон, вы пили воду…

Валет наколот, так и есть!

Барон, ваш долг погашен!

Вы проходимец, ваша честь, —

И я к услугам вашим!

Что? Я не слышу ваш апарт…

О нет, так не годится!»

…А в это время Бонапарт

Переходил границу.

«Закончить не смогли вы кон —

Верните бриллианты!

А вы, барон, и вы, виконт,

Пожалте в секунданты!

Ответьте, если я не прав, —

Но наперед все лживо!

Итак, оружье ваше, граф?!

За вами выбор – живо!

Вы не получите инфаркт,

Вам не попасть в больницу!»

…А в это время Бонапарт

Переходил границу.

«Да полно, назначаю сам:

На шпагах, пистолетах…

Хотя сподручней было б вам —

На дамских амулетах.

Кинжал… – ах, если б вы смогли!.. —

Я дрался им в походах!

Но вы б, конечно, предпочли —

На шулерских колодах!

Вам скоро будет не до карт —

Вам предстоит сразиться!»

…А в это время Бонапарт

Переходил границу.

«Не поднимайте, ничего, —

Я встану сам, сумею!

Я снова вызову его,

Пусть даже протрезвею.

Барон, молчать! Виконт, не хнычь!

Плевать, что тьма народу!

Пусть он расскажет, старый хрыч,

Чем он крапил колоду!

Когда откроет тайну карт —

Дуэль не состоится!»

…А в это время Бонапарт

Переходил границу.

«А коль откажется сказать —

Клянусь своей главою:

Графиню можете считать

Сегодня же вдовою.

И хоть я шуток не терплю,

Но я могу взбеситься, —

Тогда я графу прострелю,

Экскьюз ми, ягодицу!»

Стоял июль, а может – март…

Летели с юга птицы…

А в это время Бонапарт

Переходил границу.

«…Ах, граф, прошу меня простить —

Я вел себя бестактно, —

Я в долг хотел у вас просить,

Но не решился как-то.

Хотел просить наедине —

Мне на́ людях неловко —

И вот пришлось затеять мне

Дебош и потасовку.

О да, я выпил целый штоф —

И сразу вышел червой…

Дурак?! Вот как! Что ж, я готов!

Итак, ваш выстрел первый…»

Стоял весенний месяц март,

Летели с юга птицы…

А в это время Бонапарт

Переходил границу.

1968

«Сколько чудес за туманами кроется…»

Сколько чудес за туманами кроется —

Ни подойти, ни увидеть, ни взять, —

Дважды пытались, но бог любит троицу —

Глупо опять поворачивать вспять.

Выучи намертво, не забывай

И повторяй как заклинанье:

«Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!»

Было когда-то – тревожили беды нас, —

Многих туман укрывал от врагов.

Нынче, туман, не нужна твоя преданность —

Хватит тайгу запирать на засов!

Выучи намертво, не забывай

И повторяй как заклинанье:

«Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!»

Тайной покрыто, молчанием сколото —

Заколдовала природа-шаман.

Черное золото, белое золото

Сторож седой охраняет – туман.

Только ты выучи, не забывай

И повторяй как заклинанье:

«Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!»

Что же выходит – и пробовать нечего,

Перед туманом ничто человек?

Но от тепла, от тепла человечьего

Даже туман поднимается вверх!

Выучи, вызубри, не забывай

И повторяй как заклинанье:

«Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!»

1968

Я уехал в Магадан

Ты думаешь, что мне – не по годам,

Я очень редко раскрываю душу, —

Я расскажу тебе про Магадан —

Слушай!

Как я видел Нагайскую бухту

        да тракты, —

Улетел я туда не с бухты —

        барахты.

Однажды я уехал в Магадан —

Я от себя бежал как от чахотки.

Я сразу там напился вдрабадан

Водки!

Но я видел Нагайскую бухту

        да тракты, —

Улетел я туда не с бухты —

        барахты.

За мной летели слухи по следам,

Опережая самолет и вьюгу, —

Я все-таки уехал в Магадан

К другу!

И я видел Нагайскую бухту

        да тракты, —

Улетел я туда не с бухты —

        барахты.

Я повода врагам своим не дал —

Не взрезал вены, не порвал аорту, —

Я взял да как уехал в Магадан,

К черту!

Я увидел Нагайскую бухту

        да тракты, —

Улетел я туда не с бухты —

        барахты.

Я, правда, здесь оставил много дам, —

Писали мне: «Все ваши дамы биты!» —

Ну что ж – а я уехал в Магадан, —

Квиты!

И я видел Нагайскую бухту

        да тракты, —

Улетел я туда не с бухты —

        барахты.

Когда подходит дело к холодам, —

Пусть это далеко, да и накладно, —

Могу уехать к другу в Магадан —

Ладно!

Ты не видел Нагайскую бухту —

        дурак ты!

Улетел я туда не с бухты —

        барахты.

1968

«Жил-был добрый дурачина-простофиля…»

Жил-был добрый дурачина-простофиля.

Куда только его черти не носили!

        Но однажды, как назло,

        Повезло —

И в совсем чужое царство занесло.

Слезы градом – так и надо

Простофиле:

Не усаживайся задом

На кобыле,

Ду-ра-чи-на!

Посреди большого поля – глядь – три стула,

Дурачину в область печени кольнуло, —

        Сверху – надпись: «Для гостей»,

        «Для князей»,

А на третьем – «Стул для царских кровей».

Вот на первый стул уселся

Простофиля,

Потому что он у сердца

Обессилел,

Ду-ра-чи-на!

Только к стулу примостился дурачина —

Сразу слуги принесли хмельные вина,

        Дурачина ощутил

        Много сил —

Элегантно ел, кутил и шутил.

Погляди-ка, поглазей —

В буйной силе

Взлез на стул для князей

Простофиля,

Ду-ра-чи-на!

И сейчас же бывший добрый дурачина

Ощутил, что он – ответственный мужчина, —

        Стал советы отдавать,

        Крикнул рать,

И почти уже решил воевать.

Дальше – больше руки грей,

Ежли в силе! —

Взлез на стул для королей

Простофиля,

Ду-ра-чи-на!

Сразу руки потянулися к печати,

Сразу топать стал ногами и кричати:

        «Будь ты князь, будь ты хоть

        Сам Господь —

Вот возьму и прикажу запороть!»

Если б люди в сей момент

Рядом были —

Не сказали б комплимент

Простофиле,

Ду-ра-чи-не!

Но был добрый этот самый простофиля —

Захотел издать Указ про изобилье…

        Только стул подобных дел

        Не терпел:

Как тряхнет – и, ясно, тот не усидел…

И очнулся добрый малый

Простофиля

У себя на сеновале

В чем родили, —

Ду-ра-чи-на!

1968

Две песни об одном воздушном бое

I. Песня летчика

Их восемь – нас двое, – расклад перед боем

Не наш, но мы будем играть!

Сережа, держись! Нам не светит с тобою,

Но козыри надо равнять.

Я этот небесный квадрат не покину —

Мне цифры сейчас не важны:

Сегодня мой друг защищает мне спину,

А значит – и шансы равны.

Мне в хвост вышел «мессер», но вот задымил он,

Надсадно завыли винты, —

Им даже не надо крестов на могилы —

Сойдут и на крыльях кресты!

Я – «Первый», я – «Первый», – они под тобою!

Я вышел им наперерез!

Сбей пламя, уйди в облака – я прикрою!

В бою не бывает чудес.

Сергей, ты горишь! Уповай, человече,

Теперь на надежность строп!

Нет, поздно – и мне вышел «мессер» навстречу, —

Прощай, я приму его в лоб!..

Я знаю – другие сведут с ними счеты, —

Но, по облакам скользя,

Взлетят наши души, как два самолета, —

Ведь им друг без друга нельзя.

Архангел нам скажет: «В раю будет туго!»

Но только ворота – щелк, —

Мы Бога попросим: «Впишите нас с другом

В какой-нибудь ангельский полк!»

И я попрошу Бога, Духа и Сына, —

Чтоб выполнил волю мою:

Пусть вечно мой друг защищает мне спину,

Как в этом последнем бою!

Мы крылья и стрелы попросим у Бога, —

Ведь нужен им ангел-ас, —

А если у них истребителей много —

Пусть пишут в хранители нас!

Хранить – это дело почетное тоже, —

Удачу нести на крыле

Таким, как при жизни мы были с Сережей

И в воздухе и на земле.

II. Песня самолета-истребителя

Я – «ЯК», истребитель, – мотор мой звенит,

Небо – моя обитель, —

А тот, который во мне сидит,

Считает, что – он истребитель.

В этом бою мною «юнкерс» сбит —

Я сделал с ним, что хотел, —

А тот, который во мне сидит,

Изрядно мне надоел!

Я в прошлом бою навылет прошит,

Меня механик заштопал, —

А тот, который во мне сидит,

Опять заставляет – в штопор!

Из бомбардировщика бомба несет

Смерть аэродрому, —

А кажется – стабилизатор поет:

«Мир вашему дому!»

Вот сзади заходит ко мне «мессершмитт», —

Уйду – я устал от ран!..

Но тот, который во мне сидит,

Я вижу, решил – на таран!

Что делает он?! Вот сейчас будет взрыв!..

Но мне не гореть на песке, —

Запреты и скорости все перекрыв,

Я выхожу из пике!

Я – главный, а сзади… Ну чтоб я сгорел! —

Где же он, мой ведомый?

Вот он задымился, кивнул – и запел:

«Мир вашему дому!»

И тот, который в моем черепке,

Остался один – и влип, —

Меня в заблужденье он ввел – и в пике

Прямо из мертвой петли.

Он рвет на себя – и нагрузки вдвойне, —

Эх, тоже мне – летчик-ас!..

Но снова приходится слушаться мне, —

И это – в последний раз!

Я больше не буду покорным – клянусь! —

Уж лучше лежать на земле…

Ну что ж он не слышит, как бесится пульс:

Бензин – моя кровь – на нуле!

Терпенью машины бывает предел.

И время его истекло, —

И тот, который во мне сидел.

Вдруг ткнулся лицом в стекло.

Убит! Наконец-то лечу налегке.

Последние силы жгу…

Но что это, что?! Я – в глубоком пике —

И выйти никак не могу!

Досадно, что сам я не много успел, —

Но пусть повезет другому!

Выходит, и я напоследок спел:

«Мир вашему дому!»

1968

«Давно смолкли залпы орудий…»

(из кинофильма «Карантин», 1968)

Давно смолкли залпы орудий,

Над нами лишь солнечный свет, —

На чем проверяются люди,

Если войны уже нет?

Приходится слышать нередко

Сейчас, как тогда:

«Ты бы пошел с ним в разведку?

Нет или да?»

Не ухнет уже бронебойный,

Не быть похоронной под дверь,

И кажется – всё так спокойно,

Негде раскрыться теперь…

Но все-таки слышим нередко

Сейчас, как тогда:

«Ты бы пошел с ним в разведку?

Нет или да?»

Покой только снится, я знаю, —

Готовься, держись и дерись! —

Есть мирная передовая —

Беда, и опасность, и риск.

Поэтому слышим нередко

Сейчас, как тогда:

«Ты бы пошел с ним в разведку?

Нет или да?»

В полях обезврежены мины,

Но мы не на поле цветов, —

Вы поиски, звезды, глубины

Не сбрасывайте со счетов.

Поэтому слышим нередко,

Если приходит беда:

«Ты бы пошел с ним в разведку?

Нет или да?»

1968

Еще не вечер

Четыре года рыскал в море наш корсар, —

В боях и штормах не поблекло наше знамя,

Мы научились штопать паруса

И затыкать пробоины телами.

За нами гонится эскадра по пятам, —

На море штиль – и не избегнуть встречи!

Но нам сказал спокойно капитан:

«Еще не вечер, еще не вечер!»

Вот развернулся боком флагманский фрегат, —

И левый борт окрасился дымами, —

Ответный залп – на глаз и наугад, —

Вдали пожар и смерть! Удача с нами!

Из худших выбирались передряг,

Но с ветром худо, и в трюме течи, —

А капитан нам шлет привычный знак:

Еще не вечер, еще не вечер!

На нас глядят в бинокли, в трубы сотни глаз —

И видят нас от дыма злых и серых, —

Но никогда им не увидеть нас

Прикованными к веслам на галерах!

Неравный бой – корабль кренится наш, —

Спасите наши души человечьи!

Но крикнул капитан: «На абордаж!

Еще не вечер, еще не вечер!»

Кто хочет жить, кто весел, кто не тля, —

Готовьте ваши руки к рукопашной!

А крысы – пусть уходят с корабля, —

Они мешают схватке бесшабашной.

И крысы думали: а чем не шутит черт, —

И тупо прыгали, спасаясь от картечи.

А мы с фрегатом становились к борту борт, —

Еще не вечер, еще не вечер!

Лицо в лицо, ножи в ножи, глаза в глаза, —

Чтоб не достаться спрутам или крабам —

Кто с кольтом, кто с кинжалом, кто в слезах, —

Мы покидали тонущий корабль.

Но нет, им не послать его на дно —

Поможет океан, взвалив на плечи, —

Ведь океан-то с нами заодно.

И прав был капитан: еще не вечер!

1968

Песенка ни про что, или Что случилось в Африке

Одна семейная хроника

В желтой жаркой Африке,

В центральной ее части,

Как-то вдруг вне графика

Случилося несчастье, —

Слон сказал, не разобрав:

«Видно, быть потопу!..»

В общем, так: один Жираф

Влюбился в Антилопу!

Поднялся́ галдеж и лай, —

Только старый Попугай

Громко крикнул из ветвей:

«Жираф большой – ему видней!»

«Что же, что рога у ней, —

Кричал Жираф любовно, —

Нынче в нашей фауне

Равны все пороговно!

Если вся моя родня

Будет ей не рада —

Не пеняйте на меня, —

Я уйду из стада!»

Поднялся́ галдеж и лай, —

Только старый Попугай

Громко крикнул из ветвей:

«Жираф большой – ему видней!»

Папе Антилопьему

Зачем такого сына:

Все равно – что в лоб ему,

Что по́ лбу – все едино!

И Жирафов зять брюзжит:

«Видали остолопа?!»

И ушли к Бизонам жить

С Жирафом Антилопа.

Поднялся́ галдеж и лай, —

Только старый Попугай

Громко крикнул из ветвей:

«Жираф большой – ему видней!»

В желтой жаркой Африке

Не видать идиллий —

Льют Жираф с Жирафихой

Слезы крокодильи, —

Только горю не помочь —

Нет теперь закона:

У Жирафов вышла дочь

Замуж – за Бизона!

…Пусть Жираф был не прав, —

Но виновен не Жираф,

А тот, кто крикнул из ветвей:

«Жираф большой – ему видней!»

1968

«Наши предки – люди темные и грубые…»

Наши предки – люди темные и грубые, —

Кулаками друг на дружку помахав,

Вдруг увидели: громадное и круглое

Пролетело, всем загадку загадав.

А в спорах, догадках, дебатах

Вменяют тарелкам в вину

Утечку энергии в Штатах

И горькую нашу слюну.

Ой, вон блюдце пролетело над Флоренцией! —

И святая инквизиция под страх

Очень бойко продавала индульгенции,

Очень шибко жгла ученых на кострах.

А в спорах, догадках, дебатах

Вменяют тарелкам в вину

Утечку энергии в Штатах

И горькую нашу слюну.

Нашу жизнь не назовешь ты скучной, серенькой —

Тем не менее не радует сейчас:

Ктой-то видел пару блюдец над Америкой,

Ктой-то видел две тарелки и у нас.

И в спорах, догадках, дебатах

Вменяют тарелкам в вину

Утечку энергии в Штатах

И горькую нашу слюну.

1968

Песня Рябого

(из кинофильма «Хозяин тайги», 1968)

На реке ль, на озере —

Работал на бульдозере,

Весь в комбинезоне и в пыли, —

Вкалывал я до́ зари,

Считал, что черви – козыри,

Из грунта выколачивал рубли.

Не судьба меня манила,

И не золотая жила, —

А широкая моя кость

И природная моя злость.

Мне ты не подставь щеки:

Не ангелы мы – сплавщики, —

Недоступны заповеди нам…

Будь ты хоть сам бог Аллах,

Зато я знаю толк в стволах

И весело хожу по штабелям.

Не судьба меня манила,

И не золотая жила, —

А широкая моя кость

И природная моя злость.

1968

Для кинофильма «Опасные гастроли» (1969)

Куплеты Бенгальского

Дамы, господа! Других не вижу здесь.

Блеск, изы́ск и общество – прелестно!

Сотвори Господь хоть пятьдесят Одесс —

Все равно в Одессе будет тесно.

Говорят, что здесь бывала

Королева из Непала

И какой-то крупный лорд из Эдинбурга,

И отсюда много ближе

До Берлина и Парижа,

Чем из даже самого́ Санкт-Петербурга.

Вот приехал в город меценат и крез —

Весь в деньгах, с задатками повесы, —

Если был он с гонором, так будет – без,

Шаг ступив по улицам Одессы.

Из подробностей пикантных —

Две: мужчин столь элегантных

В целом свете вряд ли встретить бы смогли вы,

Ну а женщины Одессы —

Все скромны, все – поэтессы,

Все умны, а в крайнем случае – красивы.

Грузчики в порту, которым равных нет,

Отдыхают с баснями Крылова.

Если вы чуть-чуть художник и поэт —

Вас поймут в Одессе с полуслова.

Нет прохода здесь, клянусь вам,

От любителей искусства,

И об этом много раз писали в прессе.

Если в Англии и в Штатах

Недостаток в меценатах —

Пусть приедут, позаимствуют в Одессе.

Дамы, господа! Я восхищен и смят.

Мадам, месьё! Я счастлив, что таиться!

Леди, джентльмены! Я готов стократ

Умереть и снова здесь родиться.

Всё в Одессе – море, песни,

Порт, бульвар и много лестниц,

Крабы, устрицы, акации, мезон шанте, —

Да, наш город процветает,

Но в Одессе не хватает

Самой малости – театра-варьете!

1968

Баллада о цветах, деревьях и миллионерах

В томленье одиноком

В тени – не на виду —

Под неусыпным оком

Цвела она в саду.

Мама́ – всегда с друзьями,

Папа́ от них сбежал,

Зато Каштан ветвями

От взглядов укрывал.

Высоко ль или низко

Каштан над головой, —

Но Роза-гимназистка

Увидела – его.

Нарцисс – цветок воспетый,

Отец его – магнат,

И многих Роз до этой

Вдыхал он аромат.

Он вовсе был не хамом —

Изысканных манер.

Мама́ его – гран-дама,

Папа́ – миллионер.

Он в детстве был опрыскан —

Не запах, а дурман, —

И Роза-гимназистка

Вступила с ним в роман.

И вот, исчадье ада,

Нарцисс тот, ловелас,

«Иди ко мне из сада!» —

Сказал ей как-то раз.

Когда еще так пелось?!

И Роза, в чем была,

Сказала: «Ах!», зарделась —

И вещи собрала.

И всеми лепестками

Вмиг завладел нахал.

Мама́ была с друзьями,

Каштан уже опал.

Искала Роза счастья

И не видала, как

Сох от любви и страсти

Почти что зрелый Мак.

Но думала едва ли,

Как душен пошлый цвет, —

Все лепестки опали —

И Розы больше нет.

И в черном чреве Мака

Был траурный покой.

Каштан ужасно плакал,

Когда расцвел весной.

1968

Банька по-белому

Протопи ты мне баньку, хозяюшка, —

Раскалю я себя, распалю,

На полоке, у самого краюшка,

Я сомненья в себе истреблю.

Разомлею я до неприличности,

Ковш холодной – и всё позади, —

И наколка времен культа личности

Засинеет на левой груди.

Протопи ты мне баньку по-белому, —

Я от белого свету отвык, —

Угорю я – и мне, угорелому,

Пар горячий развяжет язык.

Сколько веры и лесу повалено,

Сколь изведано горя и трасс!

А на левой груди – профиль Сталина,

А на правой – Маринка анфас.

Эх, за веру мою беззаветную

Сколько лет отдыхал я в раю!

Променял я на жизнь беспросветную

Несусветную глупость мою.

Протопи ты мне баньку по-белому, —

Я от белого свету отвык, —

Угорю я – и мне, угорелому,

Пар горячий развяжет язык.

Вспоминаю, как утречком раненько

Брату крикнуть успел: «Пособи!» —

И меня два красивых охранника

Повезли из Сибири в Сибирь.

А потом на карьере ли, в топи ли,

Наглотавшись слезы и сырца,

Ближе к сердцу кололи мы профили,

Чтоб он слышал, как рвутся сердца.

Не топи ты мне баньку по-белому, —

Я от белого свету отвык, —

Угорю я – и мне, угорелому,

Пар горячий развяжет язык.

Ох, знобит от рассказа дотошного!

Пар мне мысли прогнал от ума.

Из тумана холодного прошлого

Окунаюсь в горячий туман.

Застучали мне мысли под темечком:

Получилось – я зря им клеймен, —

И хлещу я березовым веничком

По наследию мрачных времен.

Протопи ты мне баньку по-белому, —

Чтоб я к белому свету привык, —

Угорю я – и мне, угорелому,

Ковш холодной развяжет язык.

Протопи!..

        Не топи!..

        Протопи!..

1968

«У нее всё свое – и белье, и жилье…»

У нее

        всё свое – и белье, и жилье, —

Ну а я

        ангажирую угол у тети.

Для нее —

        все свободное время мое,

На нее

        я гляжу из окна, что напротив.

У нее

        и под утро не гаснет окно,

И вчера

        мне лифтер рассказал за полбанки:

У нее

        два знакомых артиста кино

И один

        популярный артист из «Таганки».

И пока

        у меня в ихнем ЖЭКе рука,

Про нее

        я узнал очень много ньюансов:

У нее

        старший брат – футболист «Спартака»,

А отец —

        референт в Министерстве финансов.

Я скажу,

        что всегда на футболы хожу —

На «Спартак», —

        и слова восхищенья о брате.

Я скажу,

        что с министром финансов дружу

И что сам

        как любитель играю во МХАТе.

У нее,

        у нее на окошке – герань,

У нее,

        у нее – занавески в разводах, —

У меня,

        у меня на окне – ни хера,

Только пыль,

        только толстая пыль на комодах…

1968

Песня о двух красивых автомобилях

Без запретов и следов,

Об асфальт сжигая шины,

Из кошмара городов

Рвутся за́ город машины, —

И громоздкие, как танки,

«Форды», «Линкольны», «Селены»,

Элегантные «Мустанги»,

«Мерседесы», «Ситроены».

Будто знают – игра стоит свеч, —

Это будет как кровная месть городам!

Поскорей – только б свечи не сжечь,

Карбюратор… и что у них есть еще там…

И не видно полотна

Лимузины, лимузины…

Среди них – как два пятна

Две красивые машины, —

Будто связанные тросом

(А где тонко, там и рвется)

Аксельраторам, подсосам

Больше дела не найдется.

Будто знают – игра стоит свеч, —

Только б вырваться – выплатят всё по счетам!

Ну а может, он скажет ей речь

На клаксоне… и что у них есть еще там…

Это скопище машин

На тебя таит обиду, —

Светло-серый лимузин,

Не теряй ее из виду!

Впереди, гляди, разъезд, —

Больше риска, больше веры!

Опоздаешь!.. Так и есть —

Ты промедлил, светло-серый!

Они знали – игра стоит свеч, —

А теперь – что ж сигналить рекламным щитам?!

Ну а может, гора ему с плеч, —

Иль с капота… и что у них есть еще там…

Нет, развилка – как беда:

Стрелки врозь – и вот не здесь ты!

Неужели никогда

Не сближают нас разъезды?

Этот – сходится, один! —

И, врубив седьмую скорость,

Светло-серый лимузин

Позабыл нажать на тормоз…

Что ж, съезжаться – пустые мечты?

Или это есть кровная месть городам?..

Покатились колеса, мосты, —

И сердца… или что у них есть еще там…

1968

«То ли в избу – и запеть…»

Марине

То ли – в и́збу и запеть,

Просто так, с морозу,

То ли взять да помереть

От туберкулезу,

То ли выстонать без слов,

А может – под гитару?..

Лучше – в сани рысаков

И уехать к «Яру»!

Вот напасть! – то не всласть,

То не в масть карту класть, —

То ли счастие украсть,

То ли просто упасть

        В грязь…

Навсегда в никуда —

Вечное стремленье.

То ли – с неба вода,

То ль – разлив весенний…

Может, эта песня – без конца,

А может – без идеи…

А я строю печку в изразцах

Или просто сею.

Сколько лет счастья нет,

Впереди – все красный свет…

Недопетый куплет,

Недодаренный букет…

        Бред!

На́зло всем – насовсем

Со звездою в лапах,

Без реклам, без эмблем,

В пимах косолапых…

Не догнал бы кто-нибудь,

Не почуял запах, —

Отдохнуть бы, продыхнуть

Со звездою в лапах!

Без нее, вне ее —

Ничего не мое,

Невеселое житье, —

И былье – и то ее…

        Ё-моё!

1968

«Мне каждый вечер зажигают свечи…»

Мне каждый вечер зажигают свечи,

И образ твой окуривает дым, —

И не хочу я знать, что время лечит,

Что всё проходит вместе с ним.

Я больше не избавлюсь от покоя:

Ведь всё, что было на душе на год вперед,

Не ведая, она взяла с собою —

Сначала в порт, а после – в самолет.

Мне каждый вечер зажигают свечи,

И образ твой окуривает дым, —

И не хочу я знать, что время лечит,

Что всё проходит вместе с ним.

В душе моей – пустынная пустыня, —

Ну что стоите над пустой моей душой!

Обрывки песен там и паутина, —

А остальное всё она взяла с собой.

Теперь мне вечер зажигает свечи,

И образ твой окуривает дым, —

И не хочу я знать, что время лечит,

Что всё проходит вместе с ним.

В душе моей – всё цели без дороги, —

Поройтесь в ней – и вы найдете лишь

Две полуфразы, полудиалоги, —

А остальное – Франция, Париж…

И пусть мне вечер зажигает свечи,

И образ твой окуривает дым, —

Но не хочу я знать, что время лечит,

Что всё проходит вместе с ним.

1968

Песенка про метателя молота

Я раззудил плечо – трибуны замерли,

Молчанье в ожидании храня.

Эх, что мне мой соперник – Джонс ли, Крамер ли, —

Рекорд уже в кармане у меня!

Замётано, заказано, заколото, —

Мне кажется – я следом полечу.

Но мне нельзя, ведь я – метатель молота:

Приказано метать – и я мечу.

Эх, жаль, что я мечу его в Италии:

Я б дома кинул молот без труда, —

Ужасно далеко, куда подалее,

И лучше – если б враз и навсегда.

Я против восхищения повального,

Но я надеюсь: го́да не пройдет —

Я все же зашвырну в такую даль его,

Что и судья с ищейкой не найдет…

Сейчас кругом корреспонденты бесятся.

«Мне помогли, – им отвечаю я, —

Подняться по крутой спортивной лестнице

Мой коллектив, мой тренер и – семья».

1968

Оловянные солдатики

Будут и стихи и математика,

Почести, долги, неравный бой, —

Нынче ж оловянные солдатики

Здесь, на старой карте, встали в строй.

Лучше бы уж он держал в казарме их,

Только – на войне как на войне —

Падают бойцы в обеих армиях,

Поровну на каждой стороне.

Может быть – пробелы в воспитании

И в образованье слабина, —

Но не может выиграть кампании

Та или другая сторона.

Совести проблемы окаянные —

Как перед собой не согрешить?

Тут и там – солдаты оловянные, —

Как решить, кто должен победить?

И какая, к дьяволу, стратегия,

И какая тактика, к чертям!

Вот сдалась нейтральная Норвегия

Ордам оловянных египтян.

Левою рукою Скандинавия

Лишена престижа своего, —

Но рука решительная правая

Вмиг восстановила статус-кво.

Где вы, легкомысленные гении,

Или вам являться недосуг?

Где вы, проигравшие сражения

Просто, не испытывая мук?

Или вы, несущие в венце зарю

Битв, побед, триумфов и могил, —

Где вы, уподобленные Цезарю,

Что пришел, увидел, победил?

Нервничает полководец маленький,

Непосильной ношей отягчен,

Вышедший в громадные начальники

Шестилетний мой Наполеон.

Чтобы прекратить его мучения,

Ровно половину тех солдат

Я покрасил синим – шутка гения, —

Утром вижу – синие лежат.

Я горжусь успехами такими, но

Мысль одна с тех пор меня гнетет:

Как решил он, чтоб погибли именно

Синие, а не наоборот?..

1969

Поездка в город

Я – самый непьющий из всех мужуков:

Во мне есть моральная сила, —

И наша семья большинством голосов,

Снабдив меня списком на восемь листов,

В столицу меня снарядила.

Чтобы я привез снохе

                   с ейным мужем по дохе,

Чтобы брату с бабой – кофе растворимый,

Двум невесткам – по ковру,

                   зятю – черную икру,

Тестю – что-нибудь армянского разлива.

Я ранен, контужен – я малость боюсь

Забыть, что кому по порядку, —

Я список вещей заучил наизусть,

А деньги зашил за подкладку.

Значит, брату – две дохи,

                   сестрин муж – ему духи,

Тесть сказал: «Давай бери что попадется!»

Двум невесткам – по ковру,

                   зятю – заячью икру,

Куму – водки литра два, – пущай зальется!

Я тыкался в спины, блуждал по ногам,

Шел грудью к плащам и рубахам.

Чтоб список вещей не достался врагам,

Его проглотил я без страха.

Помню: шубу просит брат,

                   куму с бабой – всё подряд,

Тестю – водки ереванского разлива,

Двум невесткам – по ковру,

                   зятю – заячью нору,

А сестре – плевать чего, но чтоб – красиво!

Да что ж мне – пустым возвращаться назад?!

Но вот я набрел на товары.

«Какая валюта у вас?» – говорят.

«Не бойсь, – говорю, – не долла́ры!»

Растворимой мне махры,

                   зять – подохнет без икры,

Тестю, мол, даешь духи для опохмелки!

Двум невесткам – все равно,

                   мужу сестрину – вино,

Ну а мне – вот это желтое в тарелке!

Не помню про фунты, про стервинги слов,

Сраженный ужасной загадкой:

Зачем я тогда проливал свою кровь,

Зачем ел тот список на восемь листов,

Зачем мне рубли за подкладкой?!

Где же все же взять доху,

        зятю – кофе на меху?

Тестю – хрен, а кум и пивом обойдется.

Где мне взять коньяк в пуху,

        растворимую сноху?

Ну а брат и с самогоном перебьется!

1969

Ноль семь

Для меня эта ночь – вне закона.

Я пишу – по ночам больше тем.

Я хватаюсь за диск телефона,

Набираю вечное ноль семь.

«Девушка, здравствуйте! Как вас звать?» – «Тома».

«Семьдесят вторая! Жду дыханье затая…

Быть не может, повторите, я уверен – дома!..

Вот уже ответили.

        Ну здравствуй, это я!»

Эта ночь для меня вне закона,

Я не сплю – я кричу: «Поскорей!..»

Почему мне в кредит, по талону

Предлагают любимых людей!

«Девушка, слушайте! Семьдесят вторая!

Не могу дождаться, и часы мои стоят…

К дьяволу все линии – я завтра улетаю!..

Вот уже ответили.

        Ну здравствуй, это я!»

Телефон для меня – как икона,

Телефонная книга – трипти́х,

Стала телефонистка мадонной,

Расстоянье на миг сократив.

«Девушка, милая! Я прошу – продлите!

Вы теперь как ангел – не сходите ж с алтаря!

Самое главное – впереди, поймите…

Вот уже ответили.

        Ну здравствуй, это я!»

Что, опять поврежденье на трассе?

Что, реле там с ячейкой шалят?

Мне плевать – буду ждать, – я согласен

Начинать каждый вечер с нуля!

«Ноль семь, здравствуйте! Снова я». – «Да что вам?»

«Нет, уже не нужно, – нужен город Магадан.

Не даю вам слова, что звонить не буду снова, —

Просто друг один – узнать, как он, бедняга, там…»

Эта ночь для меня вне закона,

Ночи все у меня не для сна, —

А усну – мне приснится мадонна,

На кого-то похожа она.

«Девушка, милая! Снова я, Тома!

Не могу дождаться – жду дыханье затая…

Да, меня!.. Конечно, я!.. Да, я! Конечно, дома!»

«Вызываю… Отвечайте…» – «Здравствуй, это я!»

1969

Песенка о переселении душ

Кто верит в Магомета, кто – в Аллаха, кто – в Исуса,

Кто ни во что не верит – даже в черта, на́зло всем, —

Хорошую религию придумали индусы:

Что мы, отдав концы, не умираем насовсем.

Стремилась ввысь душа твоя —

Родишься вновь с мечтою,

Но если жил ты как свинья —

Останешься свиньею.

Пусть косо смотрят на тебя – привыкни к укоризне, —

Досадно – что ж, родишься вновь на колкости горазд.

А если видел смерть врага еще при этой жизни —

В другой тебе дарован будет верный зоркий глаз.

Живи себе нормальненько —

Есть повод веселиться:

Ведь, может быть, в начальника

Душа твоя вселится.

Пускай живешь ты дворником – родишься вновь прорабом,

А после из прораба до министра дорастешь, —

Но если туп как дерево – родишься баобабом

И будешь баобабом тыщу лет, пока помрешь.

Досадно попугаем жить,

Гадюкой с длинным веком, —

Не лучше ли при жизни быть

Приличным человеком?!

Так кто есть кто, так кто был кем? – мы никогда не знаем.

Кто был никем, тот станет всем, – задумайся о том!

Быть может, тот облезлый кот – был раньше негодяем,

А этот милый человек – был раньше добрым псом.

Я от восторга прыгаю,

Я обхожу искусы, —

Удобную религию

Придумали индусы!

1969

«И душа, и голова, кажись, болит…»

И душа и голова, кажись, болит, —

Верьте мне, что я не притворяюсь.

Двести тыщ – тому, кто меня вызволит!

Ну и я, конечно, постараюсь.

Нужно мне туда, где ветер с соснами, —

Нужно мне, и всё, – там интереснее!

Поделюсь хоть всеми папиросами

И еще вдобавок тоже – песнями.

Дайте мне глоток другого воздуха!

Смею ли роптать? Наверно, смею.

Запах здесь… А может быть, вопрос в духах?..

Отблагодарю, когда сумею.

Нервы у меня хотя луженые,

Кончилось спокойствие навеки.

Эх вы мои нервы обнаженные!

Ожили б – ходили б как калеки.

Не глядите на меня, что губы сжал, —

Если слово вылетит, то – злое.

Я б отсюда в тапочках в тайгу сбежал, —

Где-нибудь зароюсь – и завою!

1969

Я не люблю

Я не люблю фатального исхода,

От жизни никогда не устаю.

Я не люблю любое время года,

Когда веселых песен не пою.

Я не люблю холодного цинизма,

В восторженность не верю, и еще —

Когда чужой мои читает письма,

Заглядывая мне через плечо.

Я не люблю, когда – наполовину

Или когда прервали разговор.

Я не люблю, когда стреляют в спину,

Я также против выстрелов в упор.

Я ненавижу сплетни в виде версий,

Червей сомненья, почестей иглу,

Или – когда все время против шерсти,

Или – когда железом по стеклу.

Я не люблю уверенности сытой, —

Уж лучше пусть откажут тормоза.

Досадно мне, что слово «честь» забыто

И что в чести наветы за глаза.

Когда я вижу сломанные крылья —

Нет жалости во мне, и неспроста:

Я не люблю насилье и бессилье, —

Вот только жаль распятого Христа.

Я не люблю себя, когда я трушу,

Досадно мне, когда невинных бьют.

Я не люблю, когда мне лезут в душу,

Тем более – когда в нее плюют.

Я не люблю манежи и арены:

На них мильон меняют по рублю.

Пусть впереди большие перемены —

Я это никогда не полюблю!

1969

Для кинофильма «Белый взрыв» (1969)

«Ну вот, исчезла дрожь в руках…»

Ну вот, исчезла дрожь в руках,

        Теперь – наверх!

Ну вот, сорвался в пропасть страх

        Навек, навек, —

Для остановки нет причин —

        Иду, скользя…

И в мире нет таких вершин,

        Что взять нельзя!

Среди нехоженых путей

        Один – пусть мой!

Среди невзятых рубежей

        Один – за мной!

А имена тех, кто здесь лег,

        Снега таят…

Среди непройденных дорог

        Одна – моя!

Здесь голубым сияньем льдов

        Весь склон облит,

И тайну чьих-нибудь следов

        Гранит хранит…

И я гляжу в свою мечту

        Поверх голов

И свято верю в чистоту

        Снегов и слов!

И пусть пройдет немалый срок —

        Мне не забыть,

Что здесь сомнения я смог

        В себе убить.

В тот день шептала мне вода:

        Удач – всегда!..

А день… какой был день тогда?

        Ах да – среда!..

1969

К вершине

Памяти Михаила Хергиани

Ты идешь по кромке ледника,

Взгляд не отрывая от вершины.

Горы спят, вдыхая облака,

Выдыхая снежные лавины.

Но они с тебя не сводят глаз —

Будто бы тебе покой обещан,

Предостерегая всякий раз

Камнепадом и оскалом трещин.

Горы знают – к ним пришла беда, —

Дымом затянуло перевалы.

Ты не отличал еще тогда

От разрывов горные обвалы.

Если ты о помощи просил —

Громким эхом отзывались скалы,

Ветер по ущельям разносил

Эхо гор, как радиосигналы.

И когда шел бой за перевал, —

Чтобы не был ты врагом замечен,

Каждый камень грудью прикрывал,

Скалы сами подставляли плечи.

Ложь, что умный в горы не пойдет!

Ты пошел – ты не поверил слухам, —

И мягчал гранит, и таял лед,

И туман у ног стелился пухом…

Если в вечный снег навеки ты

Ляжешь – над тобою, как над близким,

Наклонятся горные хребты

Самым прочным в мире обелиском.

1969

Песенка о слухах

Сколько слухов наши уши поражает,

Сколько сплетен разъедает, словно моль!

Ходят слухи, будто всё подорожает —

        абсолютно, —

А особенно – штаны и алкоголь!

Словно мухи, тут и там

Ходят слухи по домам,

А беззубые старухи

Их разносят по умам!

– Слушай, слышал? Под землею город строют, —

Говорят – на случай ядерной войны!

        – Вы слыхали? Скоро бани все закроют —

                   повсеместно —

Навсегда, – и эти сведенья верны!

Словно мухи, тут и там

Ходят слухи по домам,

А беззубые старухи

Их разносят по умам!

– А вы знаете? Мамыкина снимают —

За разврат его, за пьянство, за дебош!

        – Кстати, вашего соседа забирают,

                   негодяя, —

Потому что он на Берию похож!

Словно мухи, тут и там

Ходят слухи по домам,

А беззубые старухи

Их разносят по умам!

– Ой, что деется! Вчерась траншею рыли —

Откопали две коньячные струи!

        – Говорят, шпионы воду отравили

                   самогоном,

Ну а хлеб теперь – из рыбной чешуи!

Словно мухи, тут и там

Ходят слухи по домам,

А беззубые старухи

Их разносят по умам!

Закаленные во многих заварухах,

Слухи ширятся, не ведая преград, —

Ходят сплетни, что не будет больше слухов

        абсолютно,

Ходят слухи, будто сплетни запретят!

Словно мухи, тут и там

Ходят слухи по домам,

А беззубые старухи

Их разносят по умам!

1969

«“Рядовой Борисов!”…»

«Рядовой Борисов!» – «Я!» – «Давай, как было дело!»

«Я держался из последних сил:

Дождь хлестал, потом устал, потом уже стемнело…

Только я его предупредил!

На первый окрик «Кто идет?» он стал шутить,

На выстрел в воздух закричал: «Кончай дурить!»

Я чуть замешкался и, не вступая в спор,

Чинарик выплюнул – и выстрелил в упор».

«Бросьте, рядовой, давайте правду, – вам же лучше!

Вы б его узнали за версту…»

«Был туман – узнать не мог – темно, на небе тучи, —

Кто-то шел – я крикнул в темноту.

На первый окрик «Кто идет?» он стал шутить,

На выстрел в воздух закричал: «Кончай дурить!»

Я чуть замешкался и, не вступая в спор,

Чинарик выплюнул – и выстрелил в упор».

«Рядовой Борисов, – снова следователь мучил, —

Попадете вы под трибунал!»

«Я был на посту – был дождь, туман, и были тучи, —

Снова я устало повторял. —

На первый окрик «Кто идет?» он стал шутить,

На выстрел в воздух закричал: «Кончай дурить!»

Я чуть замешкался и, не вступая в спор,

Чинарик выплюнул – и выстрелил в упор».

…Год назад – а я обид не забываю скоро —

В шахте мы повздорили чуток, —

Правда, по душам не получилось разговора:

Нам мешал отбойный молоток.

На крик души «Оставь ее!» он стал шутить,

На мой удар он закричал: «Кончай дурить!»

Я чуть замешкался – я был обижен, зол, —

Чинарик выплюнул, нож бросил и ушел.

Счастие мое, что оказался он живучим!..

Ну а я – я долг свой выполнял.

Правда ведь, – был дождь, туман, по небу плыли тучи…

По уставу – правильно стрелял!

На первый окрик «Кто идет?» он стал шутить,

На выстрел в воздух закричал: «Кончай дурить!»

Я чуть замешкался и, не вступая в спор,

Чинарик выплюнул – и выстрелил в упор.

1969

«Подумаешь – с женой не очень ладно…»

Подумаешь – с женой не очень ладно,

Подумаешь – неважно с головой,

Подумаешь – ограбили в парадном, —

Скажи еще спасибо, что – живой!

Ну что ж такого – мучает саркома,

Ну что ж такого – начался запой,

Ну что ж такого – выгнали из дома,

Скажи еще спасибо, что – живой!

Плевать – партнер по покеру дал дуба,

Плевать, что снится ночью домовой,

Плевать – в «Софии» выбили два зуба,

Скажи еще спасибо, что – живой!

Да ладно – ну уснул вчера в опилках,

Да ладно – в челюсть врезали ногой,

Да ладно – потащили на носилках, —

Скажи еще спасибо, что – живой!

Да, правда – тот, кто хочет, тот и может,

Да, правда – сам виновен, бог со мной,

Да, правда, – но одно меня тревожит:

Кому сказать спасибо, что – живой!

1969

Старательская

(Письмо друга)

Друг в порядке – он, словом, при деле, —

Завязал он с газетой тесьмой:

Друг мой золото моет в артели, —

Получил я сегодня письмо.

Пишет он, что работа – не слишком…

Словно лозунги клеит на дом:

«Государство будет с золотишком,

А старатель будет – с трудоднем!»

Говорит: «Не хочу отпираться,

Что поехал сюда за рублем…»

Говорит: «Если чуть постараться,

То вернуться могу королем!»

Написал, что становится злее.

«Друг, – он пишет, – запомни одно:

Золотишко всегда тяжелее

И всегда оседает на дно.

Тонет золото – хоть с топорищем.

Что ж ты скис, захандрил и поник?

Не боись: если тонешь, дружище, —

Значит, есть и в тебе золотник!»

Пишет он второпях, без запинки:

«Если грязь и песок над тобой —

Знай: то жизнь золотые песчинки

Отмывает живящей водой…»

Он ругает меня: «Что ж не пишешь?!

Знаю – тонешь, и знаю – хандра, —

Всё же золото – золото, слышишь! —

Люди бережно снимут с ковра…»

Друг стоит на насосе и в метку

Отбивает от золота муть.

…Я письмо проглотил как таблетку —

И теперь не боюсь утонуть!

Становлюсь я упрямей, прямее, —

Пусть бежит по колоде вода, —

У старателей – всё лотерея,

Но старатели будут всегда!

1969

Посещение музы, или Песенка плагиатора

Я щас взорвусь, как триста тонн тротила, —

Во мне заряд нетворческого зла:

Меня сегодня Муза посетила, —

Немного посидела и ушла!

У ней имелись веские причины —

Я не имею права на нытье, —

Представьте: Муза… ночью… у мужчины! —

Бог весть что люди скажут про нее.

И всё же мне досадно, одиноко:

Ведь эта Муза – люди подтвердят! —

Засиживалась сутками у Блока,

У Пушкина жила не выходя.

Я бросился к столу, весь нетерпенье,

Но – господи помилуй и спаси —

Она ушла, – исчезло вдохновенье

И – три рубля: должно быть, на такси.

Я в бешенстве мечусь, как зверь, по дому,

Но бог с ней, с Музой, – я ее простил.

Она ушла к кому-нибудь другому:

Я, видно, ее плохо угостил.

Огромный торт, утыканный свечами,

Засох от горя, да и я иссяк,

С соседями я допил, сволочами,

Для Музы предназначенный коньяк.

…Ушли года, как люди в черном списке, —

Всё в прошлом, я зеваю от тоски.

Она ушла безмолвно, по-английски,

Но от нее остались две строки.

Вот две строки – я гений, прочь сомненья,

Даешь восторги, лавры и цветы:

«Я помню это чудное мгновенье,

Когда передо мной явилась ты!»

1969

«И вкусы, и запросы мои – странны…»

И вкусы и запросы мои – странны, —

Я экзотичен, мягко говоря:

Могу одновременно грызть стаканы —

И Шиллера читать без словаря.

Во мне два Я – два полюса планеты,

Два разных человека, два врага:

Когда один стремится на балеты —

Другой стремится прямо на бега.

Я лишнего и в мыслях не позволю,

Когда живу от первого лица, —

Но часто вырывается на волю

Второе Я в обличье подлеца.

И я борюсь, давлю в себе мерзавца, —

О, участь беспокойная моя! —

Боюсь ошибки: может оказаться,

Что я давлю не то второе Я.

Когда в душе я раскрываю гранки

На тех местах, где искренность сама, —

Тогда мне в долг дают официантки

И женщины ласкают задарма.

Но вот летят к чертям все идеалы,

Но вот я груб, я нетерпим и зол,

Но вот сижу и тупо ем бокалы,

Забрасывая Шиллера под стол.

…А суд идет, весь зал мне смотрит в спину.

Вы, прокурор, вы, гражданин судья,

Поверьте мне: не я разбил витрину,

А подлое мое второе Я.

И я прошу вас: строго не судите, —

Лишь дайте срок, но не давайте срок!

Я буду посещать суды как зритель

И в тюрьмы заходить на огонек.

Я больше не намерен бить витрины

И лица граждан – так и запиши!

Я воссоединю две половины

Моей больной раздвоенной души!

Искореню, похороню, зарою, —

Очищусь, ничего не скрою я!

Мне чуждо это ё мое второе, —

Нет, это не мое второе Я!

1969

Для кинофильма «Сыновья уходят в бой» (1970)

Он не вернулся из боя

Почему всё не так? Вроде – всё как всегда:

То же небо – опять голубое,

Тот же лес, тот же воздух и та же вода…

Только – он не вернулся из боя.

Мне теперь не понять, кто же прав был из нас

В наших спорах без сна и покоя.

Мне не стало хватать его только сейчас —

Когда он не вернулся из боя.

Он молчал невпопад и не в такт подпевал,

Он всегда говорил про другое,

Он мне спать не давал, он с восходом вставал, —

А вчера не вернулся из боя.

То, что пусто теперь, – не про то разговор:

Вдруг заметил я – нас было двое…

Для меня – будто ветром задуло костер,

Когда он не вернулся из боя.

Нынче вырвалась, словно из плена, весна.

По ошибке окликнул его я:

«Друг, оставь покурить!» – а в ответ – тишина…

Он вчера не вернулся из боя.

Наши мертвые нас не оставят в беде,

Наши павшие – как часовые…

Отражается небо в лесу, как в воде, —

И деревья стоят голубые.

Нам и места в землянке хватало вполне,

Нам и время текло – для обоих…

Всё теперь – одному, – только кажется мне —

Это я не вернулся из боя.

1969

Песня о Земле

Кто сказал: «Всё сгорело дотла,

Больше в землю не бросите семя!»?

Кто сказал, что Земля умерла?

Нет, она затаилась на время!

Материнства не взять у Земли,

Не отнять, как не вычерпать моря.

Кто поверил, что Землю сожгли?

Нет, она почернела от горя.

Как разрезы, траншеи легли,

И воронки – как раны зияют.

Обнаженные нервы Земли

Неземное страдание знают.

Она вынесет всё, переждет, —

Не записывай Землю в калеки!

Кто сказал, что Земля не поет,

Что она замолчала навеки?!

Нет! Звенит она, стоны глуша,

Изо всех своих ран, из отдушин,

Ведь Земля – это наша душа, —

Сапогами не вытоптать душу!

Кто поверил, что Землю сожгли?!

Нет, она затаилась на время…

1969

Сыновья уходят в бой

Сегодня не слышно биенье сердец —

Оно для аллей и беседок.

Я падаю, грудью хватая свинец,

Подумать успев напоследок:

«На этот раз мне не вернуться,

Я ухожу – придет другой».

Мы не успели оглянуться —

А сыновья уходят в бой!

Вот кто-то, решив: после нас – хоть потоп,

Как в пропасть шагнул из окопа.

А я для того свой покинул окоп,

Чтоб не было вовсе потопа.

Сейчас глаза мои сомкнутся,

Я крепко обнимусь с землей.

Мы не успели оглянуться —

А сыновья уходят в бой!

Кто сменит меня, кто в атаку пойдет?

Кто выйдет к заветному мо́сту?

И мне захотелось – пусть будет вон тот,

Одетый во всё не по росту.

Я успеваю улыбнуться,

Я видел, кто придет за мной.

Мы не успели оглянуться —

А сыновья уходят в бой!

Разрывы глушили биенье сердец,

Мое же – мне громко стучало,

Что всё же конец мой – еще не конец:

Конец – это чье-то начало.

Сейчас глаза мои сомкнутся,

Я крепко обнимусь с землей.

Мы не успели оглянуться —

А сыновья уходят в бой!

1969

Темнота

Темнота впереди – подожди!

Там – стеною закаты багровые,

Встречный ветер, косые дожди

И дороги неровные.

Там – чужие слова, там – дурная молва,

Там ненужные встречи случаются,

Там сгорела, пожухла трава

И следы не читаются, —

        В темноте.

Там проверка на прочность – бои,

И закаты, и ветры с прибоями, —

Сердце путает ритмы свои

И стучит с перебоями.

Там – чужие слова, там – дурная молва,

Там ненужные встречи случаются,

Там сгорела, пожухла трава

И следы не читаются, —

        В темноте.

Там и звуки и краски – не те,

Только мне выбирать не приходится —

Видно, нужен я там, в темноте, —

Ничего – распогодится!

Там – чужие слова, там – дурная молва,

Там ненужные встречи случаются,

Там сгорела, пожухла трава

И следы не читаются, —

        В темноте.

1969

Про любовь в каменном веке

А ну отдай мой каменный топор!

И шкур моих набедренных не тронь!

Молчи, не вижу я тебя в упор, —

Сиди вон и поддерживай огонь!

Выгадывать не смей на мелочах,

Не опошляй семейный наш уклад!

Не убрана пещера и очаг, —

Разбаловалась ты в матриархат!

Придержи свое мнение:

Я – глава, и мужчина – я!

Соблюдай отношения

Первобытнообщинныя!

Там мамонта убьют – поднимут вой,

Начнут добычу поровну делить…

Я не могу весь век сидеть с тобой —

Мне надо хоть кого-нибудь убить!

Старейшины сейчас придут ко мне, —

Смотри еще – не выйди голой к ним!

В век каменный – и не достать камней, —

Мне стыдно перед племенем моим!

Пять бы жен мне – наверное,

Разобрался бы с вами я!

Но дела мои – скверные,

Потому – моногамия.

А всё – твоя проклятая родня!

Мой дядя, что достался кабану,

Когда был жив, предупреждал меня:

Нельзя из людоедок брать жену!

Не ссорь меня с общиной – это ложь,

Что будто к тебе ктой-то пристает, —

Не клевещи на нашу молодежь,

Она – надежда наша и оплот!

Ну что глядишь – тебя пока не бьют, —

Отдай топор – добром тебя прошу!

И шкуры – где? Ведь люди засмеют!..

До трех считаю, после – задушу!

1969

Семейные дела в древнем Риме

Как-то вечером патриции

Собрались у Капитолия

Новостями поделиться и

Выпить малость алкоголия.

Не вести ж бесед тверёзыми!

Марк-патриций не мытарился —

Пил нектар большими дозами

И ужасно нанектарился.

И под древней под колонною

Он исторг из уст проклятия:

«Эх, с почтенною матрёною

Разойдусь я скоро, братия!

Она спуталась с поэтами,

Помешалась на театрах —

Так и шастает с билетами

На приезжих гладиаторов!

«Я, – кричит, – от бескультурия

Скоро стану истеричкою!» —

В общем, злобствует как фурия,

Поощряема сестричкою!

Только цыкают и шикают…

Ох, налейте снова мне «двойных»!

Мне ж – рабы в лицо хихикают.

На войну бы мне, да нет войны!

Я нарушу все традиции —

Мне не справиться с обеими, —

Опускаюсь я, патриции,

Дую горькую с плебеями!

Я ей дом оставлю в Персии —

Пусть берет сестру-мегерочку, —

На отцовские сестерции

Заведу себе гетерочку.

У гетер хотя безнравственней,

Но они не обезумели.

У гетеры пусть всё явственней,

Зато родственники умерли.

Там сумею исцелиться и

Из запоя скоро выйду я!»

…И пошли домой патриции,

Марку пьяному завидуя.

1969

Про любовь в Средние века

Сто сарацинов я убил во славу ей —

Прекрасной даме посвятил я сто смертей, —

Но сам король – лукавый сир —

        затеял рыцарский турнир, —

Я ненавижу всех известных королей!

Вот мой соперник – рыцарь Круглого стола, —

Чужую грудь мне под копье король послал.

Но в сердце нежное ее

                   мое направлено копье, —

Мне наплевать на королевские дела!

Герб на груди его – там плаха и петля,

Но будет дырка там, как в днище корабля.

Он – самый первый фаворит,

        к нему король благоволит, —

Но мне сегодня наплевать на короля!

Король сказал: «Он с вами справится шаля! —

И пошутил: – Пусть будет пухом вам земля!»

Я буду пищей для червей —

        тогда он женится на ней, —

Простит мне Бог, я презираю короля!

Вот подан знак – друг друга взглядом пепеля,

Коней мы гоним, задыхаясь и пыля.

Забрало поднято – изволь!

        Ах, как волнуется король!..

Но мне, ей-богу, наплевать на короля!

Ну вот всё кончено – пусть отдохнут поля, —

Вот льется кровь его на стебли ковыля.

Король от бешенства дрожит,

        но мне она принадлежит —

Мне так сегодня наплевать на короля!

…Но в замке счастливо мы не пожили с ней:

Король в поход послал на сотни долгих дней, —

Не ждет меня мой идеал,

        ведь он – король, а я – вассал, —

И рано, видимо, плевать на королей!

1969

Про любовь в эпоху Возрождения

Может быть, выпив поллитру,

Некий художник от бед

Встретил чужую палитру

И посторонний мольберт.

Дело теперь за немногим —

Нужно натуры живой, —

Глядь – симпатичные ноги

С гордой идут головой.

Он подбегает к Венере:

«Знаешь ли ты, говорят,

Данте к своей – Алигьери —

Запросто шастает в ад!

Ада с тобой нам не надо —

Холодно в царстве теней…

Кличут меня Леонардо.

Так раздевайся скорей!

Я тебя – даже нагую —

Действием не оскорблю, —

Дай я тебя нарисую

Или из глины слеплю!»

Но отвечала сестричка:

«Как же вам не ай-яй-яй!

Честная я католичка —

И несогласная я!

Вот испохабились нынче —

Так и таскают в постель!

Ишь – Леонардо да Винчи —

Тоже какой Рафаэль!

Я не привыкла без чувства —

Не соглашуся ни в жисть!

Мало что ты – для искусства, —

Спе́рва давай-ка женись!

Там и разденемся в спальной —

Как у людей повелось…

Мало что ты – гениальный! —

Мы не глупее небось!»

«Так у меня ж – вдохновенье. —

Можно сказать, что экстаз!» —

Крикнул художник в волненье…

Свадьбу сыграли на раз.

…Женщину с самого низа

Встретил я раз в темноте, —

Это была Мона Лиза —

В точности как на холсте.

Бывшим подругам в Сорренто

Хвасталась эта змея:

«Ловко я интеллигента

Заполучила в мужья!..»

Вкалывал он больше года —

Весь этот длительный срок

Все улыбалась Джоконда:

Мол, дурачок, дурачок!

…В песне разгадка дается

Тайны улыбки, а в ней —

Женское племя смеется

Над простодушьем мужей!

1969

Охота на кабанов

Грязь сегодня еще непролазней,

С неба мразь, словно бог без штанов, —

К черту дождь – у охотников праздник:

Им сегодня стрелять кабанов.

Били в ведра и гнали к болоту,

Вытирали промокшие лбы,

Презирали лесов позолоту,

Поклоняясь азарту пальбы.

Егерей за кровожадность не пинайте,

Вы охотников носите на руках, —

Любим мы кабанье мясо в карбонате,

Обожаем кабанов в окороках.

Кабанов не тревожила дума:

Почему и за что, как в плену, —

Кабаны убегали от шума,

Чтоб навек обрести тишину.

Вылетали из ружей жаканы,

Без разбору разя, наугад, —

Будто радостно бил в барабаны

Боевой пионерский отряд.

Егерей за кровожадность не пинайте,

Вы охотников носите на руках, —

Любим мы кабанье мясо в карбонате,

Обожаем кабанов в окороках.

Шум, костер, и тушенка из банок,

И «охотничья» водка – на стол.

Только полз присмиревший подранок,

Завороженно глядя на ствол.

А потом – спирт плескался в канистре,

Спал азарт, будто выигран бой:

Снес подранку полчерепа выстрел —

И рога протрубили отбой.

Егерей за кровожадность не пинайте,

Вы охотников носите на руках, —

Любим мы кабанье мясо в карбонате

Обожаем кабанов в окороках.

Мне сказали они про охоту,

Над угольями тушу вертя:

«Стосковались мы, видно, по фронту, —

По атакам, да и по смертям.

Это вроде мы снова в пехоте,

Это вроде мы снова – в штыки,

Это душу отводят в охоте

Уцелевшие фронтовики…»

Егерей за кровожадность не пинайте,

Вы охотников носите на руках, —

Любим мы кабанье мясо в карбонате,

Обожаем кабанов в окороках.

1969

Песня о нотах

Я изучил все ноты от и до,

Но кто мне на вопрос ответит прямо? —

Ведь начинают гаммы с ноты до

И ею же заканчивают гаммы.

Пляшут ноты врозь и с толком,

Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока

Разбросает их по полкам

Чья-то дерзкая рука.

Известно музыкальной детворе —

Я впасть в тенденциозность не рискую, —

Что занимает место нота ре

На целый такт и на одну восьмую.

Какую ты тональность ни возьми —

Неравенством от звуков так и пышет:

Одна и та же нота – скажем, ми,

Одна внизу, другая – рангом выше.

Пляшут ноты врозь и с толком,

Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока

Разбросает их по полкам

Чья-то дерзкая рука.

За строфами всегда идет строфа —

Как прежние, проходит перед взглядом, —

А вот бывает, скажем, нота фа

Звучит сильней, чем та же нота рядом.

Вдруг затесался где-нибудь бемоль

И в тот же миг, как влез он беспардонно,

Внушавшая доверье нота соль

Себе же изменяет на полтона.

Пляшут ноты врозь и с толком,

Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока

Разбросает их по полкам

Чья-то дерзкая рука.

Сел композитор, жажду утоля,

И грубым зна́ком музыку прорезал, —

И нежная как бархат нота ля

Вдруг голос повышает до диеза.

И наконец – Бетховена спроси —

Без ноты си нет ни игры, ни пенья, —

Возносится над всеми нота си

И с высоты взирает положенья.

Пляшут ноты врозь и с толком,

Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока

Разбросает их по полкам

Чья-то дерзкая рука.

Напрасно затевать о нотах спор:

Есть и у них тузы и секретарши,

Считается, что в си-бемоль минор

Звучат прекрасно траурные марши.

А кроме этих подневольных нот

Еще бывают ноты-паразиты, —

Кто их сыграет, кто их пропоет?..

Но с нами – Бог, а с ними – композитор!

Пляшут ноты врозь и с толком,

Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока

Разбросает их по полкам

Чья-то дерзкая рука.

1969

Человек за бортом

Анатолию Гарагуле

Был шторм – канаты рвали кожу с рук,

И якорная цепь визжала чертом,

Пел ветер песню грубую, – и вдруг

Раздался голос: «Человек за бортом!»

И сразу – «Полный назад! Стоп машина!

На воду шлюпки, помочь —

Вытащить сукина сына

Или, там, сукину дочь!»

Я пожалел, что обречен шагать

По суше, – значит, мне не ждать подмоги —

Никто меня не бросится спасать,

И не объявят шлюпочной тревоги.

А скажут: «Полный вперед! Ветер в спину!

Будем в порту по часам.

Так ему, сукину сыну, —

Пусть выбирается сам!»

И мой корабль от меня уйдет —

На нем, должно быть, люди выше сортом.

Впередсмотрящий смотрит лишь вперед —

Не видит он, что человек за бортом.

Я вижу – мимо суда проплывают,

Ждет их приветливый порт, —

Мало ли кто выпадает

С главной дороги за борт!

Пусть в море меня вынесет, а там —

Шторм девять баллов новыми деньгами, —

За мною спустит шлюпку капитан —

И обрету я почву под ногами.

Они зацепят меня за одежду, —

Значит, падать одетому – плюс, —

В шлюпочный борт, как в надежду,

Мертвою хваткой вцеплюсь.

Я на борту – курс прежний, прежний путь —

Мне тянут руки, души, папиросы, —

И я уверен: если что-нибудь —

Мне бросят круг спасательный матросы.

Правда, с качкой у них перебор там,

В штормы от вахт не вздохнуть, —

Но человеку за бортом

Здесь не дадут утонуть!

1969

Пиратская

На судне бунт, над нами чайки реют!

Вчера из-за дублонов золотых

Двух негодяев вздернули на рею, —

Но мало – нужно было четверых.

Ловите ветер всеми парусами!

К чему гадать, любой корабль – враг!

Удача – миф, но эту веру сами

Мы создали, поднявши черный флаг!

Катился ком по кораблю от бака,

Забыто всё – и честь, и кутежи, —

И, подвывая, может быть от страха,

Они достали длинные ножи.

Ловите ветер всеми парусами!

К чему гадать, любой корабль – враг!

Удача – миф, но эту веру сами

Мы создали, поднявши черный флаг!

Вот двое в капитана пальцем тычут:

Достать его – и им не страшен черт!

Но капитан вчерашнюю добычу

При всей команде выбросил за борт.

Ловите ветер всеми парусами!

К чему гадать, любой корабль – враг!

Удача – миф, но эту веру сами

Мы создали, поднявши черный флаг!

И вот волна, подобная надгробью,

Всё смыла, с горла сброшена рука…

Бросайте ж за борт всё, что пахнет кровью, —

Поверьте, что цена невысока!

Ловите ветер всеми парусами!

К чему гадать, любой корабль – враг!

Удача – здесь, и эту веру сами

Мы создали, поднявши черный флаг!

1969

«Теперь я буду сохнуть от тоски…»

Теперь я буду сохнуть от тоски

И сожалеть, проглатывая слюни,

Что недоел в Батуми шашлыки

И глупо отказался от сулгуни.

Пусть много говорил белиберды

Наш тамада – вы тамаду не троньте, —

За Родину был тост алаверды,

За Сталина, – я думал – я на фронте.

И вот уж за столом никто не ест

И тамада над всем царит шерифом, —

Как будто бы двадцатый с чем-то съезд

Другой – двадцатый – объявляет мифом.

Пил тамада за город, за аул

И всех подряд хвалил с остервененьем, —

При этом он ни разу не икнул —

И я к нему проникся уваженьем.

Правда, был у тамады

Длинный тост алаверды

За него – вождя народов,

И за все его труды.

Мне тамада сказал, что я – родной,

Что если плохо мне – ему не спится, —

Потом спросил меня: «Ты кто такой?»

А я сказал: «Бандит и кровопийца».

В умах царил шашлык и алкоголь, —

Вот кто-то крикнул, что не любит прозы,

Что в море не поваренная соль —

Что в море человеческие слезы.

Но вот конец – уже из рога пьют,

Уже едят инжир и мандаринки,

Которые здесь запросто растут,

Точь-точь как те, которые на рынке.

Обхвалены все гости, и пока

Они не окончательно уснули —

Хозяина привычная рука

Толкает вверх бокал «Киндзмараули»…

О как мне жаль, что я и сам такой:

Пусть я молчал, но я ведь пил – не реже, —

Что не могу я моря взять с собой

И захватить всё солнце побережья.

1969

Романс

(Для кинофильма «Один из нас» (1970)

Она была чиста как снег зимой.

В грязь – соболя́, – иди по ним по праву…

Но вот мне руки жжет ея письмо —

Я узнаю мучительную правду…

Не ведал я: смиренье – только маска,

И маскарад закончится сейчас, —

Да, в этот раз я потерпел фиаско —

Надеюсь, это был последний раз.

Подумал я: дни сочтены мои,

Дурная кровь в мои проникла вены, —

Я сжал письмо как голову змеи —

Сквозь пальцы просочился яд измены.

Не ведать мне страданий и агоний,

Мне встречный ветер слезы оботрет,

Моих коней обида не нагонит,

Моих следов метель не заметет.

Итак, я оставляю позади,

Под этим серым неприглядным небом,

Дурман фиалок, наготу гвоздик

И слезы вперемешку с талым снегом.

Москва слезам не верит и слезинкам —

И не намерен больше я рыдать, —

Спешу навстречу новым поединкам —

И, как всегда, намерен побеждать!

1970

«Нет меня – я покинул Расею…»

Нет меня – я покинул Расею, —

Мои девочки ходят в соплях!

Я теперь свои семечки сею

На чужих Елисейских полях.

Кто-то вякнул в трамвае на Пресне:

«Нет его – умотал наконец!

Вот и пусть свои чуждые песни

Пишет там про Версальский дворец».

Слышу сзади – обмен новостями:

«Да не тот! Тот уехал – спроси!»

«Ах не тот?!» – и толкают локтями,

И сидят на коленях в такси.

Тот, с которым сидел в Магадане,

Мой дружок по гражданской войне —

Говорит, что пишу ему: «Ваня!

Скушно, Ваня, – давай, брат, ко мне!»

Я уже попросился обратно —

Унижался, юлил, умолял…

Ерунда! Не вернусь, вероятно, —

Потому что я не уезжал!

Кто поверил – тому по подарку, —

Чтоб хороший конец, как в кино:

Забирай Триумфальную арку,

Налетай на заводы Рено!

Я смеюсь, умираю от смеха:

Как поверили этому бреду?! —

Не волнуйтесь – я не уехал,

И не надейтесь – я не уеду!

1970

Веселая покойницкая

Едешь ли в поезде, в автомобиле

Или гуляешь, хлебнувши винца, —

При современном машинном обилье

Трудно по жизни пройти до конца.

Вот вам авария: в Замоскворечье

Трое везли хоронить одного, —

Все, и шофер, получили увечья,

Только который в гробу – ничего.

Бабы по найму рыдали сквозь зубы,

Дьякон – и тот верхней ноты не брал,

Громко фальшивили медные трубы, —

Только который в гробу – не соврал.

Бывший начальник – и тайный разбойник —

В лоб лобызал и брезгливо плевал,

Все приложились, – а скромный покойник

Так никого и не поцеловал.

Но грянул гром – ничего не попишешь,

Силам природы на речи плевать, —

Все разбежались под плиты и крыши, —

Только покойник не стал убегать.

Что ему дождь – от него не убудет, —

Вот у живущих – закалка не та.

Ну а покойники, бывшие люди, —

Смелые люди и нам не чета.

Как ни спеши, тебя опережает

Клейкий ярлык, как отметка на лбу, —

А ничего тебе не угрожает,

Только когда ты в дубовом гробу.

Можно в отдельный, а можно и в общий —

Мертвых квартирный вопрос не берет, —

Вот молодец этот самый – усопший —

Вовсе не требует лишних хлопот.

В царстве теней – в этом обществе строгом —

Нет ни опасностей, нет ни тревог, —

Ну а у нас – все мы ходим под богом,

Только которым в гробу – ничего.

Слышу упрек: «Он покойников славит!»

Нет, – я в обиде на злую судьбу:

Всех нас когда-нибудь ктой-то задавит, —

За исключением тех, кто в гробу.

1970

«Переворот в мозгах из края в край…»

Переворот в мозгах из края в край,

В пространстве – масса трещин и смещений:

В Аду решили черти строить рай

Для собственных грядущих поколений.

Известный черт с фамилией Черток —

Агент из Рая – ночью, внеурочно

Отстукал в Рай: в Аду черт знает что, —

Что точно – он, Черток, не знает точно.

Еще ввернул тревожную строку

Для шефа всех лазутчиков Амура:

«Я в ужасе, – сам Дьявол начеку,

И крайне ненадежна агентура».

Тем временем в Аду сам Вельзевул

Потребовал военного парада, —

Влез на трибуну, плакал и загнул:

«Рай, только рай – спасение для Ада!»

Рыдали черти и кричали: «Да!

Мы рай в родной построим Преисподней!

Даешь производительность труда!

Пять грешников на нос уже сегодня!»

«Ну что ж, вперед! А я вас поведу! —

Закончил Дьявол. – С Богом! Побежали!»

И задрожали грешники в Аду,

И ангелы в Раю затрепетали.

И ангелы толпой пошли к Нему —

К тому, который видит всё и знает, —

А Он сказал: «Мне наплевать на тьму!» —

И заявил, что многих расстреляет.

Что Дьявол – провокатор и кретин,

Его возня и крики – всё не ново, —

Что ангелы – ублюдки как один,

И что Черток давно перевербован.

«Не Рай кругом, а подлинный бедлам, —

Спущусь на землю – там хоть уважают!

Уйду от вас к людям ко всем чертям —

Пущай меня вторично распинают!..»

И Он спустился. Кто он? Где живет?..

Но как-то раз узрели прихожане —

На паперти у церкви нищий пьет.

«Я Бог, – кричит, – даешь на пропитанье!»

Конец печален (плачьте, стар и млад, —

Что́ перед этим всем сожженье Трои!):

Давно уже в Раю не рай, а ад, —

Но рай чертей в Аду зато построен!

1970

Разведка боем

Я стою́, стою спиною к строю, —

Только добровольцы – шаг вперед!

Нужно провести разведку боем, —

Для чего – да кто ж там разберет…

Кто со мной? С кем идти?

Так, Борисов… Так, Леонов…

И еще этот тип

Из второго батальона!

Мы ползем, к ромашкам припадая, —

Ну-ка, старшина, не отставай!

Ведь на фронте два передних края:

Наш, а вот он – их передний край.

Кто со мной? С кем идти?

Так, Борисов… Так, Леонов…

Да, еще этот тип

Из второго батальона!

Проволоку грызли без опаски:

Ночь – темно, и не видать ни зги.

В двадцати шагах – чужие каски, —

С той же целью – защитить мозги.

Кто со мной? С кем идти?

Так, Борисов… Так, Леонов…

Ой!.. Еще этот тип

Из второго батальона.

Скоро будет «Надя с шоколадом» —

В шесть они подавят нас огнем, —

Хорошо, нам этого и надо —

С богом, потихонечку начнем!

С кем обратно идти?

Так, Борисов… Где Леонов?!

Эй ты, жив? Эй ты, тип

Из второго батальона!

Пулю для себя не оставляю.

Дзот накрыт и рассекречен дот…

А этот тип, которого не знаю,

Очень хорошо себя ведет.

С кем в другой раз идти?

Где Борисов? Где Леонов?

Правда, жив этот тип

Из второго батальона.

…Я стою спокойно перед строем —

В этот раз стою к нему лицом, —

Кажется, чего-то удостоен,

Награжден и назван молодцом.

С кем в другой раз ползти?

Где Борисов? Где Леонов?

И парнишка затих

Из второго батальона…

1970

«Запомню, оставлю в душе этот вечер…»

Запомню, оставлю в душе этот вечер —

Не встречу с друзьями, не праздничный стол:

Сегодня я сам – самый главный диспетчер,

И стрелки сегодня я сам перевел.

И пусть отправляю составы в пустыни,

Где только барханы в горячих лучах, —

Мои поезда не вернутся пустыми,

Пока мой оазис еще не зачах.

Свое я отъездил, и даже сверх нормы, —

Стою, вспоминаю, сжимая флажок,

Как мимо меня проносились платформы

И реки – с мостами, которые сжег.

Теперь отправляю составы в пустыни,

Где только барханы в горячих лучах, —

Мои поезда не вернутся пустыми,

Пока мой оазис еще не зачах.

Они без меня понесутся по миру —

Я рук не ломаю, навзрыд не кричу, —

А то мне навяжут еще пассажиров —

Которых я вовсе сажать не хочу.

Итак, я отправил составы в пустыни,

Где только барханы в горячих лучах, —

Мои поезда не вернутся пустыми,

Пока мой оазис еще не зачах.

Растаяли льды, километры и годы —

Мой первый состав возвратился назад, —

Он мне не привез драгоценной породы,

Но он – возвратился, и рельсы гудят.

Давай постоим и немного остынем:

Ты весь раскален – ты не встретил реки.

Я сам не поехал с тобой по пустыням —

И вот мой оазис убили пески.

1970

Про двух громилов – братьев Прова и Николая

Как в селе Большие Вилы,

Где еще сгорел сарай,

Жили-были два громилы

Огромадной жуткой силы —

Братья Пров и Николай.

Николай – что понахальней —

По ошибке лес скосил,

Ну а Пров – в опочивальни

Рушил стены – и входил.

Как братья́ не вяжут лыка,

Пьют отвар из чаги —

Все от мала до велика

Прячутся в овраге.

В общем, лопнуло терпенье, —

Ведь добро – свое, не чье, —

Начинать вооруженье

И идти на усмиренье

Порешило мужичье.

Николай – что понахальней —

В тот момент быка ломал,

Ну а Пров в какой-то спальне

С маху стену прошибал.

«Эй, братан, гляди – ватага, —

С кольями, да слышь ли,

Чтой-то нынче из оврага

Рановато вышли!»

Неудобно сразу драться —

Наш мужик так не привык, —

Стали прежде задираться:

«Для чего, скажите, братцы,

Нужен вам безрогий бык?!»

Николаю это странно:

«Если жалко вам быка —

С удовольствием с братаном

Можем вам намять бока!»

Где-то в поле замер заяц,

Постоял – и ходу…

Пров ломается, мерзавец,

Сотворивши шкоду.

«Ну-ка, кто попробуй вылезь —

Вмиг разделаюсь с врагом!»

Мужики перекрестились —

Всей ватагой навалились:

Кто – багром, кто – батогом.

Николай, печась о брате,

Первый натиск отражал,

Ну а Пров укрылся в хате

И оттуда хохотал.

От могучего напора

Развалилась хата, —

Пров оттяпал ползабора

Для спасенья брата.

«Хватит, брат, обороняться —

Пропадать так пропадать!

Коля, нечего стесняться, —

Колья начали ломаться, —

Надо, Коля, нападать!»

По мужьям да по ребятам

Будут бабы слезы лить…

Но решили оба брата

С наступленьем погодить.

«Гляди в оба, брате́нь, —

Со спины заходят!»

«Может, оборотень?»

«Не похоже вроде!»

Дело в том, что к нам в селенье

Напросился на ночлег —

И остался до Успенья,

А потом – на поселенье

Никчемушный человек.

И сейчас вот из-за крика

Ни один не услыхал:

Этот самый горемыка

Чтой-то братьям приказал.

Кровь уже лилась ручьями, —

Так о чем же речь-то?

«Бей братьев!» – Но вдруг с братьями

Сотворилось нечто:

Братьев как бы подкосило —

Стали братья отступать —

Будто вмиг лишились силы…

Мужичье их попросило

Больше бед не сотворять.

…Долго думали-гадали,

Что блаженный им сказал, —

Как затылков ни чесали —

Ни один не угадал.

И решили: он заклятьем

Обладает, видно…

Ну а он сказал лишь: «Братья,

Как же вам не стыдно!»

1970

Странная сказка

В Тридевятом государстве

(Трижды девять – двадцать семь)

Всё держалось на коварстве —

Без проблем и без систем.

Нет того чтобы сам – воевать, —

Стал король втихаря попивать,

Расплевался с королевой,

Дочь оставил старой девой, —

А наследник пошел воровать.

В Тридесятом королевстве

(Трижды десять – тридцать, что ль?)

В добром дружеском соседстве

Жил еще один король.

Тишь да гладь, да спокойствие там, —

Хоть король был отъявленный хам,

Он прогнал министров с кресел,

Оппозицию повесил —

И скучал от тоски по делам.

В Триодиннадцатом царстве

(То бишь – в царстве Тридцать три)

Царь держался на лекарстве:

Воспалились пузыри.

Был он – милитарист и вандал, —

Двух соседей зазря оскорблял —

Слал им каждую субботу

Оскорбительную ноту, —

Шел на международный скандал.

В Тридцать третьем царь сказился:

Не хватает, мол, земли, —

На соседей покусился —

И взбесились короли:

«Обуздать его, смять!» – только глядь —

Нечем в Двадцать седьмом воевать,

А в Тридцатом – полководцы

Все утоплены в колодце

И вассалы восстать норовят…

1970

Песенка киноактера

Словно в сказке, на экране —

И не нужен чародей —

В новом фильме вдруг крестьяне

Превращаются в князей!

То купец – то неимущий,

То добряк – а то злодей, —

В жизни же – почти непьющий

И отец восьми детей.

Мальчишки, мальчишки бегут по дворам,

Загадочны и голосисты.

Скорее! Спешите! Приехали к вам

Живые киноартисты!

Но для нашего для брата,

Откровенно говоря,

Иногда сыграть солдата

Интересней, чем царя.

В жизни всё без изменений,

А в кино: то бог – то вор, —

Много взлетов и падений

Испытал киноактер.

Мальчишки, мальчишки бегут по дворам,

Загадочны и голосисты.

Скорее! Спешите! Приехали к вам

Живые киноартисты!

Сколько версий, сколько спора

Возникает тут и там!

Знают про киноактера

Даже больше, чем он сам.

И повсюду обсуждают,

И со знаньем говорят —

Сколько в месяц получает

И в который раз женат.

Мальчишки, мальчишки – не нужно реклам —

Загадочны и голосисты.

Спешите! Скорее! Приехали к вам

Живые киноартисты!

Хватит споров и догадок —

Дело поважнее есть.

Тем, кто до сенсаций падок,

Вряд ли интересно здесь.

Знаете, в кино эпоха

Может пролететь за миг.

Люди видят нас, но – плохо

То, что мы не видим их.

Вот мы и спешим к незнакомым друзьям —

И к взрослым и к детям, —

На вас посмотреть, – всё, что хочется вам,

Спросите – ответим!

1970

Песенка про прыгуна в высоту

Разбег, толчок… И стыдно подыматься:

Во рту опилки, слезы из-под век, —

На рубеже проклятом два двенадцать

Мне планка преградила путь наверх.

Я признаюсь вам как на духу:

Такова вся спортивная жизнь, —

Лишь мгновение ты наверху —

И стремительно падаешь вниз.

Но съем плоды запретные с древа я,

И за хвост подергаю славу я.

У кого толчковая – левая,

А у меня толчковая – правая!

Разбег, толчок… Свидетели паденья

Свистят и тянут за ноги ко дну.

Мне тренер мой сказал без сожаленья:

«Да ты же, парень, прыгаешь в длину!

У тебя – растяженье в паху;

Прыгать с правой – дурацкий каприз, —

Не удержишься ты наверху —

Ты стремительно падаешь вниз».

Но, задыхаясь словно от гнева я,

Объяснил толково я: главное,

Что у них толчковая – левая,

А у меня толчковая – правая!

Разбег, толчок… Мне не догнать канадца —

Он мне в лицо смеется на лету!

Я снова планку сбил на два двенадцать —

И тренер мне сказал напрямоту,

Что – начальство в десятом ряду,

И что мне прополощут мозги,

Если враз, в сей же час не сойду

Я с неправильной правой ноги.

Но лучше выпью зелье с отравою,

Я над собою что-нибудь сделаю —

Но свою неправую правую

Я не сменю на правую левую!

Трибуны дружно начали смеяться —

Но пыл мой от насмешек не ослаб:

Разбег, толчок, полет… И два двенадцать —

Теперь уже мой пройденный этап!

Пусть болит моя травма в паху,

Пусть допрыгался до хромоты, —

Но я все-таки был наверху —

И меня не спихнуть с высоты!

Я им всем показал «ху из ху», —

Жаль, жена подложила сюрприз:

Пока я был на самом верху —

Она с кем-то спустилася вниз…

Но съел плоды запретные с древа я,

И за хвост подергал всё же славу я, —

Пусть у них толчковая – левая,

Но моя толчковая – правая!

1970

Бег иноходца

Я скачу, но я скачу иначе, —

По камням, по лужам, по росе, —

Бег мой назван иноходью – значит:

По-другому, то есть – не как все.

Мне набили раны на спине,

Я дрожу боками у воды.

Я согласен бегать в табуне —

Но не под седлом и без узды!

Мне сегодня предстоит бороться, —

Ска́чки! – я сегодня фаворит.

Знаю, ставят все на иноходца, —

Но не я – жокей на мне хрипит!

Он вонзает шпоры в ребра мне,

Зубоскалят первые ряды…

Я согласен бегать в табуне —

Но не под седлом и без узды!

Нет, не будут золотыми горы —

Я последним цель пересеку:

Я ему припомню эти шпоры —

Засбою, отстану на скаку!..

Колокол! Жокей мой «на коне» —

Он смеется в предвкушенье мзды.

Ох, как я бы бегал в табуне, —

Но не под седлом и без узды!

Что со мной, что делаю, как смею —

Потакаю своему врагу!

Я собою просто не владею —

Я прийти не первым не могу!

Что же делать? Остается мне —

Вышвырнуть жокея моего

И бежать, как будто в табуне, —

Под седлом, в узде, но – без него!

Я пришел, а он в хвосте плетется —

По камням, по лужам, по росе…

Я впервые не был иноходцем —

Я стремился выиграть, как все!

1970

«Я несла свою Беду…»

Я несла свою Беду

        по весеннему по льду, —

Обломился лед – душа оборва́лася —

Камнем по́д воду пошла, —

        а Беда – хоть тяжела,

А за острые края задержалася.

И Беда с того вот дня

        ищет по́ свету меня, —

Слухи ходят – вместе с ней – с Кривотолками.

А что я не умерла —

        знала голая ветла

И еще – перепела с перепелками.

Кто ж из них сказал ему,

        господину моему, —

Только – выдали меня, проболталися, —

И, от страсти сам не свой,

        он отправился за мной,

Ну а с ним – Беда с Молвой увязалися.

Он настиг меня, догнал —

        обнял, на руки поднял, —

Рядом с ним в седле Беда ухмылялася.

Но остаться он не мог —

        был всего один денек, —

А Беда – на вечный срок задержалася…

1970

Банька по-черному

Копи!

        Ладно, мысли свои вздорные

                   копи!

Топи!

        Ладно, баню мне по-черному

                   топи!

Вопи!

        Все равно меня утопишь,

                   но – вопи!..

Топи!

        Только баню мне как хочешь

                   натопи.

Ох, сегодня я отмаюсь,

                   эх, освоюсь!

        Но сомневаюсь,

                   что отмоюсь!

Не спи!

        Где рубаху мне по пояс

                   добыла?!

Топи!

        Ох, сегодня я отмоюсь

                   добела!

Кропи!

        В бане стены закопченные

                   кропи!

Топи!

        Слышишь, баню мне по-черному

                   топи!

Ох, сегодня я отмаюсь,

                   эх, освоюсь!

        Но сомневаюсь,

                   что отмоюсь!

Кричи!

        Загнан в угол зельем, словно

                   гончей – лось.

Молчи!

        У меня давно похмелье

                   кончилось.

Терпи!

        Ты ж сама по дури

                   про́дала меня!

Топи!

        Чтоб я чист был, как щенок,

                   к исходу дня!

Ох, сегодня я отмаюсь,

                   эх, освоюсь!

        Но сомневаюсь,

                   что отмоюсь!

Купи!

        Хоть кого-то из охранников

                   купи!

Топи!

        Слышишь, баню ты мне раненько

                   топи!

Вопи!

        Все равно меня утопишь,

                   но – вопи!..

Топи!

        Эту баню мне как хочешь,

                   но – топи!

Ох, сегодня я отмаюсь,

                   эх, освоюсь!

        Но сомневаюсь,

                   что отмоюсь!

<1970>

Марш шахтеров

Не космос – метры грунта надо мной,

И в шахте не до праздничных процессий, —

Но мы владеем тоже внеземной —

И самою земною из профессий!

Любой из нас – ну чем не чародей?!

Из преисподней наверх уголь мечем.

Мы топливо отнимем у чертей —

Свои котлы топить им будет нечем!

Взорвано, уложено, сколото

Черное надежное золото.

Да, сами мы – как дьяволы – в пыли,

Зато наш поезд не уйдет порожний.

Терзаем чрево матушки-Земли —

Но на земле теплее и надежней.

Вот вагонетки, душу веселя,

Проносятся как в фильме о погонях, —

И шуточку «Даешь стране угля!»

Мы чувствуем на собственных ладонях.

Взорвано, уложено, сколото

Черное надежное золото.

Воро́нками изрытые поля

Не позабудь – и оглянись во гневе, —

Но нас, благословенная Земля,

Прости за то, что роемся во чреве.

Не бойся заблудиться в темноте

И захлебнуться пылью – не один ты!

Вперед и вниз! Мы будем на щите —

Мы сами рыли эти лабиринты!

Взорвано, уложено, сколото

Черное надежное золото.

Зима 1970/71

«Здесь лапы у елей дрожат на весу…»

Здесь лапы у елей дрожат на весу,

Здесь птицы щебечут тревожно —

Живешь в заколдованном диком лесу,

Откуда уйти невозможно.

Пусть черемухи сохнут бельем на ветру,

Пусть дождем опадают сирени, —

Все равно я отсюда тебя заберу

Во дворец, где играют свирели!

Твой мир колдунами на тысячи лет

Укрыт от меня и от света, —

И думаешь ты, что прекраснее нет,

Чем лес заколдованный этот.

Пусть на листьях не будет росы поутру,

Пусть луна с небом пасмурным в ссоре, —

Все равно я отсюда тебя заберу

В светлый терем с балконом на море!

В какой день недели, в котором часу

Ты выйдешь ко мне осторожно,

Когда я тебя на руках унесу

Туда, где найти невозможно?

Украду, если кража тебе по душе, —

Зря ли я столько сил разбазарил?!

Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,

Если терем с дворцом кто-то занял!

1970

Свой остров

Отплываем в теплый край

                   навсегда.

Наше плаванье, считай, —

                   на года.

Ставь фортуны колесо

                   поперек,

Мы про штормы знаем всё

                   наперед.

Поскорей на мачту лезь, старик! —

Встал вопрос с землей остро, —

Может быть, увидишь материк,

Ну а может быть – остров.

У кого-нибудь расчет

                   под рукой,

Этот кто-нибудь плывет

                   на покой.

Ну а прочие – в чем мать

                   родила —

Не на отдых, а опять —

                   на дела.

Ты судьбу в монахини постриг,

Смейся ей в лицо просто.

У кого – свой личный материк,

Ну а у кого – остров.

Мне накаркали беду

        с дамой пик,

Нагадали, что найду

                   материк, —

Нет, гадалка, ты опять

                   не права —

Мне понравилось искать

                   острова.

Вот и берег призрачно возник, —

Не спеши – считай до́ ста.

Что это, тот самый материк

Или это мой остров?..

Зима 1970/71

«Я все вопросы освещу сполна…»

Я все вопросы освещу сполна —

Дам любопытству удовлетворенье!

Да, у меня француженка жена —

Но русского она происхожденья.

Нет, у меня сейчас любовниц нет.

А будут ли? Пока что не намерен.

Не пью примерно около двух лет.

Запью ли вновь? Не знаю, не уверен.

Да нет, живу не возле «Сокола»…

В Париж пока что не проник.

Да что вы всё вокруг да около —

Да спрашивайте напрямик!

Я все вопросы освещу сполна —

Как на духу попу в исповедальне!

В блокноты ваши капает слюна —

Вопросы будут, видимо, о спальне…

Да, так и есть! Вот густо покраснел

Интервьюер: «Вы изменяли женам?» —

Как будто за портьеру подсмотрел

Иль под кровать залег с магнитофоном.

Да нет, живу не возле «Сокола»…

В Париж пока что не проник.

Да что вы всё вокруг да около —

Да спрашивайте напрямик!

Теперь я к основному перейду.

Один, стоявший скромно в уголочке,

Спросил: «А что имели вы в виду

В такой-то песне и в такой-то строчке?»

Ответ: во мне Эзоп не воскресал,

В кармане фиги нет – не суетитесь, —

А что имел в виду – то написал, —

Вот – вывернул карманы – убедитесь!

Да нет, живу не возле «Сокола»…

В Париж пока что не проник.

Да что вы всё вокруг да около —

Да спрашивайте напрямик!

Зима 1970/71

«Я теперь в дураках – не уйти мне с земли…»

Я теперь в дураках – не уйти мне с земли —

Мне расставила суша капканы:

Не заметивши сходней, на берег сошли —

И навечно – мои капитаны.

И теперь в моих песнях сплошные нули,

В них всё больше прорехи и раны:

Из своих кителей капитанских ушли,

Как из кожи, мои капитаны.

Мне теперь не выйти в море

И не встретить их в порту.

Ах, мой вечный санаторий —

Как оскомина во рту!

Капитаны мне скажут: «Давай не скули!»

Ну а я не скулю – волком вою:

Вы ж не просто с собой мои песни везли —

Вы везли мою душу с собою.

Вас встречали в порту толпы верных друзей,

И я с вами делил ваши лавры, —

Мне казалось, я тоже сходил с кораблей

В эти Токио, Гамбурги, Гавры…

Вам теперь не выйти в море,

Мне не встретить вас в порту.

Ах, мой вечный санаторий —

Как оскомина во рту!

Я надеюсь, что море сильней площадей

И прочнее домов из бетона,

Море лучший колдун, чем земной чародей, —

И я встречу вас из Лиссабона.

Я механиков вижу во сне, шкиперов —

Вижу я, что не бесятся с жира, —

Капитаны по сходням идут с танкеров,

С сухогрузов, да и с «пассажиров»…

Нет, я снова выйду в море

Или встречу их в порту, —

К черту вечный санаторий

И оскомину во рту!

1971

Баллада о брошенном корабле

Капитана в тот день называли на ты,

Шкипер с юнгой сравнялись в талантах;

Распрямляя хребты и срывая бинты,

Бесновались матросы на вантах.

Двери наших мозгов

Посрывало с петель

В миражи берегов,

В покрывала земель,

Этих обетованных, желанных —

И колумбовых, и магелланных.

Только мне берегов

Не видать и земель —

С хода в девять узлов

Сел по горло на мель!

А у всех молодцов —

Благородная цель…

И в конце-то концов —

Я ведь сам сел на мель.

И ушли корабли – мои братья, мой флот, —

Кто чувствительней – брызги сглотнули.

Без меня продолжался великий поход,

На меня ж парусами махнули.

И погоду и случай

Безбожно кляня,

Мои пасынки кучей

Бросали меня.

Вот со шлюпок два залпа – и ладно! —

От Колумба и от Магеллана.

Я пью пену – волна

Не доходит до рта,

И от палуб до дна

Обнажились борта,

А бока мои грязны —

Таи не таи, —

Так любуйтесь на язвы

И раны мои!

Вот дыра у ребра – это след от ядра,

Вот рубцы от тарана, и даже

Видно шрамы от крючьев – какой-то пират

Мне хребет перебил в абордаже.

Киль – как старый неровный

Гитаровый гриф:

Это брюхо вспорол мне

Коралловый риф.

Задыхаюсь, гнию – так бывает:

И просоленное загнивает.

Ветры кровь мою пьют

И сквозь щели снуют

Прямо с бака на ют, —

Меня ветры добьют:

Я под ними стою

От утра́ до утра́, —

Гвозди в душу мою

Забивают ветра.

И гулякой шальным всё швыряют вверх дном

Эти ветры – незваные гости, —

Захлебнуться бы им в моих трюмах вином

Или – с мели сорвать меня в злости!

Я уверовал в это,

Как загнанный зверь,

Но не злобные ветры

Нужны мне теперь.

Мои мачты – как дряблые руки,

Паруса – словно груди старухи.

Будет чудо восьмое —

И добрый прибой

Мое тело омоет

Живою водой,

Моря божья роса

С меня снимет табу —

Вздует мне паруса,

Будто жилы на лбу.

Догоню я своих, догоню и прощу

Позабывшую помнить армаду.

И команду свою я обратно пущу:

Я ведь зла не держу на команду.

Только, кажется, нет

Больше места в строю.

Плохо шутишь, корвет,

Потеснись, – раскрою́!

Как же так – я ваш брат,

Я ушел от беды…

Полевее, фрегат, —

Всем нам хватит воды!

До чего ж вы дошли:

Значит, что – мне уйти?!

Если был на мели —

Дальше нету пути?!

Разомкните ряды,

Всё же мы – корабли, —

Всем нам хватит воды,

Всем нам хватит земли,

Этой обетованной, желанной —

И колумбовой, и магелланной!

1971

Песенка про прыгуна в длину

Что случилось, почему кричат?

Почему мой тренер завопил?

Просто – восемь сорок результат, —

Правда, за черту переступил.

Ой, приходится до дна ее испить —

Чашу с ядом вместо кубка я беру, —

Стоит только за черту переступить —

Превращаюсь в человека-кенгуру.

Что случилось, почему кричат?

Почему соперник завопил?

Просто – ровно восемь шестьдесят, —

Правда, за черту переступил.

Что же делать мне, как быть, кого винить —

Если мне черта́ совсем не по нутру?

Видно, негру мне придется уступить

Этот титул человека-кенгуру.

Что случилось, почему кричат?

Стадион в единстве завопил…

Восемь девяносто, говорят, —

Правда, за черту переступил.

Посоветуйте, вы все, ну как мне быть?

Так и есть, что негр титул мой забрал.

Если б ту черту да к чёрту отменить —

Я б Америку догнал и перегнал!

Что случилось, почему молчат?

Комментатор даже приуныл.

Восемь пять – который раз подряд, —

Значит – за черту не заступил.

1971

Марафон

Я бегу, топчу, скользя

По гаревой дорожке, —

Мне есть нельзя, мне пить нельзя,

Мне спать нельзя – ни крошки.

А может, я гулять хочу

У Гурьева Тимошки, —

Так нет: бегу, бегу, топчу

По гаревой дорожке.

А гвинеец Сэм Брук

Обошел меня на круг, —

А вчера все вокруг

Говорили: «Сэм – друг!

Сэм – наш гвинейский друг!»

Друг гвинеец так и прет —

Всё больше отставанье, —

Ну, я надеюсь, что придет

Второе мне дыханье.

Третее за ним ищу,

Четвертое дыханье, —

Ну, я на пятом сокращу

С гвинейцем расстоянье!

Тоже мне – хорош друг, —

Обошел меня на круг!

А вчера все вокруг

Говорили: «Сэм – друг!

Сэм – наш гвинейский друг!»

Гвоздь программы – марафон,

А градусов – все тридцать, —

Но к жаре привыкший он —

Вот он и мастерится.

Я поглядел бы на него,

Когда бы – минус тридцать!

Ну а теперь – достань его, —

Осталось – материться!

Тоже мне – хорош друг, —

Обошел на третий круг!

Нужен мне такой друг, —

Как его – забыл… Сэм Брук!

Сэм – наш гвинейский Брут!

1971

Вратарь

Льву Яшину

Да, сегодня я в ударе, не иначе —

Надрываются в восторге москвичи, —

Я спокойно прерываю передачи

И вытаскиваю мертвые мячи.

Вот судья противнику пенальти назначает —

Репортеры тучею кишат у тех ворот.

Лишь один упрямо за моей спиной скучает —

Он сегодня славно отдохнет!

Извиняюсь,

        вот мне бьют головой…

Я касаюсь —

        подают угловой.

Бьет десятый – дело в том,

Что своим «сухим листом»

Размочить он может счет нулевой.

Мяч в моих руках – с ума трибуны сходят, —

Хоть десятый его ловко завернул.

У меня давно такие не проходят!..

Только сзади кто-то тихо вдруг вздохнул.

Обернулся – голос слышу из-за фотокамер:

«Извини, но ты мне, парень, снимок запорол.

Что тебе – ну лишний раз потрогать мяч руками, —

Ну а я бы снял красивый гол».

Я хотел его послать —

                   не пришлось:

Еле-еле мяч достать

        удалось.

Но едва успел привстать,

Слышу снова: «Вот опять!

Всё б ловить тебе, хватать – не́ дал снять!»

«Я, товарищ дорогой, всё понимаю,

Но культурно вас прошу: подите прочь!

Да, вам лучше, если хуже я играю,

Но поверьте – я не в силах вам помочь».

Вот летит девятый номер с пушечным ударом —

Репортер бормочет: «Слушай, дай ему забить!

Я бы всю семью твою всю жизнь снимал задаром…» —

Чуть не плачет парень. Как мне быть?!

«Это все-таки футбол, —

                   говорю. —

Нож по сердцу – каждый гол

                   вратарю».

«Да я ж тебе как вратарю

Лучший снимок подарю, —

Пропусти – а я отблагодарю!»

Гнусь как ветка от напора репортера,

Неуверенно иду наперехват…

Попрошу-ка потихонечку партнеров,

Чтоб они ему разбили аппарат.

Ну а он всё ноет: «Это ж, друг, бесчеловечно —

Ты, конечно, можешь взять, но только, извини, —

Это лишь момент, а фотография – навечно.

А ну не шевелись, потяни!»

Пятый номер в двадцать два —

                   знаменит.

Не бежит он, а едва

        семенит.

В правый угол мяч, звеня, —

Значит, в левый от меня, —

Залетает и нахально лежит.

В этом тайме мы играли против ветра,

Так что я не мог поделать ничего…

Снимок дома у меня – два на три метра —

Как свидетельство позора моего.

Проклинаю миг, когда фотографу потрафил,

Ведь теперь я думаю, когда беру мячи:

Сколько ж мной испорчено прекрасных фотографий! —

Стыд меня терзает, хоть кричи.

Искуситель-змей, палач!

        Как мне жить?!

Так и тянет каждый мяч

                   пропустить.

Я весь матч борюсь с собой —

Видно, жребий мой такой…

Так, спокойно – подают угловой…

1971

«Не покупают никакой еды…»

Не покупают никакой еды —

Все экономят вынужденно деньги:

Холера косит стройные ряды, —

Но люди вновь смыкаются в шеренги.

Закрыт Кавказ, горит «Аэрофлот»,

И в Астрахани лихо жгут арбузы, —

Но от станка рабочий не уйдет,

И крепнут все равно здоровья узы.

Убытки терпит целая страна,

Но вера есть, все зиждется на вере, —

Объявлена смертельная война

Одной несчастной, бедненькой холере.

На трудовую вахту встал народ

Для битвы с новоявленною порчей, —

Но пасаран, холера не пройдет,

Холере – нет, и всё, и бал окончен!

Я погадал вчера на даму треф,

Назвав ее для юмора холерой, —

И понял я: холера – это блеф,

Она теперь мне кажется химерой.

Во мне теперь прибавилось ума,

Себя я ощущаю Гулливером,

И понял я: холера – не чума, —

У каждого всегда своя холера!

Уверен я: холере скоро тлеть.

А ну-ка – залп из тысячи орудий!

Вперед!.. Холерой могут заболеть

Холерики – несдержанные люди.

1971

«Зарыты в нашу память на века…»

Зарыты в нашу память на века

И даты, и события, и лица,

А память – как колодец глубока:

Попробуй заглянуть – наверняка

Лицо, и то неясно отразится.

Разглядеть, что истинно, что ложно,

Может только беспристрастный суд:

Осторожно с прошлым, осторожно —

Не разбейте глиняный сосуд!

До сих пор иногда вспоминается

Из войны много фраз —

Например, что сапер ошибается

Только раз.

Одни его лениво ворошат,

Другие неохотно вспоминают,

А третьи – даже помнить не хотят, —

И прошлое лежит как старый клад,

Который никогда не раскопают.

И поток годов унес с границы

Стрелки – указатели пути, —

Очень просто в прошлом заблудиться —

И назад дороги не найти.

До сих пор иногда вспоминается

Из войны пара фраз —

Например, что сапер ошибается

Только раз.

С налета не вини – повремени:

Есть у людей на всё свои причины —

Не скрыть, а позабыть хотят они, —

Ведь в толще лет еще лежат в тени

И часа ждут заржавленные мины.

В минном поле прошлого копаться —

Лучше без ошибок, – потому

Что на минном поле ошибаться

Просто абсолютно ни к чему.

Иногда как-то вдруг вспоминается

Из войны пара фраз —

Например, что сапер ошибается

Только раз.

Один толчок – и стрелки побегут, —

А нервы у людей не из каната, —

И будет взрыв, и перетрется жгут…

Но, может, мину вовремя найдут

И извлекут до взрыва детонатор!

Спит земля спокойно под цветами,

Но еще находят мины в ней, —

Их берут умелыми руками

И взрывают дальше от людей.

До сих пор из войны вспоминается

Пара фраз, пара фраз —

Например, что сапер ошибается

Только раз.

1971

Маски

Смеюсь навзрыд – как у кривых зеркал, —

Меня, должно быть, ловко разыграли:

Крючки носов и до ушей оскал —

Как на венецианском карнавале!

Вокруг меня смыкается кольцо —

Меня хватают, вовлекают в пляску, —

Так-так, мое нормальное лицо

Все, вероятно, приняли за маску.

Петарды, конфетти… Но всё не так, —

И маски на меня глядят с укором, —

Они кричат, что я опять – не в такт,

Что наступаю на ноги партнерам.

Что делать мне – бежать, да поскорей?

А может, вместе с ними веселиться?..

Надеюсь я – под масками зверей

Бывают человеческие лица.

Все в масках, в париках – все как один, —

Кто – сказочен, а кто – литературен…

Сосед мой слева – грустный арлекин,

Другой – палач, а каждый третий – дурень.

Один себя старался обелить,

Другой – лицо скрывает от огласки,

А кто – уже не в силах отличить

Свое лицо от непременной маски.

Я в хоровод вступаю, хохоча, —

И все-таки мне неспокойно с ними:

А вдруг кому-то маска палача

Понравится – и он ее не снимет?

Вдруг арлекин навеки загрустит,

Любуясь сам своим лицом печальным;

Что, если дурень свой дурацкий вид

Так и забудет на лице нормальном?!

Как доброго лица не прозевать,

Как честных отличить наверняка мне? —

Все научились маски надевать,

Чтоб не разбить свое лицо о камни.

Я в тайну масок все-таки проник, —

Уверен я, что мой анализ точен:

Что маски равнодушья у иных —

Защита от плевков и от пощечин.

1971

Песня про первые ряды

Была пора – я рвался в первый ряд,

И это всё от недопониманья, —

Но с некоторых пор сажусь назад:

Там, впереди, как в спину автомат —

Тяжелый взгляд, недоброе дыханье.

Может, сзади и не так красиво,

Но – намного шире кругозор,

Больше и разбег, и перспектива,

И еще – надежность и обзор.

Стволы глазищ – числом до десяти —

Как дула на мишень, но на живую, —

Затылок мой от взглядов не спасти,

И сзади так удобно нанести

Обиду или рану ножевую.

Может, сзади и не так красиво.

Но – намного шире кругозор,

Больше и разбег, и перспектива,

И еще – надежность и обзор.

Мне вреден первый ряд, и говорят —

От мыслей этих я в ненастье ною.

Уж лучше – где темней – в последний ряд:

Отсюда больше нет пути назад,

И за спиной стоит стена стеною.

Может, сзади и не так красиво,

Но – намного шире кругозор,

Больше и разбег, и перспектива,

И еще – надежность и обзор.

И пусть хоть реки утекут воды,

Пусть будут в пух засалены перины, —

До лысин, до седин, до бороды

Не выходите в первые ряды

И не стремитесь в примы-балерины.

Может, сзади и не так красиво,

Но – намного шире кругозор,

Больше и разбег, и перспектива,

И еще – надежность и обзор.

Надежно сзади, но бывают дни —

Я говорю себе, что выйду червой:

Не стоит вечно пребывать в тени —

С последним рядом долго не тяни,

А постепенно пробирайся в первый.

Может, сзади и не так красиво,

Но – намного шире кругозор,

Больше и разбег, и перспектива,

И еще – надежность и обзор.

1971

I. Певец у микрофона

Я весь в свету, доступен всем глазам, —

Я приступил к привычной процедуре:

Я к микрофону встал как к образам…

Нет-нет, сегодня точно – к амбразуре.

И микрофону я не по нутру —

Да, голос мой любому опостылит, —

Уверен, если где-то я совру —

Он ложь мою безжалостно усилит.

Бьют лучи от рампы мне под ребра,

Светят фонари в лицо недобро,

И слепя́т с боков прожектора,

И – жара!.. Жара!.. Жара!..

Сегодня я особенно хриплю,

Но изменить тональность не рискую, —

Ведь если я душою покривлю —

Он ни за что не выпрямит кривую.

Он, бестия, потоньше острия —

Слух безотказен, слышит фальшь до йоты, —

Ему плевать, что не в ударе я, —

Но пусть я верно выпеваю ноты!

Бьют лучи от рампы мне под ребра,

Светят фонари в лица недобро,

И слепя́т с боков прожектора,

И – жара!.. Жара!.. Жара!..

На шее гибкой этот микрофон

Своей змеиной головою вертит:

Лишь только замолчу – ужалит он, —

Я должен петь – до одури, до смерти.

Не шевелись, не двигайся, не смей!

Я видел жало – ты змея, я знаю!

И я – как будто заклинатель змей:

Я не пою – я кобру заклинаю!

Бьют лучи от рампы мне под ребра,

Светят фонари в лицо недобро,

И слепя́т с боков прожектора,

И – жара!.. Жара!.. Жара!..

Прожорлив он, и с жадностью птенца

Он изо рта выхватывает звуки,

Он в лоб мне влепит девять грамм свинца, —

Рук не поднять – гитара вяжет руки!

Опять не будет этому конца!

Что есть мой микрофон – кто мне ответит?

Теперь он – как лампада у лица,

Но я не свят, и микрофон не светит.

Мелодии мои попроще гамм,

Но лишь сбиваюсь с искреннего тона —

Мне сразу больно хлещет по щекам

Недвижимая тень от микрофона.

Бьют лучи от рампы мне под ребра,

Светят фонари в лицо недобро,

И слепя́т с боков прожектора,

И – жара!.. Жара!..

II. Песня микрофона

Я оглох от ударов ладоней,

Я ослеп от улыбок певиц, —

Сколько лет я страдал от симфоний,

Потакал подражателям птиц!

Сквозь меня многократно просеясь,

Чистый звук в ваши души летел.

Стоп! Вот – тот, на кого я надеюсь,

Для кого я все муки стерпел.

Сколько раз в меня шептали про луну,

Кто-то весело орал про тишину,

На пиле один играл – шею спиливал, —

А я усиливал,

        усиливал,

                   усиливал…

На «низах» его голос утробен,

На «верхах» он подобен ножу, —

Он покажет, на что он способен, —

Но и я кое-что покажу!

Он поет задыхаясь, с натугой —

Он устал, как солдат на плацу, —

Я тянусь своей шеей упругой

К золотому от пота лицу.

Сколько раз в меня шептали про луну,

Кто-то весело орал про тишину,

На пиле один играл – шею спиливал, —

А я усиливал,

        усиливал,

                   усиливал…

Только вдруг: «Человече, опомнись, —

Что поешь?! Отдохни – ты устал.

Это – патока, сладкая помесь!

Зал, скажи, чтобы он перестал!..»

Всё напрасно – чудес не бывает, —

Я качаюсь, я еле стою, —

Он бальзамом мне горечь вливает

В микрофонную глотку мою.

Сколько лет в меня шептали про луну,

Кто-то весело орал про тишину,

На пиле один играл – шею спиливал, —

А я усиливал,

        усиливал,

                   усиливал…

В чем угодно меня обвините —

Только против себя не пойдешь:

По профессии я – усилитель, —

Я страдал – но усиливал ложь.

Застонал я – динамики взвыли, —

Он сдавил мое горло рукой…

Отвернули меня, умертвили —

Заменили меня на другой.

Тот, другой, – он всё стерпит и примет, —

Он навинчен на шею мою.

Нас всегда заменяют другими,

Чтобы мы не мешали вранью.

…Мы в чехле очень тесно лежали —

Я, штатив и другой микрофон, —

И они мне, смеясь, рассказали,

Как он рад был, что я заменен.

1971

Одна научная загадка, или Почему аборигены съели Кука

Не хватайтесь за чужие талии,

Вырвавшись из рук своих подруг!

Вспомните, как к берегам Австралии

Подплывал покойный ныне Кук,

Как, в кружок усевшись под азалии,

Поедом – с восхода до зари —

Ели в этой солнечной Австралии

Друга дружку злые дикари.

Но почему аборигены съели Кука,

За что – неясно, молчит наука.

Мне представляется совсем простая штука:

Хотели кушать – и съели Кука!

Есть вариант, что ихний вождь – Большая Бука —

Сказал, что – очень вкусный кок на судне Кука…

Ошибка вышла – вот о чем молчит наука:

Хотели – кока, а съели – Кука!

И вовсе не было подвоха или трюка —

Вошли без стука, почти без звука, —

Пустили в действие дубинку из бамбука —

Тюк! прямо в темя – и нету Кука!

Но есть, однако же, еще предположенье,

Что Кука съели из большого уваженья, —

Что всех науськивал колдун – хитрец и злюка:

«Ату, ребята, хватайте Кука!

Кто уплетет его без соли и без лука,

Тот сильным, смелым, добрым будет – вроде Кука!»

Комуй-то под руку попался каменюка —

Метнул, гадюка, – и нету Кука!

А дикари теперь заламывают руки,

Ломают копья, ломают луки,

Сожгли и бросили дубинки из бамбука —

Переживают, что съели Кука!

1971, ред. 1979

«Лошадей двадцать тысяч в машины зажаты…»

Александру Назаренко и экипажу теплохода «Шота Руставели»

Лошадей двадцать тысяч в машины зажаты —

И хрипят табуны, стервенея, внизу.

На глазах от натуги худеют канаты,

Из себя на причал выжимая слезу.

И команды короткие, злые

Быстрый ветер уносит во тьму:

«Кранцы за борт!», «Отдать носовые!»

И – «Буксир, подработать корму!»

Капитан, чуть улыбаясь, —

Всё, мол, верно – молодцы, —

От земли освобождаясь,

Приказал рубить концы.

Только снова назад обращаются взоры —

Цепко держит земля, всё и так и не так:

Почему слишком долго не сходятся створы,

Почему слишком часто моргает маяк?!

Всё в порядке, конец всем вопросам.

Кроме вахтенных, все – отдыхать!

Но пустуют каюты – матросам

К той свободе еще привыкать.

Капитан, чуть улыбаясь,

Бросил только: «Молодцы!»

От земли освобождаясь,

Нелегко рубить концы.

Переход – двадцать дней, – рассыхаются шлюпки,

Нынче утром последний отстал альбатрос…

Хоть бы – шторм! Или лучше – чтоб в радиорубке

Обалдевший радист принял чей-нибудь SOS.

Так и есть: трое – месяц в корыте,

Яхту вдребезги кит разобрал…

Да за что вы нас благодарите —

Ва́м спасибо за этот аврал!

Капитан, чуть улыбаясь,

Бросил только: «Молодцы!» —

Тем, кто, с жизнью расставаясь,

Не хотел рубить концы.

И опять будут Фиджи, и порт Кюрасао,

И еще чёрта в ступе и бог знает что,

И красивейший в мире фиорд Мильфорсаун —

Всё, куда я ногой не ступал, но зато —

Пришвартуетесь вы на Таити

И прокрутите запись мою, —

Через самый большой усилитель

Я про вас на Таити спою.

Скажет мастер, улыбаясь

Мне и песне: «Молодцы!»

Так, на суше оставаясь,

Я везде креплю концы.

И опять продвигается, словно на ринге,

По воде осторожная тень корабля.

В напряженье матросы, ослаблены шпринги…

Руль полборта налево – и в прошлом земля!

1971

Баллада о бане

Благодать или благословенье

Ниспошли на подручных твоих —

Дай нам, Бог, совершить омовенье,

Окунаясь в святая святых!

Исцеленьем от язв и уродства

Будет душ из живительных вод, —

Это – словно возврат первородства,

Или нет – осушенье болот.

Все пороки, грехи и печали,

Равнодушье, согласье и спор —

Пар, который вот только наддали,

Вышибает, как пули, из пор.

Всё, что мучит тебя, – испарится

И поднимется вверх, к небесам, —

Ты ж, очистившись, должен спуститься —

Пар с грехами расправится сам.

Не стремись прежде времени к душу,

Не равняй с очищеньем мытье, —

Нужно выпороть веником душу,

Нужно выпарить смрад из нее.

Здесь нет голых – стесняться не надо,

Что кривая рука да нога.

Здесь – подобие райского сада, —

Пропуск тем, кто раздет донага.

И в предбаннике сбросивши вещи,

Всю одетость свою позабудь —

Одинаково веничек хлещет,

Так что зря не выпячивай грудь!

Все равны здесь единым богатством,

Все легко переносят жару, —

Здесь свободу и равенство с братством

Ощущаешь в кромешном пару.

Загоняй по коленья в парную

И крещенье принять убеди, —

Лей на нас свою воду святую —

И от варварства освободи!

1971

О фатальных датах и цифрах

Моим друзьям – поэтам

Кто кончил жизнь трагически, тот – истинный поэт,

А если в точный срок, так – в полной мере:

На цифре 26 один шагнул под пистолет,

Другой же – в петлю слазил в «Англетере».

А в 33 Христу – он был поэт, он говорил:

«Да ни убий!» Убьешь – везде найду, мол.

Но – гвозди ему в руки, чтоб чего не сотворил,

Чтоб не писал и чтобы меньше думал.

С меня при цифре 37 в момент слетает хмель, —

Вот и сейчас – как холодом подуло:

Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль

И Маяковский лег виском на дуло.

Задержимся на цифре 37! Коварен Бог —

Ребром вопрос поставил: или – или!

На этом рубеже легли и Байрон, и Рембо, —

А нынешние – как-то проскочили.

Дуэль не состоялась или – перенесена,

А в 33 распяли, но – не сильно,

А в 37 – не кровь, да что там кровь! – и седина

Испачкала виски не так обильно.

«Слабо́ стреляться?! В пятки, мол, давно ушла душа!»

Терпенье, психопаты и кликуши!

Поэты ходят пятками по лезвию ножа —

И режут в кровь свои босые души!

На слово «длинношеее» в конце пришлось три «е», —

Укоротить поэта! – вывод ясен, —

И нож в него! – но счастлив он висеть на острие,

Зарезанный за то, что был опасен!

Жалею вас, приверженцы фатальных дат и цифр, —

Томитесь, как наложницы в гареме!

Срок жизни увеличился – и, может быть, концы

Поэтов отодвинулись на время!

1971

О моем старшине

Я помню райвоенкомат:

«В десант не годен – так-то, брат, —

Таким, как ты, – там невпротык…» И дальше – смех:

Мол, из тебя какой солдат?

Тебя – хоть сразу в медсанбат!..

А из меня – такой солдат, как изо всех.

А на войне как на войне,

А мне – и вовсе, мне – вдвойне, —

Присохла к телу гимнастерка на спине.

Я отставал, сбоил в строю, —

Но как-то раз в одном бою —

Не знаю чем – я приглянулся старшине.

…Шумит окопная братва:

«Студент, а сколько дважды два?

Эй, холостой, а правда – графом был Толстой?

А кто евоная жена?..»

Но тут встревал мой старшина:

«Иди поспи – ты ж не святой, а утром – бой».

И только раз, когда я встал

Во весь свой рост, он мне сказал:

«Ложись!.. – и дальше пару слов без падежей. —

К чему две дырки в голове!»

И вдруг спросил: «А что в Москве,

Неужто вправду есть дома в пять этажей?..»

Над нами – шквал, – он застонал —

И в нем осколок остывал, —

И на вопрос его ответить я не смог.

Он в землю лег – за пять шагов,

За пять ночей и за́ пять снов —

Лицом на запад и ногами на восток.

1971

Горизонт

Чтоб не было следов, повсюду подмели…

Ругайте же меня, позорьте и трезвоньте:

Мой финиш – горизонт, а лента – край земли, —

Я должен первым быть на горизонте!

Условия пари одобрили не все —

И руки разбивали неохотно.

Условье таково: чтоб ехать – по шоссе,

И только по шоссе – бесповоротно.

Наматываю мили на кардан

И еду параллельно проводам, —

Но то и дело тень перед мотором —

То черный кот, то кто-то в чем-то черном.

Я знаю – мне не раз в колеса палки ткнут.

Догадываюсь, в чем и как меня обманут.

Я знаю, где мой бег с ухмылкой пресекут,

И где через дорогу трос натянут.

Но стрелки я топлю – на этих скоростях

Песчинка обретает силу пули, —

И я сжимаю руль до судорог в кистях —

Успеть, пока болты не затянули!

Наматываю мили на кардан

И еду вертикально проводам, —

Завинчивают гайки, – побыстрее! —

Не то поднимут трос как раз где шея.

И плавится асфальт, протекторы кипят,

Под ложечкой сосет от близости развязки.

Я голой грудью рву натянутый канат, —

Я жив – снимите черные повязки!

Кто вынудил меня на жесткое пари —

Нечистоплотны в споре и в расчетах.

Азарт меня пьянит, но, как ни говори,

Я торможу на скользких поворотах.

Наматываю мили на кардан,

Назло канатам, тросам, проводам, —

Вы только проигравших урезоньте,

Когда я появлюсь на горизонте!

Мой финиш – горизонт – по-прежнему далек,

Я ленту не порвал, но я покончил с тросом, —

Канат не пересек мой шейный позвонок,

Но из кустов стреляют по колесам.

Меня ведь не рубли на гонку завели, —

Меня просили: «Миг не проворонь ты —

Узнай, а есть предел – там, на краю земли,

И – можно ли раздвинуть горизонты?»

Наматываю мили на кардан

И пулю в скат влепить себе не дам.

Но тормоза отказывают, – кода! —

Я горизонт промахиваю с хода!

1971

Мои похорона, или Страшный сон очень смелого человека

Сон мне снится – вот те на:

Гроб среди квартиры,

На мои похорона

Съехались вампиры, —

Стали речи говорить —

Всё про долголетие, —

Кровь сосать решили погодить:

Вкусное – на третие.

В гроб вогнали кое-как,

А самый сильный вурдалак

Всё втискивал, и всовывал,

И плотно утрамбовывал, —

Сопел с натуги, сплевывал

И желтый клык высовывал.

Очень бойкий упырек

Стукнул по колену,

Подогнал – и под шумок

Надкусил мне вену.

А умудренный кровосос

Встал у изголовия

И очень вдохновенно произнес

Речь про полнокровие.

И почетный караул

Для приличия всплакнул, —

Но я чую взглядов серию

На сонную мою артерию:

А если кто пронзит артерию —

Мне это сна грозит потерею.

Погодите, спрячьте крюк!

Да куда же, черт, вы!

Я же слышу, что́ вокруг, —

Значит, я не мертвый!

Яду капнули в вино,

Ну а мы набросились, —

Опоить меня хотели, но

Опростоволосились.

Тот, кто в зелье губы клал, —

В самом деле дуба дал, —

Ну а на меня – как рвотное

То зелье приворотное:

Здоровье у меня добротное,

И закусил отраву плотно я.

Так почему же я лежу,

Дурака валяю, —

Ну почему, к примеру, не заржу —

Их не напугаю?!

Я ж их мог прогнать давно

Выходкою смелою —

Мне бы взять пошевелиться, но

Глупостей не делаю.

Безопасный как червяк,

Я лежу, а вурдалак

Со стаканом носится —

Сейчас наверняка набросится, —

Еще один на шею косится —

Ну, гад, он у меня допросится!

Кровожадно вопия,

Высунули жалы —

И кровиночка моя

Полилась в бокалы.

Погодите – сам налью, —

Знаю, знаю – вкусная!..

Ну нате, пейте кровь мою,

Кровососы гнусные!

А сам – и мышцы не напряг,

И не попытался сжать кулак, —

Потому что кто не напрягается,

Тот никогда не просыпается,

Тот много меньше подвергается

И много дольше сохраняется.

Вот мурашки по спине

Смертные крадутся…

А всего делов-то мне

Было, что – проснуться!

…Что, сказать, чего боюсь

(А сновиденья – тянутся)?

Да того, что я проснусь —

А они останутся!..

1971

Случай

Мне в ресторане вечером вчера

Сказали с юморком и с этикетом,

Что киснет водка, выдохлась икра —

И что у них ученый по ракетам.

И многих помня с водкой пополам,

Не разобрав, что плещется в бокале,

Я, улыбаясь, подходил к столам

И отзывался, если окликали.

Вот он – надменный, словно Ришелье,

Как благородный папа в старом скетче, —

Но это был – директор ателье,

И не был засекреченный ракетчик.

Со мной гитара, струны к ней в запас,

И я гордился тем, что тоже в моде:

К науке тяга сильная сейчас —

Но и к гитаре тяга есть в народе.

Я ахнул залпом и разбил бокал —

Мгновенно мне гитару дали в руки, —

Я три своих аккорда перебрал,

Запел и за́пил – от любви к науке.

Я пел и думал: вот икра стоит,

А говорят – кеты не стало в реках;

А мой ракетчик где-нибудь сидит

И мыслит в миллионах и в парсеках…

И, обнимая женщину в колье

И сделав вид, что хочет в песни вжиться,

Задумался директор ателье —

О том, что завтра скажет сослуживцам.

Он предложил мне позже на дому,

Успев включить магнитофон в портфеле:

«Давай дружить домами!» Я ему

Сказал: «Давай, – мой дом – твой дом моделей».

И я нарочно разорвал струну

И, утаив, что есть запас в кармане,

Сказал: «Привет! Зайти не премину,

В другой раз, – если будет марсианин».

Я шел домой – под утро, как старик, —

Мне по́д ноги катились дети с горки,

И аккуратный первый ученик

Шел в школу получать свои пятерки.

Ну что ж, мне поделом и по делам —

Лишь первые

        пятерки получают…

Не надо подходить к чужим столам

И отзываться, если окликают.

1971

Песенка про мангустов

«Змеи, змеи кругом – будь им пусто!» —

Человек в исступленье кричал —

И позвал на подмогу мангуста,

Чтобы, значит, мангуст выручал.

И мангусты взялись за работу,

Не щадя ни себя, ни родных, —

Выходили они на охоту

Без отгулов и без выходных.

И в пустынях, в степях и в пампасах

Даже дали наказ патрулям —

Игнорировать змей безопасных

И сводить ядовитых к нулям.

Приготовьтесь – сейчас будет грустно:

Человек появился тайком —

И поставил силки на мангуста,

Объявив его вредным зверьком.

Он наутро пришел – с ним собака —

И мангуста упрятал в мешок, —

А мангуст отбивался и плакал,

И кричал: «Я – полезный зверек!»

Но зверьков в переломах и ранах

Всё швыряли в мешок, как грибы, —

Одуревших от боли в капканах

Ну и от поворота судьбы.

И гадали они: в чем же дело —

Почему нас несут на убой?

И сказал им мангуст престарелый

С перебитой передней ногой:

«Козы в Бельгии съели капусту,

Воробьи – рис в Китае с полей,

А в Австралии злые мангусты

Истребили полезнейших змей.

Вот за это им вышла награда

От расчетливых этих людей, —

Видно, люди не могут без яда,

Ну а значит – не могут без змей…»

И снова:

«Змеи, змеи кругом – будь им пусто!» —

Человек в исступленье кричал —

И позвал на подмогу…

Ну, и так далее —

        как «Сказка про Белого Бычка».

1971

Милицейский протокол

Считай по-нашему, мы выпили не много —

Не вру, ей-бога, – скажи, Серега!

И если б водку гнать не из опилок,

То чё б нам было с пяти бутылок!

…Вторую пили близ прилавка в закуточке, —

Но это были еще цветочки, —

Потом – в скверу, где детские грибочки,

Потом – не помню, – дошел до точки.

Я пил из горлышка, с устатку и не евши,

Но – как стекло был, – остекленевший.

А уж когда коляска подкатила,

Тогда в нас было – семьсот на рыло!

Мы, правда, третьего насильно затащили, —

Ну, тут промашка – переборщили.

А что очки товарищу разбили —

Так то портвейном усугубили.

Товарищ первый нам сказал, что, мол, уймитесь,

Что – не буяньте, что – разойдитесь.

На «разойтись» я сразу ж согласился —

И разошелся, – и расходился!

Но если я кого ругал – карайте строго!

Но это вряд ли, – скажи, Серега!

А что упал – так то от помутненья,

Орал не с горя – от отупенья.

…Теперь дозвольте пару слов без протокола.

Чему нас учит семья и школа?

Что жизнь сама таких накажет строго.

Тут мы согласны, – скажи, Серега!

Вот он проснется утром – протрезвеет – скажет:

Пусть жизнь осудит, пусть жизнь накажет!

Так отпусти́те – вам же легче будет:

Чего возиться, раз жизнь осудит!

Вы не глядите, что Сережа всё кивает, —

Он соображает, всё понимает!

А что молчит – так это от волненья,

От осознанья и просветленья.

Не запирайте, люди, – плачут дома детки, —

Ему же – в Химки, а мне – в Медведки!..

Да, всё равно: автобусы не ходят,

Метро закрыто, в такси не содят.

Приятно все-таки, что нас тут уважают:

Гляди – подвозят, гляди – сажают!

Разбудит утром не петух, прокукарекав, —

Сержант подымет – как человеков!

Нас чуть не с музыкой проводят, как проспимся.

Я рупь заначил, – опохмелимся!

И все же, брат, трудна у нас дорога!

Эх, бедолага! Ну спи, Серега!

1971

Песня конченого человека

Истома ящерицей ползает в костях,

И сердце с трезвой головой не на ножах,

И не захватывает дух на скоростях,

Не холодеет кровь на виражах.

И не прихватывает горло от любви,

И нервы больше не внатяжку, – хочешь – рви, —

Провисли нервы, как веревки от белья,

И не волнует, кто кого, – он или я.

На коне, —

        толкани —

                   я с коня.

Только не,

        только ни

        у меня.

Не пью воды – чтоб стыли зубы – питьевой

И ни событий, ни людей не тороплю.

Мой лук валяется со сгнившей тетивой,

Все стрелы сломаны – я ими печь топлю.

Не напрягаюсь, не стремлюсь, а как-то так…

Не вдохновляет даже самый факт атак.

Сорви-голов не принимаю и корю,

Про тех, кто в омут с головой, – не говорю.

На коне, —

        толкани —

                   я с коня.

Только не,

        только ни

        у меня.

И не хочу ни выяснять, ни изменять

И ни вязать и ни развязывать узлы.

Углы тупые можно и не огибать,

Ведь после острых – это не углы.

Свободный ли, тугой ли пояс – мне-то что!

Я пули в лоб не удостоюсь – не за что.

Я весь прозрачный, как раскрытое окно,

И неприметный, как льняное полотно.

На коне, —

        толкани —

                   я с коня.

Только не,

        только ни

        у меня.

Не ноют раны, да и шрамы не болят —

На них наложены стерильные бинты.

И не волнуют, не свербят, не теребят

Ни мысли, ни вопросы, ни мечты.

Любая нежность душу не разбередит,

И не внушит никто, и не разубедит.

А так как чужды всякой всячины мозги,

То ни предчувствия не жмут, ни сапоги.

На коне, —

        толкани —

                   я с коня.

Только не,

        только ни

        у меня.

Ни философский камень больше не ищу,

Ни корень жизни, – ведь уже нашли женьшень.

Не вдохновляюсь, не стремлюсь, не трепещу

И не надеюсь поразить мишень.

Устал бороться с притяжением земли —

Лежу, – так больше расстоянье до петли.

И сердце дергается словно не во мне, —

Пора туда, где только ни и только не.

На коне, —

        толкани —

                   я с коня.

Только не,

        только ни

        у меня.

1971

Песня о штангисте

Василию Алексееву

Как спорт – поднятье тяжестей не ново

В истории народов и держав:

Вы помните, как некий грек другого

Поднял и бросил, чуть попридержав?

Как шею жертвы, круглый гриф сжимаю —

Чего мне ждать: оваций или – свист?

Я от земли Антея отрываю,

Как первый древнегреческий штангист.

Не отмечен грацией мустанга,

Скован я, в движениях не скор.

Штанга, перегруженная штанга —

Вечный мой соперник и партнер.

Такую неподъемную громаду

Врагу не пожелаю своему —

Я подхожу к тяжелому снаряду

С тяжелым чувством: вдруг не подниму?!

Мы оба с ним как будто из металла.

Но только он – действительно металл.

А я так долго шел до пьедестала,

Что вмятины в помосте протоптал.

Не отмечен грацией мустанга,

Скован я, в движениях не скор.

Штанга, перегруженная штанга —

Вечный мой соперник и партнер.

Повержен враг на землю – как красиво! —

Но крик «Вес взят!» у многих на слуху.

«Вес взят!» – прекрасно, но несправедливо:

Ведь я внизу, а штанга наверху.

Такой триумф подобен пораженью,

А смысл победы до смешного прост:

Все дело в том, чтоб, завершив движенье,

С размаху штангу бросить на помост.

Не отмечен грацией мустанга,

Скован я, в движениях не скор.

Штанга, перегруженная штанга —

Вечный мой соперник и партнер.

Он вверх ползет – чем дальше, тем безвольней, —

Мне напоследок мышцы рвет по швам.

И со своей высокой колокольни

Мне зритель крикнул: «Брось его к чертям!»

Еще одно последнее мгновенье —

И брошен наземь мой железный бог!

…Я выполнял обычное движенье

С коротким злым названием «рывок».

1971

«Целуя знамя в пропыленный шелк…»

Целуя знамя в пропыленный шелк

И выплюнув в отчаянье протезы,

Фельдмаршал звал: «Вперед, мой славный полк!

Презрейте смерть, мои головорезы!»

Измятыми знаменами горды,

Воспалены талантливою речью, —

Расталкивая спины и зады,

Одни стремились в первые ряды —

И первыми ложились под картечью.

Хитрец – и тот, который не был смел, —

Не пожелав платить такую цену,

Полз в задний ряд – но там не уцелел:

Его свои же брали на прицел —

И в спину убивали за измену.

Сегодня каждый третий – без сапог,

Но после битвы – заживут как крезы, —

Прекрасный полк, надежный, верный полк —

Отборные в полку головорезы!

А третии – средь битвы и беды

Старались сохранить и грудь и спину, —

Не выходя ни в первые ряды,

Ни в задние, – но как из-за еды

Дрались за золотую середину.

Они напишут толстые труды

И будут гибнуть в рамах, на картине, —

Те, кто не вышли в первые ряды,

Но не были и сзади – и горды,

Что честно прозябали в середине.

Уже трубач без почестей умолк,

Не слышно меди, тише звон железа, —

Разбит и смят надежный, верный полк,

В котором сплошь одни головорезы.

Но нет, им честь знамен не запятнать.

Дышал фельдмаршал весело и ровно, —

Чтоб их в глазах потомков оправдать,

Он молвил: «Кто-то должен умирать —

А кто-то должен выжить, – безусловно!»

Пусть нет звезды тусклее, чем у них, —

Уверенно дотянут до кончины —

Скрываясь за отчаянных и злых,

Последний ряд оставив для других —

Умеренные люди середины.

В грязь втоптаны знамена, смятый шелк,

Фельдмаршальские жезлы и протезы.

Ах, славный полк!.. Да был ли славный полк,

В котором сплошь одни головорезы?!

1971

«Не заманишь меня на эстрадный концерт…»

Не заманишь меня на эстрадный концерт,

Ни на западный фильм о ковбоях:

Матч финальный на первенство СССР —

Мне сегодня болеть за обоих!

Так прошу: не будите меня поутру —

Не проснусь по гудку и сирене, —

Я болею давно, а сегодня – помру

На Центральной спортивной арене.

Буду я помирать – вы снесите меня

До агонии и до конвульсий

Через западный сектор, потом на коня —

И несите до паузы в пульсе.

Но прошу: не будите меня на ветру —

Не проснусь, как Джульетта на сцене, —

Всё равно я сегодня возьму и умру

На Центральной спортивной арене.

Пронесите меня, чтоб никто ни гугу:

Кто-то умер – ну что ж, всё в порядке, —

Закопайте меня вы в центральном кругу,

Или нет – во вратарской площадке!

…Да, лежу я в центральном кругу на лугу,

Шлю проклятья Виленеву Пашке, —

Но зато – по мне все футболисты бегут,

Словно раньше по телу мурашки.

Вижу я всё развитие быстрых атак,

Уличаю голкипера в фальши, —

Вижу всё – и теперь не кричу как дурак:

Мол, на мыло судью или дальше…

Так прошу: не будите меня поутру,

Глубже чем на полметра не ройте, —

А не то я вторичною смертью помру —

Будто дважды погибший на фронте.

1971

Кони привередливые

Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю

Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю…

Что-то воздуху мне мало – ветер пью, туман глотаю, —

Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Вы тугую не слушайте плеть!

Но что-то кони мне попались привередливые —

И дожить не успел, мне допеть не успеть.

Я коней напою,

        я куплет допою —

Хоть мгновенье еще постою

                   на краю…

Сгину я – меня пушинкой ураган сметет с ладони,

И в санях меня галопом повлекут по снегу утром, —

Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони,

Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Не указчики вам кнут и плеть.

Но что-то кони мне попались привередливые —

И дожить не успел, мне допеть не успеть.

Я коней напою,

        я куплет допою —

Хоть мгновенье еще постою

                   на краю…

Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий, —

Что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!

Или это колокольчик весь зашелся от рыданий,

Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Умоляю вас вскачь не лететь!

Но что-то кони мне попались привередливые —

Коль дожить не успел, так хотя бы – допеть!

Я коней напою,

        я куплет допою —

Хоть мгновенье еще постою

                   на краю…

1972

Белое безмолвие

Все года, и века, и эпохи подряд

Всё стремится к теплу от морозов и вьюг, —

Почему ж эти птицы на север летят,

Если птицам положено – только на юг?

Слава им не нужна – и величие,

Вот под крыльями кончится лед —

И найдут они счастие птичее

Как награду за дерзкий полет!

Что же нам не жилось, что же нам не спалось?

Что нас выгнало в путь по высокой волне?

Нам сиянье пока наблюдать не пришлось, —

Это редко бывает – сиянья в цене!

Тишина… Только чайки – как молнии, —

Пустотой мы их кормим из рук.

Но наградою нам за безмолвие

Обязательно будет звук!

Как давно снятся нам только белые сны —

Все иные оттенки снега занесли, —

Мы ослепли – темно от такой белизны, —

Но прозреем от черной полоски земли.

Наше горло отпустит молчание,

Наша слабость растает как тень, —

И наградой за ночи отчаянья

Будет вечный полярный день!

Север, воля, надежда – страна без границ,

Снег без грязи – как долгая жизнь без вранья.

Воронье нам не выклюет глаз из глазниц —

Потому что не водится здесь воронья.

Кто не верил в дурные пророчества,

В снег не лег ни на миг отдохнуть —

Тем наградою за одиночество

Должен встретиться кто-нибудь!

1972

Песня про белого слона

Жили-были в Индии с самой старины

Дикие огромные серые слоны —

Слоны слонялись в джунглях без маршрута, —

Один из них был белый почему-то.

Добрым глазом, тихим нравом отличался он,

И умом, и мастью благородной, —

Средь своих собратьев серых – белый слон

Был, конечно, белою вороной.

И владыка Индии – были времена —

Мне из уважения подарил слона.

«Зачем мне слон?» – спросил я иноверца,

А он сказал: «В слоне – большое сердце…»

Слон мне сделал реверанс, а я ему – поклон,

Речь моя была незлой и тихой, —

Потому что этот самый – белый слон

Был к тому же белою слонихой.

Я прекрасно выглядел, сидя на слоне,

Ездил я по Индии – сказочной стране, —

Ах, где мы только вместе не скитались!

И в тесноте отлично уживались.

И бывало, шли мы петь под чей-нибудь балкон, —

Дамы так и прыгали из спален…

Надо вам сказать, что этот белый слон

Был необычайно музыкален.

Карту мира видели вы наверняка —

Знаете, что в Индии тоже есть река, —

Мой слон и я питались соком манго,

И как-то потерялись в дебрях Ганга.

Я метался по реке, забыв еду и сон,

Безвозвратно подорвал здоровье…

А потом сказали мне: «Твой белый слон

Встретил стадо белое слоновье…»

Долго был в обиде я, только – вот те на! —

Мне владыка Индии вновь прислал слона:

В виде украшения для трости —

Белый слон, но из слоновой кости.

Говорят, что семь слонов иметь – хороший тон, —

На шкафу, как средство от напастей…

Пусть гуляет лучше в белом стаде белый слон —

Пусть он лучше не приносит счастья!

1972

Честь шахматной короны

I. Подготовка

Я кричал: «Вы что ж там, обалдели? —

Уронили шахматный престиж!»

Мне сказали в нашем спортотделе:

«Ага, прекрасно – ты и защитишь!

Но учти, что Фишер очень ярок, —

Даже спит с доскою – сила в ём,

Он играет чисто, без помарок…»

Ничего, я тоже не подарок, —

У меня в запасе – ход конем.

Ох вы мускулы стальные,

Пальцы цепкие мои!

Эх, резные, расписные

Деревянные ладьи!

Друг мой, футболист, учил: «Не бойся, —

Он к таким партнерам не привык.

За тылы и центр не беспокойся,

А играй по краю – напрямик!..»

Я налег на бег, на стометровки,

В бане вес согнал, отлично сплю,

Были по хоккею тренировки…

В общем, после этой подготовки —

Я его без мата задавлю!

Ох вы сильные ладони,

Мышцы крепкие спины!

Эх вы кони мои, кони,

Ох вы милые слоны!

«Не спеши и, главное, не горбись, —

Так боксер беседовал со мной. —

В ближний бой не лезь, работай в корпус,

Помни, что коронный твой – прямой».

Честь короны шахматной – на карте, —

Он от пораженья не уйдет:

Мы сыграли с Талем десять партий —

В преферанс, в очко и на бильярде, —

Таль сказал: «Такой не подведет!»

Ох, рельеф мускулатуры!

Дельтовидные – сильны!

Что мне легкие фигуры,

Эти кони да слоны!

И в буфете, для других закрытом,

Повар успокоил: «Не робей!

Ты с таким прекрасным аппетитом —

Враз проглотишь всех его коней!

Ты присядь перед дорогой дальней —

И бери с питанием рюкзак.

На двоих готовь пирог пасхальный:

Этот Шифер – хоть и гениальный, —

А небось покушать не дурак!»

Ох мы – крепкие орешки!

Мы корону – привезем!

Спать ложусь я – вроде пешки,

Просыпаюся – ферзем!

II. Игра

Только прилетели – сразу сели.

Фишки все заранее стоят.

Фоторепортеры налетели —

И слепят, и с толку сбить хотят.

Но меня и дома – кто положит?

Репортерам с ног меня не сбить!..

Мне же неумение поможет:

Этот Шифер ни за что не сможет

Угадать, чем буду я ходить.

Выпало ходить ему, задире, —

Говорят, он белыми мастак! —

Сделал ход с е2 на е4…

Чтой-то мне знакомое… Так-так!

Ход за мной – что делать?! Надо, Сева, —

Наугад, как ночью по тайге…

Помню – всех главнее королева:

Ходит взад-вперед и вправо-влево, —

Ну а кони вроде – буквой «Г».

Эх, спасибо заводскому другу —

Научил, как ходят, как сдают…

Выяснилось позже – я с испугу

Разыграл классический дебют!

Всё следил, чтоб не было промашки,

Вспоминал всё повара в тоске.

Эх, сменить бы пешки на рюмашки —

Живо б прояснилось на доске!

Вижу, он нацеливает вилку —

Хочет есть, – и я бы съел ферзя…

Под такой бы закусь – да бутылку!

Но во время матча пить нельзя.

Я голодный, посудите сами:

Здесь у них лишь кофе да омлет, —

Клетки – как круги перед глазами,

Королей я путаю с тузами

И с дебютом путаю дуплет.

Есть примета – вот я и рискую:

В первый раз должно мне повезти.

Я его замучу, зашахую —

Мне дай только дамку провести!

Не мычу не те́люсь, весь – как вата.

Надо что-то бить – уже пора!

Чем же бить? Ладьею – страшновато,

Справа в челюсть – вроде рановато,

Неудобно – первая игра.

…Он мою защиту разрушает —

Старую индийскую – в момент, —

Это смутно мне напоминает

Индо-пакистанский инцидент.

Только зря он шутит с нашим братом —

У меня есть мера, даже две:

Если он меня прикончит матом,

Я его – через бедро с захватом,

Или – ход конем – по голове!

Я еще чуток добавил прыти —

Всё не так уж сумрачно вблизи:

В мире шахмат пешка может выйти —

Если тренируется – в ферзи!

Шифер стал на хитрости пускаться:

Встанет, пробежится и – назад;

Предложил тура́ми поменяться, —

Ну еще б ему меня не опасаться —

Когда я лежа жму сто пятьдесят!

Я его фигурку смерил оком,

И когда он объявил мне шах —

Обнажил я бицепс ненароком,

Даже снял для верности пиджак.

И мгновенно в зале стало тише,

Он заметил, что я привстаю…

Видно, ему стало не до фишек —

И хваленый пресловутый Фишер

Тут же согласился на ничью.

1972

Баллада о гипсе

Нет острых ощущений – всё старье, гнилье и хлам, —

Того гляди, с тоски сыграю в ящик.

Балкон бы, что ли, сверху, иль автобус – пополам, —

Вот это боле-мене подходяще!

Повезло! Наконец повезло! —

Видел бог, что дошел я до точки! —

Самосвал в тридцать тысяч кило

Мне скелет раздробил на кусочки!

Вот лежу я на спине,

Загипсованный, —

Кажный член у мене —

Расфасованный

По отдельности

До исправности, —

Всё будет в цельности

И в сохранности!

Эх, жаль, что не роняли вам на череп утюгов, —

Скорблю о вас – как мало вы успели! —

Ах, это просто прелесть – сотрясение мозгов,

Ах, это наслажденье – гипс на теле!

Как броня – на груди у меня,

На руках моих – крепкие латы, —

Так и хочется крикнуть: «Коня мне, коня!» —

И верхом ускакать из палаты!

Но лежу я на спине,

Загипсованный, —

Кажный член у мене —

Расфасованный

По отдельности

До исправности, —

Всё будет в цельности

И в сохранности!

Задавлены все чувства – лишь для боли нет преград, —

Ну что ж, мы часто сами чувства губим, —

Зато я, как ребенок, – весь спеленутый до пят

И окруженный человеколюбьем!

Под влияньем сестрички ночной

Я любовию к людям проникся —

И, клянусь, до доски гробовой

Я б остался невольником гипса!

Вот лежу я на спине,

Загипсованный, —

Кажный член у мене —

Расфасованный

По отдельности

До исправности, —

Всё будет в цельности

И в сохранности!

Вот жаль, что мне нельзя уже увидеть прежних снов:

Они – как острый нож для инвалида, —

Во сне я рвусь наружу из-под гипсовых оков,

Мне снятся свечи, рифмы и коррида…

Ах, надежна ты, гипса броня,

От того, кто намерен кусаться!

Но одно угнетает меня:

Что никак не могу почесаться, —

Что лежу я на спине,

Загипсованный, —

Кажный член у мене —

Расфасованный

По отдельности

До исправности, —

Всё будет в цельности

И в сохранности!

Так, я давно здоров, но не намерен гипс снимать:

Пусть руки стали чем-то вроде бивней,

Пусть ноги опухают – мне на это наплевать, —

Зато кажусь значительней, массивней!

Я под гипсом хожу ходуном,

Наступаю на пятки прохожим, —

Мне удобней казаться слоном

И себя ощущать толстокожим!

И по жизни я иду,

Загипсованный, —

Кажный член – на виду,

Расфасованный

По отдельности

До исправности, —

Всё будет в цельности

И в сохранности!

1972

«Прошла пора вступлений и прелюдий…»

Прошла пора вступлений и прелюдий, —

Всё хорошо – не вру, без дураков:

Меня к себе зовут большие люди —

Чтоб я им пел «Охоту на волков»…

Быть может, запись слышал из окон,

А может быть, с детьми ухи не сваришь —

Как знать, – но приобрел магнитофон

Какой-нибудь ответственный товарищ.

И, предаваясь будничной беседе

В кругу семьи, где свет торшера тускл, —

Тихонько, чтоб не слышали соседи,

Он взял да и нажал на кнопку «пуск».

И там, не разобрав последних слов, —

Прескверный дубль достали на работе, —

Услышал он «Охоту на волков»

И кое-что еще на обороте.

И всё прослушав до последней ноты,

И разозлясь, что слов последних нет,

Он поднял трубку: «Автора «Охоты»

Ко мне пришлите завтра в кабинет!»

Я не хлебнул для храбрости винца, —

И, подавляя частую икоту,

С порога – от начала до конца —

Я проорал ту самую «Охоту».

Его просили дети, безусловно,

Чтобы была улыбка на лице, —

Но он меня прослушал благосклонно

И даже аплодировал в конце.

И об стакан бутылкою звеня,

Которую извлек из книжной полки,

Он выпалил: «Да это ж – про меня!

Про нас про всех – какие, к черту, волки!»

…Ну всё, теперь, конечно, что-то будет —

Уже три года в день по пять звонков:

Меня к себе зовут большие люди —

Чтоб я им пел «Охоту на волков».

1972

Жертва телевиденья

Есть телевизор – подайте трибуну, —

Так проору – разнесется на мили!

Он – не окно, я в окно и не плюну, —

Мне будто дверь в целый мир прорубили.

Всё на дому – самый полный обзор:

Отдых в Крыму, ураган и Кобзон.

Фильм, часть седьмая – тут можно поесть:

Я не видал предыдущие шесть.

Врубаю первую – а там ныряют, —

Ну, это так себе, а с двадцати —

«А ну-ка, девушки!» – что вытворяют!

И все – в передничках, – с ума сойти!

Есть телевизор – мне дом не квартира, —

Я всею скорбью скорблю мировою,

Грудью дышу я всем воздухом мира,

Никсона вижу с его госпожою.

Вот тебе раз! Иностранный глава —

Прямо глаз в глаз, к голове голова, —

Чуть пододвинул ногой табурет —

И оказался с главой тет-на-тет.

Потом – ударники в хлебопекарне, —

Дают про выпечку до десяти.

И вот любимая – «А ну-ка, парни!» —

Стреляют, прыгают, – с ума сойти!

Если не смотришь – ну пусть не болван ты,

Но уж, по крайности, богом убитый:

Ты же не знаешь, что ищут таланты,

Ты же не ведаешь, кто даровитый!

Как убедить мне упрямую Настю?! —

Настя желает в кино – как суббота, —

Настя твердит, что проникся я страстью

К глупому ящику для идиота.

Да, я проникся – в квартиру зайду,

Глядь – дома Никсон и Жорж Помпиду!

Вот хорошо – я бутылочку взял, —

Жорж – посошок, Ричард, правда, не стал.

Ну а действительность еще кошмарней, —

Врубил четвертую – и на балкон:

«А ну-ка, девушки!» «А ну-ка, па́рням!»

Вручают премию в О-О-ООН!

…Ну а потом, на Канатчиковой даче,

Где, к сожаленью, навязчивый сервис,

Я и в бреду всё смотрел передачи,

Всё заступался за Анджелу Дэвис.

Слышу: не плачь – всё в порядке в тайге,

Выигран матч СССР – ФРГ,

Сто негодяев захвачены в плен,

И Магомаев поет в КВН.

Ну а действительность еще шикарней —

Два телевизора – крути-верти:

«А ну-ка, девушки!» – «А ну-ка, парни!», —

За них не боязно с ума сойти!

1972

Дорожная история

Я вышел ростом и лицом —

Спасибо матери с отцом, —

С людьми в ладу – не понукал, не помыкал,

Спины не гнул – прямым ходил,

И в ус не дул, и жил как жил,

И голове своей руками помогал…

Но был донос и был навет —

Кругом пятьсот и наших нет, —

Был кабинет с табличкой «Время уважай», —

Там прямо бе́з соли едят,

Там штемпель ставят наугад,

Кладут в конверт – и посылают за Можай.

Потом – зачет, потом – домой

С семью годами за спиной, —

Висят года на мне – ни бросить, ни продать.

Но на начальника попал,

Который бойко вербовал, —

И за Урал машины стал перегонять.

Дорога, а в дороге – МАЗ,

Который по уши увяз,

В кабине – тьма, напарник третий час молчит, —

Хоть бы кричал, аж зло берет —

Назад пятьсот, пятьсот вперед,

А он – зубами «Танец с саблями» стучит!

Мы оба знали про маршрут,

Что этот МАЗ на стройках ждут, —

А наше дело – сел, поехал – ночь, полно́чь!

Ну надо ж так – под Новый год —

Назад пятьсот, пятьсот вперед, —

Сигналим зря – пурга, и некому помочь!

«Глуши мотор, – он говорит, —

Пусть этот МАЗ огнем горит!»

Мол, видишь сам – тут больше нечего ловить.

Мол, видишь сам – кругом пятьсот,

А к ночи точно – занесет, —

Так заровняет, что не надо хоронить!..

Я отвечаю: «Не канючь!»

А он – за гаечный за ключ

И волком смотрит (он вообще бывает крут), —

А что ему – кругом пятьсот,

И кто кого переживет,

Тот и докажет, кто был прав, когда припрут!

Он был мне больше чем родня —

Он ел с ладони у меня, —

А тут глядит в глаза – и холодно спине.

А что ему – кругом пятьсот,

И кто там после разберет,

Что он забыл, кто я ему и кто он мне!

И он ушел куда-то вбок.

Я отпустил, а сам – прилег, —

Мне снился сон про наш «веселый» наворот:

Что будто вновь кругом пятьсот,

Ищу я выход из ворот, —

Но нет его, есть только вход, и то – не тот.

…Конец простой: пришел тягач,

И там был трос, и там был врач,

И МАЗ попал куда положено ему, —

И он пришел – трясется весь…

А там – опять далекий рейс, —

Я зла не помню – я опять его возьму!

1972

Мишка Шифман

Мишка Шифман башковит —

У него предвиденье.

«Что мы видим, – говорит, —

Кроме телевиденья?!

Смотришь конкурс в Сопоте —

И глотаешь пыль,

А кого ни попадя

Пускают в Израи́ль!»

Мишка также сообщил

По дороге в Мневники:

«Голду Меир я словил

В радиоприемнике…»

И такое рассказал,

До того красиво! —

Я чуть было не попал

В лапы Тель-Авива.

Я сперва-то был не пьян,

Возразил два раза я —

Говорю: «Моше Даян —

Сука одноглазая, —

Агрессивный, бестия,

Чистый фараон, —

Ну а где агрессия —

Там мне не резон».

Мишка тут же впал в экстаз —

После литры выпитой —

Говорит: «Они же нас

Выгнали с Египета!

Оскорбления простить

Не могу такого, —

Я позор желаю смыть

С Рождества Христова!»

Мишка взял меня за грудь:

«Мне нужна компания!

Мы ж с тобой не как-нибудь —

Здравствуй, до свидания, —

Побредем, паломники,

Чувства придавив!..

Хрена ли нам Мнёвники —

Едем в Тель-Авив!»

Я сказал: «Я вот он весь,

Ты же меня спас в порту.

Но одна загвоздка есть:

Русский я по паспорту.

Только русские в родне,

Прадед мой – самарин, —

Если кто и влез ко мне,

Так и тот – татарин».

Мишку Шифмана не трожь,

С Мишкой – прочь сомнения:

У него евреи сплошь

В каждом поколении.

Дед, параличом разбит, —

Бывший врач-вредитель…

А у меня – антисемит

На антисемите.

Мишка – врач, он вдруг затих:

В Израи́ле бездна их, —

Гинекологов одних —

Как собак нерезаных;

Нет зубным врачам пути —

Слишком много просятся.

Где на всех зубов найти?

Значит – безработица!

Мишка мой кричит: «К чертям!

Виза – или ванная!

Едем, Коля, – море там

Израилеванное!..»

Видя Мишкину тоску, —

А он в тоске опасный, —

Я еще хлебнул кваску

И сказал: «Согласный!»

…Хвост огромный в кабинет

Из людей, пожалуй, ста.

Мишке там сказали «нет»,

Ну а мне – «пожалуйста».

Он кричал: «Ошибка тут, —

Это я – еврей!..»

А ему: «Не шибко тут!

Выйдь, вон, из дверей!»

Мишку мучает вопрос:

Кто здесь враг таинственный?

А ответ ужасно прост —

И ответ единственный:

Я в порядке, тьфу-тьфу-тьфу, —

Мишка пьет проклятую, —

Говорит, что за графу

Не пустили – пятую.

1972

Натянутый канат

Он не вышел ни званьем, ни ростом.

Не за славу, не за плату —

На свой, необычный манер

Он по жизни шагал над помостом —

По канату, по канату,

Натянутому, как нерв.

Посмотрите – вот он

                   без страховки идет.

Чуть правее наклон —

                   упадет, пропадет!

Чуть левее наклон —

                   все равно не спасти…

Но должно быть, ему очень нужно пройти

        четыре четверти пути.

И лучи его с шага сбивали,

И кололи, словно лавры.

Труба надрывалась – как две.

Крики «Браво!» его оглушали,

А литавры, а литавры —

Как обухом по голове!

Посмотрите – вот он

                   без страховки идет.

Чуть правее наклон —

                   упадет, пропадет!

Чуть левее наклон —

        все равно не спасти…

Но теперь ему меньше осталось пройти —

        уже три четверти пути.

«Ах как жутко, как смело, как мило!

Бой со смертью – три минуты!» —

Раскрыв в ожидании рты,

Из партера глядели уныло —

Лилипуты, лилипуты —

Казалось ему с высоты.

Посмотрите – вот он

                   без страховки идет.

Чуть правее наклон —

                   упадет, пропадет!

Чуть левее наклон —

                   все равно не спасти…

Но спокойно, – ему остается пройти

        всего две четверти пути!

Он смеялся над славою бренной,

Но хотел быть только первым —

Такого попробуй угробь!

Не по проволоке над ареной, —

Он по нервам – нам по нервам —

Шел под барабанную дробь!

Посмотрите – вот он

                   без страховки идет.

Чуть правее наклон —

                   упадет, пропадет!

Чуть левее наклон —

                   все равно не спасти…

Но замрите, – ему остается пройти

        не больше четверти пути!

Закричал дрессировщик – и звери

Клали лапы на носилки…

Но прост приговор и суров:

Был растерян он или уверен —

Но в опилки, но в опилки

Он пролил досаду и кровь!

И сегодня другой

        без страховки идет.

Тонкий шнур под ногой —

                   упадет, пропадет!

Вправо, влево наклон —

                   и его не спасти…

Но зачем-то ему тоже нужно пройти

        четыре четверти пути!

1972

Черные бушлаты

Евпаторийскому десанту

За нашей спиною

        остались

                   паденья,

                   закаты, —

Ну хоть бы ничтожный,

                   ну хоть бы

                   невидимый

                    взлет!

Мне хочется верить,

        что черные

                   наши

                   бушлаты

Дадут мне возможность

                   сегодня

                   увидеть

                   восход.

Сегодня на людях

        сказали:

                   «Умрите

                   геройски!»

Попробуем, ладно,

        увидим,

                   какой

                   оборот…

Я только подумал,

        чужие

                   куря

                   папироски:

Тут – кто как умеет,

        мне важно —

                   увидеть

                   восход.

Особая рота —

        особый

                   почет

                   для сапера.

Не прыгайте с финкой

                   на спи́ну

                   мою

                   из ветвей, —

Напрасно стараться —

                   я и

                   с перерезанным

                    горлом

Сегодня увижу

        восход

                   до развязки

                   своей!

Прошли по тылам мы,

                   держась,

                   чтоб не резать

        их – сонных, —

И вдруг я заметил,

        когда

                   прокусили

                   проход:

Еще несмышленый,

        зеленый,

                   но чуткий

                   подсолнух

Уже повернулся

        верхушкой

                   своей

                   на восход.

За нашей спиною

        в шесть тридцать

                   остались —

                    я знаю —

Не только паденья,

        закаты,

                   но – взлет

                   и восход.

Два провода голых,

        зубами

                   скрипя,

                   зачищаю.

Восхода не видел,

        но понял:

                   вот-вот

                   и взойдет!

Уходит обратно

        на нас

                   поредевшая

                   рота.

Что было – не важно,

                   а важен

                   лишь взорванный

                    форт.

Мне хочется верить,

        что грубая

                   наша

                   работа

Вам дарит возможность

                   беспошлинно

                   видеть

                    восход!

1972

Тюменская нефть

Один чудак из партии геологов

Сказал мне, вылив грязь из сапога:

«Послал же бог на головы нам олухов!

Откуда нефть – когда кругом тайга?

И деньги вам отпущены – на тыщи те

Построить детский сад на берегу:

Вы ничего в Тюмени не отыщете —

В болото вы вгоняете деньгу!»

И шлю депеши в центр из Тюмени я:

Дела идут, всё боле-менее!..

Мне отвечают, что у них такое мнение,

Что меньше «более» у нас, а больше «менее».

А мой рюкзак

Пустой на треть.

«А с нефтью как?»

«Да будет нефть!»

Давно прошли открытий эпидемии,

И с лихорадкой поисков – борьба, —

И дали заключенье в Академии:

В Тюмени с нефтью полная труба!

Нет бога нефти здесь – перекочую я:

Раз бога нет – не будет короля!..

Но только вот нутром и носом чую я,

Что подо мной не мертвая земля!

И шлю депеши в центр из Тюмени я:

Дела идут, всё боле-менее!..

Мне отвечают, что у них сложилось мнение,

Что меньше «более» у нас, а большее «менее».

Пустой рюкзак —

Исчезла снедь…

«А с нефтью как?»

«Да будет нефть!»

И нефть пошла! Мы, по болотам рыская,

Не на пол-литра выиграли спор —

Тюмень, Сибирь, земля ханты-мансийская

Сквозила нефтью из открытых пор.

Моряк, с которым столько переругано, —

Не помню уж, с какого корабля, —

Всё перепутал и кричал испуганно:

«Земля! Глядите, братики, – земля!»

И шлю депеши в центр из Тюмени я:

Дела идут, всё боле-менее,

Что – прочь сомнение, что – есть месторождение,

Что – больше «более» у нас и меньше «менее»…

Так я узнал —

Бог нефти есть, —

И он сказал:

«Бурите здесь!»

И бил фонтан и рассыпа́лся искрами,

При свете их я Бога увидал:

По пояс голый, он с двумя канистрами

Холодный душ из нефти принимал.

И ожила земля, и помню ночью я

На той земле танцующих людей…

Я счастлив, что, превысив полномочия,

Мы взяли риск – и вскрыли вены ей!

1972

Товарищи ученые

Товарищи ученые, доценты с кандидатами!

Замучились вы с иксами, запутались в нулях,

Сидите, разлагаете молекулы на атомы,

Забыв, что разлагается картофель на полях.

Из гнили да из плесени бальзам извлечь пытаетесь

И корни извлекаете по десять раз на дню, —

Ох, вы там добалуетесь, ох, вы доизвлекаетесь,

Пока сгниет, запле́сневеет картофель на корню!

Автобусом до Сходни доезжаем,

А там – рысцой, и не стонать!

Небось картошку все мы уважаем, —

Когда с сольцой ее намять.

Вы можете прославиться почти на всю Европу, коль

С лопатами проявите здесь свой патриотизм, —

А то вы всем кагалом там набросились на опухоль,

Собак ножами режете, а это – бандитизм!

Товарищи ученые, кончайте поножовщину,

Бросайте ваши опыты, гидрид и ангидрид:

Садитеся в полуторки, валяйте к нам в Тамбовщину, —

А гамма-излучение денек повременит.

Полуторкой к Тамбову подъезжаем,

А там – рысцой, и не стонать!

Небось картошку все мы уважаем, —

Когда с сольцой ее намять.

К нам можно даже с семьями, с друзьями и знакомыми —

Мы славно тут разме́стимся, и скажете потом,

Что бог, мол, с ними, с генами, бог с ними, с хромосомами,

Мы славно поработали и славно отдохнем!

Товарищи ученые, Эйнштейны драгоценные,

Ньюто́ны ненаглядные, любимые до слез!

Ведь лягут в землю общую остатки наши бренные, —

Земле – ей всё едино: апатиты и навоз.

Так приезжайте, милые, – рядами и колоннами!

Хотя вы все там химики и нет на вас креста,

Но вы ж ведь там задо́хнетесь за синхрофазотронами, —

А тут места отличные – воздушные места!

Товарищи ученые, не сумлевайтесь, милые:

Коль что у вас не ладится, – ну, там, не тот аффект, —

Мы мигом к вам заявимся с лопатами и с вилами,

Денечек покумекаем – и выправим дефект!

1972

Мы вращаем Землю

От границы мы Землю вертели назад —

Было дело сначала, —

Но обратно ее закрутил наш комбат,

Оттолкнувшись ногой от Урала.

Наконец-то нам дали приказ наступать,

Отбирать наши пяди и крохи, —

Но мы помним, как солнце отправилось вспять

И едва не зашло на востоке.

Мы не меряем Землю шагами,

Понапрасну цветы теребя, —

Мы толкаем ее сапогами —

От себя, от себя!

И от ветра с востока пригнулись стога,

Жмется к скалам отара.

Ось земную мы сдвинули без рычага,

Изменив направленье удара.

Не пугайтесь, когда не на месте закат, —

Судный день – это сказки для старших, —

Просто Землю вращают куда захотят

Наши сменные роты на марше.

Мы ползем, бугорки обнимаем,

Кочки тискаем – зло, не любя,

И коленями Землю толкаем —

От себя, от себя!

Здесь никто б не нашел, даже если б хотел,

Руки кверху поднявших.

Всем живым ощутимая польза от тел:

Как прикрытье используем павших.

Этот глупый свинец всех ли сразу найдет,

Где настигнет – в упор или с тыла?

Кто-то там впереди навалился на дот —

И Земля на мгновенье застыла.

Я ступни свои сзади оставил,

Мимоходом по мертвым скорбя, —

Шар земной я вращаю локтями —

От себя, от себя!

Кто-то встал в полный рост и, отвесив поклон,

Принял пулю на вдохе, —

Но на запад, на запад ползет батальон,

Чтобы солнце взошло на востоке.

Животом – по грязи́, дышим смрадом болот,

Но глаза закрываем на запах.

Нынче по́ небу солнце нормально идет,

Потому что мы рвемся на запад.

Руки, ноги – на месте ли, нет ли, —

Как на свадьбе росу пригубя,

Землю тянем зубами за стебли —

На себя! От себя!

1972

«Когда я спотыкаюсь на стихах…»

Когда я спотыкаюсь на стихах,

Когда ни до размеров, ни до рифм, —

Тогда друзьям пою о моряках,

До белых пальцев стискивая гриф.

Всем делам моим на суше вопреки

И назло моим заботам на земле

Вы возьмите меня в море, моряки, —

Я все вахты отстою на корабле!

Любая тварь по морю знай плывет,

Под винт попасть не каждый норовит, —

А здесь, на суше, встречный пешеход

Наступит, оттолкнет – и убежит.

Так всем делам моим на суше вопреки,

Так назло моим заботам на земле

Вы возьмите меня в море, моряки, —

Я все вахты отстою на корабле!

Известно вам – мир не на трех китах,

А нам известно – он не на троих.

Вам вольничать нельзя в чужих портах —

А я забыл, как вольничать в своих.

Так всем делам моим на суше вопреки,

Так назло моим заботам на земле

Вы за мной пришлите шлюпку, моряки,

Поднесите рюмку водки на весле!

1972

Заповедник

Бегают по́ лесу стаи зверей —

Не за добычей, не на водопой:

Денно и нощно они егерей

Ищут веселой толпой.

Звери, забыв вековечные страхи,

С твердою верой, что всё по плечу,

Шкуры рванув на груди как рубахи,

Падают навзничь – бери не хочу!

Сколько их в кущах,

Сколько их в чащах —

Ревом ревущих,

Рыком рычащих,

Сколько бегущих,

Сколько лежащих —

В дебрях и кущах,

В рощах и чащах!

Рыбы пошли косяком против волн —

Черпай руками, иди по ним вброд!

Столько желающих прямо на стол,

Сразу на блюдо – и в рот!

Рыба не мясо – она хладнокровней —

В сеть норовит, на крючок, в невода:

Рыбы погреться хотят на жаровне, —

Море по жабры, вода не вода!

Сколько их в кущах,

Сколько их в чащах —

Скопом плывущих,

Кишмя кишащих,

Друг друга жрущих,

Хищных и тощих —

В дебрях и кущах,

В чащах и рощах!

Птица на дробь устремляет полет —

Птица на выдумки стала хитра:

Чтобы им яблоки всунуть в живот,

Гуси не ели с утра.

Сильная птица сама на охоте

Слабым собратьям кричит: «Сторонись!» —

Жизнь прекращает в зените, на взлете,

Даже без выстрела падая вниз.

Сколько их в кущах,

Сколько их в чащах —

Выстрела ждущих,

В силки летящих,

Сколько плывущих,

Сколько парящих —

В дебрях и кущах,

В рощах и чащах!

Шубы не хочет пушнина носить —

Так и стремится в капкан и в загон, —

Чтобы людей приодеть, утеплить,

Рвется из кожи вон.

В ваши силки – призадумайтесь, люди! —

Прут добровольно в отменных мехах

Тысячи сот в иностранной валюте,

Тысячи тысячей в наших деньгах.

В рощах и чащах,

В дебрях и кущах

Сколько рычащих,

Сколько ревущих,

Сколько пасущихся,

Сколько кишащих,

Мечущих, рвущихся,

Живородящих,

Серых, обычных,

В перьях нарядных,

Сколько их, хищных

И травоядных,

Шерстью линяющих,

Шкуру меняющих,

Блеющих, лающих,

Млекопитающих,

Сколько летящих,

Бегущих, ползущих,

Сколько непьющих

В рощах и кущах

И некурящих

В дебрях и чащах,

И пресмыкающихся,

И парящих,

И подчиненных,

И руководящих,

Вещих и вящих,

Рвущих и врущих —

В рощах и кущах,

В дебрях и чащах!

Шкуры – не порчены, рыба – живьем,

Мясо – без дроби – зубов не сломать, —

Ловко, продуманно, просто, с умом,

Мирно – зачем же стрелять!

Каждому егерю – белый передник!

В руки – таблички: «Не бей!», «Не губи!»

Все это вместе зовут – заповедник, —

Заповедь только одна: не убий!

Но сколько в рощах,

Дебрях и кущах —

И сторожащих,

И стерегущих,

И загоняющих,

В меру азартных,

Плохо стреляющих

И предынфарктных,

Травящих, лающих,

Конных и пеших,

И отдыхающих

С внешностью леших,

Сколько их, знающих

И искушенных,

Не попадающих

В цель, разозленных,

Сколько дрожащих,

Портящих шкуры,

Сколько ловящих

На самодуры,

Сколько их, язвенных,

Сколько всеядных,

Сетью повязанных

И кровожадных,

Полных и тучных,

Тощих, ледащих —

В дебрях и кущах,

В рощах и чащах!

1972

I. Песня автозавистника

Произошел необъяснимый катаклизм:

Я шел домой по тихой улице своей —

Глядь, мне навстречу нагло прет капитализм,

Звериный лик свой скрыв под маской «Жигулей»!

Я по подземным переходам не пойду:

Визг тормозов мне – как романс о трех рублях, —

За то ль я гиб и мер в семнадцатом году,

Чтоб частный собственник глумился в «Жигулях»!

Он мне не друг и не родственник,

Он мне – заклятый враг, —

Очкастый частный собственник

В зеленых, серых, белых «Жигулях»!

Но ничего, я к старой тактике пришел:

Ушел в подполье – пусть ругают за прогул!

Сегодня ночью я три шины пропорол, —

Так полегчало – без снотворного уснул!

Дверь проломить – купил отбойный молоток,

Электродрель, – попробуй крышу пропили!

Не дам порочить наш совейский городок,

Где пиво варят золотое «Жигули»!

Он мне не друг и не родственник,

Он мне – заклятый враг, —

Очкастый частный собственник

В зеленых, серых, белых «Жигулях»!

Мне за грехи мои не будет ничего:

Я в психбольнице все права завоевал.

И я б их к стенке ставил через одного

И направлял на них груженый самосвал!

Но вскоре я машину сделаю свою —

Все части есть, – а от владения уволь:

Отполирую – и с разгону разобью

Ее под окнами отеля «Метрополь».

Нет, чтой-то ёкнуло – ведь части-то свои! —

Недосыпал, недоедал, пил только чай…

Всё, – еду, еду регистрировать в ГАИ!..

Ах, черт! – «Москвич» меня забрызгал, негодяй!

Он мне не друг и не родственник,

Он мне – заклятый враг, —

Очкастый частный собственник

В зеленых, серых, белых «Москвичах»!

1971

II. Песня автомобилиста

Отбросив прочь свой деревянный посох,

Упав на снег и полежав ничком,

Я встал – и сел в «погибель на колесах»,

Презрев передвижение пешком.

Я не предполагал играть с судьбою,

Не собирался спирт в огонь подлить, —

Я просто этой быстрою ездою

Намеревался жизнь себе продлить.

Подошвами своих спортивных «чешек»

Топтал я прежде тропы и полы —

И был неуязвим я для насмешек,

И был недосягаем для хулы.

Но я в другие перешел разряды —

Меня не примут в общую кадриль,

Я еду, я ловлю косые взгляды

И на меня, и на автомобиль.

Прервав общенье и рукопожатья,

Отворотилась прочь моя среда, —

Но кончилось глухое неприятье —

И началась открытая вражда.

Я в мир вкатился, чуждый нам по духу,

Все правила движения поправ, —

Орудовцы мне робко жали руку,

Вручая две квитанции на штраф.

Я во вражду включился постепенно,

Я утром зрел плоды ночных атак:

Морским узлом завязана антенна…

То был намек: с тобою будет так!

Прокравшись огородами, полями,

Вонзали шило в шины, как кинжал, —

Я ж отбивался целый день рублями —

И не сдавался, и в боях мужал.

Безлунными ночами я нередко

Противника в засаде поджидал, —

Но у него поставлена разведка —

И он в засаду мне не попадал.

И вот – как «языка» – бесшумно сняли

Передний мост и унесли во тьму.

Передний мост!.. Казалось бы – детали, —

Но без него и задний ни к чему.

Я доставал мосты, рули, колеса, —

Не за глаза красивые – за мзду.

Но понял я: не одолеть колосса, —

Назад – пока машина на ходу!

Назад, к моим нетленным пешеходам!

Пусти назад, о отворись, сезам!

Назад в метро, к подземным переходам!

Разгон, руль влево и – по тормозам!

…Восстану я из праха, вновь обыден,

И улыбнусь, выплевывая пыль:

Теперь народом я не ненавидим

За то, что у меня автомобиль!

1972

Тот, который не стрелял

Я вам мозги не пудрю —

Уже не тот завод:

В меня стрелял поу́тру

Из ружей целый взвод.

За что мне эта злая,

Нелепая стезя —

Не то чтобы не знаю, —

Рассказывать нельзя.

Мой командир меня почти что спас,

Но кто-то на расстреле настоял…

И взвод отлично выполнил приказ, —

Но был один, который не стрелял.

Судьба моя лихая

Давно наперекос:

Однажды языка я

Добыл, да не донес, —

И особист Суэтин,

Неутомимый наш,

Еще тогда приметил

И взял на карандаш.

Он выволок на свет и приволок

Подколотый, подшитый матерьял…

Никто поделать ничего не смог.

Нет – смог один, который не стрелял.

Рука упала в пропасть

С дурацким звуком «Пли!» —

И залп мне выдал пропуск

В ту сторону земли.

Но слышу: «Жив, зараза, —

Тащите в медсанбат.

Расстреливать два раза

Уставы не велят».

А врач потом всё цокал языком

И, удивляясь, пули удалял, —

А я в бреду беседовал тайком

С тем пареньком, который не стрелял.

Я раны, как собака, —

Лизал, а не лечил;

В госпиталях, однако, —

В большом почете был.

Ходил в меня влюбленный

Весь слабый женский пол:

«Эй ты, недострелённый,

Давай-ка на укол!»

Наш батальон геройствовал в Крыму,

И я туда глюкозу посылал —

Чтоб было слаще воевать ему.

Кому? Тому, который не стрелял.

Я пил чаек из блюдца,

Со спиртиком бывал…

Мне не пришлось загнуться,

И я довоевал.

В свой полк определили, —

«Воюй! – сказал комбат. —

А что недострелили —

Так я не виноват».

Я очень рад был – но, присев у пня,

Я выл белугой и судьбину клял:

Немецкий снайпер дострелил меня, —

Убив того, который не стрелял.

1972

Чужая колея

Сам виноват – и слезы лью,

                   и охаю:

Попал в чужую колею

                   глубокую.

Я цели намечал свои

                   на выбор сам —

А вот теперь из колеи

                   не выбраться.

Крутые скользкие края

Имеет эта колея.

Я кляну проложивших ее —

Скоро лопнет терпенье мое —

И склоняю, как школьник плохой:

Колею, в колее, с колеёй…

Но почему неймется мне —

                   нахальный я, —

Условья, в общем, в колее

                   нормальные:

Никто не стукнет, не притрет —

                   не жалуйся, —

Желаешь двигаться вперед —

                   пожалуйста!

Отказа нет в еде-питье

В уютной этой колее —

И я живо себя убедил:

Не один я в нее угодил, —

Так держать – колесо в колесе! —

И доеду туда, куда все.

Вот кто-то крикнул сам не свой:

                   «А ну пусти!» —

И начал спорить с колеей

                   по глупости.

Он в споре сжег запас до дна

                   тепла души —

И полетели клапана́

        и вкладыши.

Но покорежил он края —

И шире стала колея.

Вдруг его обрывается след…

Чудака оттащили в кювет,

Чтоб не мог он нам, задним, мешать

По чужой колее проезжать.

Вот и ко мне пришла беда —

                   стартёр заел, —

Теперь уж это не езда,

                   а ёрзанье.

И надо б выйти, подтолкнуть —

                   но прыти нет, —

Авось подъедет кто-нибудь

                   и вытянет.

Напрасно жду подмоги я —

Чужая эта колея.

Расплеваться бы глиной и ржой

С колеей этой самой – чужой, —

Тем, что я ее сам углубил,

Я у задних надежду убил.

Прошиб меня холодный пот

                   до косточки,

И я прошелся чуть вперед

                   по досточке, —

Гляжу – размыли край ручьи

                   весенние,

Там выезд есть из колеи —

                   спасение!

Я грязью из-под шин плюю

В чужую эту колею.

Эй вы, задние, делай как я!

Это значит – не надо за мной,

Колея эта – только моя,

Выбирайтесь своей колеей!

1973

Затяжной прыжок

Хорошо, что за ревом не слышалось звука,

Что с позором своим был один на один:

Я замешкался возле открытого люка —

И забыл пристегнуть карабин.

Мне инструктор помог – и коленом пинок —

Перейти этой слабости грань:

За обычное наше «Смелее, сынок!»

Принял я его сонную брань.

И оборвали крик мой,

И обожгли мне щеки

Холодной острой бритвой

Восходящие потоки.

И звук обратно в печень мне

Вогнали вновь на вдохе

Веселые, беспечные

Воздушные потоки.

Я попал к ним в умелые, цепкие руки:

Мнут, швыряют меня – что хотят, то творят!

И с готовностью я сумасшедшие трюки

Выполняю шутя – все подряд.

Есть ли в этом паденье какой-то резон,

Я узнаю потом, а пока —

То валился в лицо мне земной горизонт,

То шарахались вниз облака.

И обрывали крик мой,

И выбривали щеки

Холодной острой бритвой

Восходящие потоки.

И кровь вгоняли в печень мне,

Упруги и жестоки,

Невидимые встречные

Воздушные потоки.

Но рванул я кольцо на одном вдохновенье,

Как рубаху от ворота или чеку.

Это было в случайном свободном паденье —

Восемнадцать недолгих секунд.

…А теперь – некрасив я, горбат с двух сторон,

В каждом горбе – спасительный шелк.

Я на цель устремлен и влюблен, и влюблен

В затяжной неслучайный прыжок!

И обрывают крик мой,

И выбривают щеки

Холодной острой бритвой

Восходящие потоки.

И проникают в печень мне

На выдохе и вдохе

Бездушные и вечные

Воздушные потоки.

Беспримерный прыжок из глубин стратосферы —

По сигналу «Пошел!» я шагнул в никуда, —

За невидимой тенью безликой химеры,

За свободным паденьем – айда!

Я пробьюсь сквозь воздушную ватную тьму,

Хоть условья паденья не те.

Но и падать свободно нельзя – потому,

Что мы падаем не в пустоте.

И обрывают крик мой,

И выбривают щеки

Холодной острой бритвой

Восходящие потоки.

На мне мешки заплечные,

Встречаю – руки в боки —

Прямые, безупречные

Воздушные потоки.

Ветер в уши сочится и шепчет скабрезно:

«Не тяни за кольцо – скоро легкость придет…»

До земли триста метров – сейчас будет поздно!

Ветер врет, обязательно врет!

Стропы рвут меня вверх, выстрел купола – стоп!

И – как не было этих минут.

Нет свободных падений с высот, но зато —

Есть свобода раскрыть парашют!

Мне охлаждают щеки

И открывают веки

Исполнены потоки

Забот о человеке!

Глазею ввысь печально я —

Там звезды одиноки —

И пью горизонтальные

Воздушные потоки.

1973

Памятник

Я при жизни был рослым и стройным,

Не боялся ни слова, ни пули

И в привычные рамки не лез, —

Но с тех пор, как считаюсь покойным,

Охромили меня и согнули,

К пьедесталу прибив ахиллес.

Не стряхнуть мне гранитного мяса

И не вытащить из постамента

Ахиллесову эту пяту,

И железные ребра каркаса

Мертво схвачены слоем цемента, —

Только судороги по хребту.

Я хвалился косою саженью —

        Нате смерьте! —

Я не знал, что подвергнусь суженью

        После смерти, —

Но в обычные рамки я всажен —

        На́ спор вбили,

А косую неровную сажень —

        Распрямили.

И с меня, когда взял я да умер,

Живо маску посмертную сняли

Расторопные члены семьи, —

И не знаю, кто их надоумил, —

Только с гипса вчистую стесали

Азиатские скулы мои.

Мне такое не мнилось, не снилось,

И считал я, что мне не грозило

Оказаться всех мертвых мертвей, —

Но поверхность на слепке лоснилась,

И могильною скукой сквозило

Из беззубой улыбки моей.

Я при жизни не клал тем, кто хищный,

        В пасти палец,

Подходившие с меркой обычной —

        Отступались, —

Но по снятии маски посмертной —

        Тут же в ванной —

Гробовщик подошел ко мне с меркой

        Деревянной…

А потом, по прошествии года, —

Как венец моего исправленья —

Крепко сбитый литой монумент

При огромном скопленье народа

Открывали под бодрое пенье, —

Под мое – с намагниченных лент.

Тишина надо мной раскололась —

Из динамиков хлынули звуки,

С крыш ударил направленный свет, —

Мой отчаяньем сорванный голос

Современные средства науки

Превратили в приятный фальцет.

Я немел, в покрывало упрятан, —

        Все там будем! —

Я орал в то же время кастратом

        В уши людям.

Саван сдернули – как я обужен, —

        Нате смерьте! —

Неужели такой я вам нужен

        После смерти?!

Командора шаги злы и гулки.

Я решил: как во времени оном —

Не пройтись ли, по плитам звеня? —

И шарахнулись толпы в проулки,

Когда вырвал я ногу со стоном

И осыпались камни с меня.

Накренился я – гол, безобразен, —

Но и падая – вылез из кожи,

Дотянулся железной клюкой, —

И, когда уже грохнулся наземь,

Из разодранных рупоров всё же

Прохрипел я похоже: «Живой!»

1973

Я из дела ушел

Я из дела ушел, из такого хорошего дела!

Ничего не унес – отвалился в чем мать родила, —

Не затем, что приспичило мне, – просто время приспело,

Из-за синей горы понагнало другие дела.

Мы многое из книжек узнаём,

А истины передают изустно:

«Пророков нет в отечестве своем», —

Но и в других отечествах – не густо.

Растащили меня, но я счастлив, что львиную долю

Получили лишь те, кому я б ее о́тдал и так.

Я по скользкому полу иду, каблуки канифолю,

Подымаюсь по лестнице и прохожу на чердак.

Пророков нет – не сыщешь днем с огнем, —

Ушли и Магомет, и Заратустра.

Пророков нет в отечестве своем, —

Но и в других отечествах – не густо.

А внизу говорят – от добра ли, от зла ли, не знаю:

«Хорошо, что ушел, – без него стало дело верней!»

Паутину в углу с образов я ногтями сдираю,

Тороплюсь – потому что за домом седлают коней.

Открылся лик – я встал к нему лицом,

И Он поведал мне светло и грустно:

«Пророков нет в отечестве своем, —

Но и в других отечествах – не густо».

Я влетаю в седло, я врастаю в коня – тело в тело, —

Конь падет подо мной – я уже закусил удила!

Я из дела ушел, из такого хорошего дела:

Из-за синей горы понагнало другие дела.

Скачу – хрустят колосья под конем,

Но ясно различаю из-за хруста:

«Пророков нет в отечестве своем, —

Но и в других отечествах – не густо».

1973

Диалог у телевизора

– Ой, Вань, гляди, какие клоуны!

Рот – хочь завязочки пришей…

Ой, до чего, Вань, размалеваны,

И голос – как у алкашей!

А тот похож – нет, правда, Вань, —

На шурина – такая ж пьянь.

Ну нет, ты глянь, нет-нет, ты глянь, —

        Я – правду, Вань!

– Послушай, Зин, не трогай шурина:

Какой ни есть, а он – родня, —

Сама намазана, прокурена —

Гляди, дождешься у меня!

А чем болтать – взяла бы, Зин,

В антракт сгоняла в магазин…

Что, не пойдешь? Ну, я – один, —

        Подвинься, Зин!..

– Ой, Вань, гляди, какие карлики!

В джерси одеты, не в шевьёт, —

На нашей Пятой швейной фабрике

Такое вряд ли кто пошьет.

А у тебя, ей-богу, Вань,

Ну все друзья – такая рвань

И пьют всегда в такую рань

        Такую дрянь!

– Мои друзья – хоть не в болонии,

Зато не тащут из семьи, —

А гадость пьют – из экономии:

Хоть поутру – да на свои!

А у тебя самой-то, Зин,

Приятель был с завода шин,

Так тот – вообще хлебал бензин, —

        Ты вспомни, Зин!..

– Ой, Вань, гляди-кось – попугайчики!

Нет, я, ей-богу, закричу!..

А это кто в короткой маечке?

Я, Вань, такую же хочу.

В конце квартала – правда, Вань, —

Ты мне такую же сваргань…

Ну что «отстань», опять «отстань», —

        Обидно, Вань!

– Уж ты б, Зин, лучше помолчала бы —

Накрылась премия в квартал!

Кто мне писал на службу жалобы?

Не ты?! Да я же их читал!

К тому же эту майку, Зин,

Тебе напяль – позор один.

Тебе шитья пойдет аршин —

        Где деньги, Зин?..

– Ой, Вань, умру от акробатиков!

Смотри, как вертится, нахал!

Завцеха наш – товарищ Сатиков —

Недавно в клубе так скакал.

А ты придешь домой, Иван,

Поешь и сразу – на диван,

Иль, вон, кричишь, когда не пьян…

        Ты что, Иван?

– Ты, Зин, на грубость нарываешься,

Всё, Зин, обидеть норовишь!

Тут за день так накувыркаешься…

Придешь домой – там ты сидишь!

Ну, и меня, конечно, Зин,

Всё время тянет в магазин, —

А там – друзья… Ведь я же, Зин,

        Не пью один!

1973

Песенка про козла отпущения

В заповеднике (вот в каком – забыл)

Жил да был Козел – роги длинные, —

Хоть с волками жил – не по-волчьи выл —

Блеял песенки всё козлиные.

И пощипывал он травку, и нагуливал бока,

Не услышишь от него худого слова, —

Толку было с него, правда, как с козла молока,

Но вреда, однако, тоже – никакого.

Жил на выпасе, возле о́зерка, —

Не вторгаясь в чужие владения, —

Но заметили скромного Козлика

И избрали в козлы отпущения!

Например, Медведь – баламут и плут —

Обхамит кого-нибудь по-медвежьему, —

Враз Козла найдут, приведут и бьют:

По рогам ему и промеж ему…

Не противился он, серенький, насилию со злом,

А сносил побои весело и гордо.

Сам Медведь сказал: «Робяты, я горжусь Козлом —

Героическая личность, козья морда!»

Берегли Козла как наследника, —

Вышло даже в лесу запрещение

С территории заповедника

Отпускать Козла отпущения.

А Козел себе всё скакал козлом,

Но пошаливать он стал втихомолочку:

Как-то бороду завязал узлом —

Из кустов назвал Волка сволочью.

А когда очередное отпущенье получал —

Всё за то, что волки лишку откусили, —

Он, как будто бы случайно, по-медвежьи зарычал, —

Но внимания тогда не обратили.

Пока хищники меж собой дрались,

В заповеднике крепло мнение,

Что дороже всех медведей и лис —

Дорогой Козел отпущения!

Услыхал Козел – да и стал таков:

«Эй вы, бурые, – кричит, – эй вы, пегие!

Отниму у вас рацион волков

И медвежие привилегии!

Покажу вам «козью морду» настоящую в лесу,

Распишу туда-сюда по трафарету, —

Всех на роги намотаю и по кочкам разнесу,

И ославлю по всему по белу свету!

Не один из вас будет землю жрать,

Все подохнете без прощения, —

Отпускать грехи кому – это мне решать:

Это я – Козел отпущения!»

…В заповеднике (вот в каком – забыл)

Правит бал Козел не по-прежнему:

Он с волками жил – и по-волчьи взвыл, —

И рычит теперь по-медвежьему.

1973

Смотрины

В. Золотухину и Б. Можаеву

Там у соседа – пир горой,

И гость – солидный, налитой,

Ну а хозяйка – хвост трубой —

        Идет к подвалам, —

В замок врезаются ключи,

И вынимаются харчи;

И с тягой ладится в печи,

        И с поддувалом.

А у меня – сплошные передряги:

То в огороде недород, то скот падет,

То печь чадит от нехорошей тяги,

А то щеку́ на сторону ведет.

Там у соседа мясо в щах —

На всю деревню хруст в хрящах,

И дочь – невеста, вся в прыщах, —

        Дозрела, значит.

Смотрины, стало быть, у них —

На сто рублей гостей одних,

И даже тощенький жених

        Поет и скачет.

А у меня цепные псы взбесились —

Средь ночи с лая перешли на вой,

Да на ногах моих мозоли прохудились

От топотни по комнате пустой.

Ох, у соседа быстро пьют!

А что не пить, когда дают?

А что не петь, когда уют

        И не накладно?

А тут, вон, баба на снося́х,

Гусей некормленных косяк…

Да дело даже не в гусях, —

        А всё неладно.

Тут у меня постены появились,

Я их гоню и так и сяк – они опять,

Да в неудобном месте чирей вылез —

Пора пахать, а тут – ни сесть ни встать.

Сосед малёночка прислал —

Он от щедрот меня позвал, —

Ну, я, понятно, отказал,

        А он – сначала.

Должно, литровую огрел —

Ну и, конечно, подобрел…

И я пошел – попил, поел, —

        Не полегчало.

И посредине этого разгула

Я пошептал на ухо жениху —

И жениха как будто ветром сдуло, —

Невеста, вон, рыдает наверху.

Сосед орет, что он – народ,

Что основной закон блюдет:

Что – кто не ест, тот и не пьет, —

        И выпил, кстати.

Все сразу повскакали с мест,

Но тут малец с поправкой влез:

«Кто не работает – не ест, —

        Ты спутал, батя!»

А я сидел с засаленною трешкой,

Чтоб завтра гнать похмелие мое,

В обнимочку с обшарпанной гармошкой —

Меня и пригласили за нее.

Сосед другую литру съел —

И осовел, и опсовел.

Он захотел, чтоб я попел, —

        Зря, что ль, поили?!

Меня схватили за бока

Два здоровенных мужика:

«Играй, паскуда, пой, пока

        Не удавили!»

Уже дошло веселие до точки,

Уже невесту тискали тайком —

И я запел про светлые денечки,

«Когда служил на почте ямщиком».

Потом у них была уха

И заливные потроха,

Потом поймали жениха

        И долго били,

Потом пошли плясать в избе,

Потом дрались не по злобе́ —

И всё хорошее в себе

        Доистребили.

А я стонал в углу болотной выпью,

Набычась, а потом и подбочась, —

И думал я: а с кем я завтра выпью

Из тех, с которыми я пью сейчас?!

Наутро там всегда покой,

И хлебный мякиш за щекой,

И без похмелья перепой,

        Еды навалом,

Никто не лается в сердцах,

Собачка мается в сенцах,

И печка – в синих изразцах

        И с поддувалом.

А у меня – и в ясную погоду

Хмарь на душе, которая горит, —

Хлебаю я колодезную воду,

Чиню гармошку, и жена корит.

1973

«Штормит весь вечер, и пока…»

Штормит весь вечер, и пока

Заплаты пенные латают

Разорванные швы песка —

Я наблюдаю свысока,

Как волны головы ломают.

И я сочувствую слегка

Погибшим – но издалека.

Я слышу хрип, и смертный стон,

И ярость, что не уцелели, —

Еще бы – взять такой разгон,

Набраться сил, пробить заслон —

И голову сломать у цели!..

И я сочувствую слегка

Погибшим – но издалека.

А ветер снова в гребни бьет

И гривы пенные ерошит.

Волна барьера не возьмет, —

Ей кто-то ноги подсечет —

И рухнет взмыленная лошадь.

И посочувствуют слегка

Погибшей ей, – издалека.

Придет и мой черед вослед:

Мне дуют в спину, гонят к краю.

В душе – предчувствие как бред, —

Что надломлю себе хребет —

И тоже голову сломаю.

Мне посочувствуют слегка —

Погибшему, – издалека.

Так многие сидят в веках

На берегах – и наблюдают

Внимательно и зорко, как

Другие рядом на камнях

Хребты и головы ломают.

Они сочувствуют слегка

Погибшим – но издалека.

1973

Баллада о короткой шее

Полководец – с шеею короткой

Должен быть в любые времена:

Чтобы грудь – почти от подбородка,

От затылка – сразу чтоб спина.

На короткой незаметной шее

Голове удобнее сидеть, —

И душить значительно труднее,

И арканом не за что задеть.

А они вытягивают шеи

И встают на кончики носков:

Чтобы видеть дальше и вернее —

Нужно посмотреть поверх голов.

Всё, теперь ты – темная лошадка,

Даже если видел свет вдали, —

Поза – неустойчива и шатка,

И открыта шея для петли.

И любая подлая ехидна

Сосчитает позвонки на ней, —

Дальше видно, но – недальновидно

Жить с открытой шеей меж людей.

Вот какую притчу о Востоке

Рассказал мне старый аксакал.

«Даже сказки здесь – и те жестоки», —

Думал я – и шею измерял.

1973

«Всему на свете выходят сроки…»

(Для кинофильма «Морские ворота»

Всему на свете выходят сроки,

А соль морская – въедлива как черт, —

Два мрачных судна стояли в доке,

Стояли рядом – просто к борту борт.

Та, что поменьше, вбок кривила трубы

И пожимала баком и кормой:

«Какого типа этот тип? Какой он грубый!

Корявый, ржавый, – просто никакой!»

В упор не видели друг друга

        оба судна

И ненавидели друг друга

        обоюдно.

Он в аварийном был состоянье,

Но и она – не новая отнюдь, —

Так что увидишь на расстоянье —

С испуга можно взять и затонуть.

Тот, что побольше, мерз от отвращенья,

Хоть был железный малый, с крепким дном, —

Все двадцать тысяч водоизмещенья

От возмущенья содрогались в нем!

И так обидели друг друга

        оба судна,

Что ненавидели друг друга

        обоюдно.

Прошли недели, – их подлатали,

По ржавым швам шпаклевщики прошли,

И ватерлинией вдоль талии

Перевязали корабли.

И медь надраили, и краску наложили,

Пар развели, в салонах свет зажгли, —

И палубы и плечи распрямили

К концу ремонта эти корабли.

И в гладкий борт узрели

        оба судна,

Что так похорошели —

        обоюдно.

Тот, что побольше, той, что поменьше,

Сказал, вздохнув: «Мы оба не правы!

Я никогда не видел женщин

И кораблей – прекраснее, чем вы!»

Та, что поменьше, в том же состоянье

Шепнула, что и он неотразим:

«Большое видится на расстоянье, —

Но лучше, если все-таки – вблизи».

Кругом конструкции толпились,

        было людно,

И оба судна объяснились —

        обоюдно!

Хотя какой-то портовый дока

Их приписал не в тот же самый порт —

Два корабля так и ушли из дока,

Как и стояли, – вместе, к борту борт.

До горизонта шли в молчанье рядом,

Не подчиняясь ни теченьям, ни рулям.

Махала ласково ремонтная бригада

Двум не желающим расстаться кораблям.

Что с ними? Может быть, взбесились

        оба судна?

А может, попросту влюбились —

        обоюдно.

1973

«Мы все живем как будто, но…»

Мы все живем как будто, но

Не будоражат нас давно

Ни паровозные свистки,

Ни пароходные гудки.

Иные – те, кому дано, —

Стремятся вглубь – и видят дно, —

Но – как навозные жуки

И мелководные мальки…

А рядом случаи летают, словно пули, —

Шальные, запоздалые, слепые на излете, —

Одни под них подставиться рискнули —

И сразу: кто – в могиле, кто – в почете.

А мы – так не заметили

И просто увернулись, —

Нарочно, по примете ли —

На правую споткнулись.

Средь суеты и кутерьмы —

Ах, как давно мы не прямы! —

То гнемся бить поклоны впрок,

А то – завязывать шнурок…

Стремимся вдаль проникнуть мы, —

Но даже светлые умы

Всё размещают между строк —

У них расчет на долгий срок…

Стремимся мы подняться ввысь —

Ведь думы наши поднялись, —

И там парят они, легки,

Свободны, вечны, высоки.

И так нам захотелось ввысь,

Что мы вчера перепились —

И горьким думам вопреки

Мы ели сладкие куски…

Открытым взломом, без ключа,

Навзрыд об ужасах крича,

Мы вскрыть хотим подвал чумной —

Рискуя даже головой.

И трезво, а не сгоряча

Мы рубим прошлое с плеча, —

Но бьем расслабленной рукой,

Холодной, дряблой – никакой.

Приятно сбросить гору с плеч —

И всё на божий суд извлечь,

И руку выпростать, дрожа,

И показать – в ней нет ножа, —

Не опасаясь, что картечь

И безоружных будет сечь.

Но нас, железных, точит ржа —

И психология ужа…

А рядом случаи летают, словно пули, —

Шальные, запоздалые, слепые на излете, —

Одни под них подставиться рискнули —

И сразу: кто – в могиле, кто – в почете.

А мы – так не заметили

И просто увернулись, —

Нарочно, по примете ли —

На правую споткнулись.

1973

Песня Гогера-Могера

(для спектакля «Турандот, или Конгресс обелителей», 1974, 1979)

Прохода нет от этих начитанных болванов:

Куда ни плюнь – доценту на шляпу попадешь, —

Позвать бы пару опытных шаманов —

                   ветеранов

И напустить на умников падеж!

Что за дела – не в моде благородство?

И вместо нас – нормальных, от сохи —

Теперь нахально рвутся в руководство

Те, кто умеют сочинять стихи.

На нашу власть – то плачу я, то ржу:

Что может дать она? – по но́су даст вам!

Доверьте мне – я поруковожу

Запутавшимся нашим государством!

Кошмарный сон я видел: что без научных знаний

Не соблазнишь красоток – ни девочек, ни дам!

Но я и пару ломаных юаней,

                   будь я проклят,

За эти иксы-игреки не дам!

Недавно мы с одним до ветра вышли

И чуть потолковали у стены —

Так у него был полон рот кровищи,

И интегралов – полные штаны.

С такими далеко ли до беды —

Ведь из-за них мы с вами чахнем в смоге!

Отдайте мне ослабшие бразды —

Я натяну, не будь я Гогер-Могер!

И он нам будет нужен – придушенный очкарик:

Такое нам сварганит! – врагам наступит крах.

Пинг-понг один придумал – хрупкий шарик, —

Орешек крепкий в опытных руках!

Искореним любые искривленья

Путем повальной чистки и мытья, —

А перевоспитанье-исправленья —

Без наших ловких рук – галиматья!

Я так решил – он мой, текущий век,

Хоть режьте меня, ешьте и вяжите, —

Я – Гогер-Могер, вольный человек, —

И вы меня, ребята, поддержите!

Не надо нам прироста – нам нужно уменьшенье:

Нам перенаселенье – как гиря на горбе, —

Всё это зло идет от женя-шеня —

Ядреный корень, знаю по себе.

Свезем на свалки – груды лишних знаний,

Метлой – по деревням и городам!

За тридцать штук серебряных юаней,

        будь я проклят,

Я Ньютона с Конфуцием продам!

Я тоже не вахлак, не дурачок —

Цитаты знаю я от всех напастей, —

Могу устроить вам такой «скачок»! —

Как только доберусь до высшей власти.

И я устрою вам такой скачок! —

Когда я доберусь до высшей власти.

<1973>

Для кинофильма «Бегство мистера Мак-Кинли» (1975)

Прерванный полет

Кто-то высмотрел плод, что неспел, —

Потрусили за ствол – он упал…

Вот вам песня о том, кто не спел

И что голос имел – не узнал.

Может, были с судьбой нелады

И со случаем плохи дела,

А тугая струна на лады

С незаметным изъяном легла.

Он начал робко с ноты до,

Но не допел ее, не до…

Не дозвучал его аккорд

И никого не вдохновил.