Book: Том 14. Полукровка. Наследники Виннету



Том 14. Полукровка. Наследники Виннету

Карл Май

― ПОЛУКРОВКА ―

Глава 1

МЕТИС

Плотные струи дождя, гонимые бушующим ветром, безжалостно хлестали по верхушкам высокого пихтового бора. Потоки воды в палец толщиной струились по гигантским древесным стволам, собираясь у корней в маленькие ручейки и сливаясь вскоре воедино, чтобы бесчисленными каскадами низвергнуться со скальных уступов и бесследно исчезнуть внизу, во мраке ночной долины, отдавшись власти бегущей по ней реки. Ночь давно вступила в свои права, небо гудело от непрерывных раскатов грома, но, хотя острые молнии поминутно в клочья рвали ночную тьму, сквозь сплошную сетку косого дождя едва ли что можно было разобрать и в пяти шагах.

Безумная буря гнула верхушки деревьев. Словно негодуя, от страшного ветра грохотали скалы. Но стихия не проникала вниз, в долину. Здесь, в ночном мраке, гигантские пихты стояли неподвижно, словно застыли, но тишины не было и тут — задавленная берегами река пенилась и кипела так сильно, что лишь дьявольски острое ухо могло услышать, как два одиноких всадника двигались вдоль одного из берегов вниз по течению. Видно их, однако, не было.

Случись все ясным днем, путники приковали бы к себе внимание, но вовсе не нарядами или оружием, а огромным ростом, внушающим настоящий страх.

Гигантскую фигуру одного из них, светловолосого, венчала до смешного маленькая голова. Меж добрых мышиных глазок торчал вздернутый носик, куда лучше смотревшийся бы на мордашке четырехлетнего ребенка и уж никак не гармонирующий с широким лягушачьим ртом. Отсутствие растительности на его лице было врожденным — его гладкой кожи, очевидно, никогда не касалась бритва.

Одет путник был в коротковатую, но широкую кожаную куртку, спадавшую сзади с его узких плеч собранной в складки пелериной, и узкие кожаные штаны, плотно обтягивающие тонкие ноги, обутые в сапоги из овчины. Голову его прикрывала соломенная шляпа, поля которой тоскливо свисали под тяжестью дождевых струй. За спиной у него, прикладом вниз, болталась двустволка. Всадник трусил на крепкой, ширококостной кобыле. Ей точно было лет пятнадцать, но вела она себя так резво, будто намеревалась прожить еще столько же.

Рост другого всадника явно превышал два метра, но в отличие от спутника одет он был сверху узко, а снизу широко: на ногах красовались широкие, собранные в складки штаны, заправленные в полусапожки из бычьей кожи, а туловище обтягивал длиннополый войлочный сюртук — такой тесный, что казался приклеенным. Его темные волосы покрывала старая меховая шапка. Лицо его было узким и вытянутым, губы — тонкими, а нос — довольно длинным. Еще одна особенность — усы, напоминавшие щупальца осьминога, настолько тонкие и длинные, что их при большом желании можно было завязать узлом на затылке. Как и у первого путника, у него за спиной висела двустволка. Каждый из них имел при себе нож и револьвер. Конь второго всадника рядом со старой клячей первого выглядел просто красавцем, хотя ему стукнуло не меньше, чем резвой кобыле.

Всадники не заботились о дороге. Да и ливень, похоже, не очень-то волновал их. Первую они предоставили выбирать лошадям, а на второй им было просто наплевать — они давным-давно промокли до нитки.

Ни молнии, ни раскаты грома, ни опасная близость реки, подмывающей рыхлые берега, не мешали спокойной беседе путников, будто оба ехали днем по открытой и залитой солнцем прерии. И все же оба, невзирая на мрак, не спускали друг с друга глаз, поскольку знакомы всего час, а излишнее доверие на Диком Западе может стоить жизни. Встретились они еще до бури. Выяснив, что им по пути — оба еще сегодня намеревались добраться до Фирвуд-Кэмпа[1] — они, само собой, решили ехать вместе.

В какой-то миг грохнул сильнейший раскат грома, и зигзаги сразу нескольких молний, исполосовав ночную мглу, залили нежданным светом широкую долину.

— Bless my soul![2] Прямо как у нас, в краю наследников Тимпе! — вырвалось у курносого блондина.

Услышав это, второй всадник поневоле сдержал лошадь и уже открыл было рот, чтобы задать вопрос, но что-то в последний миг его остановило, и он погнал животное дальше. А вспомнил он как раз о том, что западнее Миссисипи стоит держать ухо востро и лучше помалкивать.

Иногда они переговаривались, но фразы были односложными, что, впрочем, вытекало из окружающей обстановки. Так прошло минут пятнадцать, полчаса… В какой-то момент всадники оказались в том месте, где река резко забирала в сторону. Берег здесь был сильно подмыт, и кляча блондина, не успев свернуть, очутилась на вязком грунте, провалившись, к счастью, не очень глубоко. Всадник рванул поводья вверх и в сторону, пришпорил лошадь, заставив животное одним прыжком выбраться на твердую почву.

— Бог мой! — воскликнул путник. — К чему еще купание, когда и так насквозь промок? Совсем как тогда, у наследников Тимпе!

Отъехав от реки на безопасное расстояние, он снова продолжил путь. Его темноволосый спутник какое-то время ехал за ним молча, пока не решился спросить:

— Наследники Тимпе? О ком это вы, сэр?

— Не знаете? — прозвучало в ответ.

— Нет.

— Правда ваша! Откуда вам знать… Хотя, может, еще узнаете, если мы дальше будем вместе.

— А если бы мне захотелось узнать это сейчас, сэр?

— Сейчас? Это зачем? — насторожился светловолосый.

— Затем, что моя фамилия — Тимпе!

— Что? Вы тоже Тимпе? Неужели правда?

— Да.

— С ума сойти! Я столько лет ищу Тимпе повсюду, в горах и в долинах, на Востоке и на Западе, днем и ночью, в жару и в дождь! И вдруг — на тебе! Один из них трусит себе на лошадке рядом и позволяет мне чуть не утонуть в этой речке, даже не представившись!

— Вы меня ищете? — не смог скрыть своего удивления темноволосый. — Но зачем?

— Ха! Да из-за наследства!

— Наследства? Хм! А вы-то, сэр, что за птица?

— Тоже Тимпе!

— Тимпе? Что, тоже из Германии?

— Ну конечно! Неужели кто-либо из Тимпе мог родиться на земле индейцев?

— Простите, но я увидел свет здесь, в Штатах.

— Но родители-то ваши немцы!

— Только отец.

— Так, может, вы и немецкий знаете?

— Знаю.

— Черт возьми, так говорите по-немецки, раз перед вами тоже немец!

— Полегче, сэр! Откуда мне знать, кто вы?

— Теперь-то знаете. Я не только немец, а еще и Тимпе и хочу, чтобы немцы всегда разговаривали на родном языке.

— Откуда вы родом?

— Из Хофа, в Баварии.

— Тогда у нас с вами ничего общего — мои предки из Плауэна, что в Фогтланде.

— Ничего общего?! Да мой отец родился в Плауэне, а потом переехал в Хоф!

Темноволосый придержал лошадь. После очередного громового раската дождь вдруг прекратился, и ветер принялся разгонять тучи. Вскоре вынырнула полоска лунного неба, и путники даже смогли разглядеть лица друг друга.

— Хм, значит, не только возможно, но и весьма вероятно, что мы окажемся родственниками, — размышлял вслух темноволосый. — Кем был ваш отец?

— Оружейным мастером. И я тоже стал им.

— Все верно. Случай свел нас вместе, но не будем здесь задерживаться. Поехали, пока погода сносная. Еще наговоримся, когда будем на месте. Едемте, сэр, или кузен, если вам так нравится.

Они снова тронулись в путь. Вскоре долина стала такой узкой, что места между рекой и отвесными скалами не осталось. Это пространство почти не имело травяного покрова, хотя повсюду торчал кустарник, через который животные пробирались с большим трудом. Не отступи буря на время и продолжай тьма властвовать над долиной, продвижение по такому тесному коридору стало бы невозможным.

Прошло довольно много времени, прежде чем долина немного расширилась. Через полчаса езды она закончилась длинным, но узким каньоном, который вскоре вывел всадников к их цели — маленькой железнодорожной станции Фирвуд-Кэмп, названной так в честь высоких статных пихт, едва ли не подпиравших небесный свод. Именно здесь почти под прямым углом сходились две дороги. Одна из них — та, по которой ехали оба Тимпе, другая, похоже, должна была послужить трассой для будущей железной дороги. Место недаром назвали «кэмпом»: самый настоящий лагерь открылся взору путников, попавших в скалистое ущелье.

Прямо перед ними валялось множество огромных срубленных деревьев, стволы которых шли на доски, толстые ветви — на шпалы, а обрубки с сучьями — на дрова. Через реку был перекинут мост, не достроенный еще до конца, но достаточно крепкий, чтобы выдержать двух всадников. Неподалеку находилась лесопилка, которая, похоже, единственная управлялась тут со всей этой массой дерева. Чуть дальше в скале зияло темное пятно каменоломни, а слева тянулась вереница бараков, напоминающих большие сараи. Эти сооружения служили кровом для людей и хранилищами для припасов, оружия и всего необходимого.

Каждый барак именовался здесь не иначе как «шоп» [3], а один из них, довольно длинный и просторный, украшали четыре трубы, аляповато торчавшие из крыши. Освещенные в такое позднее время окна говорили о том, что это жилье строителей железной дороги. Оба приезжих смело направились прямо туда.

Издали уже доносился многоголосый гул, и по мере приближения к постройке воздух все гуще насыщается водочными парами. Всадники спешились и привязали лошадей к вбитым неподалеку от входа столбам, по всей видимости, для того и предназначенным. Они уже готовы были войти, как в дверях кто-то показался и, обернувшись, прокричал:

— Поезд сейчас будет здесь! Только отправлю его и вернусь. Может, новости какие привезут или газеты.

Повернув голову и увидев путников, человек машинально шагнул в сторону, чтобы лучше рассмотреть их в полосе света, падающего из дверей.

— Добрый вечер, сэр, — поздоровался светловолосый. — Мы насквозь промокли. Не найдется ли здесь места, где можно обсохнуть?

— Найдется, — прозвучало в ответ. — И не только обсохнуть, но и переночевать, если вы, конечно, не из тех, кого вообще на порог не пускают.

— Не беспокойтесь! — вмешался темноволосый. — Мы настоящие вестмены, джентльмены, которые не причинят вам никакого ущерба. За все, что получим, мы заплатим.

— Хм! Если ваша учтивость под стать вашему росту, могу с полной уверенностью утверждать: вы самые большие джентльмены на свете! Ну ладно, проходите, а там — налево, за перегородку. Скажете шопмену[4], что инженер, то есть я, разрешил вам здесь остаться. Скоро увидимся!

Инженер удалился, а оба Тимпе сделали так, как он сказал. Внутри барак представлял собой длинное помещение, меньшая часть которого с левой стороны была отделена дощатой перегородкой высотой в человеческий рост. Там стояли на скорую руку сколоченные столы и лавки, вкопанные прямо в землю. Между ними и вдоль стен располагались общие нары, устланные сеном. Четыре очага, в которых едва попыхивал огонек, слабо освещали помещение. Ни ламп, ни свечей не было, а потому все люди и предметы в неверном свете огня приобретали странные, неестественные очертания.

В бараке находилось человек двести: кто сидел, кто просто лежал на нарах. Все они, как на подбор, были маленького роста, с желтыми лицами, длинными косичками, широкими скулами и раскосыми глазами, с нескрываемым удивлением взиравшими на карикатурно длинные фигуры вошедших.

— Тьфу, дьявол! — сплюнул темноволосый. — Китайцы! Можно было учуять снаружи. Идем быстрее за перегородку, может, там воздух будет почище!

Оба Тимпе скрылись за дощатой стенкой. В меньшем помещении стояло несколько сколоченных из досок столов, за которыми тоже сидели рабочие, но белые. Все они курили. Среди плотного табачного дыма вошедшие сумели различить их обветренные, закаленные непогодой лица, лица людей, знававших в своей жизни времена и получше, а здесь очутившихся потому, что на цивилизованном Востоке уже не могли показываться. Вся компания выпивала и громко беседовала, не церемонясь с выражениями. Их громкие голоса тотчас умолкли, когда показались два гостя. Любопытные, но не очень приветливые взгляды проводили пришельцев до самой стойки, о которую посреди бутылок и стаканов невозмутимо опирался шопмен.

— С железной дороги? — спросил он, небрежно кивнув на приветствие вошедших. — Работу ищете?

— Нет, сэр! — улыбнулся светловолосый. — У нас нет намерений отбивать заработок у сидящих здесь джентльменов. Мы вестмены, нам бы немного огонька, чтобы обсушиться. Инженер направил нас сюда.

— Платить есть чем? — прищурился шопмен, окидывая придирчивым взглядом фигуры вошедших.

— Конечно.

— Тогда получите все, что захотите, даже отдельную постель, вон там, за ящиками и бочками. Присаживайтесь за тот стол, что возле очага, тепла там хватит. А там, у второго очага, — место для начальства и больших господ.

— Значит, на больших господ мы не тянем?! Ну да ладно! Принесите нам стаканы, кипяток, сахар и ром. Надо бы и внутри разогреться!

Сев за указанный стол, поближе к огню, они получили все, что заказывали, и приготовили себе грог[5]. Белые рабочие, услышав, что вошедшие им вовсе не конкуренты, успокоились и вернулись к прерванному разговору.

По соседству, за столом для «начальства и больших господ», в одиночестве сидел молодой мужчина, которому на вид не было и тридцати. Одеждой он напоминал белого охотника, но к этой расе не принадлежал, о чем говорили цвет кожи и форма лица. Судя по всему, он был метисом, полукровкой, — из тех, кто от разных по цвету кожи родителей наследует их лучшие физические черты, но никогда не принадлежит ни к миру белых, ни к миру краснокожих и, к сожалению, часто является носителем дурных качеств. Его крепкое телосложение не мешало ему быть ловким, как пантера. Это чувствовалось во всем его облике, даже когда он неподвижно сидел. Взгляд его достаточно проницательных, темных глаз из-под опущенных век был взглядом хищника, выслеживающего добычу.

Казалось, он не обращал никакого внимания на обоих пришельцев, но это было далеко не так. Его взгляд то и дело украдкой пробегал по их лицам, а голова сразу же повернулась так, чтобы лучше слышать их разговор. Наверное, у него были свои причины разузнать, что за намерения привели сюда двух путников и надолго ли они собирались задержаться. Но, к своему сожалению, метис не понял ни единого слова из того, о чем говорили пришельцы, хотя разговаривали они довольно громко. Беседа велась на каком-то совершенно чужом ему языке.

А те, наполнив стаканы, быстро опорожнили их.

Темноволосый поставил свой прямо перед собой и, глядя на него, сказал:

— Так, за здоровье мы выпили, а теперь — к делу! Значит, вы стали оружейником и пошли по стопам отца. Можем считать друг друга родней, хотя я, честно говоря, еще не совсем уверен, что могу относиться к вам как к родственнику.

— Это почему же?

— Да все из-за наследства.

— Как это?

— Меня обманули в правах на него.

— Так меня тоже!

— Что? В самом деле? Однако ведь там, в Германии, другим наследникам выплатили приличную сумму.

— Да, но только тем Тимпе, что из Плауэна, а не мне, хотя я такой же Тимпе, как и они.

— Позвольте мне теперь еще раз удостовериться. Как ваше полное имя?

— Казимир Овадия Тимпе.

— А как звали вашего отца?

— Рехабеам Захария Тимпе.

— Сколько братьев было у вашего отца?

— Пятеро. Трое младших переселились в Америку. Они надеялись здесь разбогатеть. И все они были оружейными мастерами.

— А как звали второго брата, что остался в Плауэне?

— Йоханнес Даниэль. Он умер, оставив после себя двух сыновей: Петруса Михаэля и Маркуса Авессалома, которые унаследовали те самые сто тысяч талеров. Деньги им прислали из Файетта, что в Алабаме.

— Точно, все сходится! Вы назвали столько мест и лиц, знакомых мне, что я теперь не сомневаюсь — вы действительно мой кузен.

— Хо, да у меня есть доказательства и получше! Мои документы, которые я храню как святыню! Они всегда со мной, вот тут, на сердце, и я могу их вам прямо сейчас…

— Нет-нет, это потом, — прервал его темноволосый, — я верю. Несомненно, вы должны знать и то, почему все пятеро братьев и их сыновья носят подчеркнуто библейские имена?

— Таков был семейный обычай, передававшийся из поколения в поколение.

— Верно! Этот обычай стоило бы продолжить и здесь, в Штатах! Ведь у американцев такие имена в чести. Мой отец был третьим по старшинству братом, его звали Давид Маккавей, и он остался жить в Нью-Йорке. Меня самого зовут Хазаэль Вениамин. Двое младших братьев отправились дальше, в дикие края, осев в городе Файетт, в штате Алабама. Самого младшего звали Иосиф Хабакук. Он умер бездетным и оставил огромное состояние. Четвертый брат, Тобиас Олоферн, тоже скончался в тех краях. У него остался единственный сын Нахум Самуэль. Так вот, именно он-то и есть мошенник!

— Как это?

— Мой отец поначалу переписывался с обоими братьями, но те давали о себе знать все реже. Расстояния в Штатах огромные — даже братья могут потерять друг друга из виду. После смерти отца я продолжил его дело. Зарабатывал я побольше, чем на пропитание. Тогда же повстречал я в Хобокене одного немца, по его словам, из Плауэна. Вполне понятно, я расспросил о родных и, к немалому удивлению, узнал, что родственнички унаследовали от дяди Хабакука из Файетта сто тысяч талеров. А мне не досталось ничего! Имея равные права на наследство, я принялся пачками писать письма в Файетт, но не получил ни строчки ответа! Тогда я, решившись, продал свое дело и отправился в путешествие.



— Вы поступили верно, дорогой кузен! Ну и?..

— Результатов никаких — птичка упорхнула бесследно!

— Какая птичка?

— Догадаться нетрудно! В Файетте знали, что старый Иосиф Хабакук умер не бедным, но что он был так богат, никому и в голову не приходило! Весьма вероятно, жадность заставляла его скрывать свои богатства. Его брат, Тобиас Олоферн, умер в неимоверной бедности еще раньше. Хабакук сразу взял в свое дело сына покойного, родного племянника, Нахума Самуэля. Этот Нахум Самуэль и есть та птичка! Хотя после смерти Хабакука Самуэлю все же пришлось выслать сто тысяч талеров в Плауэн, с остальными деньгами, в том числе и с моей законной долей, он просто сбежал, подлец! Вот так и плакали мои денежки!

— Стало быть, и мои тоже? Мерзавец! Мой отец уехал из Плауэна, потому что вконец рассорился с братом из-за конкуренции в оружейном деле. Вражда их продолжалась и позже. Несмотря на расстояние, вскоре они ни знать, ни видеть друг друга не желали. Потом отец умер, его брат в Плауэне тоже. А как-то раз его сыновья написали мне, что в наследство от американского дядюшки Хабакука они получили сто тысяч талеров. Я тут же отправился в Плауэн, чтобы узнать все подробнее. А там, естественно, царило веселье. Обоих кузенов уже величали не иначе как «наследники Тимпе». Они забросили свои дела и стали жить как князья. Все же приняли они меня очень хорошо, я даже несколько недель погостил у них. О былой вражде никто не упоминал, но и о моей доле тоже. Кузены похвалялись богатством, а делиться со мной вовсе не собирались. Отдавшись первому порыву, я, как и вы, прекратил все дела и отправился в Америку, а из Нью-Йорка поехал прямо в Файетт.

— Значит, вы тоже! И что вы узнали в Файетте?

— Не больше вашего. Меня еще и подняли на смех. Мне там сказали, что здешние Тимпе никогда не жили зажиточно.

— Чепуха! Скажите, знали ли вы тогда английский?

— Нет, — чуть сконфузился светловолосый.

— Вот вас и обвели вокруг пальца. Что вы делали потом?

— Поехал в Сент-Луис, хотел устроиться работать у мистера Генри, изобретателя знаменитого двадцатипятизарядного штуцера, названного в его честь. Решил выучиться его мастерству, но по пути, в местечке Наполеон, где сходятся реки Арканзас и Миссисипи, мне повстречались охотники прерий. Узнав, что я оружейник, они так захотели оставить меня у себя, что в конце концов убедили отправиться с ними в Скалистые горы. Так я стал вестменом.

— И довольны?

— Да. Хотя признаюсь, гораздо приятнее было бы получить сто тысяч талеров и пожить красиво, как наследники Тимпе.

— Хм… Может, еще повезет.

— Вряд ли. Слишком поздно мне пришла в голову мысль, что старик Хабакук вовсе не умер бедным и все его деньги исчезли вместе с племянничком, этим Нахумом Самуэлем.

— Я его тоже искал — и тоже без толку. Но вот недавно я все-таки напал на его след.

— Что?! — слишком уж громко воскликнул Казимир, с шумом вскочив с места, что не могло не привлечь внимания остальных, бросивших на него удивленные взгляды.

— Тихо, спокойнее! — остановил его темноволосый Хазаэль. — Не стоит так волноваться. Из надежных источников я слышал, что некий Нахум Самуэль Тимпе, бывший ружейный мастер, дьявольски разбогател и живет теперь в Санта-Фе.

— В Санта-Фе, это на той стороне? Так отправляемся туда сейчас же, вдвоем, вы и я!

— Я не против, кузен. Надо найти его и заставить выплатить положенную сумму, да еще с процентами! В облаках я не летаю: ясно, что дело не из легких, потому рад, что встретил вас. Действовать нам вдвоем гораздо легче. Найдем его и прижмем как следует. Или мы не вестмены?! Если сильно упрется, напомним ему о законе прерий! Разве я не прав?

— Прав, — кивнул Казимир. — Все-таки здорово, что я встретил вас… Вас? Постой, не глупо ли обращаться друг к другу на «вы», когда мы, оказывается, родственники, да еще и связаны одной судьбой?

— Согласен.

— Ну так выпьем на брудершафт и перейдем на «ты»!

— По рукам! Выпьем за встречу и за успех нашего дела! Поехали!

— Твое здоровье, кузен! За твое здоровье, Хазаэль!

— За твое! Но почему Хазаэль? В Штатах любят сокращения. Тут говорят: Джим, Тим, Бен или Боб, не произносят имя до конца, обходясь одним слогом. Мой отец обычно называл меня Хаз, а не Хазаэль, и я привык к этому. Зови меня так же.

— Хаз? Хм! Стало быть, меня надо звать не иначе как Каз?

— Почему бы и нет? Мне нравится, а если не понравится кому другому, то это его проблемы. Давай-ка еще раз: твое здоровье, добрый Каз!

— И твое, дорогой Хаз! За здоровье Каза и Хаза, новоиспеченных наследников Тимпе!

Оба были очень довольны, но, чтобы не привлекать лишнего внимания, тихонько чокнулись стаканами и молча выпили.

— Итак, теперь в Санта-Фе! — улыбнулся темноволосый Хаз. — Хотя дело небыстрое — ведь поедем кружной дорогой. Есть, правда, и более короткий путь, но проходит он по земле команчей[6].

— Не слышал, чтобы они вырыли топор войны.

— Я тоже не слышал, однако индейцы и в мирное время настроены к белым враждебно. Позавчера я встретил одного торговца, который как раз от них и возвращался. Пока в прерии тихо, но торговец поведал, что великий военный вождь команчей Токви Кава, или Черный Мустанг, покинул стойбище своего племени, взяв лучших воинов.

— Токви Кава, этот дикий зверь?! Теперь жди неприятностей! Я не боюсь краснокожих, но будь ты хоть с львиным сердцем, встреча с этим дьяволом не предвещает ничего хорошего. Пожалуй, придется выбрать кружную дорогу, и мы доберемся до Санта-Фе на неделю позже. Но наш Нахум Самуэль ничего не подозревает и никуда не исчезнет.

— А если и исчезнет, то по его следу мы…

Разговор прервался. В этот момент вернулся инженер и привел с собой двоих мужчин. Каз и Хаз, увлекшись разговором, не услышали, как дважды просвистел паровоз. Это прибыл рабочий состав, который инженер встретил и тут же отправил. Вернувшись, он привел с собой мастера и начальника склада. Кивнув в знак приветствия обоим вестменам, все трое присели за стол «для начальства и больших господ», присоединившись к метису. Когда они послали шопмена за грогом, впервые раздался голос метиса:

— Пришли газеты, сэр?

— Нет, — с досадой ответил инженер, — надежда лишь на завтра, но есть кое-какие новости. Теперь придется глядеть в оба!

— А что стряслось?

— Недалеко от конечной станции обнаружены следы индейцев.

Хотя полузакрытые веки практически скрывали глаза метиса, нельзя было не заметить, что в них сверкнул злой огонь. Однако голос его звучал безразлично:

— Это не повод для излишней осторожности.

— Но факт остается фактом.

— Чепуха! Пока ни одно племя не выкопало томагавк войны. А если это и так, разве можно по первым замеченным отпечаткам считать, что это враг?

— Друзья не прячутся. Кто сидит в укрытии — вряд ли имеет добрые намерения, в этом я убежден, хоть и не вестмен. Вы сами — отважный разведчик, известный всей округе. Вас для того и наняли, чтобы вы зорко следили за всем происходящим и вовремя предупреждали об опасности. Почему же вы не верите мне?

Метис вздрогнул, губы тронула презрительная ухмылка, но голос по-прежнему звучал спокойно:

— Я буду делать все как полагается, но опасения ваши напрасны. Следы индейцев стоит воспринимать серьезно только в случае войны. А потом, я хочу сказать вам вот что: краснокожие чаще оказываются лучше и вернее белых!

— Вы защищаете своих ближних, это похвально. Но есть множество обратных примеров.

— Я тоже могу привести их немало! Неужели есть кто-либо вернее апача Виннету по отношению к Олд Шеттерхэнду?

— Виннету — исключение. Вы его знаете?

— Пока не встречал.

— А Шеттерхэнда?

— Тоже не видел, но знаю все их подвиги.

— Тогда вы должны были слышать и о вожде племени кайова, Тангуа?

— Да, — ответил метис.

— Изменник и настоящий мерзавец! Он называл себя защитником Олд Шеттерхэнда еще в те времена, когда тот был геодезистом-землемером[7], а ведь сам постоянно покушался на его жизнь. Этот тип наверняка погубил бы его, не окажись белый умнее и сильнее. Где та верность, о которой вы толкуете?

— Говорите, следы краснокожих опасны только во время войны, но сколько раз сиуогаллала нападали на поезда? Все это было в мирное время! Сколько в мирные дни было убито мужчин и похищено женщин? Хотя за все это краснокожие были наказаны — но не отрядом правительственных войск и не группой охотников, а только благодаря усилиям двух человек — Виннету и Олд Шеттерхэнда! Если бы хоть один из них находился с нами, никакие следы индейцев не наполняли бы мое сердце такой тревогой!

— Черт возьми, да не преувеличивайте, сэр! Этим двум частенько сопутствует удача, только и всего! Есть немало людей таких же, как они, а может, и получше!

— Это где же?

Метис бросил вызывающий взгляд в лицо инженеру и надменно произнес:

— Не спрашивайте, а лучше осмотритесь!

— Не о себе ли вы говорите?

— А если и так…

Инженер открыл было рот, намереваясь дать достойный ответ, но тут в разговор вмешался Каз. Поднявшись с лавки и сделав два огромных шага, он неприступной скалой вырос перед полукровкой.

— Надо быть просто идиотом, сынок, чтобы держать такие речи!

В мгновение ока метис вскочил, выхватив из-за пояса нож, но еще раньше Каз уже сжимал в руке револьвер, направив его на разведчика.

— Не дергайся, мой мальчик! На свете много дураков, которые не знают, когда и где пуля разнесет им безмозглую башку. У меня есть основания полагать, что ты один из них!

Блестящее дуло револьвера, дышавшее холодом смерти, враз вразумило метиса — он не рискнул воспользоваться клинком.

— Это не ваше дело! — крикнул он, бессильный в своей ярости. — Кто вам позволил вмешиваться в наш разговор?

— Я сам, мой мальчик, я сам! А если уж я себе что позволил, то хотел бы знать, кому это не по нраву!

— Вы просто грубиян, сэр!

— Похоже, мои слова пришлись тебе по вкусу. Постарайся только, чтобы и я тебя полюбил, иначе сойдешься на узкой дорожке с наследником Тимпе!

— Наследником Тимпе? Да кто вы такой?

— Один из тех, кто никому не позволит сказать что-нибудь дурное о Виннету и Олд Шеттерхэнде, а большее знать ни к чему. А теперь, малыш, спрячь свой клинок, а то порежешься!

Каз как ни в чем не бывало вернулся на место и плюхнулся на лавку, стараясь расположиться на ней поудобнее. Метис следил за каждым его движением налитыми злобой глазами, готовый, казалось, броситься на темноволосого незнакомца, но так и не рискнул это сделать. В облике этого высокого, худого человека было нечто такое, напрочь лишавшее полукровку возможности действовать. Он нехотя спрятал нож и, как бы оправдываясь перед удивленными соседями, с презрением процедил:

— Этот пришелец, похоже, шут какой-то! Что обижаться на неразумного! Пусть болтает.

— Болтает? — улыбнулся инженер. — Наоборот, он умеет настоять на своем. Меня радует, что он вступился за Виннету и Шеттерхэнда, о чьих подвигах на Диком Западе ходят легенды, которые я сам могу рассказывать часами. Осталось только выяснить, знаком ли он с ними сам.

Повернувшись к соседнему столу, инженер спросил:

— Сэр, оба вы назвались вестменами. Может, вы где встречались с Олд Шеттерхэндом или с Виннету?

Крохотные мышиные глазки Каза довольно блеснули, он ответил:

— Еще бы! Две недели колесил с ними по Западу.

— Дьявольщина! Может, подсядете к нам и расскажете об этом?

— Да не умею я рассказывать, сэр. Сколько раз пробовал себя в этом искусстве, да все прахом! Начну откуда-нибудь с середины или с конца, а закончу началом. Могу только кратко поведать, что тогда произошло. Нас было восемь белых, попавших в плен к апсарокам. Нам приготовили столбы пыток. Но судьба распорядилась так, что Олд Шеттерхэнд и Виннету оказались рядом. Идя по нашему следу, они попали в лагерь апсароков и ночью без чьей-либо помощи просто выкрали нас. Сделать это было невозможно, но им удалось! Мастерская работа! Такие дела не по зубам кому попало, а ваш хафбрид[8], который только что тут языком чесал, уж точно никогда не додумался бы до такого.

Метис едва не вскочил снова, но инженер новым вопросом опередил его:

— А где эти двое в настоящее время?

— Понятия не имею. Поговаривают, Шеттерхэнд сейчас где-то в древних краях — не то в Египте, не то в Персии, или как их там еще называют. Но, по слухам, он скоро должен вернуться.

— Как бы я хотел их увидеть! Особенно их оружие! Неужели оно действительно так великолепно?

— Когда-нибудь убедитесь в этом, сэр. Серебряное ружье Виннету не знает промаха, такого второго больше нет! «Медвежебой» Олд Шеттерхэнда — настоящее чудо! — бьет с дьявольской точностью на огромных дистанциях! А штуцер «генри»! Представьте: двадцать пять выстрелов всего за полминуты! Уж оружейник-то знает, что это значит! Генри, как мне известно, собрал всего десять таких штуцеров, но у кого они сейчас? Где они? Знаю только один — штуцер Шеттерхэнда. Любой знаток отдал бы все деньги за такое оружие! Но, сэр, если вы хотите оказать нам любезность, то скажите, где можно укрыть наших лошадей? Я хотел бы, чтобы их поместили в надежное место, ведь вы сами только что упоминали о следах индейцев.

— Вас тоже обеспокоили эти следы?

— Разумеется! Пусть ваш премудрый метис считает как хочет, а у меня на этот счет свое мнение.

— Могу предложить склад для инвентаря. Помещение просторное, закрывается на засов. Начальник склада проводит вас туда, он же позаботится о корме и питье.

Кладовщик тотчас поднялся, Каз и Хаз тоже вышли за ним во двор.

Белые рабочие с большим интересом следили за столь необычной беседой, увлекшей их не меньше, чем мастера. Последний, воспользовавшись отсутствием обоих гостей, сделал выговор метису за его поведение, на что разведчик ничего не ответил, хотя ярость едва ли не раздирала его на части. Вдруг с улицы донесся стук копыт.

— А это что такое? — удивился инженер. — Привели коней обратно? Им что, на складе места мало?

Выглянув из-за перегородки, он увидел, что в барак вошли еще двое: белый и индеец. Первый из них был не очень рослым, да и богатырским сложением не отличался, хотя в его движениях чувствовались чрезвычайная сила и ловкость. Светлая окладистая борода обрамляла мужественное, опаленное солнцем лицо. На нем были кожаные штаны, украшенные бахромой, и так же обшитая по швам охотничья куртка рыжеватого цвета. На ногах белый носил высокие кожаные сапоги выше колен, а его голову прикрывала широкополая фетровая шляпа, по ранту которой на шнурок были нанизаны кончики ушей грозных гризли. За широким плетеным поясом торчали два револьвера и короткий охотничий нож; по бокам, в кожаных гнездах пояса, плотно сидели патроны. Кроме того, на поясе висели несколько мешочков со всем тем, что необходимо вестмену на Диком Западе. С левого плеча к правому бедру в несколько петель свисало прочное лассо. Из-под ворота охотничьей куртки на шее виднелась курительная трубка, висевшая на шелковом шнуре. Сделана она была в виде птички колибри, а чубук ее украшали искусно вырезанные индейские знаки. Широкий ремень поддерживал за плечами гостя довольно длинную и тяжелую двустволку, а правая рука держала легкое одноствольное ружье.

Индеец был одет как и белый, только вместо высоких сапог он носил легкие мокасины, украшенные иглами дикобраза. Голова его была не покрыта, а длинные, густые, темные волосы стягивала налобная повязка из гремучих змей. На шее у него висели мешочек с «лекарствами», ценная трубка мира и тройное ожерелье из когтей медведей — доказательство мужества и личной отваги индейца, ведь краснокожие никогда не носят не завоеванных ими трофеев.

Имел он при себе и лассо, и револьверы, и томагавк с охотничьим ножом, и дорожную сумку. В правой руке краснокожий держал старую двустволку, деревянная часть которой вся была обита блестящими серебряными гвоздями. Профиль его по-мужски красивого лица можно назвать почти римским. Блестящие и темные, как бархат, глаза воина излучали спокойствие и добрый свет, скулы его лица едва выступали, а матовая кожа отливала бронзой.

Оба пришельца вошли спокойно и скромно, однако их появление вызвало необычайное оживление. Китайцы мгновенно притихли, а белые, что сидели за перегородкой, даже приподнялись с мест. Инженер с мастером и метисом проделали то же самое, а шопмен даже попытался поклониться, но получилось у него не очень ловко.

Оба незнакомца, казалось, не замечали вызванного ими в бараке оживления. Индеец легко, хотя и не без достоинства, ответил на приветствие, а белый вежливо сказал:

— Добрый вечер, господа! — Потом, обратившись к хозяину, спросил: — Найдется ли у вас чем утолить голод и жажду, сэр?

— Readily, with pleasure[9], сэр! — расцвел в улыбке шопмен. — Все, что у меня есть, в вашем распоряжении. Занимайте места у теплого очага, джентльмены! Там, правда, уже сидят двое — они только что во двор вышли, — но если вам это будет помехой, они подвинутся!



— Это ни к чему. Они пришли раньше, потому и прав у них больше. Когда вернутся, мы спросим, не помешает ли им наше соседство. А пока приготовьте нам имбирного пива[10] да принесите чего-нибудь съестного.

Шопмен живо исчез за стойкой, а гости, увидев на лавке ружья Каза и Хаза, сели с другой стороны стола.

— Вот это да! — не без восхищения шепнул инженер своим соседям. — У краснокожего поистине королевский взгляд! Да и у белого тоже!

— А какая пушка у индейца! — подметил мастер. — На ней куча серебряных гвоздей! Может, это…

— Боже праведный! Серебряное ружье! Виннету! — Инженер даже привстал из-за стола. — А тяжелая двустволка белого! Не славный ли это «медвежебой»? А то короткое ружье? Уж не штуцер ли «генри»?

В этот миг с улицы раздался громкий голос Каза:

— А это что за лошади? Кто тут еще приехал?

— Не знаю, — послышался ответ начальника склада, возвращавшегося вместе с кузенами.

— Два вороных мустанга с красными ноздрями и породистой линией под гривами! Индейская упряжь! Все верно! Я знаю и животных, и их владельцев. Идем скорее, сейчас увидим двух самых знаменитых людей Запада!

Каз бурей ворвался в помещение, за ним вбежали ничего не понимающие Хаз и кладовщик. Лицо Каза светилось радостным возбуждением. Увидев вождя апачей, а рядом — его белого брата, он подскочил к ним с распростертыми объятиями и воскликнул:

— Это они! Я не обознался! Виннету и Олд Шеттерхэнд! Олд Шеттерхэнд протянул ему правую руку и с улыбкой ответил:

— Очень рад вас видеть, мистер Тимпе!

Каз стиснул протянутую ладонь и что есть мочи стал трясти, продолжая восклицать:

— Мистер Тимпе, вы назвали меня мистер Тимпе? Так, значит, вы не забыли меня?

— Не так просто забыть человека, с которым пришлось пережить выпавшее нам с вами и вашим товарищам…

— Да уж, сэр! Ну и влипли мы тогда! Неминуемая смерть грозила нам, и только вы нас чудом выручили. В жизни не забуду! Четверть часа назад вспоминали о тех днях… Эх, да что там! Позволит ли великий вождь апачей Виннету поприветствовать его?

Апач протянул руку и свойственным ему уверенным, но вместе с тем мягким голосом ответил:

— Виннету приветствует своего белого брата и просит его позволить сесть с ним рядом.

Тут инженер, учтиво поклонившись, произнес:

— Извините за смелость, которую я себе позволяю, джентльмены! Но вам там не место! Я прошу сесть к нам, за стол для начальства и больших господ.

— Но мы не те и не другие, — улыбнулся Олд Шеттерхэнд. — Спасибо за ваше приглашение, но нам хотелось бы остаться здесь.

— Воля ваша, сэр! Просто тут мы могли бы выпить чего-нибудь получше и с удовольствием побеседовать с такими уважаемыми вестменами.

— Почему бы и не побеседовать. Кажется, вы здесь командуете строительством?

— Я инженер, фамилия моя Левере[11], а это — мастер и начальник склада. Вон там сидит разведчик, которого мы наняли для нашей безопасности.

Инженер сопровождал свою речь указующими жестами. Когда очередь дошла до метиса, Олд Шеттерхэнд бросил на него короткий, но очень внимательный взгляд, после чего спросил:

— Разведчик, говорите? Как звать этого человека?

— Ято Инда. Он носит индейское имя. Его мать его была индианкой.

Белый охотник смерил метиса внимательным взглядом, после чего отвернулся с тихим «хм», которое уловили только уши апача. У Виннету, похоже, были свои причины что-то выведать, а потому он обратился к разведчику:

— Пусть мой брат позволит задать ему один вопрос. Если для безопасности лагеря нанимают разведчика, значит, есть враг, который угрожает этому лагерю. Кто он?

Метис ответил вежливо, но холодно и уклончиво:

— Я думаю, нельзя доверять команчам.

Виннету сделал едва уловимое движение головой, словно хотел глубже постичь смысл сказанного. Несколько секунд он молчал, словно вслушиваясь во что-то, затем спросил:

— Что заставило моего брата сделать такой вывод?

— Прямых причин нет, только предположения.

— Моего брата называют Ято Инда. «Ято» на языке навахо означает «хороший», а «инда» на языке апачей — «человек». Навахо — дальние родственники апачей, поэтому можно предположить, что индейская мать моего брата из апачей. Это так?

Тема была явно неприятна метису. Уходя от ответа, он холодно произнес:

— Почему великого Виннету заинтересовала безвестная индейская скво?

— Потому что она твоя мать! — отрезал вождь апачей. — И, находясь в лагере, я хочу знать, кто заботится о его безопасности. К какому племени принадлежала твоя мать?

Метис не мог смолчать под пристальным и требовательным взглядом, которым Виннету буквально сверлил его насквозь.

— Из племени пинал-апачей[12], — выдавил он из себя, не поднимая глаз.

— А языку научила тоже она?

— Разумеется.

— Я знаю язык и все наречия апачей. Они произносят слова языком и гортанью. Ты при разговоре используешь только язык, как это делают только команчи.

— Хочешь сказать, что я сын женщины команчей? — вспыхнул метис.

— Именно это я и хочу сказать.

— Утверждение — еще не довод! Даже если так, это вовсе не значит, что я действую с ними заодно.

— Возможно, что и нет. Ты знаешь самого грозного вождя команчей Токви Каву, Черного Мустанга?

— Я слышал о нем.

— У него была дочь, ставшая скво бледнолицего. Потом они оба умерли, оставив мальчика смешанной крови, которого Токви Кава воспитал в злейшей ненависти к белым. Когда-то, еще в детстве, этому мальчику его соплеменник поранил ножом правое ухо. Может, ты и есть он, если разговариваешь как команч и носишь шрам на том самом ухе?

Разведчик вскочил и в гневе воскликнул:

— Этим рубцом я обязан рукопашной схватке с команчами! От них я получил его! Если ты сомневаешься, то иди сюда и докажи свою правоту!

Метис стоял, готовый к схватке. Только одно слово пренебрежения слетело с уст Виннету, после чего он спокойно отвернулся и протянул руку к пиву, которое принес шопмен.

Наступила глубокая тишина, однако вскоре разговор за обоими столами завязался снова. Метис сел на место, а инженер осведомился у Шеттерхэнда и Виннету, не хотят ли они остаться в лагере на ночь. Получив утвердительные ответы, он предложил им свое жилище, объяснив такое неожиданное гостеприимство следующим образом:

— Джентльменам, что прибыли перед вами, хозяин уже отвел у себя угол для ночлега, и там места больше нет. Но не спать же вам на улице, под ливнем… и не в бараке с грязными китайцами! Нет, это не для вас! Нам пришлось нанять их на Западе, ведь с белыми рабочими сейчас проблема. К тому же обходятся они дешевле и их легче прокормить рисом, чем тот сброд, с которым нам пришлось бы столкнуться в противном случае. Примете ли вы, сэр, мое приглашение?

Олд Шеттерхэнд переглянулся с Виннету и, увидев едва заметный кивок согласия, ответил:

— Да, мы примем его при условии, что и для наших лошадей найдется надежная крыша.

— Найдется. Оставим их там же, где сейчас стоят кони тех двух джентльменов. А теперь не хотите ли взглянуть на мое жилье?

— Да, покажите его нам. Знакомиться с местом, где проведешь ночь, всегда лучше заранее.

Виннету и Олд Шеттерхэнд взяли свое оружие и удалились вместе с инженером. Выйдя на улицу, они подошли к стоящему поблизости невысокому строению, стены которого были выложены из камня, поскольку в будущем ему предстояло служить сторожевым постом по охране моста. Инженер открыл дверь и зажег лампу. Внутри имелись камин, стол, несколько стульев, кое-какая утварь и посуда. Большую часть комнаты занимали широкие нары, места на которых было предостаточно. Оба гостя выразили одобрение и собрались вернуться за лошадьми, но инженер заметил:

— Оставьте здесь ваши вещи. Зачем таскать с собой тяжелые ружья?

Ничто не мешало вестменам согласиться. Стены дома были очень крепкими, а окна маленькими и узкими, как бойницы, в которые не смог бы пролезть ни один человек. На дверях, сколоченных из толстых досок, имелся хороший запор, и опасаться, похоже, было нечего. Оба гостя оставили все снаряжение, после чего отвели своих животных на склад, где уже стояли лошади наследников Тимпе. Обеспечив животных водой и кормом, оба вестмена вернулись в барак.

По дороге инженер пригласил гостей отужинать вместе и добавил:

— Сегодня вечером я очень хотел бы посидеть с вами отдельно от моих людей, тем более что наш разведчик, похоже, вам не понравился. Объясните, мистер Виннету, почему вы все-таки не доверяете ему?

— Виннету ничего не говорит и не делает просто так, — отрезал вождь.

— Но Ято Инда всегда был верен нам! На него можно положиться.

— Виннету ему не верит. Мой брат скоро убедится, что его преданности грош цена. Этот полукровка называет себя Ято Инда, Хороший Человек, но его настоящее имя — Ик Сенанда, что на языке команчей означает Злой Змей. Он внук Черного Мустанга.

— Мистер Виннету, даже такой проницательный человек, как вы, может однажды ошибиться! Этот разведчик на деле доказал мне свою преданность! Доверять ему можно…

— Пусть мой белый брат делает то, что сочтет нужным, но с этого момента Олд Шеттерхэнд и Виннету в присутствии метиса будут разговаривать так, чтобы он их хорошо слышал. Но все, что откроется его ушам, только для его ушей и будет предназначено. Хуг!

Сейчас трудно было догадаться, что все же имел в виду вождь апачей.

Когда они вошли в барак, инженер сразу заказал хозяину хороший ужин на пять персон, ибо обоих Тимпе он тоже теперь считал своими гостями, да и сам подсел к ним за стол. Тем временем Олд Шеттерхэнд осведомился у Каза, чем тот занимался, что привело его в этот заброшенный край и куда он намерен отправиться. Каз кратко поведал историю с наследством, рассказал и о нежданной встрече с кузеном, оказавшимся обманутым, как и он.

— А сейчас нам надо в Санта-Фе, — заключил светловолосый наследник Тимпе, — но, черт возьми, ехать короткой дорогой мы не можем.

— Это почему?

— Да из-за команчей! Сначала поедем на восток, а уж потом свернем на юг.

— Хм! Так, может, отправимся вместе? Мы ведь тоже собирались в Санта-Фе, хотя и по иной причине.

Каз присвистнул, всплеснул руками и воскликнул, едва не сорвав голос:

— Вот это удача! Хаз, слышишь? Мы можем ехать вместе с Шеттерхэндом и Виннету! Нам не придется давать крюк, едем напрямик!

— Только не так громко! — улыбнулся Олд Шеттерхэнд. — Повода для радости пока не вижу. Мы и не думали ехать напрямик, и тоже собирались сделать крюк, обогнув земли команчей с востока.

— Воля ваша. Так когда отправляемся, сэр?

— Утром, как проснемся. К вечеру доберемся до Олдер-Спринг[13] и там заночуем.

Произнося последнюю фразу, Шеттерхэнд сделал ударение на названии, украдкой поглядывая на метиса. От охотника не ускользнуло, с каким вниманием разведчик прислушивается к разговору, но пытается казаться безучастным.

Впрочем, метис не был единственным, кто с вниманием вслушивался в каждое слово, сказанное двумя кровными братьями. Привалившись с другой стороны к дощатой перегородке, сидели и покуривали двое сыновей Поднебесной[14]. Они, вероятно, находились там еще до появления наследников Тимпе и прекрасно слышали все, о чем говорилось в меньшем помещении. Они неплохо понимали английский, благо уже несколько лет жили в Штатах, обучившись языку еще в Сан-Франциско.

На появление Каза и Хаза они практически не среагировали, как, впрочем, и другие их соотечественники. Но когда в малом помещении зашел разговор о ружьях Шеттерхэнда и Виннету, а самое главное — об их ценности, китайцы тотчас навострили уши. Вскоре, словно в вещем сне, появились сами знаменитые вестмены, и оба китайца поначалу с любопытством, а потом с откровенной жадностью стали рассматривать легендарное и дорогое оружие через щели досок. Они долго еще сидели на месте и перешептывались, а в какой-то момент вдруг поднялись и покинули барак.

Когда оба исчезли, в дверях появился новый гость. Такого наплыва посетителей, да еще в вечернее время, здесь сроду не бывало. Вошедшим был индеец, одетый в старую полотняную рубаху голубого цвета, кожаные штаны и мокасины. Вооружение его состояло только из ножа, рукоять которого торчала из-за пояса. Длинные густые волосы спадали ему на плечи, а на шее висел мешочек с «лекарствами», закрепленный на кожаном шнуре. Задержавшись у входа и подождав, пока глаза привыкнут к яркому свету, он цепким взглядом окинул все помещение, после чего не спеша, но уверенной походкой направился за перегородку.

Очевидно, краснокожие сюда захаживают, поскольку ни один из китайцев не обратил на него внимания. За перегородкой, где сидели белые, его появление тоже не вызвало бурных эмоций. Мельком взглянув в сторону индейца, присутствующие продолжали болтать как ни в чем не бывало. Походкой человека, который чувствует, что он тут не ко двору, краснокожий прошел между столами и тихо присел на корточки у очага.

Когда разведчик заметил входящего индейца, лицо его на миг дрогнуло, но тут же снова стало равнодушным и неподвижным. Все произошло очень быстро, и никто из присутствующих этого не заметил. Разведчик и пришелец вели себя так, будто не замечали друг друга.

Прошло немного времени, когда разведчик поднялся из-за стола и медленной, небрежной походкой направился к выходу, стараясь показать явную бесцельность своих действий.

Однако Виннету и Олд Шеттерхэнду такое безразличие показалось подозрительным. Они тотчас отвернули от дверей свои взоры, чтобы метис не заподозрил, что за ним наблюдают. Тренированный глаз настоящего вестмена в тот момент, когда взгляд его устремлен прямо, в состоянии боковым зрением контролировать достаточно пространства. Именно боковым зрением и воспользовались Виннету со своим белым братом.

Метис был уже в дверях и вдруг резко обернулся, окинул всех хватким взглядом и, не встретив направленных на себя глаз, едва уловимым движением руки подал знак тому краснокожему, что сидел у очага. Понять его мог лишь тот, кому был адресован сигнал.

Виннету и Шеттерхэнд уже были готовы действовать. Ясно, что неизвестный индеец и метис находились в тайном сговоре, поскольку оба крепко постарались, чтобы никто ничего не заметил. За таким поведением могли стоять только враждебные намерения. А вот какие — это предстояло выяснить, и чем скорее, тем лучше.

Наверняка речь тут шла об индейцах, а посему наблюдение за метисом взял на себя Виннету. К сожалению, путь через двери для него был закрыт — вход слишком хорошо освещен, а полукровка наверняка где-то поблизости, да еще в таком месте, откуда вход в барак отлично просматривается. Пришелец тоже не сводит глаз с дверей и наблюдает за каждым, кто выходит. К счастью, вождь апачей еще раньше заметил, что сбоку, за бочками, ящиками и тюками, имелась еще одна маленькая дверь. Вероятно, она служила для вноса-выноса товаров и имущества. Вот этим черным ходом и намеревался воспользоваться Виннету.

Ему пришлось выждать немного, пока все внимание присутствующих не сосредоточится на Шеттерхэнде, что вскоре и произошло, когда последний заговорил с индейцем. Белый охотник понимал, что сейчас должен отвлечь краснокожего. Не теряя времени, он принялся расспрашивать пришельца. Когда взгляды присутствующих устремились на них обоих, Виннету исчез и, как кошка, прокрался за бочками к черному ходу.

На вид индеец был средних лет. Наверняка этот крепкий малый обладал определенной толикой ума, ведь на такие задания посылают только опытных и мудрых воинов.

— Мой краснокожий брат сел далеко от нас. Разве он не хочет ни есть, ни пить? — таков был первый вопрос Олд Шеттерхэнда.

Индеец лишь отрицательно покачал головой.

— Почему? Мой брат не чувствует ни жажды, ни голода?

— Юварува голоден, и его мучает жажда, но у него нет денег, — услышал в ответ охотник.

— «Юварува» на языке апсарока означает «лось». Ты принадлежишь к этому племени?

— Да.

— И где же теперь пасутся ваши кони?

— В Вайоминге.

— А как зовут вашего военного вождя?

— Серый Медведь.

Олд Шеттерхэнд в последний раз был у индейцев апсарока, или Воронов, не так уж давно. Они тогда жили в Дакоте. Очень возможно, что краснокожий говорил правду.

— Если моему брату нечем платить, пусть он сядет и поест вместе с нами, — предложил Олд Шеттерхэнд.

Индеец пристально взглянул на белого и ответил:

— Юварува — храбрый воин. Он ест только с теми, кого знает и кто так же отважен! Есть ли у тебя имя? Назови его!

— Меня зовут Олд Шеттерхэнд.

— Олд Шет…

Индеец не смог договорить до конца. Самообладание едва не покинуло его, и на какую-то секунду все существо краснокожего потонуло в пучине удивления и даже страха. Но замешательство было недолгим — он тут же овладел собой, продолжив:

— Уфф! Олд Шеттерхэнд! Ты знаменитый бледнолицый.

— Значит, мой брат может спокойно есть со мной. Садись, ешь и пей!

Но краснокожий вместо приглашения огляделся, словно ища кого-то, потом спросил:

— Не вижу здесь краснокожего, который сидел с тобой рядом. Куда он пошел?

— Вышел, наверное, в другое помещение.

— Я не заметил, как он выходил. Если ты Шеттерхэнд, то он наверняка Виннету, вождь апачей?

— Да, это он. А где твоя лошадь?

— Я не езжу верхом.

— Как? Апсарока в стольких днях пути на юг от своего племени и без лошади? Ты загнал ее в дороге?

— Нет. Я не брал ее с собой.

— И не брал оружия, кроме этого ножа?

— Мой брат прав.

— На то должны быть очень веские причины!

— Я поклялся, что пойду с одним ножом.

— Почему?

— Потому что команчи тоже были безоружны, только с ножами, и шли пешком.

— Команчи? Где они были?

— У горы, недалеко от наших старых пастбищ в Дакоте.

— Команчи так далеко на севере?! Странно…

Голос Олд Шеттерхэнда выражал сомнение. Индеец взглянул на него почти с иронией и произнес:

— Шеттерхэнд не знает, что каждый индейский воин один раз в жизни должен отправиться в Дакоту за священной глиной[15] для трубки мира?

— Не каждый должен это делать, и не каждый делает.

— Но команчи пошли туда. Они натолкнулись на нас, меня и моего брата. Его они закололи ножами, а мне удалось бежать. После этого я дал клятву и теперь без коня, с одним ножом иду по их следу. Юварува не успокоится, пока не отомстит!

— Ты напоминаешь мне о священных обычаях и, стало быть, должен знать, что на пути к этим каменоломням никто не имеет право совершать убийства!

— Но команчи напали на нас!

— Хм! Что это за странный обет?! Без лошади и с одним ножом! Как же ты охотился, чем добывал еду?

— Разве я должен об этом рассказывать? — надменно спросил индеец, уверенный, что окончательно сбил с толку Олд Шеттерхэнда.

— Нет, — спокойно ответил тот, — но не могу понять, как можно в такую даль отправляться без коня…

— Я дал клятву и сдержу ее! — оборвал индеец.

— Ну нет! Даже если ты и давал ее, то уже нарушил!

— Докажи!

— Сегодня ты сидел в седле.

— Уфф!

— Во время дождя.

— Уфф! — повторно вырвалось из груди индейца, уличенного в обмане.

Теперь в его голосе звучало больше страха, чем упрямства. Он вскочил, застыв в воинственной позе перед охотником. А тот, резко наклонившись, как ни в чем не бывало быстро пробежал обеими руками по леггинам индейца.

— Твои штаны снаружи мокрые, а внутренняя сторона их совершенно сухая. Сухими во время ливня они могли остаться, только если человек ехал верхом!

Опровергнуть такой бесспорный довод индеец был не готов, однако его хитрость быстро позволила ему оправдаться:

— Даже ребенок знает, что внутренняя часть штанов и намокает меньше, и сохнет быстрее. Олд Шеттерхэнду надо еще многому поучиться!

Это уже граничило с наглостью, но охотник, казалось, пропустил слова краснокожего мимо ушей. В разговоре с индейцем он пользовался английским, который дикарь знал довольно сносно. Теперь же Олд Шеттерхэнд задал вопрос на языке апсарока, но не получил ответа. Спросил снова — опять молчание. В итоге он опустил тяжелую ладонь на плечо индейца и спросил по-английски:

— Почему не отвечаешь? Или ты не знаешь наречий родного племени?

— Я поклялся не говорить ни с кем на родном языке, пока смерть брата не будет отомщена! — повысил голос мнимый апсарока.

— Не перестаю я удивляться твоей клятве, такой странной и удивительной! А еще более удивительна твоя глупость, с которой ты вообразил, что обвел меня вокруг пальца. Твой акцент как раз и выдает тебя! Я прекрасно знаю, как разговаривают по-английски воины разных племен. Ты не из племени апсарока, ты — команч! Найди в себе мужество признаться в этом!

— Ты хочешь сказать, что я обманщик? Таков у белых обычай — оскорблять краснокожих гостей? Я ухожу!

Сказав это, индеец хотел направиться к дверям.

— Стой! — приказал Олд Шеттерхэнд, снова схватив его за плечо.

В то же мгновение в руке индейца сверкнул нож.

— Кто остановит меня? — злобно усмехнулся он. — Любому, кто встанет у меня на пути, я воткну клинок в сердце!

Олд Шеттерхэнд еще сильнее сжал плечо краснокожему левой рукой, а резким ударом правой выбил оружие.

— Не торопись! Погоди, пока вернется Виннету, тогда и решим, уйдешь ты идти или нет. Сядь на место! При попытке бежать получишь пулю!

Охотник оттолкнул краснокожего от себя. Тот оступился и загремел на дощатый пол, но тут же вскочил, готовый, как пантера, ринуться на противника, однако в последний момент передумал и медленно опустился на корточки у огня.

Белый охотник тем временем занял свое место и вернулся к трапезе, предварительно положив рядом на стол револьвер — единственный на Западе метод убеждения.

Прерванный ужин продолжили, но разговор не клеился. Через некоторое время вернулся разведчик-метис и спокойно сел на свое место. Увидев индейца в прежней позе, он, конечно, и вообразить не мог того, что происходило здесь всего несколько минут назад. Но кладовщик с мастером, сидевшие рядом, не преминули поведать ему об этом.

В этот момент через центральный вход в барак вошел Виннету. При его появлении метис ощутил, как бешено колотится у него сердце. Могло оказаться, что апач что-то пронюхал. Но Виннету спокойно сел рядом с Шеттерхэндом, который сразу поведал ему о разговоре с индейцем, после чего спросил у апача:

— А что скажет мой брат?

— Виннету нечего сказать — это была ошибка.

— А знак, который разведчик подал индейцу?

— Возможно, это просто случайность.

— Значит, я тоже ошибся, в чем я, честно говоря, сомневаюсь. Этот индеец не апсарока, он команч!

— Сделал он что-нибудь против тебя или кого другого?

— Пока что нет.

— Тогда мы не вправе считать его врагом, по крайней мере сегодня. Пусть мой брат Шеттерхэнд отпустит его.

— Что ж, будь по-твоему, но сделаю я это неохотно. Обратившись к краснокожему, охотник объявил ему, что тот свободен. Индеец неторопливо поднялся и остался стоять на месте в ожидании своего ножа. Получив оружие, краснокожий засунул его за пояс со словами:

— Этот нож еще послужит мне — отныне я даю новую клятву! Олд Шеттерхэнд скоро о ней узнает!

Сказав это — а его слова были явной угрозой, — разгневанный воин быстро удалился из барака. Еще несколько минут назад в глазах метиса сквозило явное беспокойство и напряжение, теперь же его лицо приняло откровенно издевательское выражение. Виннету шепнул Олд Шеттерхэнду:

— Пусть мой брат посмотрит на метиса!

— Я смотрю на него.

— Он смеется над нами.

— К сожалению, мы сами дали ему повод. Его жест наверняка был условным знаком. Но моему брату не удалось проследить за ним на улице. Кто знает, где он был и что за дьявольскую штуку они затевают. Надо не спускать с него глаз! Это очень опасный тип!

Олд Шеттерхэнд не ошибся, назвав метиса «опасным типом», ибо там, на улице, в самом деле произошли поистине дьявольские события, о которых Виннету из-за кромешной тьмы не смог ничего узнать.

Когда разведчик покинул барак, он сразу отпрянул в сторону от полосы света, падающего из дверного проема. Затем по прямой метис быстро удалился от шопа и, пройдя по дороге примерно три сотни шагов, свернул в сторону. Тут же он услышал, как его тихо окликнули по имени. Но это было не то имя, каким привыкли называть его здесь, на станции Пихтовый Лагерь. Таинственный голос звал:

— Ик Сенанда, иди сюда! Мы здесь!

Да, метис и вправду оказался тем, кого в нем заподозрил Виннету — внуком Черного Мустанга, грозного вождя команчей. Идя на звук голоса, разведчик вскоре различил в темноте фигуры трех краснокожих, один из которых резко выделялся огромным ростом и крепким телосложением. Это был сам вождь.

— Приветствую тебя, сын мой дочери! — произнес он. — Я послал в этот дом Кита Хомашу[16], самого хитрого из моих воинов, чтобы сообщить тебе, что мы здесь и ждем тебя. Ты разговаривал с ним?

— Мы не обмолвились ни словом, но его прибытия было для меня достаточно.

— Ты поступил мудро — лишние разговоры только возбуждают подозрение! Здесь у нас надежное место, и никто не сможет подойти к нам незамеченным. Свет, падающий из дверей, позволяет увидеть любого, выходящего из дома. А кроме того, нам придется сразиться с теми, кто не имеет и понятия о жизни на наших землях.

— Тут ты ошибаешься. Сегодня здесь появились люди, которые знают об этом слишком хорошо.

— Уфф! Кого ты имеешь в виду?

— Сначала невесть откуда приехали два высоких и дьявольски худых парня. Они пробудут здесь до утра. Один сказал, что зовется Тимпе, другого, по-моему, зовут так же.

— Тимпе? Ни один настоящий воин не слышал такого имени.

— А потом заявились Виннету и Олд Шеттерхэнд!

— Уфф! Их послал сюда сам Злой Маниту!

— Не злой, а добрый. Сначала мне тоже не по себе стало, но позже, когда я послушал их разговоры, я обрадовался.

— Ты расскажешь мне все, что слышал, но не здесь. Нам придется удалиться.

— Удалиться? Но зачем?

— Я слишком хорошо знаю, что думают и делают люди такого склада. Они говорили с тобой?

— Виннету пытался допросить меня. Он не поверил, что меня зовут Ято Инда, и принял за сына твоей дочери.

— Апач заподозрил что-то, значит, он пойдет за тобой и будет следить за каждым твоим шагом. Нам пора искать новое место.

— Зачем? Мы увидим его, когда он выйдет из барака.

— Ты плохо его знаешь. Виннету не появится там. Есть еще выход?

— Есть задняя дверца за подсобкой.

— Вот ею он и воспользуется, а потом подкрадется к нам в темноте. Надо перейти на другую сторону. Быстрее!

Они быстро сменили место, переместившись от шопа далеко вправо. В тот же самый момент Виннету завершил свой обход, только с левой стороны, потому он их и не заметил. Команчи тем временем остановились под раскидистым деревом, скрывшись за его ветвями, и там разведчик поведал обо всем, что узнал. Вождь внимательно выслушал внука, а потом с плохо скрываемой радостью произнес:

— Они собираются к Ольховому роднику? И завтра вечером будут там? Вот там мы их и схватим! Великая радость наполнит наши вигвамы, когда мы привезем их, а потом будем пытать и заставим выть, как жалких койотов, с которых заживо сдирают шкуру! Эти два скальпа стоят гораздо больше, чем косички желтолицых, которые теперь нам ни к чему!

Но внук не очень разделял его радость:

— Да, мы нападем на них и схватим, а потом они умрут у столбов пыток, но почему ты хочешь отказаться от китайцев, которых я готов отдать тебе в руки?

— Нет, я не собираюсь ни от чего отказываться. Не для того ты служишь у людей Огненного Коня! Мы как раз и прибыли сюда сегодня, чтобы спросить, не пора ли начинать.

— Я готов в любой момент, но ты должен сдержать слово!

— Думаешь, я могу обмануть сына моей дочери? Деньги, золото и серебро — твои, все остальное — одежда, инструменты, припасы и скальпы людей с длинными косами принадлежат нам. Мы привыкли, что бледнолицые грабят нас и отнимают все, и мы отступаем, потому что они пока сильнее нас. А тут еще прибыли эти желтые твари, чтобы строить дороги и мосты на земле наших отцов! За это все они заплатят жизнью, а воины команчей обретут славу первых, кто раздобыл необычные скальпы! Теперь расскажи нам обо всем, что нужно учесть при нападении.

Последовало длинное разъяснение. Команчи совещались с метисом, дотошно выясняя сильные и слабые стороны лагеря, как лучше напасть и какой все-таки может оказаться добыча. Наконец Черный Мустанг подал знак двум своим спутникам, и те удалились в разных направлениях, чтобы осмотреться и проверить окрестности — никто не должен захватить врасплох их вождя!

В результате тайного совещания было решено, что сначала нужно поймать Олд Шеттерхенда и Виннету, а заодно Каза с Хазом, и сделать это завтра вечером у Ольхового родника. Срок нападения на Пихтовый Лагерь разведчику сообщат через нового посланца. На том метис распрощался с сообщниками и вернулся в барак.

Тем временем Черный Мустанг с обоими команчами осторожно направился к тому месту, где они, как условлено, должны были ожидать возвращения Кита Хомаши, который до сих пор еще был в бараке. Тот вернулся довольно скоро, вне себя от злости. Он рассказал, как обошелся с ним Олд Шеттерхэнд. Услышав, что команчи уже готовы схватить белого охотника и его краснокожего брата, он с ненавистью прошипел:

— Он еще пожалеет, что поднял на меня руку. Я буду тем, кто заставит его перед смертью забыть день, когда он родился!

Краснокожие собрались вернуться к укрытию, где их ждали лошади, как вдруг неподалеку послышались чьи-то крадущиеся шаги. Индейцы тотчас легли на землю, хотя она была грязной и размокшей. Команчи с умыслом легли прямо поперек дороги, по которой, как они уже определили, шлепали два человека. Один из них с шумом споткнулся о лежащего впереди вождя, потащив за собой другого. В один миг их скрутили и бросили прямо в грязь.

— Ни звука, если вам дорога жизнь! — грозно приказал вождь. — Кто вы?

— Мы — рабочие, — в страхе пролепетал один на не очень чистом английском.

— Вставайте, но не пытайтесь бежать! От кого вы скрываетесь, что здесь делаете и куда так тихо крадетесь?

— Мы и не думали прятаться…

— Так осторожно не ходит человек, которому нечего таиться! Что у вас там в руках?

— Ружья.

— Ружья? Зачем рабочим ружья? А ну покажи, я хочу посмотреть!

Вождь вырвал оружие из рук дрожащих китайцев и поднял ружья вверх, чтобы лучше рассмотреть их на фоне неба.

— Уфф! — вырвалось у Черного Мустанга. — Здесь, на Западе, эти три ружья знает каждый! Обитое гвоздями — Серебряное ружье Виннету, нашего злейшего врага! Если это так, то два других могут принадлежать только бледнолицему Шеттерхэнду! Это штуцер «генри» и «медвежебой». Я не ошибся?

Китайцы молчали. Они в самом деле тряслись от страха, видя перед собой злобных индейцев, даже и не помышляя о бегстве.

— Вы их украли? Китайцы упорно молчали.

— Разве кто-нибудь доверит свое оружие этим вагаре-саричен?[17] Если не признаетесь, всажу нож обоим! Говорите!

Тот же китаец спешно затараторил.

— Мы забрались по крыше и взяли их…

— Значит, украли. А Виннету и Олд Шеттерхэнд так беспечны, что позволили унести свое оружие?! Вы воры и заслуживаете смерти!

Когда вождь говорил это, ему в голову уже пришла хорошая идея. Бедный китаец упал на колени и с мольбой застонал:

— Не убивай нас!

— Вас следует убить — вы этого заслуживаете! Но я отпущу вас, если вы сделаете то, что я прикажу.

— Мы готовы, мы все сделаем…

— Хорошо. Зачем вы их украли?

— Мы хотели их продать их…

— Я куплю его, — заявил хитрый вождь.

— В самом деле? А кто вы?

— Вождь команчей! Мое имя Токви Кава, что на языке бледнолицых значит Черный Мустанг. Слышали обо мне?

Конечно, они столько всего слышали о Черном Мустанге, и в основном дурного, что китаец чуть не проглотил язык и просто кивнул, издав какой-то звук, в котором с трудом можно было разобрать «да».

— Значит, ты должен знать о моем могуществе и о том, что все, что я говорю, — чистая правда. Я покупаю оружие.

— А что ты дашь за него? — китаец начал потихоньку приходить в себя.

— Больше, чем любой другой: ваши жизни! За это воровство вам грозит смерть, а я дарю вам жизнь в обмен на эти ружья.

— Жизнь? И только жизнь? — не смог сдержаться разочарованный китаец, которого снова пронизала дрожь.

— Вам этого мало? И ты осмеливаешься спорить со мной и торговаться? Да что может быть дороже жизни? Что?

— Деньги!

— Деньги?! Вам нужен металл?! Хорошо, вы его получите! Железо наших ножей! Они так остры, что точить их не понадобится.

— Нет! Нет! Мы хотим жить! Бери, бери ружья!

— Твое счастье, желтая жаба. А теперь слушай, что я еще скажу! Олд Шеттерхэнд и Виннету скоро обнаружат пропажу и начнут поиски. Вы будете молчать! Иначе вас просто убьют, узнав, что вы сами и есть воры. Ни слова о нас! Или смерть! Понятно?

— Будем немы как покойники!

— Или станете ими, если мы узнаем, что вы проболтались. А сейчас ваши жизни нам не нужны.

Говоря это, вождь знал, что в любой другой ситуации он без разговоров прикончил бы этих китайцев, но обнаруживать себя раньше времени сейчас нельзя ни в коем случае.

— И еще вот что: вы слышали имена Ильчи и Хататитла?

— Нет.

— Так зовутся лошади Виннету и Шеттерхэнда Вы знаете, где они?

— Они заперты на складе, вон там. Мы случайно об этом услышали.

— Хорошо. Теперь идите, но помните о моем предупреждении и держите язык за зубами!

Каждый из китайцев получил хорошего пинка, после чего они исчезли в темноте ночи, безумно счастливые, что ушли живыми.

— Хорошее известие! — довольно произнес вождь — Теперь этот заколдованный штуцер, «медвежебой» и Серебряное ружье у нас в руках! Два их жеребца нам тоже пригодятся, ведь им нет равных, если не считать моего мустанга!

— Токви Кава хочет забрать лошадей? — спросил тот самый индеец, что выдавал себя за Юваруву.

— А мой брат думает, что мы оставим таких коней здесь? Если бы не мой мустанг, эти два жеребца прослыли бы лучшими животными между одной Великой Водой и другой! Заберем их с собой — они так же бесценны, как и ружья, которые мы отобрали у желтолицых псов.

Бесшумно подкравшись к складу, ворота которого оказались запертыми не на замок, а на засов, команчи внимательно прислушались. Кроме редкого и негромкого постукивания подков, которое обычно слышится, когда лошади переступают с ноги на ногу, никаких звуков не было. Кругом царил покой, да и внутри стоял мрак. Охранника, похоже, не было, иначе в помещении горел бы свет. Вождь, бесшумно подойдя к воротам, вынул засов, а сам при этом стал так, чтобы изнутри его никто не заметил. Двери раскрылись сами. Команч произнес несколько фраз по-английски — на тот случай, если внутри все же оказался бы сторож. Ответа не последовало. Четверо индейцев тихо проскользнули внутрь.

Лошади обоих Тимпе располагались в самом центре помещения, заваленного какими-то тюками, а оба жеребца кровных братьев стояли ближе ко входу. Вождь сразу опознал их, несмотря на темноту.

— Вот они! — торжествующе воскликнул он. — Будьте осторожны! Мы не сможем на них сесть, потому что они нас не знают. Нужно их вывести, да так, чтобы они не поняли, что мы чужие!

Жеребцов тихонько отвязали и осторожно вывели наружу. Лошади не упрямились, но чувствовалось, что идут они очень недоверчиво. Двери снова были закрыты на засов, после чего индейцы с ценной добычей двинулись прочь от лагеря. Глубокое, вязкое болото, образовавшееся после дождя, поглощало звуки шагов людей и животных.

Токви Кава торжествовал — ему удалось навредить знаменитым вестменам, которых он смертельно ненавидел. Вождь команчей был уверен, что все проделал безошибочно и не оставил никаких следов. Но сегодня он не учел ни быстроты мыслей обворованных им людей, ни великолепной выучки жеребцов, которые не повиновались чужим без позволения хозяев.

Однако самая большая его ошибка — сообщить китайцам свое имя. Уверенность команча исходила только из того, что те насмерть перепуганы и ничего не расскажут. Но он совсем упустил из виду, что отныне имеет дело с Виннету и его бледнолицым братом Шеттерхэндом.

Глава 2

ЧЕРНЫЙ МУСТАНГ

Слышал ли ты, дорогой читатель, что-нибудь о Белом Мустанге? Написано о нем много, а рассказано и того больше. Немало белых и краснокожих охотников утверждали, что видели его — да так оно и было, — но вместе с тем и не видели. Ведь Белый Мустанг — это легенда, выдумка, плод фантазии и воображения, хотя в основе рассказов о нем лежит правда, которую отличить от вымысла теперь почти невозможно.

Во времена, когда огромные стада бизонов и диких лошадей паслись на просторах прерий и тянулись весной — на север, а осенью — на юг, бывало, что очень опытному и терпеливому охотнику выпадало счастье увидеть Белого Мустанга. Но повезти так могло лишь крайне осторожному и удачливому — только ему удалось бы подкрасться и приблизиться к коню. Белый Мустанг — самый опытный и самый умный из всех жеребцов-вожаков, водивших табуны диких лошадей. Его глаза могли видеть сквозь непроглядные густые заросли, ухо за тысячу шагов слышало даже тихо крадущегося волка, а темно-красные ноздри чуяли запах человека с еще большего расстояния. Редко кому из охотников удавалось поймать на лассо какого-нибудь коня из стада, охраняемого Белым Мустангом. Никто никогда не видел, чтобы последний беззаботно пощипывал траву. У него просто не было на то времени. Беспрерывно сторожил он свой мирно пасущийся табун, то гарцуя, то взлетая в прыжке высоко над землей, полный очарования и грации, словно птица, а при малейшей опасности издавал пронзительное ржание, напоминавшее голос горна, и тогда весь табун бурей снимался с места.

Поговаривали, что пару раз удалось все-таки отделить его от табуна — какие-то безумцы уж очень хотели завладеть им. Но он галопом уносился от них, и ни одна лошадь не могла нагнать это удивительное животное. Он прикидывался, что устал, и даже сбавлял темп, но как только радостные преследователи приближались, конь с веселым ржанием разгонялся, как пущенная стрела, и уносился за горизонт. Все это он проделывал только для того, чтобы отвлечь охотников от табуна и выиграть время.

Некий бравый вакеро[18], мастер по укрощению лошадей, как-то раз повстречал Белого Мустанга одного, без табуна, и загнал его на самый край глубокого каньона. Говорят, что конь, не раздумывая, прыгнул вниз, в страшную пропасть глубиной несколько сот футов, и там, внизу, как ни в чем не бывало, рысью пошел дальше. Вакеро клялся всеми святыми и уверял, что это чистая правда. И ему верили! В другой раз, в обществе уважаемых и знаменитых вестменов, один асиендеро[19] со Сьерры поведал, что ему посчастливилось заманить Белого Мустанга с целым табуном в кораль[20], но этот удивительный жеребец, как птица, перемахнул через двадцатифутовое ограждение. Никто не подверг сомнению и эти россказни!

Таких легенд ходило множество, стар и млад — все говорили об этом. В людской молве Белый Мустанг прослыл не только неприкосновенным и неуловимым, но и бессмертным, пока с последним табуном диких лошадей бесследно не исчез из саванны. Беспощадная цивилизация истребила бизонов и мустангов. Однако и сейчас еще нет-нет да и найдется старик-вестмен, который подтвердит, что этот неукротимый жеребец вовсе не вымысел…

В самом деле он не был вымыслом, и все же казался плодом бурной фантазии, никогда не существовал, но все-таки был реальностью. Те, кто видел его, хотя не обманывали, однако сбивали с толку, ибо Белый Мустанг — это не один конь, а много.

В каждом диком табуне имелся вожак, всегда жеребец, самый сильный и разумный. Ему приходилось постоянно закреплять свое положение, силой и ловкостью доказывать свое превосходство. Если он покорял конкурентов, то весь табун, до самого маленького жеребенка, подчинялся ему безоговорочно. Уж так повелось, а в прерии тем более, что мустанги сивой породы — самые выносливые. Дошло до того, что на жеребцов светлой масти у охотников спроса почти не было. Никому и в голову не приходило заарканить сивого и объездить его — светлый конь заметен издали и, стало быть, всадник будет подвергаться большей опасности. Жеребцы светлой масти имели все возможности полностью развивать свои способности. Кроме того, светлые лошади по природе своей более осторожны или были таковыми когда-то, как говорят. Табуну необходим вожак, которого всегда можно отличить от остальных. Чем выше звание офицера, тем больше у него знаков отличия. А тут сама природа позаботилась о том, чего человек добивается в течение всей жизни. Вероятно, по этим причинам почти каждый большой дикий табун имел вожака сивой масти.

Раз уж эти сивые мустанги оказались самыми сильными, самыми быстрыми и выносливыми, то и уйти от преследователей или других мустангов им было гораздо проще. Каждый вестмен хоть раз в жизни встречал одного такого коня, восхищался его быстротой и разумом, а после рассказывал об этом либо неутомимо слушал других, кто рассказывал то же самое. Сама жизнь в бескрайних прериях удивительна, потому она и порождает неуемную фантазию. Существовало множество жеребцов сивой масти, но людское воображение сотворило из них одного-единственного Белого Мустанга, вездесущего, но неуловимого.

Во времена Виннету и Олд Шеттерхэнда существовал еще и Черный Мустанг, о котором ходило не меньше легенд, хотя дело с ним обстояло несколько по-иному. Это был отнюдь не дикий конь, а хорошо обученный жеребец, принадлежавший вождю команчей-найини. Истории о нем рассказывали просто потрясающие. Он отличался множеством достоинств, никогда не спотыкался в темноте, ни разу не был ранен, никогда и никому не позволял настигнуть себя, а смерть вообще не имела над ним власти. Конь этот жил еще со времен предков, еще с ними выходил он из великих сражений целым и невредимым, потом спасал деда и отца, унося их прочь от врагов или вырывая из лап смерти, а теперь преумножал свои заслуги у нынешнего вождя команчей, который в честь удивительного животного и ради славы принял имя Токви Кава, то есть Черный Мустанг.

Индейцы свято верили, что принадлежащий Олд Шеттерхэнду штуцер «генри» — волшебное ружье. Точно так же они, за исключением посвященных членов племени найини, были убеждены также в том, что Черный Мустанг — волшебный конь! Вера эта укрепляла почет и уважение к владельцу животного. Многие остерегались конфликтовать не только с хозяином, но и с его племенем, считая, что он и мустанг — одно непобедимое целое! А вождь был человеком мудрым, он пользовался этим страхом, что придавало ему большую уверенность и возвеличивало над другими. Его высокомерие и беспощадность росли, со временем он стал самым страшным врагом не только всех белых, но и многих краснокожих. Вождь уже и сам уверовал в то, что нет на свете никого, способного с ним бороться.

Конечно, как и в истории с Белым Мустангом, Черный Мустанг не был одним-единственным жеребцом. Естественно, речь здесь шла о многих животных, которые являлись прародителями друг друга и носили на себе одни и те же отличительные знаки, имели те же достоинства. Достоинства эти были неоспоримы, и вождь имел право утверждать, уводя из Пихтового Лагеря коней Виннету и Олд Шеттерхэнда, что, не будь у него Черного Мустанга, эти два жеребца остались бы единственными лучшими животными между одной Великой Водой и другой…

В тот вечер в Пихтовом Лагере никто не лег спать вовремя. Присутствие славных гостей надолго задержало людей после ужина. За столом, где сидели инженер, Виннету, Олд Шеттерхэнд и оба Тимпе разговорам не было конца. За другим столом продолжали сидеть начальник склада и мастер, которые в основном молчали, прислушиваясь к беседе и лишь изредка вставляя односложные фразы. Целый час подсевший к ним полукровка молчал и только слушал, о чем говорили по соседству. А Виннету и Олд Шеттерхэнд словно не замечали его присутствия. Метис так и не заметил, чтобы они хоть раз взглянули на его лицо На самом же деле вестмены постоянно держали его в поле зрения и видели все, что на нем отражалось, даже мимолетные смены выражения.

Когда пришла очередь Каза поведать об одном из своих приключений, он разошелся не на шутку и даже не сразу среагировал на знак Виннету прервать рассказ и обратить внимание на доносившиеся снаружи звуки.

В тишине все четче раздавался топот конских копыт, перемежающийся с чавканьем болотистой грязи. Потом звуки смолкли и послышалось знакомое радостное ржание.

— Уфф! — всегда спокойный Виннету сорвался с места. — Это наши кони!

Олд Шеттерхэнд вскочил вместе с ним.

— Как они здесь оказались? Ведь вы сами запирали склад на засов, мистер инженер?

— Да… закрывал…. Быть может, кому из рабочих потребовалось открыть ворота, а кони сбежали?

— Они были привязаны! — Олд Шеттерхэнд нахмурился. — Надо разобраться. Вы позволите взять фонарь?

Просьба была обращена к шопмену, присевшему за стойкой. Прямо над ним висела керосиновая лампа в стеклянном корпусе, защищавшем огонь от ветра и непогоды. Шеттерхэнд снял ее с гвоздя, зажег и вышел на улицу вместе с Виннету. Остальные, гонимые любопытством, высыпали следом. Пошел с ними и удивленный метис, даже не подозревающий, что жеребцов украл его краснокожий дед.

Кони в самом деле стояли во дворе, радостно приветствуя хозяев. Животные ржали, махали хвостами, подергивали ушами и даже становились на дыбы, напоминая верных псов, радующихся появлению хозяев после долгой разлуки. Олд Шеттерхэнд осмотрел животных при свете лампы и с удивлением воскликнул:

— Черт возьми! Кони прибежали не со склада! Они все в грязи и в земле, даже их хребты! Они мчались галопом издалека! Но откуда?

— Наверное, кто-то просто открыл склад, — растерянно произнес инженер, — а кони вырвались наружу. Часок побегали по округе, потом вернулись сюда. Но я узнаю, по чьей милости это произошло!

С поводьев одного из коней свисал кусок оборванного, но крепко привязанного ремня. Похоже, жеребец сорвался с привязи. Олд Шеттерхэнд внимательно осмотрел ремень, после чего многозначительно кивнул апачу и обратился к инженеру:

— Вы правы, сэр, кони сорвались. Пойдемте со мной и привяжем их покрепче. А остальным джентльменам я не вижу причины беспокоиться.

Сказал он это настолько спокойно, но твердо, что ни у кого не возникло сомнений поступить иначе. Мастер с кладовщиком и метисом неторопливо направились к бараку. Прежде чем Каз и Хаз последовали их примеру, Олд Шеттерхэнд успел шепнуть им:

— Заговорите метиса и не дайте ему уйти, пока мы не вернемся. Но только без грубостей, обходитесь с ним повежливей.

— А если он все-таки захочет уйти? Задержать силой?

— Нет, этого лучше избежать. Неужели остановить полукровку — такое уж сложное поручение для вас? Расскажите какую-нибудь небылицу или что-нибудь захватывающее.

— Пожалуй, вы правы, — кивнул Каз. — Расскажу ему пару занимательных вещиц, да добрых анекдотов в придачу, как и подобает наследникам Тимпе! — После чего повернулся к своему родственнику: — Пошли, старина!

Оба Тимпе исчезли в дверях.

Виннету подхватил поводья и повел коней к складу. Олд Шеттерхэнд шел впереди, освещая дорогу. Рядом с ним семенил инженер и, покачивая головой, ворчал:

— Не понимаю вас, сэр. Вначале вы ни с того ни с сего спокойно признаете мою правоту, а потом вдруг отдаете такое распоряжение этим джентльменам, будто продолжаете подозревать Ято Инду!

— Главное сейчас — осторожность, потому я и повел себя так. Наших жеребцов в самом деле отвязали и пытались украсть, но они сорвались по дороге.

— Не может быть!

— Именно так, уверяю вас!

— Хорошо, пусть так оно и было, но неужели Ято Инда мог сделать это?

— Не он, а его сообщники. Но сначала войдемте внутрь, а там разберемся, кто тут у вас конокрад.

Вскоре они были у склада. Инженер ускорил шаг, чтобы поскорее войти внутрь, но Олд Шеттерхэнд придержал его за рукав:

— Эй, не спешите, а то все испортите!

— Что?..

— Следы! Я хочу осмотреть их. Если вы их растопчете, ничего путного мы не узнаем.

— Слушайте, а вы ведь тысячу раз правы! — искренне вдруг воскликнул инженер. — Таким людям, как я, и в голову не пришла бы подобная предосторожность.

Шеттерхэнд обошел склад, чтобы зайти к воротам сбоку и сохранить следы, которые там наверняка остались. Потом он осторожно приблизился ко входу и посветил фонарем вокруг. Виннету остановил коней и тоже подошел к белому охотнику.

— Уфф! — вырвалось у него, когда он наклонился. — Это индейские мокасины!

— Верно, — кивнул Шеттерхэнд. — Здесь были краснокожие. Но сколько их?

— Мой брат узнает об этом, когда мы пойдем дальше по тропе, ведущей от склада. Здесь слишком много следов людей и лошадей.

— Не торопись, брат. Следы говорят, что кони шли медленно. Животные не вели бы себя так, если бы сорвались. Их тихо вывели со склада, причем очень осторожно.

— Ворота закрыты, — заметил Виннету, указывая на засов.

— Это лишнее доказательство, что коней действительно украли. Кому, кроме конокрадов, понадобилось бы запирать ворота?

Отодвинув засов, они открыли ворота и вошли внутрь. Никаких улик обнаружить не удалось, поэтому обоих жеребцов снова завели под крышу и крепко привязали. Проделав это, трое мужчин, уверенные, что конокрады больше не отважатся повторить свою выходку, вышли и двинулись по дороге, ведущей от склада. Они не спускали глаз с отпечатков. В нескольких шагах от постройки последние расходились: направо вели следы людских ног и конских копыт, а налево — только людей.

— Вот отсюда они и пришли, — сделал вывод Олд Шеттерхэнд. — Мой брат Виннету видит, сколько их было?

Прежде чем ответить, апач очень внимательно осмотрел место, а потом сказал:

— Эти краснокожие были неосторожны — они не двигались след в след, поэтому видно, что их было четверо. Идем дальше. След ведет за барак.

Вскоре они оказались там, где оба китайца, на свою беду, столкнулись с команчами. Место было сильно утоптано. Олд Шеттерхэнд осветил его получше.

— Уфф! — воскликнул Виннету. — Здесь краснокожие недолго стояли и разговаривали с двумя вашими рабочими — из тех, что носят косы. Следы толстых и плоских подошв желтолицых видны очень четко.

— Значит, это китайцы были на складе! — поторопился с выводом инженер.

— Исключено, — возразил Олд Шеттерхэнд. — К складу они и близко не подходили — там нет их следов. Здесь были индейцы из племени команчей. Дело для вас может принять весьма крутой оборот!

— Чепуха! Скорее всего это какие-нибудь бродяги, что воруют иногда съестное, да вот незадача — на лошадей ваших наткнулись.

— Если бы так! Боюсь, здесь что-то другое. Похоже, что краснокожие вступили в тайный сговор с этими вашими китайцами.

— Ого!

— Ясно, что они здесь беседовали. Если бы между ними не вышло взаимопонимания, то индейцы их сразу бы прикончили. Судите сами: сначала индейцев было только трое, четвертый подошел к ним позже, со стороны барака. Догадываетесь, кто им был?

— Может, Юварува, которому вы не давали уйти?

— Вот именно.

— Тогда я хочу знать только одно: кто из моих китайцев был здесь! — инженер повысил голос. — Хотя, скорее всего, дело пустое — эти мерзавцы будут держать язык за зубами.

— Ничего, узнаем и это, но позже. А сейчас займемся краснокожими. Идемте!

Они шли дальше по следам трех человек, пока не оказались на месте, где Токви Кава разговаривал с метисом и откуда тот потом вернулся в барак. Вскоре след вывел их туда, откуда хорошо просматривался передний фасад барака и где команчи поджидали полукровку. Когда и этот пункт был обследован, Олд Шеттерхэнд заключил:

— Теперь мне все ясно. Сюда прибыли четверо команчей. Трое ждали, а четвертый пошел в барак дать знак метису, чтобы тот вышел. Затем ваш разведчик пришел сюда, но команчи что-то заподозрили и, чтобы их здесь случайно не накрыли, удалились за барак. Поэтому Виннету ничего и не обнаружил. Метис переговорил с тремя индейцами, после чего вернулся в барак, а те пришли обратно, где должны были ожидать Юваруву. Наконец тот вернулся, а когда они собрались уходить, наткнулись на двух китайцев.

— Но что этим-то здесь было надо? — не мог взять в толк инженер.

— Разберемся. Сначала надо взглянуть, чем занимается метис. Мы должны вынудить его бежать.

— Что? — удивился инженер. — Теперь я вообще ничего не понимаю! Если он человек порядочный, то к чему ему удирать от нас, а если он мерзавец и намеревается выдать нас команчам, то я просто не имею никакого права отпускать его!

— Вы мыслите так, а я — по-другому, — спокойно сказал Олд Шеттерхэнд. — Метис — внук вождя команчей Токви Кавы. Он втерся к вам в доверие, прикинувшись честным человеком, а сам вот-вот выдаст вас в руки своему краснокожему деду. Вождь послал к нему четырех гонцов, чтобы выяснить время и способ нападения на лагерь. Возможно, сам Токви Кава был здесь. Что скажет мой брат Виннету?

— Черный Мустанг был здесь, — ответил апач с такой уверенностью, будто видел его.

— Только такой воин, как он, мог рискнуть украсть наших коней. Узнав от метиса, что мы здесь, он решил повременить и не нападать на лагерь, пока мы не уедем. Для вашей же безопасности срочно нужно узнать, что задумали краснокожие и когда они наметили осуществить свой план. Если метис останется в лагере, вы этого не узнаете!

— Сэр, — растерянно произнес инженер, — я, конечно, много наслышан о вас, но вы говорите загадками. К моему ужасу, я вам верю, но обо всем я могу лучше и точнее узнать от самого метиса, если он, как вы утверждаете, союзник краснокожих.

— Думаете, он вам что-нибудь скажет?

— Я заставлю его!

— Хм! Пока не могу представить, как вы этого добьетесь. Думаю, что есть только одно средство: испугать его насмерть, чтобы он сбежал.

— Но если он ускользнет от нас, мы уж точно ничего не выясним!

— Как раз наоборот. Вы ведь слышали, наверное, что мы утром уезжаем к Ольховому роднику?

— Да, конечно.

— Метис тоже слышал и наверняка поведал об этом краснокожим. Я уверен, что они тоже там появятся, чтобы выследить нас и схватить.

— Сэр, но ведь это очень опасно!

— Возможно, но не для нас. А вам от этого только польза — узнаете обстановку.

— А как я ее узнаю? Вы что, собираетесь вернуться?

— Если увидим, что вам грозит опасность, то, конечно, возвратимся и поможем. Но сегодня нужно сделать все, чтобы метис унес отсюда ноги.

— А если он не сбежит?

— Сбежит! Где он спит? С рабочими?

— Нет. У него там, за лагерем, в зарослях, что-то вроде индейского вигвама.

— Это чтобы лишний раз не попадаться на глаза? Что ж, вполне разумно. А лошадь у него есть?

— Да. Он обычно привязывает ее рядом с вигвамом.

— Хорошо. Сейчас мой брат Виннету пойдет туда, спрячется и будет наблюдать. Мы же вернемся в барак и постараемся запугать этого лже-разведчика. Только сначала прошу вас рассказать моему брату Виннету, где стоит вигвам.

Вождь апачей не вступал в разговор. Он внимательно выслушал, где стоит вигвам, и молча удалился. После ухода Виннету Шеттерхэнд и инженер вернулись в барак. Они застали там метиса, ведущего оживленную беседу с обоими Тимпе. Полукровка окинул белого охотника испытующим взором, но Олд Шеттерхэнд, казалось, не обратил на него никакого внимания. Добряк Каз с увлечением рассказывал какую-то историю, как вдруг прервался на полуслове и спросил:

— Ну, мистер Шеттерхэнд, что там на складе?

— О краже не могло быть и речи. Мы действительно забыли запереть двери на засов. Туда, похоже, забежало какое-то зверье и перепугало жеребцов. Они сорвались и понеслись вперед, но, к счастью, удалились не слишком далеко, чтобы найти обратный путь. По их поводу беспокоиться нечего, меня гораздо больше волнует кое-что другое.

— Что же?

— Здесь были краснокожие.

— Может, один? Тот самый Юварува, который заходил к нам недавно?

— Он приходил не один. С ним были еще трое, которые ждали его на улице.

— Черт возьми! — присвистнул Каз, сдвигая на затылок свою соломенную шляпу. — Еще трое! Тогда наверняка этого Юваруву сюда подослали!

— Нисколько не сомневаюсь. Уверен я также и в том, что здесь, в лагере, находится сообщник этих краснокожих.

— Дьявольщина! Кто он?

— Сейчас узнаете. Идемте все со мной, господа, я хочу вам кое-что показать.

— А где мистер Виннету? — спросил вдруг Каз, поднимаясь за остальными.

Но Олд Шеттерхэнд не ответил, сделав вид, что не слышит вопроса.

Все вышли, белые рабочие — тоже. За пустым столом остался лишь один метис. Остановившись у самого входа, Олд Шеттерхэнд повернулся к нему:

— Я же звал всех!

Грозный взгляд белого охотника был красноречивее любых слов. Метис молча и послушно встал, следуя за всеми. Олд Шеттерхэнд проводил мужчин туда, где четко отпечатались следы полукровки, когда тот выходил из барака и направлялся к поджидавшим его команчам. Опустив фонарь ниже, Олд Шеттерхэнд сказал:

— Взгляните на эти следы, господа! Это следы мерзавца, который намеревается погубить всех вас. Скоро я покажу вам ногу, которая оставила их.

— Это как? — вырвалось у струхнувшего не на шутку начальника склада.

— Человек этот в сговоре с враждебными вам индейцами, которые, похоже, замыслили напасть на лагерь, втерся к вам в доверие под чужим именем. Он замыслил предать вас!

— Кто же этот подлец? Повесить иуду! Говорите, сэр, говорите же!

— Чуть позже. Сначала хочу представить вам доказательства. Видите эти следы? Смотрите внимательно, куда они ведут.

Олд Шеттерхэнд двинулся дальше по тропе; старательно обходя оставленные врагом отпечатки, остальные гурьбой шагали за ним. Очень скоро он остановился. Снова осветив землю, охотник произнес:

— Вот, смотрите! Здесь трое индейцев поджидали его, а тем временем четвертый, который назвался Юварувой, сидел в бараке. Теперь убедитесь сами, что это действительно следы краснокожих!

В этот момент Хаз, со злостью теребивший свой длинный черный ус, не выдержал:

— Здесь не нужно специальной подготовки, сэр. Невооруженным глазом видно, что речь идет о краснокожих, а значит, лагерь в опасности! Покажите нам скорее этого парня, чтобы мы с ним поговорили по-свойски! Деревьев с толстыми сучьями здесь полно, черт возьми!

— Подождите еще минутку! Нам нужно пройти по следу до конца.

Метис стоял среди рабочих, он прекрасно слышал и понимал, о чем и о ком шла речь. Шеттерхэнд несколько раз — как бы невзначай — повернул фонарь к лицу полукровки и не мог не заметить, как бегают настороженные, темные глаза последнего. От прежней наглой уверенности на его лице не осталось и следа.

Толпа продвигалась дальше. Вскоре все оказались за бараком, где Олд Шеттерхэнд остановился и продолжил разъяснение:

— Потом они перебрались сюда, о чем говорят их следы. Здесь они обсуждали нас и план нападения, после чего эти трое ушли обратно, чтобы встретить Юваруву. Когда тот пришел, изменник спокойно удалился и вернулся в барак.

— Но кто он, кто? — неслось со всех сторон.

— Сейчас скажу. Только пройдем по следам еще немного, чтобы окончательно убедиться в том, чьи же это отпечатки. Идемте, джентльмены!

Ведя толпу к переднему фасаду барака, Олд Шеттерхэнд украдкой поглядывал на метиса. Тот тихонько замедлил шаг, потом вдруг на секунду остановился и резко метнулся в сторону, беззвучно исчезнув во мраке. Теперь пора было объясниться. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы метис выиграл время, а уж тем более, чтобы вздумал притаиться где-нибудь здесь, наблюдая за Пихтовым Лагерем. Именно поэтому Шеттерхэнд, сделав маленькую паузу, повернулся к толпе и объявил:

— А вот сейчас вы увидите его сами. Пусть подойдет ко мне Ято Инда и… — Охотник помолчал немного. — Где метис?

— Метис? Значит, это был он? Он? — раздалось сразу несколько возбужденных голосов.

— Именно! Только зовут его не Ято Инда, а Ик Сенанда. Он — внук Черного Мустанга.

Тут поднялся невообразимый шум, со всех сторон слышались угрожающие выкрики, эхо которых разнеслось по всей долине. Но весь этот гам перекрыл звучный голос Олд Шеттерхэнда:

— Зачем так кричать? Он побежал к своему вигваму за лошадью, чтобы улизнуть отсюда. Лучше догоните его!

— Эй! К вигваму! За ним! Схватить!

Озлобленная толпа ринулась к жилищу полукровки. На месте остались только Олд Шеттерхэнд и инженер.

— Хвала Господу, что он послал вас к нам! — воскликнул последний. — Но тихо, послушайте! Вы ничего не слышите, сэр?

— Это его конь. Метис уносит ноги, гонимый страхом перед судом Линча! С сего момента ему и в голову не придет прятаться и шпионить за вами. Мы скорее всего избавились от него.

— Надолго ли? Он приведет с собой команчей! — Мы отвлечем их внимание и вернемся раньше, так что вам нечего опасаться. Слышите крики ваших людей? Они продолжают поиски, но обманщика и след простыл. А теперь слышите? Они выплескивают свой гнев на его вигвам!

Со стороны зарослей показались яркие язычки огня. Несмотря на сырость и влагу, пламя разгоралось буквально на глазах — это рабочие подожгли вигвам.

В отблесках огня инженер и охотник заметили фигуру приближающегося Виннету. Подойдя к ним, вождь произнес:

— Виннету прятался в засаде и слышал, как метис прибежал в свой вигвам. Он несся как сумасшедший. Когда раздались крики преследователей, он вылетел наружу, вскочил в седло и умчался прочь. Страх его был огромен.

Тем временем вернулись злые рабочие, раздосадованные неудачной погоней. Прежде всего они жаждали подробнее узнать от Олд Шеттерхэнда о его подозрениях, но тот посоветовал им вернуться в барак и подождать там, пока он не вернется. А сам вместе с Виннету, инженером и обоими Тимпе снова пошел к тому месту, где раньше обнаружили следы двух китайцев. Подсвечивая себе под ноги, они довольно легко отыскали отпечатки и пошли по ним дальше.

Охотник был уверен, что следы пойдут вдоль стены и в конце концов приведут ко входу в барак, но оказалось, что это не так. Следы вели гораздо дальше, а точнее — к жилищу инженера, которое потом еще и огибали. У заднего фасада дома стояла лестница, достающая до самой крыши. Видимо, китайцы в страхе перед команчами забыли вернуться и убрать ее.

— Уфф! — Виннету повернулся к инженеру. — Эта лестница стояла здесь сегодня?

— Нет, — растерянно буркнул инженер, отрицательно качая головой. — Все это подозрительно! Кто же это мог быть?

— Китайцы, — не раздумывая, выдал Шеттерхэнд. — Похоже, они обокрали вас, сэр, а заодно и нас!

— Уфф! — снова раздался голос Виннету. — Ружья!

— Да, их там нет, — подтвердил Олд Шеттерхэнд, не выказывая, впрочем, при этом ни малейшего беспокойства.

— Вы говорите так спокойно, словно речь идет о паре спичек, а не о самом ценном оружии на всем Диком Западе!

— А чем поможет волнение? Оно только навредит. Чем спокойней мы воспримем это и чем хладнокровней возьмемся за поиски, тем быстрее отыщем оружие.

— Если это действительно китайцы, то этим канальям придется вернуть все! Я уволю их, а перед этим они отведают крепкого хлыста!

— Но они не смогут ничего вернуть.

— Почему?

— Украденного при них уже нет! Вы сами видели, что следы обоих китайцев путаются со следами команчей, а потом идут обратно, к бараку. Я уверен, что ружья достались краснокожим.

— Вы полагаете, что оружие украли для индейцев?

— Возможно. Правдоподобнее, однако, другое — китайцы стащили ружья для себя, собрались хорошенько их припрятать, а тут вдруг наткнулись на индейцев, которые силой забрали их себе.

— Стоп! — воскликнул инженер. — А почему мы все-таки решили, что ружья пропали? Войдемте внутрь и проверим! Может, дело не так уж и худо!

— Посмотрите на эти три углубления в грязи. Такие могли остаться только от прикладов нашего оружия. Воры, спускаясь с лестницы, приставили ружья к стенке, чтобы освободить руки. Отпечатков ровно три: большой — от «медвежебоя», средний — от Серебряного ружья и маленький — от штуцера.

— Да… — задумчиво пробормотал инженер, осматривая место. — Хотелось бы мне, однако, узнать, откуда в башке у этих бездельников появилась идея украсть ваши ружья? На кой ляд они им сдались? Они ведь и стрелять-то не умеют!

— Для меня это пока тоже загадка, но попытаемся ее разгадать.

В этот момент раздался голос светловолосого Каза:

— Не знаю, сэр, насколько хороши они, но кое-какие соображения на этот счет у меня имеются.

— И какие же?

— До вашего появления здесь, в Пихтовом Лагере, мы много говорили о вас. Не забыли, конечно, о ваших ружьях и об их огромной ценности. Так, может, кто-нибудь из этих прытких желтомазых подслушал разговор, а потом замыслил украсть оружие, чтобы продать его подороже?

— Хм! Мысль эта, мистер Тимпе, не так далека от истины. Возможно, вы попали в самую точку. Оба помещения в бараке отделены всего лишь тонкой перегородкой, через которую можно слышать все. Кстати, когда мы вошли, у перегородки сидели два китайца. Сидели они вдвоем, никого рядом не было.

— Чует мое сердце, мы напали на верный след, — кивнул инженер. — Эти двое — фестхэнды[21], они у нас посредники. Все они — прохиндеи, каких свет не видел! Они не крадут только тогда, когда нечего красть. У них это с детства и вовсе не считается грехом. А уж обхитрить белого — это для китайца чуть ли не подвиг! С фестхэндом, тем более, надо держать ухо востро. Может, потолкуем с ними?

— Но сначала все-таки войдем в дом.

Инженер открыл двери и зажег лампу. При свете можно было убедиться не только в том, что ружья украли, но и как это проделали. В потолке зияло отверстие, через которое воры и проникли в помещение, похоже, по веревке.

Теперь можно было возвращаться.

В бараке никто не спал, даже те, кто прилег раньше, теперь сидели за столами и громко разговаривали. Оба фестхэнда сидели там же, где и раньше, чувствуя себя не в своей тарелке и тревожными взглядами посматривая на вошедших. Олд Шеттерхэнд сразу же приказал им:

— Идемте с нами!

Оба безоговорочно поднялись и пошли за перегородку. При этом один успел шепнуть на ухо другому:

— Шуэт пут тек!

Слова не проскользнули мимо чуткого уха вестмена, и необъяснимая пока усмешка тронула его губы. Китаец воспользовался родным языком, причем говорил очень тихо, а потому был в полной уверенности, что никто не мог его понять. Бедняга и не подозревал, что Шеттерхэнд во время своих долгих и дальних странствий не раз бывал в Китае, научившись немного понимать трудный язык этой страны.

Когда оба китайца оказались в малом помещении и предстали перед белым охотником, тот смерил их грозным и проницательным взглядом, после чего вынул из-за пояса револьвер, спокойно взвел курок и произнес:

— Вы находитесь в чужой стране. И наверное, знаете ее законы?

Оба с деланным удивлением взглянули на Шеттерхэнда, а один ответил:

— В этой стране очень много законов. Какой из них вы имеете в виду, сэр?

— Тот, в котором говорится о воровстве.

— Его мы знаем, сэр.

— Тогда скажите мне, как здесь карают воров?

— Сажают в тюрьму, сэр.

— Да… но только не в этих краях. Здесь, на Диком Западе, свой закон: тот, кто украдет оружие или коня, будет повешен. Думаю, вам это известно.

— Мы слышали об этом, сэр, но никогда не сталкивались, потому что никогда не протягивали рук к чужим вещам.

— Это ложь!

— Что вы говорите, сэр?! Мы знаем, что вы великий и славный человек, но ведь и мы не простаки! Мы — фестхэнды и не позволим, чтобы нас оскорбляли!

— Советую изменить тон, ребята! Если признаетесь во всем сами, приговор не будет слишком суров, а будете увиливать, пощады не ждите! Вы украли три наших ружья.

Китаец принял изумленный вид, разыгрывая крайнее удивление. Покачав головой, он ответил:

— Как вам такое пришло в голову, сэр? У вас что — в самом деле ружья пропали?

Произнес он это так по-детски наивно, что Олд Шеттерхэнд не сдержался и ударил его кулаком по широкой скуле. Не то чтобы очень сильно ударил, но действенно: китаец пролетел между столами, пока на его пути не выросла стойка, о которую он грохнулся со всего размаху. Охотник не удостоил поверженного даже взглядом, а сразу обратился ко второму:

— Ясно, как в этих краях отвечают на ложь и подлость? Выкладывай всю правду! Вы украли ружья?

— Нет, сэр! — продолжал упираться второй хитрец.

— Послушай, я предупреждаю тебя последний раз! Твой компаньон призвал тебя все отрицать, но тебе же будет лучше, если скажешь правду.

— Когда он успел мне сказать это, сэр?

— Перед тем как вы вошли в этот закуток.

— Ничего он мне не говорил, сэр!

— Не тебе ли он тихо сказал: «Шуэт пут тек»?

— Да… он сказал, сэр…

— Что это означает по-китайски?

— Это значит «идем, пошли»…

— Эй, ты, конечно, парень хитрый, но меня не проведешь. «Пойти» — по-китайски «лай», «идти» — «кью», а «шуэт пут тек» значит «нельзя ни в чем признаваться». Или я не прав?!

Первый китаец, уже успевший подняться, растерянно стоял у стойки и держался ладонью за раздувшуюся щеку. В этот момент он оторвал руку от лица, подав своему напарнику предостерегающий знак рукой. Но второй китаец уже ничего не видел, а только пятился назад. В страхе уставившись на Олд Шеттерхэнда, он, заикаясь, спросил:

— Как? Сэр… вы… говорите по-китайски?

Олд Шеттерхэнд, воспользовавшись замешательством, быстро задал новый вопрос:

— Кто был тот индеец, что заставил вас отдать оружие? Китаец был настолько поражен, что сам шагнул в расставленные сети:

— Он назвался Черным Мустангом, вождем команчей.

— Пут и-ен пут йи-и! — не выдержал другой, опиравшийся о стойку.

Этот испуганный возглас означал: «Не говори ни слова!»

— Тиен на, агаи ин! («О небо, горе, горе!») — застонал его напарник, слишком поздно осознавший свою ошибку.

— Замолчи, — посоветовал ему, улыбаясь, Олд Шеттерхэнд. — Китайский вам не поможет, сами видите. Если будете отпираться и дальше, то сегодня же вас вздернут — вина ваша доказана! Выкладывайте все как было, тогда мы, может, подарим вам жизнь.

— Подарите жизнь, сэр? — с надеждой переспросил второй китаец, упрямства у которого было поменьше, чем у первого. — Каким же тогда будет наше наказание, сэр?

— Это будет зависеть от вашей честности. Расскажете всю правду — отделаетесь легче, чем думаете.

Украдкой китаец взглянул на своего приятеля, который в ответ кивнул. Итак, оба сына Поднебесной, отчасти сами, отчасти при помощи вопросов, поведали в конце концов о том, что же произошло на самом деле. А когда они закончили, один из них обратился к Олд Шеттерхэнду:

— Теперь, когда мы вам все рассказали, сэр, мы надеемся, что вы исполните свое обещание и, возможно, не станете нас наказывать…

В тот же миг на него чуть не набросился инженер, которого едва смогли удержать:

— Ты что вообразил, подлец? Отпустить вас просто так? Да об этом и разговоров быть не может! Самое малое, что я могу предложить, — это сто плетей!

После этих слов китайцы явно приуныли. Виннету переглянулся с Шеттерхэндом, и белый спросил вождя:

— Какой приговор вынесет мой краснокожий брат ворам? Апач молча посмотрел куда-то перед собой, после чего на его бронзовом лице промелькнула усмешка. Быстрым движением обеих рук он изобразил скальпирование.

Белые сразу смекнули, о чем речь, и их лица стали серьезными. Китайцы, однако, не поняли этого жеста, вопросительно уставившись на Олд Шеттерхэнда.

— Встаньте на колени вот здесь, рядом друг с другом! — приказал тот.

Они послушно исполнили волю охотника.

— Снимите шапки!

Оба скинули свои плоские бескозырки. В следующий миг в руке Шеттерхэнда блеснул нож. У всех присутствующих захватило дух, ибо люди решили, что белый охотник в самом деле хочет пролить кровь. Два молниеносных хватающих движения левой рукой, два молниеносных взмаха правой — и Олд Шеттерхэнд отсек ворам… не головы, а всего лишь косы.

У присутствующих вырвался вздох облегчения, а китайцы от ужаса словно окаменели. Утрата косички для сына Поднебесной — страшнейший позор! Это та ситуация, когда волосы дороже жизни. Именно поэтому оба китайца в первый момент опешили — настолько все быстро произошло. Потом, не зная куда деться от позора, оба, натянув шапки, под всеобщий хохот с громкими стенаниями бросились вон из помещения.

Но Олд Шеттерхэнд и Виннету не смеялись. Первый совершенно серьезно произнес:

— Эта сцена выглядит для вас комично, но в ней нет ничего смешного, господа. Эти китайцы, по их понятиям, сейчас наказаны куда сильнее, чем если бы их надолго упрятали за решетку!

— А я выгоню их, мне на службе ворюги не нужны! — вскричал инженер.

— Прогонять их вовсе не обязательно. Без косичек они и так не рискнут показаться на глаза никому из своих соотечественников. Думаю, этой же ночью они исчезнут отсюда.

— Ну ладно, такой поворот и меня устроит. Надо только поглядеть, чтобы вместе с ними не исчезло еще что-нибудь. А эти косы я возьму себе на память.

Инженер наклонился, собираясь поднять волосы, но Олд Шеттерхэнд тронул его за рукав и твердо сказал:

— Не торопитесь, сэр! Эти косы получит кое-кто другой.

— Кто же?

— Токви Кава, великий вождь команчей.

— Но зачем?

— Это насмешка в его адрес. Виннету не зря придумал всю эту экзекуцию. Вы ведь сами убедились в том, что Черный Мустанг намерен напасть на лагерь?

— Да.

— А знаете вы, что за добычу намеревался он здесь захватить? Думаете, ваши деньги? — усмехнулся Олд Шеттерхэнд.

— Наверное, нет — краснокожим не нужны доллары, кроме этого Ято Инды, который жаждал их получить за свою измену. Команчей, по-видимому, интересует оружие и припасы.

— Несомненно, но еще и косички китайцев!

— Вы полагаете?

— Да. Кто знает индейцев, не ошибется на их счет. Такая масса скальпов с косами в локоть длиной — добыча весьма престижная. Но завладеть ею команчам не удастся, потому что для меня все люди равны, цвет кожи тут не при чем. А Черному Мустангу я вручу эти косы, чтобы ему не было так горько за провалившийся план.

— О-о, отличная мысль! Этот Мустанг обезумеет от злости. Такое мог придумать только Олд Шеттерхэнд!

— Тут вы заблуждаетесь. Я же сказал, что идея принадлежала Виннету.

— Виннету? Но мы от него не слышали ни единого слова.

— Он мне подал знак. Мы давно привыкли понимать друг друга без слов. — Говоря это, белый охотник свернул косички и спрятал их.

— Мой брат Шеттерхэнд понял меня правильно, — кивнул Виннету. — Для вождя команчей будет великим унижением, когда он получит от нас косы без скальпов.

— Возможно, возможно, — произнес инженер не без сомнения. — Но одно дело — слова, а в жизни все складывается по-иному! Прежде чем мы вручим эти косы Черному Мустангу, нам предстоит отразить нападение команчей и захватить его в плен. У меня, однако, замирает сердце при одной лишь мысли о нападении. Иметь бы нам здесь рабочих, как у моего коллеги со станции Рокки-Граунд! У него там, в горах, более восьмидесяти человек, хорошо управляющихся с оружием. Китайцы на взрывных работах ему вообще не нужны.

— Вы сказали, Рокки-Граунд? — переспросил Олд Шеттерхэнд. — Эта местность давно так называется?

— Нет, мы ее сами так назвали.

— И далеко это отсюда?

— Вовсе нет. По полотну на паровозе можно добраться за полтора часа.

— Хм! Округу я знаю неплохо, а Виннету — еще лучше. Но последний раз мы заглядывали в этот край, когда ни вас, ни вашей железной дороги и в помине не было. Я даже не знаю, куда ведет трасса. Не могли бы вы вспомнить старое, собственное название той местности? Достаточно будет припомнить какую-нибудь долину, гору или реку.

— Станция Рокки-Граунд расположена в долине, которую пересекает подножие какого-то безымянного горного массива. Я знаю, что краснокожие называют его Уа-пеш. Но что это означает — понятия не имею.

— «Уа-пеш», — повторил Виннету так, словно название напомнило ему о чем-то важном.

Все посмотрели на него в ожидании разъяснений, но вождь сделал движение рукой в сторону Олд Шеттерхэнда и произнес:

— Пусть мой брат Шеттерхэнд говорит вместо меня. Он об этом хорошо знает.

Взгляды присутствующих снова были направлены на белого охотника. Тот тихо хмыкнул, кивнул головой и обратился к инженеру:

— Уа-пеш — означает почти то же самое, что и ваше название Рокки-Граунд, — Скалистая долина. Я знаю, вы в курсе, что мы собирались отправиться к Ольховому роднику, а представляете, где это?

— Нет. Знаю только, что вы хотите быть там завтра вечером. Стало быть, Ольховый родник расположен где-то в дне пути верхом.

— Все верно — целый день верхом придется петлять по прериям и ущельям. Но, как я понял, железнодорожная трасса идет по прямой, так что от станции Рокки-Граунд до Ольхового родника можно добраться верхом всего за три часа. Ваша информация дает нам в руки все козыри, которые команчам, похоже, крыть будет нечем.

— Хотелось бы… Но растолкуйте поподробнее, — попросил инженер.

— Сначала я попрошу вас пояснить, как вы поддерживаете связь с людьми из Рокки-Граунд?

— У нас есть телеграф, так что в любой момент можно отправить депешу.

— Отлично. А рельсы? Они уже проложены до самой станции?

— Да, вот уже две недели, как трасса достроена. Здесь сейчас самый последний железнодорожный узел.

— Какого типа у вас вагоны?

— Ну-у, пассажирских нет — есть только товарные, что используются для перевозки леса и других материалов.

— Годится. Сейчас у вас они имеются?

— Целая дюжина.

— А паровоз?

— Вот паровоза нет, он вечером уехал обратно в Рокки-Граунд.

— Значит, сейчас он уже там?

— Да, конечно.

— В таком случае, будьте любезны, телеграфируйте туда сообщение, чтобы они поскорее прислали паровоз обратно. Сейчас все объясню, и вам станет ясно. Черный Мустанг давно хотел напасть на лагерь, но сегодня основной их замысел провалился, и им ничего не остается, как только напасть, прежде чем в лагере возведут укрепления и примут другие меры предосторожности. Я полагаю, они могли бы напасть уже сегодня, если бы не серьезные препятствия. Черный Мустанг приходил только с несколькими воинами, и его стоянка далеко отсюда. Метис скоро примчится к нему, если уже не примчался, и расскажет о том, что произошло. Вождь будет убежден, что мы в эту ночь не сомкнем глаз. Он уже узнал, что утром я и Виннету отправимся к Ольховому роднику. Схватить нас для него сейчас гораздо важнее, нежели заполучить добычу, которая ждет его здесь. Он поспешит к Ольховому роднику, чтобы устроить нам там засаду. Мустанг думает, что ему это легко удастся, потому что мы остались без наших «волшебных» ружей. Он воображает себе, что потом, захватив нас, поправит свои дела — он преспокойно вернется сюда за длиннокосыми скальпами китайцев. Тянуть с этим делом вождь не станет, иначе вы успеете хорошо подготовиться. Мы должны опередить его! Я и Виннету должны оказаться у Ольхового родника раньше команчей и разузнать их планы.

— Сэр! — снова прервал его инженер. — Но это смертельно опасно! А если вас схватят или убьют?

— Нас не схватят, тут вы можете быть спокойны. Настоящего вестмена можно захватить врасплох только тогда, когда он не ведает об опасностях, грозящих ему. Повезло, что ваша Рокки-Граунд расположена недалеко от Ольхового родника. Как только вернут паровоз, мы поедем на нем в Рокки-Граунд, а оттуда — верхом до Ольхового родника, где будем уже на рассвете. Если мы узнаем, что вам грозит серьезная опасность, то быстро вернемся в Рокки-Граунд, а оттуда по железной дороге привезем с собой всех местных рабочих и устроим команчам достойный прием.

Услышав такие обнадеживающие речи, инженер даже вскочил с места:

— Великолепная идея! Тогда бояться нечего — перестреляем всех этих краснокожих каналий!

— Значит, договорились?

— Полностью вам доверяю, мистер Шеттерхэнд. Я перед вами в неоплатном долгу и уж постараюсь, чтобы в Рокки-Граунд вас приняли так, как вы того заслуживаете!

— Хм! Что вы собираетесь делать?

— Как только вы уедете отсюда, я дам телеграмму, что к ним прибывают сам Олд Шеттерхэнд и сам Виннету, два полубога Запада!

— Не делайте этого — так можно провалить весь наш план. Никто не должен знать, кто мы и чего хотим. Все это может дойти до ушей команчей. Не забывайте о метисе, который пользовался вашим полным доверием.

— Да, вы правы. Тогда я просто сообщу, что приедут четыре пассажира. Но что же нам все-таки делать, если команчи нагрянут сегодня ночью?

— Я вас уверяю, этого не случится! Однако меры необходимой предосторожности не помешают. Прикажите разжечь костры со всех сторон лагеря и обязательно выставите часовых. Если команчи вопреки нашим суждениям находятся где-то рядом, они увидят, что вы готовы к обороне, и не отважатся напасть сегодня.

— Да, пожалуй, так будет лучше. Я все сделаю, как вы говорите.

Инженер удалился, чтобы телеграфировать своему коллеге. Вскоре вокруг лагеря разожгли множество костров, свет от которых едва ли не освещал всю долину. О сне никто не помышлял. Колея была подготовлена к встрече паровоза, и в течение часа люди ждали прибытия состава.

Пока ожидали паровоз, для четырех пассажиров и их лошадей подготовили большой товарный вагон, внутри которого соорудили нечто похожее на сиденья. Когда поступило сообщение, что паровоз со станции Рокки-Граунд вышел, коней погрузили в вагон, а их хозяевам приготовили крепкий грог. Через полтора часа прибыл паровоз, к которому быстро прицепили вагон. Пассажиры заняли свои места, и маленький состав, если его можно так назвать, тронулся в обратный путь, постепенно набирая скорость.

Вскоре он уже несся по трассе, по-американски весело и беззаботно, невзирая на глубокую ночь и только-только проложенные рельсы. Паровоз ни разу не остановился, а мимо не промелькнуло ни единого огонька — ведь между Пихтовым Лагерем и Рокки-Граунд не было ни одного населенного пункта. Горы, долины, прерия и лес — все слилось в непроглядной тьме, будто составчик мчался по гигантскому тоннелю. Примерно через полтора часа раздался пронзительный свисток паровоза, и четверо пассажиров не скрывали своей радости, когда увидели огоньки станции Рокки-Граунд. Замедлив ход, паровоз, пыхтя, остановился.

Вдоль полотна горели костры, в свете которых внимание сразу же привлекало плоское низкое здание с широким входом. Вероятно, внутри имелось несколько помещений, в одном из которых сейчас горел свет. О дверной косяк опиралась какая-то щуплая, невысокая фигура, затянутая в кожаный наряд. Ближе к колее находился еще кто-то. Когда паровоз стал, этот кто-то подошел к вагону, отодвинул в сторону полуоткрытую дверь и произнес:

— Рокки-Граунд! Выходите, господа. Поглядим, для каких таких персон коллега из Пихтового Лагеря организовал ночной рейс!

— Сейчас увидите, — ответил Олд Шеттерхэнд, спрыгивая на гравий. — Вы здесь командуете?

— Я инженер, сэр. А вы кто?

— Давайте зайдем внутрь — там, на свету, вы все узнаете. Найдется ли здесь место, где можно оставить лошадей?

— Посмотрим. Сначала сами выйдите из вагона! Теперь и остальные трое спустились на перрон. Инженер беззастенчиво заглянул в лицо каждому и разочарованно хмыкнул:

— Хм! Никого не знаю. Сами не представляются, да еще краснокожий с ними! Я-то думал…

— Вы ожидали появления начальства или кого-нибудь в этом роде? — засмеялся Олд Шеттерхэнд. — Вы уж не сильно огорчайтесь, что такие простые люди, как мы, нарушили ваш сон. Не беспокойтесь, мы сейчас же двинемся дальше, а вы спокойно можете идти досыпать.

— Верхом? Так вы, наверное, охотники либо трапперы?

— Вы правы.

— И мой коллега вот так вот среди ночи позволяет будоражить нас ради каких-то…

В этот миг его перебил голос того самого щуплого мужчины, который стоял у дверей, а теперь подошел ближе:

— И мне любопытно, что это за птицы прибыли сюда среди ночи. Здесь, на Диком Западе… — Он вдруг осекся, когда Олд Шеттерхэнд, стоявший к нему спиной, повернулся на звук до боли знакомого голоса. В то же мгновение, увидев лицо охотника, худощавый так и обмер:

— Шеттерхэнд! Олд Шеттерхэнд!

— Хромой Фрэнк! — с не меньшими радостью и удивлением воскликнул Олд Шеттерхэнд.

— И Виннету! — снова вырвалось у Фрэнка.

Вождь, как всегда, хранил спокойствие. Он лишь улыбнулся, хотя тоже был очень рад.

— Это они! Олд Шеттерхэнд и Виннету! — восклицал коротышка. Продолжая восторгаться, он бросился к кровным братьям: — Позвольте мне обнять вас!

Он по очереди сжимал в объятиях то одного, то другого, не закрывая рта ни на секунду:

— Вы только посмотрите, инженер, это же два знаменитейших вестмена, о которых я твержу вам сегодня целый вечер! Разве я мог предположить, что увижу их здесь!

Инженер тотчас сменил интонацию и, поприветствовав прибывших, вежливо сказал:

— Мне не нужно ваших пояснений, мистер Фрэнк. Обоих джентльменов я знаю давно, правда, только понаслышке, но слава их гремит на все Штаты. Пойду подниму людей и…

— Стойте! — прервал его Олд Шеттерхэнд. — Мы желаем остаться неузнанными по причине, о которой вы скоро узнаете. Мы вообще не собирались здесь задерживаться, но раз уж так неожиданно встретили нашего друга Фрэнка, то часок поболтаем с ним, а потом — снова в дорогу. Скажите только, где тут можно пока оставить наших лошадей?

— Мистер Шеттерхэнд, ваши кони будут иметь все! Я-то знаю, на каких сокровищах вы разъезжаете. Будьте моими гостями, проходите в зал, а коней берите с собой.

Залом оказалось то самое плоское здание. Освещенная его часть служила баром и местом отдыха для всех жителей Рокки-Граунд. В этом же здании имелось помещение для хранения ценных товаров. Сегодня оно пустовало — туда и завели лошадей.

Когда прибывшие вошли в бар, им навстречу поднялся заспанный бодкипер[22]. Он не смыкал глаз, надеясь заработать что-нибудь на гостях, о которых говорилось в телеграмме, присланной из Пихтового Лагеря.

Прежде чем сесть, Шеттерхэнд счел необходимым познакомить Каза и Хаза с Хромым Фрэнком, к которому обратился по-немецки:

— Дорогой Фрэнк, рад представить тебе земляков!

— Вот это да! Правда? Они немцы?

— И даже саксонцы.

— Не может быть! Саксонцы! А откуда?

— Вот это — господин Хазаэль Вениамин Тимпе из Плауэна, что в Фогтланде. А это — Казимир Овадия Тимпе, его кузен из Хофа.

— Из Хофа? Хм! Так, так… Вообще-то Хоф принадлежит Баварии, и тут, похоже, кое-какие географические заблуждения… Но железная дорога из Плауэна в Хоф — полностью саксонская, а значит, господина Казимира я могу признать своим земляком. Вот только кто из них настоящий кузен: вот тот, первый, или этот, второй?

— Оба, дорогой Фрэнк, оба!

. — Оба, говорите? Хм, да уж! Так сразу и не разберешься. Больше нет никаких Тимпе с такими длинными именами?

Оба кузена кое-что уже слышали о чудаке Хромом Фрэнке, из которого, как из рога изобилия, всегда сыпались псевдонаучные несуразности и всякого рода галиматья, поэтому Каз с улыбкой ответил:

— О, нас, Тимпе, много! Есть Рехабеам Захария Тимпе, Петрус Михаэль Тимпе, Маркус Авессалом Тимпе, Давид Маккавей Тимпе, Тобиас Олоферн Тимпе, Нахум Самуэль Тимпе, Иосиф Хабакук Тим…

— Боже праведный! Если вы еще хоть раз повторите «Тимпе», я положу вас трупом, не превысив самообороны! Не в службу, а в дружбу: засвидетельствуйте мне свое почтение и подайте прошение в саксонское министерство, чтобы вам выписали какое-нибудь другое имя! В противном случае я просто порву с вами наши еще не завязавшиеся отношения!

— Хм! Давайте упростим дело. Добрым друзьям мы позволяем называть нас кратко: Каз и Хаз вместо Казимир и Хазаэль. Будете называть нас так?

— Ну, это мне больше по нутру, стало быть, и я вам добрый приятель. А теперь присядем… о, это еще что?

Вопрос касался полных тарелок и непочатых бутылок, которые бодкипер уже успел ловко расставить на столе. Его мина красноречиво говорила о том, что все вопросы — к инженеру. Последний разъяснил, что для него великая честь принять таких джентльменов у себя. По американским обычаям отказаться от угощения — значит сильно обидеть хозяев. Хромой Фрэнк и оба Тимпе охотно принялись за еду. Олд Шеттерхэнд ел мало, иногда чуть пригубляя маленький стаканчик с вином, а Виннету не пил и не ел вообще. Он всегда был убежден, что «огненная вода» — злейший враг краснокожих, как, впрочем, и белых тоже. За едой разговор завязался быстро. Олд Шеттерхэнд прежде всего хотел узнать, каким ветром сюда занесло Фрэнка. Маленький саксонец пояснил:

— Так уж повелось: стучи не стучи в вашу дверь, никто не откроет — вы вечно где-то в пути. Так оно и получается: хочешь поговорить — гоняйся за вами по всему Западу! На этот раз мне тоже надо было обсудить кое-что важное, потому я сел на речной пароход, что ходит вверх-вниз по Эльбе, и решил добраться до вас. Но когда я прибыл на место, вас, естественно, дома[23] не оказалось; мне сказали, что вы где-то здесь — хотите с Виннету повстречаться. Где конкретно, так я и не узнал. Тогда я решил отправиться следом, хорошенько запер мою виллу «Медвежье Сало» [24] и что есть духу примчался сюда, в Штаты. Я ведь знал, что у апачей-мескалеро всегда можно получить о вас самые точные сведения. Мы забрались так далеко, что дальше — некуда, аж до верховьев Арканзаса, потом через Санта-Фе отправились к Рио-Пекос…

— Ты говоришь «мы»? Так ты был не один?

— Ха! Конечно, нет! Со мной мой кузен Дролл!

— Тетка Дролл? Где он прячется? Где ты его оставил?

— Никто его не оставлял. А где он прячется — в кровати!

— Но, Фрэнк, почему ты его не разбудишь? — продолжал удивляться Олд Шеттерхэнд.

— Нашему добряку прописан сон — он болен.

— Болен? В таком случае его нужно осмотреть! Болеть здесь, на Диком Западе, — дело совсем иное, нежели полеживать в постельке дома. У него что-то серьезное?

— Не то чтобы очень серьезное, но весьма болезненное, я полагаю. Из-за болей, которые Дролл мужественно терпел, мы с трудом добрались до Форт-Обри, где его наконец осмотрел доктор. Долго он его смотрел, надо сказать, а потом назвал болезнь Дролла не иначе как «sciatica».

— Хм, значит, ишиас!

— Да, в ногах у бедняги настоящий остров Ишиа![25]

— Но ведь раньше его это не беспокоило! — улыбнулся Олд Шеттерхэнд. — Где это он заполучил такую штуку?

— Такое у него впервые, это точно.

— Доктор установил причину?

— Доктор? Я облегчил работу лекарю, ибо сам поведал ему о ней.

— Ты?

— Ну да, я! Неужели вы думаете, что я слепец, не замечающий очевидного? Разве что если бы меня поразила египетская слепота!

— Так в чем же причина?

— Все дело в лошади, которая до сих пор не отучилась спотыкаться.

— Как это произошло? — спросил Олд Шеттерхэнд, едва подавляя смех.

— Я уже говорил, что от Арканзаса мы поехали верхом. Моя скотина — не подарок, она и сейчас при мне, но это цветочки — она хоть выносливая! Что касается цаплеобразной клячи Дролла, то тут мне просто нечего сказать… В общем, надули нас, когда мы покупали лошадок, а уж с его кобылой — вдвойне! Вечно она спотыкалась, а когда на пути не было ни канав, ни камней, ни древесных корней, эта тварь путалась в… собственных ногах.

— Но кто же покупает такую лошадь?!

— Когда до зарезу нужен конь, а под рукой ничего нет, кроме этой хромой скотины, куда денешься?

— Ну хорошо, только я пока не заметил связи между хромой лошадью и ишиасом.

— Вот-вот, и мы поначалу не заметили. А тут вдруг как гром среди ясного неба! Едем мы себе в прекрасном настроении по зарослям, среди высокой травы, и не подозреваем, что проклятая судьба уже поджидала нас в виде скрытого в траве пенька. Так вот, эта дуреха Дролла ни с того ни с сего спотыкается о пень передними ногами и в испуге шарахается в сторону. Бедняга Дролл пулей вылетает из седла. Да так, что приземляется на пень, словно садится в кресло. В тот же миг я слышу два звука: крик и треск. Крик, понятно, Дролла, а вот что трещало — то ли тоже Дролл, то ли пень, — я до сих пор и не понял. Однако сдается мне, это был Дролл, поскольку и сегодня, похоже, не все его суставы на месте. Тогда он не мог встать, а я из последних сил пытался помочь ему подняться из низкого партера в бельэтаж, но он снова падал в свое «кресло». Так я и не смог придать ему положение, в котором бы он не стонал и не вскрикивал. А всему виной этот проклятый спотыкач о четырех ногах!

Добрый Фрэнк имел обыкновение рассказывать обо всем своеобразным языком, но вовсе не для того, чтобы позабавить остальных, а просто потому, что по-другому не умел. Фрэнк искренне любил своего кузена и уж никак не желал, чтобы его рассказ вызывал у кого-то усмешку. Оба Тимпе не спускали с него глаз, и по их теплому выражению было видно, что этот забавный коротышка пришелся им по душе.

— Начинаю понимать, — кивнул Олд Шеттерхэнд. — Рассказывай дальше.

— Мне стоило адских трудов собрать моего Дролла по частям и придать ему первозданный вид: я дергал его за ноги, встряхивал, растирал, подпирал сзади и спереди, и в какой-то момент он все же вскочил, но не от того, что ему стало легче, а от боли! После этого я еле-еле помог ему взгромоздиться на лошадь, уже на мою, поскольку спотыканий своей он бы уже не вынес. Целых два дня потребовалось мне, чтобы дотащить его до Форт-Обри. За это время он потерял в весе фунтов пять, а то и шесть! Два дня, подумать только! Эти дни я не забуду до конца дней своих! Его стенания и стоны! А моя езда на этой злосчастной кобыле, которая раз за разом продолжала спотыкаться! Боли его становились все сильней, а мое сердце екало все тревожней, пока мы наконец не оказались у ворот Форт-Обри. Там за него взялся док[26] с банками, горчичным тестом, шпанскими мушками и скипидарным маслом.

— Ему полегчало? — уточнил Олд Шеттерхэнд.

— Да, постепенно. Минула неделя и можно было подумывать о продолжении путешествия. Так, потихоньку, мы тронулись в путь. С горем пополам приехав сюда, он почувствовал, что ему нужно передохнуть еще пару дней.

— И сколько вы здесь?

— Два дня. Завтра утром собирались двигаться дальше — в Санта-Фе.

— До Санта-Фе путь неблизкий. Куда вы хотели поехать прямо отсюда?

— В горы Ратон, через Ольховый родник.

— Хм… Там утром будет Черный Мустанг с большим отрядом команчей.

— Черный Мустанг, этот дикий палач? — вмешался инженер с тревогой в голосе. — А что ему там надо, у Ольхового родника, так близко отсюда? Может, он задумал чего против нас, а, мистер Шеттерхэнд?

— Не против вас. Это касается меня и Виннету. Он знает, что мы едем туда, и хочет нас схватить.

— Дьявол! Теперь-то вы уж, конечно, туда не сунетесь!

— Напротив, именно потому туда мы и поедем, а может быть, и вы тоже.

— Я? Скажу честно: я с удовольствием при случае влепил бы этим краснокожим под хвост пару фунтов пороху, но вот самому лезть на рожон мне не очень хочется.

— Никуда лезть не придется. Речь идет о вашем коллеге и его людях из Пихтового Лагеря. Им грозит нападение команчей. Это и есть та самая причина, из-за которой мы прибыли сюда на вашем поезде. Нам нужна ваша помощь.

— В таком случае беру свои слова обратно. Вот оно в чем дело! Мой почтенный коллега — специалист хоть куда, но в делах с индейцами не большой мастак. Однако, вы с ним можете смело положиться на меня и моих людей.

— Сколько у вас здесь рабочих?

— Около девяноста человек, все белые. Это дельные ребята, которые неплохо обращаются с оружием. Но нам все же хотелось бы знать, как обстоят дела?

Инженер оказался более решительным и предприимчивым, нежели его коллега из Пихтового Лагеря, и в нем Олд Шеттерхэнд сразу нашел себе помощника. Охотник вкратце описал события прошедшего вечера, поделился своими мыслями по этому поводу. Когда он закончил, инженер поднялся и протянул Шеттерхэнду руку со словами:

— Идет, сэр! По рукам! Можете использовать меня и моих людей в любое время.

Хромой Фрэнк не преминул вставить по-немецки:

— И меня тоже! Этому Наичернейшему Мустангу остались считанные часы! Ведь за дело берется настоящий боец! А сейчас я пойду и приведу еще одного героя нашего девятнадцатого века, которого невозможно оставить не у дел.

Коротышка вскочил и исчез. А когда вскоре появился опять, привел за собой страдальца Дролла. Видно было, что тот пережил немало, хотя глаза его поблескивали чрезвычайно живо, а поведение вовсе не выдавало сильных страданий. Дролл искренне обрадовался такой нежданной-негаданной встрече и заявил, что независимо от того, позволит его здоровье или нет, он вместе со всеми отправится к Ольховому роднику.

Виннету, который прежде не проронил ни слова, задал Дроллу сразу несколько вопросов, которые свидетельствовали о его довольно широких познаниях о строении и болезнях человеческого тела. Оказалось, что у Дролла и в самом деле ишиас. Затем Виннету встал, раскрыл свою кожаную сумку, в которой обычно носил целебные травы и только ему известные лекарства, осмотрел ее содержимое и спокойно произнес:

— Пусть мой брат Дролл проводит меня к своему лежбищу.

Оба вышли. Через минуту присутствующие услышали громкий, душераздирающий вопль.

— Это Дролл! — вскочил с места Хромой Фрэнк. — Что Виннету с ним делает? Его крик распилит мне душу, как свеженаточенная пила!

Он хотел было выйти, но Шеттерхэнд остановил саксонца и успокоил его:

— Останься, дорогой Фрэнк! Виннету знает, что делает! Индейцам известны такие средства от болезней, о существовании которых наши лучшие лекари и не подозревают.

Тут же появился Виннету.

— Наш брат Дролл был вынужден еще раз вытерпеть сильную боль, чтобы потом стать здоровым, — произнес вождь апачей. — Сейчас он немного отдохнет, но через час он ощутит себя полным сил и снова будет с нами.

В самом деле, где-то через час явился Дролл и на свой любимый альтенбургский лад толкнул речь:

— Разве не здорово, друзья мои! Я словно заново родился! Не знаю, что там сделал Виннету: не то натянул нерв, не то разорвал его… да не все ли равно, в конце концов! Теперь я снова могу сесть верхом, а кое-кто узнает, что у Тетки Дролла есть еще порох в пороховницах, если надо!

Глава 3

У ОЛЬХОВОГО РОДНИКА

Горный массив Уа-пеш, у подножий которого находилась станция Рокки-Граунд, до самых вершин был покрыт густым черным лесом. Ручьи, стекающие с гор, в долине сливались в единый поток, который держал курс на юго-восток, чтобы дальше свернуть на север. В том самом месте, где рожденная в горах река делала крутой поворот, в нее впадал поток поменьше, бравший начало у подножия другой горы, стоявшей чуть поодаль и еще с давних времен именуемой Корнер-Топ[27]. Уа-пеш и Корнер-Топ встречались под углом. Обе завершали вытянутые горные цепи, со всех сторон окаймляющие широкую долину. Сама долина извивалась гигантской змеей меж бесчисленных скальных вершин и обломков, так что проложить по ней железнодорожные рельсы было практически невозможно. Поэтому строителям, которым требовалось кратчайшим путем соединять Пихтовый Лагерь с Рокки-Граунд, пришлось взрывать скалы, поскольку лагерь располагался в самом начале долины и от станции Рокки-Граунд его отделяла лишь стена горной цепи.

Команчи, скорее всего, сначала должны были спуститься с гор, а потом двигаться по извилистой долине, ибо со времен предков для них не существовало другой дороги, ведущей к Ольховому роднику. Олдер-Спринг, или Ольховый родник, окруженный высокими ольхами, брал начало у подножия Корнер-Топа, а его ключевая вода примыкала к потоку побольше, как раз в том месте, где тот сворачивал на север. Петляющая долина, узким языком выползающая из лабиринта горных цепей, дальше резко расширялась, превращаясь в равнинную прерию, по которой бежала река, рожденная упомянутыми двумя потоками. Она терялась среди сочной травы, которая была так высока, что в ней спокойно могла скрыться большая группа людей.

Если вспомнить события в Пихтовом Лагере, нетрудно предвидеть, что мог принести день грядущий. Команчи были твердо уверены: Олд Шеттерхэнд и Виннету поспешат к Ольховому роднику, где их во что бы то ни стало надо схватить. Виннету и Шеттерхэнд не должны догадаться, что команчи идут к Ольховому роднику, а потому надо приложить все усилия, чтобы эти двое ничего не заподозрили. Само собой разумеется, индейцы не станут действовать в лоб и не пойдут к цели прямым путем, они будут скрываться где-то поблизости, но вот где — пока это было загадкой.

И все же Виннету и Шеттерхэнду не составило большого труда хорошенько оценить обстановку, встать на место противника и вникнуть в суть его плана. Поскольку источник находился на правой стороне долины, команчи соответственно будут держаться левой и проедут через узкий горный проход дальше, в открытую прерию, чтобы потом сделать крюк и появиться с противоположной стороны. Таким способом они не оставят у родника и в окрестностях никаких следов. Вернувшись со стороны прерии, команчи укроются вблизи ключа и будут тихо поджидать своих противников, чтобы потом подкрасться к ним, окружить и захватить в плен. Значит, чтобы опередить индейцев и выследить их, нужно выехать в прерию раньше и сделать еще больший крюк, чем тот, который предположительно могут дать краснокожие. Олд Шеттерхэнд и Виннету все это знали, поэтому лишь забрезжил рассвет, они выехали со станции, но не двинулись вдоль Уа-пеш, а свернули налево, к прерии.

На смену вчерашней буре явилось поистине чудесное утро. Воздух был свеж, прохладен и чист, а солнечный свет искрился в каплях росы, повисших на травяных стеблях. Природа словно проснулась, представ во всем своем великолепии. Поездка верхом в такую рань, среди такой красы, могла доставить истинное наслаждение кому угодно, но только не вестмену, намеревающемуся выслеживать врага. Редкое пофыркивание лошадей и глухой стук их копыт в такую погоду слышны издалека, а еще влажная трава долго будет хранить следы, создавая опасность для любого всадника, оставившего их.

Отряд из шести человек, удалившись достаточно далеко от Уа-пеш, двигался теперь на юг, в сторону горы Корнер— Топ. Ольховый родник начинался на западных ее склонах, но Виннету и Олд Шеттерхэнд ехали так, чтобы приблизиться к горе с востока. Они намеревались запутать преследователей. Склоны Корнер-Топа не были полностью покрыты лесом, на них при желании можно отыскать хорошее местечко для наблюдательного пункта, откуда появление команчей нетрудно будет заметить.

Обогнув прерию по большой дуге, всадники достигли подножия гор с восточной стороны. Осмотревшись в поисках укрытия, они без труда нашли его. Там оставили лошадей под присмотром четырех человек, а Виннету и Олд Шеттерхэнд взобрались на склон, чтобы оттуда осмотреть долину.

Редкий случай: четыре саксонца вместе, в самом сердце Дикого Запада, в лесной чаще, у Корнер-Топа! Хромой Фрэнк не замедлил высказаться по этому поводу:

— Судьба столкнула нас здесь для особой миссии!

— Вы правы, дорогой Фрэнк, — кивнул Хаз.

— А как же иначе? Я прав всегда! Вы скоро легко сможете убедиться в этом, а что касается всего прочего, то сам я настоящая загадка. Блестящие способности я держу при себе — лишь изредка люди могут заглянуть в недра моего необъятного разума, чтобы восхититься запрятанными там сокровищами. Как раз сейчас и наступает сей редкий момент! Это просто праздник для вас… ну и для меня, конечно. Вам ведь очень хочется знать, как мы сегодня справимся с команчами? Я уже готов довести до вас необходимое и позволю направлять ко мне любые ваши вопросы. Говори первым ты, дорогой мой кузен Дролл!

Дролл слишком хорошо знал, чем могут закончиться подобные измышления Фрэнка, потому покачал головой и произнес:

— Почему я, дорогой Фрэнк? Готов уступить первенство этим двум джентльменам.

— Ты прав, кузен! Никогда не забуду одного профессора зоологии, который всегда говорил: «Учтивость — это тот врожденный навык, от которого невозможно избавиться». Пожалуй, эта его мысль имеет под собой глубокие корни. Ладно, пусть Каз скажет, что он хотел бы узнать от меня.

— Я? — вскинул брови тот. — Ничего мне не надо…

— Как? Совсем ничего? — искренне удивился Фрэнк.

— Абсолютно ничего, — подтвердил Каз.

— Ну а вы, Хаз?

— Тоже ничего, — ответил второй Тимпе.

— И вы это серьезно?

— Вполне.

Фрэнк скорчил такую гримасу, словно случилось что-то ужасное, чего он не в состоянии понять. На лице его нарисовалось удивление, затем глубокое раздумье и наконец гнев.

— Такого еще не бывало! — сердито забормотал малыш. — Или вы действительно те люди, которые ничего не хотят слышать, ничему не стремятся научиться у охотника прерий и укротителя медведей Гелиогабала Морфея Эдварда Франке? Мы здесь сидим в засаде — дожидаемся индейцев, собираясь перехитрить их и покарать за их наглость, но как-то забыли, что все это сможем осуществить только при незаменимом участии моей богатой опытом персоны! И в то же время рядом со мной находятся некие особы людской породы, которые убеждены, что им нечего меня слушать!

Пока в укрытии разыгрывалась эта забавная сцена, Шеттерхэнд и Виннету добрались до самой высокой точки Корнер-Топа. Как уже говорилось, наверху было достаточно пространства, не занятого лесом, откуда открывался отличный обзор окрестностей. Лучшее место, идеально подходящее для того, ради чего сюда прибыли оба кровных брата, оказалось на западной стороне вершины. Отсюда, сверху, долина просматривалась как на ладони, виден был даже ее противоположный край, находящийся на расстоянии, значительно превышающем английскую милю. Здесь белый и индеец остановились.

Они молча сели рядом и в течение нескольких часов не проронили ни единого слова, несмотря на то, что каждая минута неотвратимо приближала события, когда решался вопрос жизни и смерти. Если бы кто-нибудь понаблюдал за ними со стороны, он не усомнился бы, что этих людей привело сюда лишь одно-единственное желание — отдохнуть. Ни выражения лиц, ни взгляды обоих не выдавали, что их внимание обращено только на запад, что они сосредоточенны и что ни одно движение в долине не ускользнет от их острого глаза. В этом-то и заключается великое искусство вестмена, что даже при наивысшем нервном напряжении и полной концентрации внимания он сохраняет полное спокойствие и кажущееся безразличие. Не один настоящий герой Дикого Запада вышел сухим из воды в рискованных ситуациях и одержал немало побед благодаря великолепному владению чувствами и мимикой только лишь потому, что невозможно было догадаться, о чем он думает, к чему стремится, что ощущает и что намеревается предпринять.

Оба преданных друга сидели рядом, слегка прикрыв глаза, словно дремали. Между тем они четко слышали, как в двадцати шагах от них дрозд вытягивал из земляной норы червячка, и, разумеется, не могли не заметить грифа, крохотным пятнышком возникшего на небе с западной стороны.

— Уфф! — нарушил молчание Виннету.

— Да, — кивнул Олд Шеттерхэнд, — прибыли.

В долине, как и прежде, не появилось пока ни одной живой души, там было пустынно и тихо. Однако поведение парящего в воздухе грифа говорило сведущему глазу, что внизу, прямо под птицей, жаждущей легкой поживы, есть живые существа. Гриф неожиданно принял чуть влево и, удаляясь от изгиба долины, сделал большой круг, вернувшись на старое место, и потом снова завис там. В тот же миг в долине появился какой-то всадник. Он остановился на мгновение, чтобы осмотреться, затем, не заметив ничего подозрительного, двинулся дальше. За ним потянулась целая цепочка других ездоков. Распознать их для вестменов было нетрудно, хотя издалека лошади казались маленькими собачонками. Оба кровных брата насчитали примерно восемьдесят человек. Глаз Виннету был чрезвычайно остер — он издалека увидел все, что нужно.

— Это они, команчи, — уверенно произнес вождь апачей.

— Во главе едет Токви Кава?

— Да. Вождь думает, что очень хитер, но ошибается.

Взгляды белого и индейца встретились. Уста апача тронул тихий смешок:

— Смотри, они делают так, как мы и предполагали: перебираются на другую сторону долины, чтобы мы не заподозрили, что они тоже движутся к Ольховому роднику.

Команчи ехали по другой стороне долины, пока не добрались до подножий Уа-пеш. Но и там они не изменили направления, а через проход направились в прерию, словно хотели пересечь ее.

— Скоро они сделают крюк, как мы и полагали, после чего вернутся сюда, — произнес Олд Шеттерхэнд. — Один из нас должен спуститься в долину, чтобы проследить за ними, другой пока останется здесь.

Шеттерхэнд не пояснил, зачем оставаться второму, но Виннету понял его с полуслова и кивнул в знак согласия:

— Ик Сенанда вряд ли вчера в потемках догнал команчей, но он знает дорогу и будет идти по их следу. Он тоже должен скоро появиться. Пусть мой брат ждет его здесь, а я пойду вниз, чтобы узнать, где спрячутся команчи.

Виннету тихо удалился, и Олд Шеттерхэнд остался один. Прошел час, но метис не показывался. Миновал еще час, но его все не было. Собственно говоря, он уже давно должен был появиться, но терпеливый Шеттерхэнд ждал спокойно. Он знал, что коварного полукровку сотни причин могли задержать в пути. Прошло еще полчаса — и вот наконец показался одинокий всадник, едущий точно по пути отряда команчей. Ему еще предстояло описать немалую дугу в глубь прерии, прежде чем он доберется до подножий Корнер-Топа вслед за своим дедом, а значит, раньше чем через час он там не появится. Теперь Олд Шеттерхэнд мог спокойно покинуть свой пост. Он быстро, не теряя ни секунды, спустился вниз, к своим товарищам, прятавшимся в овражке. Охотник застал их в том же месте, где покинул. Виннету тоже был с ними. Когда белый охотник поведал о том, что видел метиса, апач сказал:

— Он появился поздно. Знает ли мой брат, почему?

— Есть много причин, которые могли бы задержать его в пути, — ответил Олд Шеттерхэнд.

— А может, он умышленно так задержался? — улыбнулся Виннету.

— Хм, думаешь, что после такого бегства из Пихтового Лагеря он вернулся туда, чтобы следить за нами?

— Что? — подал голос Хромой Фрэнк, услышавший последние слова. — Быть под недремлющим оком врага?

Саксонец скорчил немыслимую гримасу и съязвил:

— Извините, заранее благодарен за такое великое удовольствие!

— Но в нашей ситуации это вовсе не худшее, — заметил Олд Шеттерхэнд.

— Не понимаю… не могу понять, хотя разума у меня в голове достаточно, а способностей понимать — и того больше! Ведь если он следил за вами, то разгадал ваш маневр! Он наверняка теперь знает, что вы ехали сюда по железной дороге и, стало быть, опередили команчей!

— Меня бы это утешило. Ты скоро поймешь, почему, дружище Фрэнк! А сейчас вместе с Виннету мы удалимся, чтобы подслушать команчей. Оставайтесь здесь, спрячьтесь и не покидайте этого места, пока мы не вернемся.

— А если вы не вернетесь?

— Вернемся, по меньшей мере один из нас. Так что не беспокойтесь. — С этими словами охотник повернулся к Виннету и спросил: — Узнал ли мой краснокожий брат, где враги разбили свой лагерь?

Вождь апачей кивнул.

— Это далеко отсюда?

— Нет, — ответил Виннету. — Пусть мой брат следует за мной.

Оба отложили ружья, которые одолжили у инженера вместо украденных и которые теперь могли помешать, после чего быстро скрылись в лесной чаще. Через десять минут Виннету вывел своего брата из леса, в котором им не нужно было особо заботиться об осторожности, на большую поляну, заваленную массой поваленных бурей деревьев. Лесные великаны, с корнями вырванные из земли, в беспорядке валялись тут и там, сцепившись друг с другом изломанными кронами.

Это был самый настоящий бурелом — последствия одного из тех ураганов, что частенько бушуют на Диком Западе, особенно в южных районах. Как правило, такой смерч налетает внезапно, сметая все на своем пути, и так же внезапно исчезает. Среди поваленных мертвых и часто высохших стволов пробивалось множество молодой поросли, да такой высокой и плотной, что даже дикому зверю непросто было продраться сквозь эти густые заросли.

— Туда? — спросил Олд Шеттерхэнд. Виннету кивнул и шепотом добавил:

— Слева скала — там нам не пройти, дальше справа прерия, где пасутся лошади наших врагов, — там нас могут увидеть охранники. Сами команчи остановились на той стороне бурелома, который тянется здесь не больше чем на двести шагов. Вот тут мы и будем пробираться.

— Мой краснокожий брат был уже там?

— Да. Белый брат скоро увидит проторенную Виннету дорожку, которую пришлось замаскировать.

— Значит, Виннету знает, где находится их лагерь?

— Да. Быть может, нам удастся подойти к нему так близко, что мы услышим, о чем они говорят.

Виннету прошелся немного по краю бурелома, выискивая оставленные им приметы, после чего опустился на землю, отбросил в сторону несколько разлапистых веток и пополз вперед по узкому коридору из сучьев и листьев. Олд Шеттерхэнд без задержек последовал его примеру. Снова он мог оценить незаурядность своего брата Виннету. За короткое время тот при помощи охотничьего ножа вырезал дорожку шириной в два фута, отсек мешающие сучья, ветки и листья, выстлав ими землю, но сверху зелень оставил нетронутой, и теперь она образовывала некое подобие навеса над тропой, благодаря которому лаз оставался незамеченным. Все это вождь проделал за то немногое время, пока Олд Шеттерхэнд следил за метисом. Разумеется, проложить тропу по прямой было невозможно, она часто сворачивала то влево, то вправо, огибая естественные препятствия в виде древесных стволов и переплетений ветвей. Даже Олд Шеттерхэнд не смог бы так великолепно справиться с задачей.

Апач обо всем позаботился заранее, и братьям практически не пришлось пользоваться ножами. Это позволило им сосредоточить все свое внимание на том, чтобы над ними не колыхнулась ни одна веточка и не выдала их присутствия команчам. По дороге они наткнулись на двух ядовитых змей, но для настоящих вестменов такая встреча не могла быть неожиданностью. Первая успела улизнуть, а другой Виннету молниеносно отсек голову и швырнул ее в сторону.

Через несколько минут белый охотник почувствовал едва различимый запах дыма, значит — лагерь команчей совсем близко. Дальше тропа расширялась — Виннету заранее все предусмотрел, — Олд Шеттерхэнд мог теперь тихо подползти к апачу и лечь с ним рядом. Вождь осторожно и неслышно раздвинул заросли и молчаливым кивком головы указал Шеттерхэнду на образовавшийся просвет.

Каково же было удивление белого охотника, когда он не дальше чем в пяти шагах от себя увидел лежащего Токви Каву. Оба кровных брата находились на самом краю бурелома, а дальше уже начиналась прерия. Слева от тропы валялось огромное дерево, под которым прямо на мягкой траве, словно в удобном логове, располагался великий вождь команчей. Его воины, также погруженные в сон, лежали чуть поодаль. Все они, похоже, чувствовали себя в полной безопасности, поскольку находились под защитой часовых, выставленных в направлении прерии. По обычаю краснокожих, да и белых тоже, кочующих по просторам Запада, вождь держал ружье на расстоянии вытянутой руки. О толстый ствол опирался большой сверток. Его содержимое было прикрыто одеялом вождя и старательно обвязано лассо. Глаза Олд Шеттерхэнда на миг блеснули, и он шепнул на ухо Виннету:

— Там наши ружья!

— Да. Вождь сейчас спит, все остальные тоже. Мы спокойно можем их забрать.

— Мой брат торопится. Пока оставим их здесь — команчи не подозревают, что уже обнаружены. Соблазн велик но проявим благоразумие. Тихо! Там кто-то кричит.

— Это охрана, — подтвердил Виннету. — Похоже, мети прибыл и скоро появится здесь.

Сигнал, услышанный Шеттерхэндом и его краснокожим братом, повторился снова, но теперь это был другой голос. Спящие проснулись, вскочив на ноги. Вместе со всеми приподнялся и сел вождь. Виннету не ошибся — появился метис. Увидев сидящего вождя, он подъехал прямо к нему и только потом слез с коня. Токви Кава был сильно удивлен:

— Это ты, сын моей дочери? Что заставило тебя спешить за нами следом? Разве я давал тебе такое указание? — Не услышав скорого ответа, вождь продолжил: — Я велел тебе следить за бледнолицыми и быть с ними до тех пор, пока мы не появимся или пока не прибудет наш посланец!

— Все так, — ответил метис, переводя дух. — Но отец моей краснокожей матери сейчас убедится, что иначе я поступить не мог.

— Должно быть, у тебя есть что сказать нам, раз ты отправился сюда только за этим и покинул Пихтовый Лагерь! Я готов выслушать все, что ты скажешь в свое оправдание.

— Ты отец моей матери и знаешь меня с момента появления на свет. Разве я когда-нибудь подводил тебя? Почему же ты сразу обвиняешь меня, не разобравшись, зачем я приехал?

— Потому что речь идет о самой большой добыче, которая когда-либо попадала к нам в руки! Мы имеем дело со злейшими врагами нашего племени — вождем апачей и его ненавистным бледнолицым другом, которого называют Олд Шеттерхэндом!

— Тебе не поймать их! — произнес внук, не скрывая своего превосходства.

— Почему? — удивился дед.

— Потому что их там давно нет, — усмехнулся Ик Сенанда. — Они еще вчера вечером покинули Пихтовый Лагерь.

— Уфф! Тогда они могут появиться здесь!

— Они не появятся, вообще сюда не приедут. Вождь замолчал, сбитый с толку, потом спросил:

— А куда они собирались?

— Не знаю, но я собственными глазами видел, как они уехали в вагоне на Огненном Коне. Белые охотники поступают так только тогда, когда их дорога очень далека, в противном случае они пользуются лошадьми.

— Ты уверен в этом?

— Да. Я уже сказал, что видел, как они сели в вагон и как Огненный Конь увез их с огромной скоростью.

— Уфф! Они же хотели приехать сюда, к Ольховому роднику! Что их погнало в другую сторону?

— Страх!

— Ерунда! Я ненавижу Виннету и Олд Шеттерхэнда, но страха они не знают.

— Возможно, и так, но с ними еще двое других бледнолицых, которые не так храбры, как эти. Из-за них-то Виннету с Олд Шеттерхэндом и покинули Пихтовый Лагерь так быстро, когда узнали, что на него готовится нападение.

— Уфф! Как они смогли это узнать? Кто им об этом сказал? Может, ты был так неосторожен…

Внук не смог с собой совладать и со злостью перебил:

— Не говори так! Это твоя вина, что наши планы раскрыты! Теперь нам не видать ценной добычи!

Жилистая рука вождя легла на пояс.

— Не забывай, с кем говоришь, мальчишка! — старый вождь был разгневан не на шутку. — Или мой нож научит тебя уважать отца твоей матери и славного вождя команчей! Как ты смеешь говорить мне, Черному Мустангу, о неосторожности!

— Ты обвиняешь меня в том, что сам совершил! Скажи, схватили бы мы сегодня вечером Шеттерхэнда и Виннету, если бы они прибыли сюда?

— Это так же верно, как и то, что ты стоишь передо мной!

— Значит, все, что принадлежало им, стало бы нашей добычей?

— Да.

— А кони?

— Тоже.

— Так почему ты не подождал до сегодняшнего вечера? Зачем ты вчера позарился на их коней?

— По-за-рил-ся? — вождь медленно повторил это слово, как будто желал убедиться в том, что не ослышался. — Что ты знаешь об этом?

— Я знаю все. Кита Хомаша, которого послали ко мне, поначалу вызвал у них подозрение, но мне удалось развеять его — бледнолицые так и не смогли ничего доказать. Но тут под деревьями неожиданно заржали жеребцы Виннету и Олд Шеттерхэнда, вызвав настоящий переполох. Похоже, бледнолицые поступили мудро — они сделали вид, будто поверили в то, что кони на самом деле сорвались с привязи, но меня не обманешь: животные были украдены. Но кем? Что ты ответишь на это?

Вождь смотрел перед собой непроницаемым каменным взглядом, он молчал. А его внук продолжал:

— Твое молчание служит мне доказательством. Так вот, бледнолицые начали искать воров…

— А те уже давно исчезли! — перебил его Токви Кава с усмешкой.

— А следы тоже исчезли? Эти двое нашли ваши отпечатки, обнаружили они и мои, а также следы Кита Хомаши. Отыскали они и место нашего разговора, разгадали наши замыслы, но, к счастью, мне удалось улизнуть. Я кинулся к вигваму, вскочил на коня и умчался оттуда. Останься я там, они бы повесили меня! Они уже собирались это сделать! Я был уже далеко, когда мне в голову пришла хорошая мысль проверить, не изменили ли свои планы эти две хитрых лисы. Я вернулся, и как раз вовремя. Они вместе с лошадьми погрузились в вагоны Огненного Коня, а потом уехали. Вот потому-то их нечего ждать здесь, у Ольхового родника. Как только они уехали, я сразу покинул Пихтовый Лагерь и помчался сюда, чтобы сообщить тебе обо всем. Теперь можешь покарать меня, если найдешь за что. Хуг!

Метис закончил свою речь и теперь ожидал, что ответит его дед. Тот несколько минут стоял с опущенной головой, затем вскинул ее резко и энергично, оглядевшись вокруг. Хотя прибытие метиса явно свидетельствовало о том, что случилось непредвиденное, никто из воинов не рискнул подойти к грозному вождю и расспросить его. Несмотря на накал страстей, внук и дед старались не привлекать своим разговором внимание остальных, а значит, никто из воинов не мог слышать упреков в адрес старого вождя. Все это несколько успокоило его, и он негромко произнес:

— Да, лошадей забрал я! Ильчи и Хататитла — такие славные кони, что нетерпение затмило мой разум! Я решил захватить их немедленно, не подумав о том, что сегодня и так смог бы завладеть ими. В твоих жилах течет моя кровь, поэтому ты не скажешь нашим воинам, к чему привело мое необдуманное решение.

— Буду молчать, — кивнул метис.

— Олд Шеттерхэнд и Виннету знают, сколько нас было вчера в Пихтовом Лагере? — продолжил вождь.

— Да.

— А знают ли они, что мы собираемся напасть на Пихтовый Лагерь?

— Только предполагают. Но они догадались, что мое имя не Ято Инда, а Ик Сенанда.

— Значит, они поняли, что ты мой внук, а следовательно, на Пихтовый Лагерь собираюсь напасть именно я! А что они говорили по поводу пропажи ружей?

— Ружей? — удивился метис. — Они у нас?

— Да, — по лицу старого вождя скользнула самодовольная усмешка.

— Уфф! Значит, они у тебя? — Метис от волнения едва не вскрикнул. — Где это ценное оружие? Говори скорей!

— Здесь, — ответил вождь, указывая на сверток.

— Уфф! Сегодня Великий Маниту взглянул на воинов-команчей светлым взором! Это добыча, о которой мечтают все племена краснокожих! Все они будут завидовать нам! Как ружья попали к тебе?

— Благодаря желтолицым ворам! Я заставил их отдать оружие нам.

Тут вождь кратко поведал внуку о том, что произошло с китайцами.

— Уфф! — закончив рассказ, воскликнул вдруг Черный Мустанг, как будто его осенила гениальная догадка. — Вот о чем я не подумал! Олд Шеттерхэнд и Виннету уехали, несмотря на пропажу оружия! Как могли они не предпринять попыток вернуть его назад?! Здесь кроется какая-то хитрость! Они никогда так просто не откажутся от своих ружей! Я уверен, что они сделают все, чтобы отыскать их.

Внук покачал головой:

— Нет, они не осмелятся. Они не знают, где их искать!

— Почему ты так думаешь?

— Здравый смысл подсказывает мне это. Эти койоты стали знаменитыми только благодаря своим ружьям. В них все их заслуги! Без них они ничто! Они в панике. Грозит нападение на лагерь, а они без ружей и, стало быть, окажутся побежденными. Теперь понятно, почему они отказались ехать к Ольховому роднику и бросили на произвол судьбы Пихтовый Лагерь. Причина одна — страх перед бесславной смертью и перед нами!

Вождь пристально взглянул на метиса. Старого Токви Каву одолевали противоречивые чувства, но в конце концов логика молодого разведчика показалась ему убедительной, и он согласился:

— Уфф, наверное, ты прав. Сами они с воем сбежали, как поджавшие хвосты псы, увидевшие палку, но их ружья теперь наша добыча! Мы можем беспрепятственно добыть скальпы желтолицых. Если в Пихтовом Лагере знают, что мы готовы на них напасть, они уже послали за подмогой. Нам надо спешить. Раз Олд Шеттерхэнд и Виннету сегодня здесь не появятся, ждать нам тут нечего. Едем немедленно! Лошади сильно устали, но если мы поедем так, чтобы с наступлением сумерек добраться до места, которое бледнолицые называют Бэрч-Хоул, они выдержат переход.

— Хочешь ударить по ним прямо из Бэрч-Хоул?

— Да. Лучшего места не найти. Я оставлю там наших воинов, а пока они будут ждать, подкрадусь к лагерю и определю, когда и как его лучше окружить, чтобы ни одна белая или желтая тварь не ушла от нас! Ты останешься здесь.

— Ты не берешь меня с собой? — удивленно спросил метис. — Почему?

— Они тебя слишком хорошо знают, а это может нас выдать. Но есть и еще одна причина, которая для меня намного важнее: вот эти три ружья.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы вернемся сюда. Мы не можем брать с собой такой ценный груз в Пихтовый Лагерь. Для меня эти ружья дороже, чем все скальпы, которые раздобудем там. Оставим ружья здесь, а завтра приедем за ними. Охранять их будешь ты, потому что ни на кого другого в этом деле я положиться не могу.

Метис колебался:

— Но я бы лучше поехал с вами, чтобы получить часть той добычи, которая мне причитается.

— Получишь. Мое слово нерушимо!

— Значит, золото и монеты — мои?

— Да. Ты — сын моей дочери и мой единственный наследник. Мудрый воин всегда должен думать обо всем. Нападение не будет опасным, но меня может поразить шальная пуля или нож, и тогда ты станешь полноправным владельцем этих ружей, которые легко могут попасть в чужие руки, если тебя не оставить с ними. Я так решил, и так будет! Хуг!

Метис, выслушав деда, перечить больше не стал. Вождь отошел от него и собрал вокруг самых известных воинов, среди которых находился и Кита Хомаша, побывавший в Пихтовом Лагере под именем Юварува. После короткого совета Черный Мустанг и все его воины сели на коней. Они снова двинулись в долину по той же самой дороге, по которой прибыли сюда. Ик Сенанда остался один, стоя рядом с украденными ружьями. Пока его товарищи двигались по долине, метис расседлал и привязал к дереву своего коня. Но он не мог уйти от соблазна, чтобы не взглянуть на знаменитое оружие. Развязав лассо, он открыл сверток и вынул оттуда все три ружья. Можно лишь представить, с какими чувствами смотрели на это Виннету и Олд Шеттерхэнд, продолжая сидеть в укрытии! Они наблюдали, с какой жадностью метис осматривает и ощупывает оружие, как блестят его глаза.

Конечно, такое не могло продолжаться долго. Виннету неслышно раздвинул заросли и выскользнул наружу. Олд Шеттерхэнд с величайшей осторожностью проделал то же самое. Потом оба тихо поднялись с земли. Несколько шагов, которые не уловило даже чуткое ухо метиса, — и они уже стояли позади него.

— Здравствуй, Ик Сенанда, — произнес Олд Шеттерхэнд. Пораженный неожиданностью, метис обернулся и увидел рядом белого и индейца. Его удивлению не было границ, он не мог ни вымолвить слова, ни двинуться с места.

— Да, — продолжил Олд Шеттерхэнд, указывая рукой на ружья. — Мы пришли сюда вот за этим.

Наконец метис пришел в себя, но даже если бы он попытался бежать, он не смог бы этого сделать, потому что смертельный страх сковал все его тело. Он медленно и молча поднялся. Белый охотник рассмеялся, глядя прямо в парализованные ужасом глаза:

— У тебя на лице страх? Ты ведь хотел нас схватить, а теперь вдруг трясешься в лихорадке!

Презрение, с которым были сказаны те слова, подействовало на метиса отрезвляюще. Продолжая держать все три ружья, он сделал шаг назад и крикнул:

— Что ты себе вообразил? Страха ни перед тобой, ни перед ним у меня нет! Что, хотите забрать эти ружья? Уфф! Попытайтесь, если сможете!

Едва закончив последнюю фразу, метис с удивительной прытью бросился бежать. На коня он сесть не мог, поскольку тот был привязан, а отвязывание отняло бы много времени, поэтому он длинными прыжками, словно борзой пес, ринулся к бурелому, чтобы скрыться в зарослях. Но он недооценил возможности противников. Едва он совершил четвертый или пятый скачок, как его уже настиг Олд Шеттерхэнд, а Виннету даже перегнал и стал у него на пути. Белый охотник выхватил револьвер:

— Стоять! А ну на место и сядь на землю. При попытке к бегству всажу пулю между ребер!

Все трое вернулись обратно. Отобрав у метиса свое оружие и нож, братья прижали его к земле. Трясясь в ярости, а может, в страхе, внук вождя команчей сознавал, что любое, даже малое, неповиновение может стоить жизни.

Олд Шеттерхэнд вложил два пальца в рот и издал резкий протяжный свист, после чего вместе с Виннету склонился над пленником. Не говоря больше ни слова, братья стали ожидать прибытия своих спутников, для которых этот свист служил условным сигналом. Хромой Фрэнк и Тетка Дролл только того и ждали, поэтому через четверть часа они вместе с обоими Тимпе с шумом выскочили из зарослей на поляну. Лошадей они вели в поводу. Прищурившись и с одного взгляда оценив ситуацию, Фрэнк воскликнул:

— Черт возьми! Дело принимает прекрасный оборот! Краснокожие уехали, но этот малиновый Фриц пожаловал к нам в гости. Куда это так помчались индейцы и кто этот непрошеный гость, которому, кажется, ваше общество очень по душе?

— Ха! Да это тот самый разведчик! — воскликнул Каз, узнав пленника.

— Ах это он! — Фрэнк многозначительно осклабился — Хм, тогда познакомлюсь-ка я с ним поближе! — Обойдя вокруг метиса, которого уже успели поднять с земли, он продолжил: — Премаленький такой паренек, признаюсь. Как же вы его поймали, мистер Шеттерхэнд?

Охотник кратко пояснил всем, что произошло.

— Так-так, — проговорил Хромой Фрэнк, — если он ни с того ни с сего хотел унаследовать эти ружья, то ему следовало бы для начала подождать, пока нынешние владельцы — мир будущему праху их — перестанут вдыхать пыль нашего бренного мира. Пропишем-ка ему хороший компресс от всех этих его непомерно распухших претензий на чужое добро. Он это заслужил. Что скажете, мистер Шеттерхэнд?

— От кары он не уйдет, дорогой Фрэнк. Терпение! — ответил Олд Шеттерхэнд и обратился к пленнику: — Сначала скажи, как наши ружья оказались в твоих руках?

Метис на секунду прикрыл веки своих озлобленных глаз и, как ни в чем не бывало, начал сочинять:

— Вчера вечером я впервые увидел ваше оружие, о котором раньше столько слышал, а сегодня снова увидел его, только у команчей. Я понял, что Черный Мустанг украл ружья. Тогда, желая помочь вам, я сумел обмануть старого вождя — и теперь ружья в ваших руках!

— Это просто мастерская работа с твоей стороны! — продолжал улыбаться Олд Шеттерхэнд. — Такое не удалось бы никому другому! Получается, что Черный Мустанг — самый настоящий глупец, поскольку позволил утащить оружие у себя из-под носа, а ты — ну прямо семи пядей во лбу! Так, значит, ты хотел отдать их нам?

— Да.

— Тогда зачем ты убегал от нас?

— Все это от неожиданности! Вы появились слишком внезапно, я не узнал вас и не сразу понял, в чем дело.

— Послушайте, мистер Шеттерхэнд! Это самый большой наглец, которого я когда-либо видел! — не выдержал длинный Каз. — У меня лопается терпение!

Олд Шеттерхэнд жестом остановил его и снова обратился к метису:

— Я тоже думаю, что мы просто зря тратим время. Мы видели все, что происходило здесь, потому что прибыли сюда давно и наблюдали за твоим дедом, а также слышали ваш разговор. Его ошибка в том, что он опасался своих воинов больше, чем кустов! Что скажешь, Ик Сенанда?

— Повторю то, что уже говорил: я не Ик Сенанда, а Ято Инда. Черный Мустанг мне никто. Ружья свои вы получили, а теперь я жду, когда вы меня освободите.

— Освободим, освободим, мой мальчик! Только не торопись! Ты слишком упрям и никак не хочешь признаваться по-хорошему. Мы поставим тебя лицом к лицу с твоим дедом и проверим — так же ли он труслив, как и ты, чтобы отказаться от вашего родства.

Глаза метиса сверкнули коварным огнем:

— Хотите отвести меня к Черному Мустангу? Думаете, вам это удастся?

— Можешь не сомневаться! Но произойдет все несколько иначе, нежели ты себе представляешь. Надеешься, что Мустанг освободит тебя? Твой ласковый дедушка будет слишком занят, поскольку сам скоро окажется нашим пленником, как и ты.

— Никому из вас не поймать Черного Мустанга, слава которого давно перелетела эти долины и горы!

— О! Вот ты и снял маску! Молодец! Но только радоваться тебе рано — мы имели дело и не с такими бродягами, как твой старик… Ты верно подметил, что слава его вознеслась над долинами и горами, но она — всего лишь легкий ветерок, который тут, внизу, никто и не ощущает!

Разведчик разразился громким смехом.

— Черный Мустанг — вождь команчей-найини, самых отважных воинов великого народа! Он лучший из них! Даже если вас уже обуяла безумная идея догнать его и схватиться с ним, вам это никак не удастся! Вам никогда не успеть за команчами — они на пути к Пихтовому Лагерю, который скоро сожгут дотла!

Метис зашелся издевательским, почти истерическим хохотом. Олд Шеттерхэнд смерил его презрительным взглядом, опустил ему на плечо свою тяжелую ладонь и сказал:

— Тебе станет не до смеха, когда ты узнаешь, что мы без труда опередим твоего дедулю. А сейчас мы привяжем тебя к лошади, и без глупостей! На свете немало способов призвать тебя к послушанию.

Метис больше ничего не сказал. Он еще был уверен, что плен не продлится долго. Полукровка думал, что его враги сейчас же отправятся в долину за команчами. Но каково было его изумление, когда Виннету и Шеттерхэнд поехали в другую сторону и, вместо того чтобы повернуть у подножий Корнер-Топа, двинулись к Уа-пеш. Он никак не мог взять в толк, зачем давать такой крюк. Всадники скакали преимущественно галопом, что говорило о большой спешке. Естественно, через некоторое время вдали показалась нить железной дороги, тянувшаяся со стороны прерии и исчезающая где-то в высокой траве долины. Когда всадники погнали животных вдоль рельсов, у метиса возникло дурное предчувствие, наполнившее его сердце немалой тревогой.

Лицо его помрачнело. Это заметил Хромой Фрэнк, скакавший между ним и Дроллом. Маленький саксонец тотчас приложил все усилия, чтобы удвоить опасения полукровки и поиграть у него на нервах, воспользовавшись своим несравненным даром красноречия.

Глава 4

УЩЕЛЬЕ БЕРЕЗЫ

Когда всадники достигли станции Рокки-Граунд, первым, кто их встретил, был энергичный инженер мистер Сван.

— Приветствую всех! — издалека крикнул он. — Уже вернулись? И вижу — довольные! Какие новости? А команчи разве…

Инженер осекся на полуслове, потому что как раз в тот самый момент узрел связанного разведчика. Дав волю эмоциям, он воскликнул:

— Дьявольщина! Это же мистер Ято Инда, наш метис! Он что — ваш пленник, сэр?

Шеттерхэнд молча кивнул, спрыгивая с лошади. Единственное, что он спросил, — куда посадить пленника. Инженер смекнул, что дело серьезное, и указал на недавно вырытый колодец. Яма была довольно глубокой, но без воды.

— Просуньте веревки у него под мышками и опускайте мерзавца вниз!

Эти слова инженера относились к наследникам Тимпе, которые сами вызвались взяться за эту работу. Метис опять стал упираться, и тогда люди инженера крепко привязали его к шпале, задав хорошую порцию плетей. Потом полукровку без проблем спустили вниз.

Инженер Сван позаботился обо всем заранее: имевшееся на станции оружие было собрано и проверено, а паровоз с вагонами уже стоял, готовый к отправке в Пихтовый Лагерь. Строители находились в состоянии полной готовности.

Расседланные лошади прибывших получили корм и питье, а самих хозяев угостили таким великолепным обедом, какой только можно позволить в этой глуши.

— Вся надежда на вас и ваших людей, — заметил за обедом Шеттерхэнд, — мистер Левере не из когорты умелых вояк.

— Знаю, сэр. Белых там — раз-два и обчелся, а эти китайцы разбегутся при первом же выстреле.

— Было бы лучше взять вам все на себя, не привлекая людей из Пихтового Лагеря.

— А почему бы и нет? Нас больше девяноста человек — повода бояться краснокожих нет никакого!

— Я тоже так думаю. Вы знаете Бэрч-Хоул, или ущелье Березы? Черный Мустанг со своими воинами готовится к нападению именно там.

— Как свои пять пальцев, сэр! Это глубокое скалистое ущелье, которое за Пихтовым Лагерем врезается далеко в горы. Со всех сторон оно окружено неприступными скалами, и только у узкого входа растет старая высокая береза, от которой эта дыра и получила свое название.

— На стены ущелья можно взобраться?

— Только в одном месте, и только днем! Решиться на это ночью я отговорил бы любого, даже того, чьи мозги тверже долларовой монеты!

— А как близко можно подойти к краю сверху? Инженер пристально взглянул в глаза собеседника:

— Ах вот оно что, сэр! Я, кажется, понял, куда вы клоните. Хотите расставить нас по краю обрыва, а когда краснокожие войдут в ущелье, перекрыть вход, так?

— А если бы и так?

— Тогда это лучший план, который только мог прийти в голову! Индейцы застрянут в ущелье Березы, как в каменном мешке, и мы выловим их поодиночке!

— Вот именно. Ваши люди готовы выехать сейчас?

— Естественно. Мы должны добраться туда раньше индейцев, чтобы успеть засветло занять позиции на скалах. Когда стемнеет, нам придется туго, поэтому я предлагаю заранее позаботиться об освещении.

— Оно бы не помешало, — согласился Шеттерхэнд.

— Все будет в лучшем виде, мистер Шеттерхэнд! Когда согласно контракту мы должны были сдать этот участок колеи в срок, нам приходилось работать даже по ночам при искусственном свете. Таких ночных походов мы совершили немало, и с тех пор осталось много факелов, да еще несколько бочек с керосином в придачу.

— Бочки перевезти будет непросто, но нам они послужат большим подспорьем. Если удастся поджечь керосин перед входом в ущелье, не думаю, что команчи отважатся прорваться сквозь огонь.

— Ничего, с бочками справимся! У нас есть канаты и носилки, в общем, все необходимое.

— Но помните: никакого шума и никаких следов!

Несколько человек оставили присматривать за лошадьми, а рядом с колодцем, где сидел разведчик, выставили охранника. Вскоре состав тронулся, о чем в Пихтовый Лагерь, естественно, никто не телеграфировал.

Место, в котором высадился вооруженный отряд, находилось на достаточном удалении от Пихтового Лагеря, так что со станции никто не услышал и не увидел состав, обогнувший горный массив, разрезанный ущельем Березы. Поднявшись в гору, строители под прикрытием леса беспрепятственно добрались до края обрыва. Гораздо труднее оказалось, не оставляя следов, перетащить две тяжелые бочки с керосином ко входу в ущелье и тщательно замаскировать их там.

Быстрым и скрытным выполнением плана, от которого зависел успех всего дела, занялся Виннету. Шеттерхэнд с удовлетворением отметил крутизну отвесных скальных стен. Он расставил стрелков по всему верхнему периметру ущелья, длина которого была шагов пятьсот, а ширина — примерно около пятидесяти, и каждому рабочему определил сектор наблюдения с учетом его позиции. Особое внимание охотник уделил двум замыкающим с обоих концов этой длинной цепи. Всем он сообщил условные знаки и сигналы, которые могли пригодиться, особенно ночью, напомнил о необходимости соблюдения тишины и предельной бдительности. Затем Олд Шеттерхэнд перебрался к месту, откуда хорошо просматривался Пихтовый Лагерь. Там он нашел апача.

Индеец тихо лежал в зарослях. Увидев белого брата, он улыбнулся:

— Люди, которых привел инженер, толковы и мужественны. Бочки спрятаны недалеко отсюда, и моему белому брату придется потрудиться, чтобы отыскать их.

— А где инженер?

— Сейчас он прячется в чаще высоких пихт вместе с приспособлениями для переноски бочек. Если мой брат хочет поговорить с ним, он может легко это сделать, пока меня не будет.

— Не будет? Виннету хочет выйти навстречу команчам?

— Они будут пробираться очень тихо и осторожно, так что нам лучше узнать об их появлении заранее.

— Прежде всего нужно взять вождя, который клялся, что лично будет следить за лагерем белых.

— Перед отъездом из Рокки-Граунд Виннету прихватил с собой ремни. Пора идти — солнце клонится к закату. Пусть Олд Шеттерхэнд ждет меня здесь, пока я не вернусь.

Вождь скользнул в чащу разлапистых деревьев, не оставив на мягком мху никаких следов. Шеттерхэнд лег, скрывшись за ветвями. Ему оставалось одно — спокойно ждать.

Наступило томительное затишье, и только со стороны близлежащего Пихтового Лагеря временами доносились какие-то звуки. Начало смеркаться. Едва минула четверть часа после ухода Виннету, а Шеттерхэнд уже не мог различить вход в ущелье, несмотря на остроту его зрения.

Стало совсем темно, глаз охотника уже ничего не мог разобрать и в двух шагах. Но вот парадокс: чем слабее одно чувство, тем активнее другое — Шеттерхэнд весь обратился в слух, хотя не напрягал его специально, ибо в последнем случае гораздо меньше шансов вовремя среагировать на неожиданность. Наконец он уловил тихий звук, напоминавший шелест травы от змеиного тела. Охотник прислушался. Поблизости вырос силуэт вождя апачей. Подойдя, Виннету опустился рядом и тихо сообщил:

— Они на подходе.

— Где их лошади?

— Ведут с собой.

— Я думал, они оставят их подальше отсюда.

— Сыновья команчей считают себя лучшими воинами, но на деле это не так.

— Их кони только усилят панику. Тихо, по-моему, они уже пришли!

До обоих донесся стук копыт по мягкому мху. С каждой секундой он становился все отчетливее. Команчи по старому индейскому обычаю шли один за другим. Каждый воин вел своего коня в поводу. У входа в ущелье они остановились. Олд Шеттерхэнд и Виннету ничего не видели, но по звукам определили, что несколько человек вошли внутрь, чтобы проверить, все ли в порядке. Затем, после негромких окриков, колонна двинулась в ущелье. Прошло не менее четверти часа, пока последний воин скрылся в проходе.

Олд Шеттерхэнд и Виннету раздвинули заросли и тихо подкрались к самому краю обрыва прямо над входом в ущелье. Через пять минут послышались шаги — похоже, кто-то возвращался. Людей было трое. Они остановились у хода, почти рядом с притаившимися за камнями кровными братьями, и один из них сказал:

— Оставайтесь здесь и убейте любого, кто приблизится к вам. Мы должны разжечь несколько костров, а вы смотрите, чтобы ни один из них не был виден, иначе нас обнаружат. Нападать еще рано. Еще не все бледнолицые собрались в доме, в котором пьют «огненную воду». Я буду наблюдать за ними и вернусь тогда, когда пробьет час их смерти. Хуг!

Нетрудно было догадаться, что это говорил вождь. Отдав приказание, он удалился быстрым неслышным шагом. Тотчас от скалы оторвались две тени и совершенно неслышно двинулись следом.

Обоим вестменам пришлось идти за вождем след в след, чтобы не упустить его из виду, а это требовало колоссальных усилий. Любое неосторожное движение — и все пропало!

Вождь шел к Пихтовому Лагерю. Никому не доверяя, он решил сам осмотреть округу без провожатых. Наконец все трое дошли до места, где их не могли услышать часовые.

Вдали уже был виден свет из окон бараков, когда Токви Кава услышал за спиной легкий шум. Он обернулся, но в тот же миг кулак Шеттерхэнда обрушился на его голову. Сбитый с ног чудовищной силой, вождь тяжело рухнул на землю. Он хотел было закричать, но смог издать лишь хриплый вздох, напоминавший шум от вспорхнувшей птицы.

В то же мгновение Виннету сел на него сверху, чтобы связать прочными ремнями руки и ноги. Олд Шеттерхэнд вырвал пучок травы и заткнул им рот вождю, который, похоже, потерял сознание. Тут же охотник крепко завязал рот команчу шейным платком, чтобы тот случайно не выплюнул кляп. Взвалив себе на плечи большое и грузное тело Мустанга, Шеттерхэнд двинулся обратно.

Естественно, оба вестмена не пошли той же дорогой, которой пробирались сюда, поскольку так легко можно было натолкнуться на часовых. Оба сразу приняли влево, туда, где среди густых пихт прятался инженер со своими рабочими. Как уже говорилось, Сван был человеком весьма расторопным и рассудительным, но все же — не вестменом, поэтому, заметив вдруг приближающихся людей, мог бы натворить бед. Предвидя это, Олд Шеттерхэнд поспешил негромко окликнуть его:

— Все в порядке! Это мы. Не волнуйтесь, мистер Сван!

— А, это вы! Что это вы тащите?

— Черного Мустанга, — спокойно ответил Олд Шеттерхэнд, опуская пленника на землю.

— Самого вождя этих мерзавцев?! Но он не дышит. Уж не мертв ли?

— Нет, просто устал с дороги.

— Может, и не очухается… Что будем с ним делать?

— Привяжите его к дереву и присматривайте за ним! Мы уходим.

— Куда?

— Приведем еще двух краснокожих, тех, что стоят у входа. Пока они там, у нас связаны руки.

С этими словами белый охотник вместе с Виннету поползли в сторону их недавнего укрытия. Добравшись до места, они снова увидели перед собой часовых, две фигуры которых слабо вырисовывались в лунном свете. Команчи стояли рядом и о чем-то тихо переговаривались. Кровные братья не стали подслушивать разговор, а бесшумно подкрались к охранникам и одновременно бросились на них. В один миг команчи были обезврежены и находились теперь во власти белого и апача. Когда последние вернулись к инженеру, тот не скрыл удивления:

— Вы и с этими управились? Послушайте, господа, зачем мы вам нужны?! Может вы и дальше будете так действовать?

— Нет, — улыбнулся Олд Шеттерхэнд. — С остальными разделаемся одним ударом. Прямо сейчас.

— Так-так… А что нам делать в первую очередь?

— Прикажите принести ко входу бочку с керосином и запалите ее. Пламя быстро наставит команчей на путь истинный.

Через пять минут рабочие уже вытащили из зарослей один бочонок, подкатили его поближе к проходу и подожгли. Они быстро отбежали назад, а через несколько секунд раздался глухой взрыв. Днище бочки разлетелось, но клепки выдержали, поэтому горящий керосин не весь сразу выплеснулся на землю. Но этого оказалось достаточно, чтобы высокое пламя моментально взметнулось меж скал и осветило ущелье до самого дальнего угла. Люди в Пихтовом Лагере наверняка тоже всполошились, когда раздался взрыв — пляшущий столб пламени оттуда был хорошо виден.

Все это было как гром среди ясного неба. Поначалу индейцы просто опешили, но удивление на их лицах сменилось ужасом, когда они поняли, что путь к отступлению отрезан диким пламенем. В ущелье стало светло как днем. Краснокожие подняли такой вой, что нельзя было разобрать, боевой ли это клич или вопли ужаса. Они бросились к огню, пытаясь прорваться в долину, но тщетно. Пламя отбросило их назад. Одновременно по команде Олд Шеттерхэнда грянули ружья рабочих. Стреляли вовсе не для того, чтобы посеять смерть. Нет, этими выстрелами индейцам дали понять, что путь к отступлению отрезан не только огнем.

Краснокожие отступили в глубь ущелья и попытались выбраться с другой стороны, но стены оказались слишком круты. В тот момент, подняв головы, они увидели наверху то, что едва ли не полностью парализовало их волю. Олд Шеттерхэнд заранее приказал своим людям зажечь факелы, как только внизу запылает керосин. Теперь края обрыва со всех сторон светились огнями. К счастью для команчей, наверху покоились лишь голые скальные плиты. Кое-где все же попадались камушки, которые по чьему-то призыву сверху тотчас были пущены в ход. Напуганные и разъяренные животные вставали на дыбы, били копытами людей, галопом носились по замкнутому кругу, сея еще большую панику. Ослепляющий свет огня в лицо, невообразимая крутизна скал и сумасшедшие кони не давали команчам ни прицелиться, ни выстрелить. Через несколько минут ущелье представляло собой картину неописуемого хаоса.

Тем временем из Пихтового Лагеря прибыли всадники, чтобы узнать причину шума и необычного фейерверка. Одним из первых у ущелья Березы оказался инженер Левере. К своему изумлению, в свете пламени он увидел Олд Шеттерхэнда и Виннету, рядом с которыми стоял его коллега из Рокки-Граунд.

— Вы? Здесь? — растерянно пробормотал он. — А этот керосин… Что это все значит?

— Это значит, что мы сейчас немного поджарим краснокожих, мистер Левере, — ответил Сван.

— Команчей?

— Да. Но теперь они забились в ущелье, на обрывах которого стоят рабочие, а здесь мы подогреваем их огоньком.

Сван кратко поведал коллеге обо всем, что произошло. Последний был немало обрадован, что все так закончилось, и спешно вернулся в лагерь, чтобы успокоить своих людей.

Вскоре вождя вместе с охранниками перенесли в указанное место и положили так, чтобы Виннету и Олд Шеттерхэнд оказались у них за головами.

Инженер стал прямо над команчами. Он внимательно смотрел на них, не произнося ни слова, чем привел вождя в бешенство. Хотя по индейскому обычаю вождь должен был молчать, то презрение, с которым на него смотрели в свете полыхающего пожара глаза противника, заставило Черного Мустанга забыть о своей гордости.

— Что ты так смотришь на нас? — взревел команч на языке белых. — Не умеешь говорить или от страха проглотил язык?

— От страха? — усмехнулся инженер, скрестив руки на груди. — Не бери так высоко, вождь! Ты — убийца, которого скоро вздернут на толстом суку.

— Что ты несешь! Я — Токви Кава, верховный вождь команчей-найини!

— Раз ты вождь этих мошенников, мы примем во внимание твой ранг и повесим тебя чуть повыше остальных!

— Ты напрасно радуешься! Я связан, но скоро вам придется освободить меня. Иначе мои воины убьют вас всех, спалят Пихтовый Лагерь, уничтожат его жителей, а дорогу, по которой ездит Огненный Конь, разобьют!

— Ты хочешь, чтобы тебя высмеяли перед двумя простыми воинами? Ты осмеливаешься грозить, вождь, а сам лежишь передо мной, как змея, у которой выдрали ядовитый зуб. О твоей судьбе позаботятся Виннету и Олд Шеттерхэнд!

На это вождь лишь ухмыльнулся и сказал:

— Этих двоих здесь нет и быть не может! Они сбежали еще вчера вечером! От страха передо мной!

В этот момент его взгляд упал на белого охотника, бесшумно ступившего на освещенное место.

— Уфф! Олд Шеттерхэнд! — вырвалось у пораженного Черного Мустанга.

— Ты не ошибся. А это кто?

Виннету подошел к своему бледнолицему брату и стал рядом.

— Виннету, вождь апачей! Как вы оба оказались тут? Шеттерхэнд кивнул и подчеркнуто любезно пояснил:

— Вождь команчей немало удивится, когда узнает, что мы прибыли оттуда, откуда прибыл и он, — с Ольхового родника!

— Я там не был!

— Да, ты был совсем рядом, в буреломе у Корнер-Топа, и хотел сегодня схватить нас.

Команч начал понимать, что его положение гораздо хуже, чем казалось ему поначалу. Он был связан и беспомощен, но пока еще не знал, что ущелье полностью окружено, а потому не терял надежды. Силясь разорвать крепкие ремни, он прошипел сквозь зубы:

— Если бы я не был связан, то все вы увидели бы, как медведь гризли одним ударом лапы кроит черепа койотов, путающихся у него под ногами! А ну, освободите меня!

— Повременим немного. Ты называешь себя верховным вождем команчей-найини, а вождь всегда слишком горд, чтобы лгать. Ты оказался здесь, чтобы напасть на лагерь?

— Нет!

— Ну и наглость! — вскипел инженер. — У меня прямо руки чешутся содрать с него эту рубаху, чтобы его красная кожа узнала крепость хорошего хлыста!

Олд Шеттерхэнд отвернулся от вождя и произнес:

— Неслыханная трусость — врать в такой ситуации. Ты будешь отрицать и то, что сегодня в полдень оставил своего внука одного у Корнер-Топа?

Вождь на миг прикрыл глаза, а потом ответил:

— Олд Шеттерхэнд смотрит сны, не засыпая!

— Ты оставил его там охранять наши ружья, — продолжал белый охотник, не обращая никакого внимания на поведение команча.

— Уфф! — вождь даже приподнял верхнюю часть туловища, несмотря на то, что был крепко связан.

— Сейчас ты станешь проклинать свою глупость! Смотри! Наклонившись к траве, куда Олд Шеттерхэнд заранее положил свое оружие, он поднял одно из ружей и показал его вождю. Тот зажмурился и издал тихий стон.

— Где Ик Сенанда, сын моей дочери? — захрипел Токви Кава.

— Он наш пленник. Мы взяли его у Корнер-Топа.

— Этого не может быть!

— Но это так, вождь! Мы поехали на Огненном Коне в Рокки-Граунд, а потом верхом достигли Ольхового родника и стали поджидать тебя там. Мы хорошо видели все, что вы делали, и слышали, о чем вы говорили. Виннету и я прятались в буреломе всего в нескольких шагах от вас.

— Уфф!

— Вот именно! Ты и дальше будешь безбожно врать? Брови команча нахмурились. Он молча посмотрел куда-то в пустоту и вдруг внезапно громко произнес:

— Токви Кава не знает, что такое страх, а потому он лгал не из страха!

— Значит, ты признаешься, что обокрал нас?

— Да.

— Признаешься, что вы собирались напасть на Пихтовый Лагерь?

— Да.

— Благодарю, мой дорогой! — воскликнул инженер. — Мистер Шеттерхэнд, поведайте мне, что мы будем делать с этим почтенным джентльменом и его людьми?

— Сначала дадим ему время осознать свое положение, а потом проводим к краю обрыва, чтобы он сам мог там все рассмотреть.

— А потом?

— Потом ему придется приказать своим людям сдаться. — Сказав это, Олд Шеттерхэнд повернулся к двум другим команчам и спросил: — Вы знаете язык бледнолицых?

Один из них ответил:

— Мы поняли все, о чем вы говорили.

— Ладно, тогда пойдете в ущелье и сообщите своим, что вождь у нас в руках и что тот, кто возьмется за оружие, будет убит. Сейчас мы отведем вашего предводителя на вершину. Там он сможет сам убедиться в том, что любое сопротивление бесполезно. Пусть он сам решает, что для него и для вас будет лучшим.

— А от кого мы узнаем о его решении?

— Ваш вождь сам скажет обо всем. Его голос сверху услышат все ваши воины. Сейчас вас развяжут. Вот с этой стороны от входа пламя не так высоко, и вы сможете через него перескочить.

— Мы должны вернуться?

— Нет. Можете оставаться в ущелье.

Обоих пленников развязали. Виннету поднял Серебряное ружье, готовый выстрелить в любой миг. В такой ситуации думать о бегстве было бессмысленно. Один из воинов разбежался, прыгнув в том месте, которое указал белый охотник и где пламя билось пониже. Казалось, будто огонь поглотил его, но на самом деле он благополучно приземлился на другой стороне. Второй индеец последовал его примеру.

Ноги Черного Мустанга были развязаны, чтобы он мог идти наверх. Ремней с рук, разумеется, никто не снимал. Вызвав еще нескольких рабочих, чтобы усилить охрану входа в ущелье, Олд Шеттерхэнд с Виннету и вождем команчей стали подниматься вверх по гребню. Любая попытка к бегству ставила на карту не только жизнь вождя, но и жизнь многих его воинов, поэтому Черный Мустанг спокойно брел к тому месту, откуда открывалась отличная панорама всего ущелья. Оказалось, что крайним в цепочке был Хромой Фрэнк. Увидев приближающихся трех мужчин, среди которых по военному головному убору из перьев он узнал вождя команчей, саксонец радостно воскликнул:

— Ура! Если меня не подводит врожденная проницательность, то это и есть вождь драчливых красных петухов! Я угадал, мистер Шеттерхэнд?

— Да, — кивнул тот.

— Отрадно, отрадно! Если уж вы поймали этого индюка надутого, то и прочие цыплята клюнут на вашу удочку! Как это вам удалось?

— Как обычно, дружище Фрэнк. Мы подкрались и уложили его на землю.

— Подкрались и уложили! Вы произносите такие слова, словно та кухарка из немецкой корчмы «Под Золотой Колбасой», которая, схватив кошку, говорила: «Сначала зарежу, потом испеку, а там как зайчатинку вам поднесу!» Этот вождь стоит тут, как капелла Шиллера[28] в долине Уланда![29] Кажется, он никак не возьмет в толк, отчего здесь столько факелов и керосинчиком несет!

Фрэнк оказался прав. Токви Кава, совсем недавно еще надеявшийся на помощь своих краснокожих братьев, теперь вынужден был признать, что рассчитывать на них бесполезно. Вождь увидел, как его воины сбились в кучу вместе с беснующимися лошадьми, а у единственного выхода из ущелья бушевало пламя. Огонь можно поддерживать до утра и дольше, это вождь отлично понимал, потому что видел еще один бочонок, полный керосина. Всюду пылали факелы. Оглядевшись, он заметил множество бледнолицых, которые были хорошо вооружены и длинной цепью располагались по всему краю обрыва.

Черный Мустанг попытался мысленно оценить положение дел, но ни к какому приемлемому решению не пришел. Единственный вариант — попробовать с разгона верхом прорваться сквозь пламя, но эта возможность была уже упущена. Столь неожиданный и убийственный поворот событий так сильно повлиял на вождя, что он уже не заботился о скрытности своих чувств. Явное разочарование мелькнуло в его глазах, а Хромой Фрэнк не преминул заметить по этому поводу:

— Мина его совсем как у гусыни фрау фон Цаппельхеймер, которая однажды хотела было взлететь, да вдруг с ужасом заметила, что не может хлопать крыльями. Оказалось, что не гусыня она вовсе, а пресс-папье. Вот и он хочет улететь, но, кажется, ему это не…

— Уфф! — рявкнул вождь, что получилось у него гораздо громче, чем он хотел. Очевидно, собственный выкрик вывел его из раздумий.

Олд Шеттерхэнд вновь повернулся к команчу и спросил:

— Токви Кава уже подумал о том, что будет лучшим для него и его воинов?

— Да, — ответил команч, на этот раз спокойно и уверенно. — Я надеюсь на твою справедливость.

— О чем ты? Если бы мы ею руководствовались, то уже давно вынесли бы вам приговор! А запланированная тобой резня? А какова кара за краденых коней?

Индеец после некоторого колебания ответил:

— Смерть… но кони сейчас у вас…

— А за ружья?

— Тоже смерть, но оружие вернулось к вам…

— Это не уменьшает твоей вины. Ты заслужил смерти.

— И как вы убьете меня? — взорвался вождь, полный негодования и ненависти.

— Мы не убийцы. Мы не убиваем, а наказываем, особенно тех, кто сам жаждет кары!

Команч понял смысл последних слов верно. Опустив голову, он замолчал. Индеец знал, что мог бы рассчитывать на великодушие победителей, но собственная гордость не позволяла ему просить об этом. Через минуту он спросил:

— Где Ик Сенанда, которого вы схватили?

— В надежном месте и ждет своего часа. Ты же знаешь, что шпионов вешают.

— Уфф! С каких это пор Олд Шеттерхэнд стал таким жестоким?

— С тех пор, когда ты взывал к справедливости, а справедливость требует вашей крови. Ты же не примешь мое милосердие!

Вождь снова задумался. Ни хитростью, ни силой он не мог помочь себе и своим воинам. Внутри у него все кипело от злости, а жажда мести затмевала разум, но команч все же собрался с мыслями. Подняв голову по привычке высокомерно и величаво, он спросил:

— Что Олд Шеттерхэнд понимает под милосердием?

— Смягчение наказания или прощение.

— Значит, вы могли бы нас простить?

— Нет, это исключено.

— Но вы могли бы подарить нам жизнь?

— Ни Виннету, ни мне ваши смерти не нужны. Но склонить к этому остальных белых будет нелегко. Мы можем только надеяться, что нам это удастся, если ты готов сложить оружие.

— Что мы должны сделать?

— Сдаться, я уже сказал.

— Да ты с ума сошел!

— Сейчас я подам знак — загремят наши ружья, а ваши души отправятся в Страну Вечной Охоты. Ты этого хочешь?! Тогда пошли, вернемся вниз! Оттуда ты посмотришь на последствия своего упрямства. Идем!

Схватив индейца за руку, Олд Шеттерхэнд хотел повести его вниз, но Черный Мустанг вырвался, сделал шаг назад и пробормотал, отводя взгляд в сторону:

— Ты можешь нас спасти, если мы сдадимся?

— Если вам подарят жизнь, то да. Не думаю, что кто-нибудь захочет вас здесь оставить.

— Значит, мы уйдем вот так… И вы не будете опасаться нашей мести?

— Если мы сохраним ваши жизни, разве вы не останетесь нам благодарны? О какой мести ты говоришь?

— Помоги нам, и ты увидишь, что мы сделаем…

— Хорошо, — ответил белый охотник и указал рукой в ущелье. — Видишь вон там, справа, есть место, откуда можно забраться на скалы?

— Вижу.

— Тропа там настолько узка, что двоим рядом не пройти. Скажи своим воинам, чтобы они начали подниматься по ней строго по одному, но без оружия. Потом всех вас свяжут, пока мы не кончим совещаться. Дальше…

— «Свяжут»! — вождя снова одолела гордыня.

— Если это тебя не очень устраивает, то пусть они умрут.

— Уфф! Олд Шеттерхэнд — страшный человек! Он говорит тихо и мягко, но его воля тверда, как скала!

— Очень хорошо, что ты это понял. Осталось тебе от слов перейти к делу. Ты согласен на наши условия?

Вождь взглянул на охотника. Некоторое время он молчал, а потом, не скрывая ярости, крикнул:

— Да!

— Вот и хорошо. Но предупреди своих, что каждого, кто прихватит с собой хоть какое-нибудь оружие, ждет смерть!

Токви Каву трясло от злобы.

— А сын моей дочери?

— Уйдут все — уйдет и он.

— Тогда прикажи развязать меня, чтобы я мог спуститься в ущелье к моим воинам. Двух слов с горы здесь будет недостаточно. Чтобы мои воины сдались без боя и оружия, мне нужно им все хорошо разъяснить.

— Хорошо, — кивнул Олд Шеттерхэнд, с улыбкой поглядывая на вождя. — Даже если ты что-то задумал, вам все равно отсюда не выбраться. Мы позволим тебе спуститься вниз, но не забудь, когда окажешься там, что стволы девяноста ружей будут смотреть прямо на вас. Мы подождем пять минут, и если ты первый по моему сигналу не начнешь подниматься, каждый ствол заговорит по нескольку раз. Я так сказал, и так будет! А теперь иди.

Охотник сам развязал руки команчу. До сих пор Виннету не произнес ни слова, но теперь, когда Черный Мустанг сделал первый шаг, чтобы уйти, апач положил ему руку на плечо и, словно благословляя в дорогу, сказал:

— Слово Олд Шеттерхэнда нерушимо, его клятву сдержу и я. Он поверил тебе, но если ты не придешь по его зову, моя пуля найдет твое сердце! Я все сказал! Хуг!

Команч не ответил. Повернувшись, он зашагал прочь и начал спускаться вниз. Когда он был на месте и только начал вести переговоры, его воины сразу же издали дружный вой, словно разъяренные звери, запертые в клетке. Такова была реакция команчей на предложение сдаться. Олд Шеттерхэнд громким голосом отдал ряд распоряжений, и несколько человек перешли к нему, на другую сторону ущелья, чтобы встретить каждого поднимающегося наверх команча и тотчас связать его. Все направили ружья вниз, готовые открыть огонь по команде охотника. Те, кто нес службу у входа в ущелье, тоже были наготове, поскольку индейцы в любой миг могли преподнести сюрприз.

Назначенное время вскоре прошло, и Олд Шеттерхэнд подошел к краю скалы, сложил ладони рупором и крикнул в ущелье на языке команчей:

— Токви Кава, эта хах![30]

Вождь услышал голос охотника. Было видно, как команч отдал последнее распоряжение, после чего оставил своих воинов, чтобы выполнить свое обязательство перед Олд Шеттерхэндом. Черный Мустанг стал взбираться наверх в том месте, где и спускался, а его воины тем временем медленно складывали в кучу оружие. Только когда Черный Мустанг достиг верха, за ним последовал второй краснокожий. Чувствовалось, как сильно колотится сердце вождя — то ли от крутого подъема, то ли от тяжелого разговора с воинами. Почувствовав под ногами твердую землю и сложив руки за спиной, он хрипло произнес:

— Токви Кава сдержал слово, а теперь свяжите меня. Но берегитесь, когда-нибудь и с вами сделают то же самое! Если это случится, то всем вам конец!

Предводителя без лишних слов связали и препроводили вниз, ко входу. Следующего за ним команча тоже скрутили, а потом, когда появился третий, их связали вместе спиной друг к другу. Остальных индейцев также связали по двое. Скоро все связанные команчи лежали на земле.

Токви Кава знаком попросил Олд Шеттерхэнда подойти ближе.

— Мне было нелегко склонить воинов к послушанию, — сказал он, когда белый охотник стал рядом. — Теперь твоя очередь отстоять наши жизни перед бледнолицыми!

— Ты был нам послушен. Я сдержу слово и сделаю даже больше, чем обещал, — ответил Шеттерхэнд.

Команч презрительно усмехнулся. Бросив на Олд Шеттерхэнда взгляд, полный брезгливости, Токви Кава произнес:

— Послушен? Я — вам? Разве лев может быть послушен псу, а бизон — скунсу? Знаешь, кто ты? Всего-навсего гнойный нарыв на уродливом теле белой расы, которая вся скоро сгинет в долинах земли команчей! А Виннету — это лишь подлый прихвостень апачей! Он — яд, который я скоро изведу. В последнюю зиму у тебя, похоже, вымерзли мозги, если ты утверждаешь, что Черный Мустанг был тебе послушен! Клянусь Великим Маниту и духами наших отцов, которые правят в Стране Вечной Охоты, что настанет время, когда вы узнаете, кто здесь приказывает, а кто повинуется!

Спокойный голос Шеттерхэнда нисколько не изменился, когда он спросил:

— Неужели ты хочешь подобной болтовней лишить себя жизни? Ты наш пленник, не забывай!

— Тебе не запугать меня! Разве Олд Шеттерхэнд не давал слова? Ведь это он сказал, что наша жизнь вне опасности!

— Припоминаю, — в глазах охотника мелькнул злой огонек. — Полагаешься на мое слово, так, значит? Ты прав: дав обещание, я не могу его нарушить. А ты этим пользуешься и бесчестишь тех, кто помог тебе? Запомни, твоя злоба пуста, ибо впредь ты — пес, которому выбили клыки, чтобы он не мог кусаться!

— Это ты пес! — Токви Кава был взбешен. — Взгляни на мои ноги. Скоро они будут пинать тебя, как шелудивую собаку, и ты взвоешь от боли…

— Всему есть предел! — прервал его Олд Шеттерхэнд. — Если ты сейчас не остановишься, то сильно пожалеешь!

— Пожалею? Эти слова выдают лишь твою слабость! Болтай что хочешь, а мне просто смешно от них!

Лицо белого охотника приобрело серьезное выражение, а голос зазвучал громче и тверже:

— Ну ладно, как хочешь. Я исполню только то, что обещал, но не больше. Я хотел смягчить ваш приговор, но теперь забудь об этом! Очень скоро — гораздо раньше, чем думаешь, — ты узнаешь, что тебя ожидает, и тысячу раз пожалеешь о сказанном!

Вместо ответа команч втянул голову в плечи и, несмотря на стягивающие его тело крепкие ремни, подался вперед, неожиданно плюнув в охотника. В этот миг Виннету, которого в любой другой ситуации ничто не могло вывести из себя, вскочил, выхватив из-за пояса томагавк.

— Чарли, он оскорбил тебя своим грязным ртом! Кто его покарает, ты или я?

— Я, но не так, как ты думаешь, — ответил белый охотник. — Я не хочу, чтобы ты марал руки.

Вокруг все гудело от возмущения. Рабочие негодовали по поводу выходки команча, который вел себя более чем вызывающе. Послышались настойчивые требования линчевать наглеца. Оторопевший Каз покачал головой. Глаза его заблестели недобрым огнем, и он, похоже, уже принял решение. Натянув повыше на свои журавлиные ноги голенища сапог, он громко сказал:

— Это уж слишком! Сейчас я заткну ему глотку!

— Чем?

— Веревкой, которую затяну ему на шее! А потом подвешу этого наглеца вон на том дереве, у которого полно толстых ветвей! «Кого слово не доймет, того палка прошибет» — так, кажется, гласит старая добрая поговорка, которая была в ходу еще у предков Тимпе!

— Благодарю. Если речь идет о том, чтобы вздернуть его, петля всегда найдется… но нет никакой необходимости именно нам накидывать ее ему на шею.

— Что? — раздался вдруг голос Хромого Фрэнка. — Он оскорбил вас, да так, словно осыпал шелухой от гнилой картошки! И не будет наказан? Нет, вы как хотите, а я этого просто не вынесу, не стерплю, как не терпит пудель, которого гладят против шерсти. В астрономии, как известно, на южном небосклоне есть одно место, откуда нам подсвечивает закон возмездия. Кто-то умеет распознавать его знаки, кто-то — нет. Так вот, к тем, кто умеет, аксиомно и первоочередно отношусь я! А потому считаю своим долгом…

— Сейчас речь идет о моих обязательствах, а не о твоем долге, дорогой Фрэнк, — вынужден был прервать этот тяжеловатый поток красноречия Олд Шеттерхэнд. — Позволь уж мне самому ответить на дерзость этого краснокожего.

— Ни в коем случае! Если я передам вам полномочия прокурора, то этот красномордый вместо баланды получит свежую рисовую кашку, да с устричным соусом!

— Не волнуйся, Фрэнк! Сегодня поблажек не будет.

— В самом деле? Слава Богу, вы набрались уму-разуму! Поздновато, правда, ну да ничего. Итак, значит, вы придумали ему настоящее наказание?

— Да.

— Тогда я попрошу об одной маленькой любезности: о предоставлении мне роли трагика и субретки[31]. Вы же будете господином инспектором и господином директором в одном лице, а потому решайте скорее, когда же поднимать занавес! Итак, все билеты проданы, а уважаемая публика уже в зале и никак не дозовется артистов!

— Будь по-твоему. Каз и Хаз сейчас подержат вождя, чтобы он не вертел головой, а ты своим ножом срежешь всю его шевелюру, кроме маленькой пряди, к которой мы могли бы привязать вот эти две азиатские «святыни».

Белый охотник уже держал в руках косички тех самых китайцев, которые украли ружья.

— Ха! Получится волосатый Канг-Кенг-Кинг-Конг! А я совсем позабыл о них! Ура! Отличная мысль! Друзья, я так счастлив, будто у меня именины. Итак, к делу! Идите сюда, господа Тимпе номер один и Тимпе номер два. Внимание, великое представление начинается! Занавес поднят, и я сыграю севильского цирюльника, правда, без помазка и мыльной пены, а команч выступит в роли разбойника, с которого сдерут шкуру. В первой сцене я запою: «Подай мне руку, жизнь моя!» На что он мне ответит арией любви из «Робера и Бертрама». Потом завторит хор мстителей: «Брей, Фрэнки, брей! К чему здесь шевелюра?!» Вот тут-то он и запоет: «Потише, потише, дружище мой Фрэнк, не то ты мне кожу сдерешь всю совсем!» Кажется, из «Вольного стрелка», если не ошибаюсь. По-моему, Вебер. К концу первого акта вступит терцет: «Поздравьте, он — это она, команч уж лыс, как ты, Луна!» Когда занавес поднимется вновь, я спою под аккомпанемент фисгармонии: «Плачьте вместе с ним и не жалейте слез, вот одна лишь прядь — тонка как нить, а больше нет волос!» На что он сам с двойным квартетом ответит: «Без шляпы выйти к людям не могу я — услышу я смешки и злобные вопросы. О Фрэнк, избавь меня от мук! Будь добр, друг, и присобачь мне косы!» Я, конечно, не смогу отказать и выполню его просьбу, как того требует моя роль, а потом актеры и зрители вместе со всем оркестром затянут хвалебную песнь: «Веселится и ликует весь народ, что за чудо там с косичками идет! Это вождь наш скачет в чистом поле, рад он встрече с милою юдолью! Ах, какие косы на вождя главе, пусть команчи отведут его к жене!» Итак, комедия окончена, все встают, а занавес опускается. Вот так я представляю себе программу сегодняшнего празднества. А теперь, друзья мои и прочие джентльмены, можно начинать!

Маленький саксонец с воодушевлением взялся за выполнение поручения, которое сам на себя возложил. Правда, свою веселую речь он произнес по-немецки, но при этом его взгляд и жесты были так выразительны, что смысл сказанного поняли все присутствующие. Только краснокожие, похоже, пока ничего не подозревали.

Вождь ловил на себе насмешливые взгляды, он видел нож и косы, которые Фрэнк получил из рук Олд Шеттерхэнда. Команч понимал, что все это касается именно его, но пока и представить себе не мог, что намеревались с ним сделать. Его внезапно охватил страх, дикий страх, что случалось с ним крайне редко. Ужас его усилился еще больше, когда рядом с ним на корточки присели Каз и Хаз, выражения лиц которых не сулили ничего хорошего.

— Кажется, ты хотел заполучить скальпы желтолицых, но они тебе не достались, — произнес Шеттерхэнд. — Мне неловко как-то, что ты, вождь, и вдруг остался без косички. Теперь ты станешь счастливым ее обладателем. И не одной, а двух, которые я подарю тебе от чистого сердца. Надеюсь, ты с благодарностью примешь подарок…

Глаза Токви Кавы сузились, он уже не слушал, что говорил белый охотник дальше. А тот продолжал:

— Сам Бог велел носить косы на голове, и, как мне кажется, ты с удовольствием будешь это делать, особенно в память обо мне.

— Уфф! — вырвалось у вождя. — Скальпы врагов не носят на голове, а привязывают к поясу. А это даже не скальпы, а всего лишь волосы паршивых желтых псов. Над воином, который будет носить их, станут смеяться даже дети и старые бабы!

— Но ты будешь их носить, потому что я дарю их тебе и хочу, чтобы ты относился к подарку с почтением.

— Не забывай, что я вождь! — процедил индеец.

— Ерунда! В моих глазах ты не больше чем напыжившийся петух, которому очень к лицу такие косички. На будущее это послужит предостережением не только тебе, но и твоим воинам, чтобы никто из них никогда не вставал на пути Виннету и Олд Шеттерхэнда!

Глаза Токви Кавы остекленели. Он со злостью вскричал:

— Я предупреждаю тебя! Никто не осмелится осквернить чело вождя храбрых воинов этим мусором желтых псов!

— Ты хочешь предостеречь меня? А помнишь, я ведь тоже пытался поговорить с тобой, но ты меня не послушал. Носить этот мусор ты будешь долго, а я уж постараюсь, чтобы тебе было поудобнее. Я прикажу остричь тебя, чтобы китайским косичкам ничего не мешало.

Глаза вождя широко раскрылись, а на лице появился оскал дикого зверя. Он приподнялся, насколько позволяли ремни, и громким голосом закричал:

— Решись на это, если хочешь погибнуть смертью в страшных муках, которые до тебя еще не испытывал никто!

— Хо! Твои угрозы ничего не изменят. Положите его на землю и держите крепко.

Последние слова относились к обоим Тимпе, которые быстро исполнили приказ охотника. Прижав дергающееся тело команча к земле, кузены без больших усилий удерживали его в таком положении. Очень скоро вождь перестал сопротивляться и устремил взгляд в небо.

— Начинай, Фрэнк! Нечего время тянуть!

— С превеликим удовольствием! — отозвался маленький охотник, отложив пока косы в сторону.

С ножом в руке он подошел к вождю. Тот понял, что пришел его час, и осознание этого придало ему новые силы. Несмотря на то, что руки Черного Мустанга были связаны сзади, он невероятно мощным рывком сбросил с себя обоих Тимпе. Разумеется, те снова схватили индейца, но он пребывал в состоянии такого возбуждения, что кузенам пришлось кликнуть на помощь еще двоих рабочих, которые стали держать голову пленника в том положении, в котором можно было приступить к делу. Хромой Фрэнк принялся старательно выстригать густую шевелюру индейца. Как только в ладонях маленького саксонца появился первый клок, вождь затих. Очевидно, силы стали покидать его. После огромного напряжения им овладело полное бессилие. Он, похоже, смирился с положением, больше не двигался и даже не сопротивлялся, когда по требованиям Фрэнка его голову поворачивали в разные стороны. Пока новоявленный парикмахер старательно трудился, команч, казалось, вообще лишился чувств. Вскоре Фрэнк состриг все, оставив лишь тонкую прядь. Потом он поднял две косы и воскликнул:

— А теперь приступим к коронации! Внимание, господа, начинаем!

С этими словами он быстро и ловко привязал обе косицы к оставшейся пряди.

Белые торжествовали: отовсюду неслось беспрерывное «ура». А тем, кто охранял индейцев, пришлось немало потрудиться — оскорбленные краснокожие, связанные по двое, в ярости пытались разорвать путы. Многие из них жаждали мщения, они едва не подскакивали, мечась по земле подобно живым рыбам, брошенным на горячую сковородку.

Вскоре шум поутих и волнение несколько улеглось. Когда крики смолкли, Токви Кава чуть приподнялся и охрипшим голосом проговорил:

— Вы отомстили, теперь отпустите нас… Ему ответил Виннету, до того молчавший:

— Сначала мы должны решить, что делать с твоими воинами, а для этого надо созвать совет.

— Зачем вам совещаться? — повысил голос вождь. — Олд Шеттерхэнд даровал нам жизнь!

— Жизнь?! — повторил Виннету с презрением. — Если бы на долю вождя апачей выпало то, что случилось с тобой, он не захотел бы жить дальше. А ты продолжаешь скулить о жизни, которую тебе уже обещали!

— Собака! — задыхаясь от злобы, крикнул вождь. — Я не скулю! Я хочу жить, чтобы отомстить так, как не мстил еще ни один краснокожий воин!

— Мы презираем зло и твои слова! Отвернувшись, Виннету вместе с Шеттерхэндом стали спускаться вниз по склону, дав знак, чтобы начали спускать пленников.

Внизу разожгли костры, а между ними и скальными стенами плотно друг к другу уложили пленников. Строители хотели было отправиться за оружием краснокожих, но Олд Шеттерхэнд предостерег:

— Пусть все лежит там, пока мы не решим, что вообще делать с пленными.

Разговор о дальнейшей судьбе команчей должны были вести четыре человека: Шеттерхэнд, Виннету и двое коллег-инженеров. Левере так и не дождались, поэтому совет держали втроем. Сев под пихтами в некотором удалении от остальных, инженер Сван без колебаний начал:

— Очевидно, эти пташки должны заплатить жизнью за свои подвиги! Излишков пороха и свинца у нас нет, а вот ремней навалом. Предлагаю развесить подлецов на ближайших деревьях. Полагаю, что и вы думаете так же.

По гордому лицу апача скользнула легкая усмешка, но он не ответил, ибо привык в подобных ситуациях давать слово Олд Шеттерхэнду. Тот тоже улыбнулся и сказал:

— Хорошо, сэр. Мы также убеждены в том, что они должны умереть, но лишь потому, что все мы смертны.

— Хм! Не совсем понимаю вас, мистер Шеттерхэнд…

— Рано или поздно они умрут, поскольку жизнь на этом свете не вечна, но мы не вправе быть их палачами.

— Почему?..

— Потому что мы, Виннету и я, обещали им, что никто из них не будет убит!

Самая справедливая кара — это та, которая лишает преступника возможности продолжать творить зло. Мы должны лишить команчей сил для нападения, а это можно сделать, заставив их расплатиться оружием и лошадьми.

Сван на мгновение задумался, потом спросил:

— Мне кажется, нет никакой гарантии, что команчи не задумают отомстить нам.

— Возможно, но сделать это им будет нелегко. Они покинут ущелье пешими. Без оружия на пути к своим они даже не смогут охотиться, чтобы прокормить себя. Им придется питаться кореньями, ягодами, дикими плодами. Все это надолго задержит их в пути. Сюда, на место своего неслыханного поражения, они едва ли скоро вернутся. В руки им, конечно, лучше не попадаться. Итак, вы согласны?

— В общем, да. Остается только разведчик, который сидит у нас в колодце.

— Дайте ему как следует плетей и отпустите на все четыре стороны.

— Это мы устроим, сэр! Мои люди будут рады добыче. Лошади нам не шибко нужны, но если мы отвезем их по дороге на несколько станций подальше, то сбыть их там по хорошей цене проблем не составит.

— Мне и моим спутникам ничего не нужно, кроме двух мустангов для Фрэнка и Дролла — очень уж плохи их клячи.

— Выберем самых лучших! Вообще, все здесь принадлежит вам — это ваша победа. Полагаю, наш совет окончен?

— Да. Теперь сообщим вождю наше решение. Если снова услышите оскорбления и проклятья, не обращайте внимания.

Все трое поднялись и подошли к связанному Черному Мустангу, с которого не спускали глаз кузены Тимпе, Тетка Дролл и Хромой Фрэнк. Беспокойный Фрэнк не стал дожидаться объяснений и сразу перешел в атаку, многозначительно взглянув на Виннету и Олд Шеттерхэнда.

— Какое решение принял парламент? — Фрэнк стрельнул глазками в сторону инженера.

— Сейчас все услышишь, — сказал Олд Шеттерхэнд. Повернувшись в сторону Токви Кавы, он громким голосом, чтобы слышали все краснокожие, возвестил: — Мы обещали жизнь сыновьям команчей и сдержим слово.

Безразличие исчезло с лица вождя, он поспешил воскликнуть:

— Тогда развяжите нас, чтобы мы могли уехать.

— Разве может уехать тот, у кого нет лошади? — просто и спокойно ответил белый охотник.

— Что? Ты хочешь нас обокрасть?

— Я бы на твоем месте помалкивал! — В голосе Олд Шеттерхэнда чувствовалось презрение. — Вы убийцы и грабители, попавшие к нам в руки. Но я не хотел карать вас смертью, хотя ты оскорблял меня и всех нас. С наступлением дня вы сможете уйти, и никто вас не тронет. Я дарю вам жизнь, но остальное останется здесь. Я все сказал. Хуг!

С этими словами охотник удалился, чтобы отобрать хороших жеребцов для Фрэнка и Дролла. Остальных лошадей и оружие разыграли по жребию — так никто не остался обиженным.

А тем временем Хромой Фрэнк вел оживленную беседу со своим кузеном Дроллом и обоими Тимпе. Малыш разглагольствовал о своих будущих великих подвигах, которые собирался совершить ради Каза и Хаза.

— Я — Гелиогабал Эдвард Франке! — восклицал он. — Вы еще меня узнаете! Мой дом, что на берегу Эльбы, называется «Вилла Медвежье Сало»! Во всей Америке не сыщете ни одного медведя, нагулявшего хоть чуток сала, который, повстречавшись со мной, мог бы поведать другим о том, что мой штуцер бьет мимо. Всем им я выдал свидетельство о смерти. Все они прошли через мой желудок и…

— Вместе со шкурой и шерстью? — прервал его Каз с серьезным видом.

— Не болтайте чепухи, барон Тимпе фон Тимпельсдорф. Неужто вы полагаете, что я лопал медведей вместе с шерстью? Думаете, мой желудок похож на склад мехов или скорняжный магазин, какой-нибудь там «Боа и крысиные воротники»? Вы, небось, и медведей-то видели в азбуке с картинками! А я стрелял в них!

— Тоже в азбуке?

— Внимательно слушайте, когда говорят люди, слова которых необходимо схватывать на лету! Без их самоотверженной помощи вы никогда не отыщете свое наследство. Но судьба к вам благосклонна — вы родились на моей родине и вы мой соотечественник! Я ощущаю королевское, истинно саксонское великодушие в моем благородном сердце и со всем материнским терпением испытываю небывалое беспокойство о вашей особе.

— За что безмерно благодарен.

— Это меня утешает. Пожалуй, я возьмусь за вас и ваше наследство, ибо всякий должен заботиться о ближнем. Если вы будете поступать в соответствии с моими мудрыми советами, то достигнете многого и сможете вернуться на родину очень известным и уважаемым человеком по фамилии Тимпе!

Разумеется, монолог Фрэнка продолжался бы до бесконечности, если бы внезапно Виннету едва уловимым движением не вскинул свое Серебряное ружье. Тотчас грохнул выстрел, и его эхо надолго зависло над ущельем Березы. Олд Шеттерхэнд в тот момент находился среди рабочих, деливших трофеи. Обернувшись, он увидел апача с дымящимся ружьем в руке.

— Почему ты выстрелил?

— Кто-то выглянул из-за края скалы.

— Ты попал?

— Нет. Голова исчезла, когда я спустил курок.

— Ты успел его разглядеть?

— Это не был белый.

— Значит, индеец?

— Виннету не знает. Голова была видна лишь секунду. Потом она быстро исчезла.

Взяв с собой обоих Тимпе, Виннету и Шеттерхэнд быстро поднялись наверх. Вскоре два кровных брата вернулись обратно. Было темно — рассвет только-только забрезжил, а поиски следов даже при дневном свете ничего бы не дали.

Вскоре утреннее солнце взошло над долиной. Белые не собирались долго возиться с краснокожими, но отпускать их вблизи Пихтового Лагеря было нельзя. Хотя команчей разоружили, беря во внимание большое их количество, а также неопытность местных жителей, оставлять их здесь не следовало. Решили вывезти краснокожих в прерию, а там, подальше отсюда, отпускать на свободу небольшими группками. В открытой прерии наблюдать за ними будет легко. Команчи понимали, что глаз с них не спустят, поэтому в ближайшее время и не собирались здесь появляться.

Инженер Сван отправился в Пихтовый Лагерь, чтобы по телеграфу запросить состав, а Виннету и Олд Шеттерхэнд переговорили с рабочими, дав им необходимые указания. Индейцев отвязали друг от друга, освободили им ноги, но путы на заведенных за спину руках затянули еще крепче. Привязав каждого краснокожего с помощью длинных лассо к седлам так, чтобы они спокойно могли идти, рабочие сели верхом, и большой отряд тронулся в путь. Остальные — Олд Шеттерхэнд и сотоварищи — в течение получаса сопровождали их, пока колонна не пересекла лес, после чего вернулись в лагерь, чтобы ждать прибытия поезда.

Наконец появился инженер Левере. Известие о том, как были наказаны команчи, особого восторга у него не вызвало, хотя оспаривать это решение он не рискнул. Вскоре подогнали состав, и люди сели в вагоны, погрузив и животных, в том числе новых жеребцов Фрэнка и Дролла.

Предстояло еще разобраться с метисом. Вопрос больше всех волновал Хромого Фрэнка, который, как только тронулся поезд, обратился к Олд Шеттерхэнду:

— Помнится, вы говорили, что этому Ик Сенанде, который выдавал себя за Ято Инду, должны всыпать как следует, прежде чем отпустят на волю?

— Говорил.

— Послушайте, это же совершенно пустяковое наказание для этого изменника! Бывает, что и в школе ученика могут высечь за проказы, для чего ему вовсе не обязательно быть метисом. Наверняка и по вас в детстве плакали розги вашего папаши, хотя вам тогда и в голову не приходило выдать команчам целый поселок китайцев. И я… хм, который еще в раннем возрасте ощутил себя человеком, наделенным талантами, на собственном опыте убедился, как бывали старателен отец и нежна мать, когда нарезали розги и хлестали ими почем зря. Откровенно говоря, сия истина частенько нарушала покой моей тонкой души, но я и додуматься не мог забраться в Пихтовый Лагерь и стать предателем. Этого метиса, похоже, никто никогда не воспитывал, а теперь — поздно. Если вам, герр Шеттерхэнд, по сердцу правосудие и справедливость, вы должны признать, что порка для этого негодяя — наказание слишком мягкое. Я имею честь сделать вам предложение, которое зародилось в недрах моей души и которое мне придется обнародовать, если я не хочу, чтобы моя, как я уже упоминал, тонкая натура поперхнулась и насмерть подавилась, словно та канарейка, которую закормили красным перцем с луком.

Все, за исключением Виннету, заулыбались, а Фрэнк продолжал:

— С детства помню, что тонкая лоза несет гораздо больше мучений, нежели толстая дубина, да ее и в руках держать неудобно. Применение грубой силы никогда не затронет сути, оно поверхностно, и напротив, чем тоньше подход, тем глубже проникновение! Пусть этого метиса хорошенько высекут, но к этому следует добавить еще кое-что… Он сидит в колодце, а мы нальем туда воды, да так, чтобы она доходила ему до рта, которым он еле-еле сможет ловить воздух. Вот это и будет достойное наказание. Он ощутит настоящий страх перед смертью, хотя и не умрет от этого. Когда он простоит так несколько часов, мы вытащим его, мокрого до костей, и будем нещадно сечь и пороть, пока вся одежда на нем не высохнет! Так мы не дадим ему простудиться, и никто не упрекнет нас в том, что мы не восполнили пробелы в его воспитании, которые когда-то допустил его отец. Этого для него будет достаточно, quod erat demimonstrum![32]

В этот момент раздался такой взрыв хохота, что почти никто не услышал последних слов саксонца. Подождав, пока голоса утихли, разозленный Фрэнк заговорил снова:

— Такого неслыханного поведения и такой нелюбезности я в жизни не видывал! Если мой тщательно продуманный план судебного процесса вызывает у вас смешки, я умываю руки! Я не могу общаться с людьми, которые высмеивают меня и мои благородные порывы. Хуг!

Расстроенный Фрэнк сел в самом дальнем углу вагона и затих. Хотя поведение хромого выглядело комично, Олд Шеттерхэнд не мог спокойно на это смотреть. Он сказал:

— Дорогой Фрэнк, ты знаешь, как я ценю твои идеи. Взгляд Фрэнка смягчался буквально на глазах, из его груди вырвался вздох облегчения, после чего все услышали:

— К моей деликатной натуре нельзя подходить со смычком от виолончели, к ней можно прикасаться только нежно, как к гитаре или мандолине. Я останусь здесь, в этом углу, и меня отсюда не снесут ни Миссисипи, ни Амазонка! Образованный человек обязан показать характер!

— Совершенно верно! То, что ты человек с характером, — а он у тебя добрый, — всем известно. Полагаю, что поэтому ты и не будешь там долго засиживаться.

После таких слов Фрэнк оживился и придвинулся ближе. Его голос зазвучал гораздо теплее, чем прежде:

— Вы говорите это от души, мистер Шеттерхэнд? Честно говоря, было бы полезным не только для них, но и для вас понять и признать, что я не так уж плох.

— Я не только признаю это сейчас, но и знаю уже давным-давно.

— Вы не шутите? — Маленький охотник пододвинулся еще ближе. — А я было уже подумал, что вы меня недооцениваете. Теперь понаблюдаем, действительно ли в вашем поведении наметилось улучшение.

Хромой придвинулся совсем близко и с прежним азартом продолжил:

— Вернемся к моему предложению и выясним, что же мы решим. Вы одобряете?

— Да, мой друг.

Тут Фрэнк в один миг вскочил и громко возвестил, сияя от радости и удовлетворения:

— Глас мой услышан и честь моя не запятнана!

К счастью, поезд скоро прибыл в Рокки-Граунд. Люди высадились из вагона и принялись выгружать индейских лошадей, что оказалось делом непростым — полудикие животные никогда не путешествовали на поездах и, переполошившись во время езды, ни в какую не желали выходить наружу. В конце концов все же удалось осторожно вывести лошадей, которые вскоре гарцевали по платформе.

В этот момент к инженеру подошел один из остававшихся на станции строителей. Он был взволнован и сообщил, что одну лошадь украли. Через пару минут выяснилось, что на ней сбежал метис.

— Виновные ответят! — гневно воскликнул инженер. — Мы оставляли у колодца часового! Где этот бездельник? Что-то не вижу его… А вы готовьтесь к погоне! Сейчас…

— Спокойно, сэр, спокойно, — прервал его Олд Шеттерхэнд. — Спешка уже ничего не изменит. Если не ошибаюсь, то этот парень уже далеко и погоня за ним — дело пустое.

Он уже в окрестностях Пихтового Лагеря. Это он на рассвете выглядывал со скал, и именно в него стрелял Виннету. Вождь апачей кивнул.

— Ничего страшного. Этот мерзавец еще попадется нам на мушку. Он уже знает, что команчей отпустили, и присоединится к ним. Мы все равно собирались освободить его. Правда, он получил свободу непоротым, значит, возможность потолковать с ним еще представится. Пусть пока встретится со своим дедом.

— А у меня сердце екает, — подал голос Фрэнк, — что мы так и не смогли его намочить, а потом высушить.

— Побереги свое нежное сердце, дружище Фрэнк! Сейчас нам надо узнать, как он сумел выбраться, да еще и стянуть лошадь. Надеюсь, кое-что вы мне расскажете.

Рабочий, на которого указал Шеттерхэнд, тут же весь съежился под суровым взглядом охотника и забормотал:

— Это не моя вина, сэр, не моя! Поверьте мне! За колодцем присматривал Клифтон, это он дал китайцам облапошить себя.

— Китайцам? Они были здесь?

— Да, мистер Шеттерхэнд, двое китайцев.

— Похоже, это те самые воры, что позарились на наши ружья. У них были косы?

— Не видел, сэр, но то, что у них денег куры не клюют, я не мог не заметить! Уйма монет достоинством в доллар, четверть и полдоллара! Они появились у нас в баре и заказывали все, что хотели… точнее, все, что там было.

— И вы, наверное, были так «осмотрительны», что сели и выпили с ними, не так ли?

— Я — нет, а вот Клифтон… Вообще-то он знавал их и раньше, потому что работал в Пихтовом Лагере, прежде чем мистер Сван переманил его сюда…

— Выкладывайте скорее, как было на самом деле.

— Так вот, вечером мы закончили работу, а тут вдруг заявились эти китайцы, черт бы их побрал! Клифтон сидел на страже у колодца, а конец веревки, которой был связан метис, он привязал к ближайшему дереву. Желтые увидели его, узнали и подошли поздороваться. Наши тоже потянулись к ним, желая узнать, что надо желтым здесь, в Рокки-Граунд. Тут они и выложили нам, что платить им стали мало, а обращаются плохо, вот, мол, они и бросили работу, а теперь ищут новую.

— А вы поверили? — спросил Шеттерхэнд. — Ведь они были не простыми рабочими, а фестхэндами и уж меньше кого-либо могли быть недовольными. Это не показалось вам подозрительным?

— Дьявол их тут разберет. Мы — простые рабочие, вот и развесили уши. Клифтон им сказал, что, может, у нас найдется чем им заняться, но они не собирались здесь оставаться, а намеревались первым же грузовым поездом уехать на Восток. Они зашли к нам в бар и договорились с хозяином о двух койках на ночь. Деньги, как я говорил, у них водились, вот они и стали всех угощать. Ну… мы тоже немного выпили. Слово за слово — вот мы и рассказали, что вы были тут, а потом снова вернулись в Пихтовый Лагерь, чтобы защищать его от команчей. Слушали они довольно внимательно, но, сэр, на их физиономиях было написано, что они и знать не хотят ни о вас, ни о Виннету…

— Очень похоже. Они обокрали нас и были за это наказаны, после чего удрали из лагеря. Наверное, они решили освободить метиса, чтобы отомстить нам.

— Может, они и хотели отомстить вам, а не нам, но получилось совсем наоборот… В общем, принесли они водку и Клифтону, да, полную бутылку, а потом еще одну. Клифтон продолжал стоять на часах, а они, когда в последний раз ходили к нему, долго не возвращались. Короче, когда они вернулись, сели не на прежние свои места, а к окну, да так, чтобы мы не видели, что творится на улице. Они еще, дьяволы, и двери попросили закрыть, якобы для того, чтобы больше никто в бар не приходил, а то и так народу много. Хозяину они пообещали хорошо заплатить. Вот сидим мы — посмеиваемся под их байки и вдруг слышим: лошади ржут, да еще и копытами стучат. Мы выскочили на улицу и увидели картину: два черных рысака отвязаны, а буланая кобыла пропала. Сама-то она сорваться никак не могла, стало быть, увели ее! Но кто? Все, кроме Клифтона, были с нами. Огляделся я и вижу — вот он лежит, Клифтон этот, пьяный в стельку, да совсем лыка не вяжет. Рядом — веревка, на которой спускали полукровку, и ремни, которыми вязали его. Само собой, мы струхнули, попытались добиться от Клифтона объяснений — да какое там! Он и рта раскрыть-то не мог. Чтобы окончательно убедиться, я сам спустился в колодец по веревке. Чего я боялся, то и стряслось: метис исчез!

— Так я и думал, — покачал головой белый охотник. — Метис вылез из ямы и, как его дед, поначалу нацелился на наших жеребцов, но ему повезло не больше: кони дали себя отвязать, но потом начали буйствовать. Беглецу пришлось взять то, что попалось под руку, — клячу Дролла.

— Верно, сэр, именно буланая кобыла стояла к выходу ближе всех.

— Ему досталась не лучшая лошадка, но даже в темноте он благополучно добрался на ней до ущелья Березы. Оно и понятно: округу он знал хорошо, иначе кто бы его в разведчики взял. А что вам сказали китайцы?

— Ничего. Они испарились, как только мы вспомнили о них и захотели потолковать.

— Куда же они подевались? — вмешался инженер.

— Никто не видел — ведь ночь на дворе стояла.

— Черт возьми! Что, и следов нельзя было найти? Надо отловить этих скользких угрей!

— Пусть бегут, мистер Сван! — успокоил его Олд Шеттерхэнд. — Не стоит тратить время. Наш план, могу вас уверить, удался на славу: лагерь вашего коллеги мы спасли, никто из вас не пострадал, а все остальное, и подлость этих китайцев в том числе, не имеет никакого значения.

— Хм! Вы, конечно, правы, мистер Шеттерхэнд. Пусть бегут! Но этого Клифтона я возьму в оборот. Куда он исчез?

— Не знаю, — ответил строитель. — Когда он проспался, мы сказали ему, что метис сбежал, а китайцы оставили его в дураках. По-моему, он крепко испугался и заявил, что покажется не раньше, чем пройдет первая злость у господина инженера. Потом быстро собрался — только его и видели.

— Нельзя было его отпускать! — пробормотал инженер.

— Ладно, это уже ваша проблема, мистер Сван, — сказал Шеттерхэнд. — Идемте разберемся с лошадьми, потом перекусим и выспимся хорошенько. А завтра простимся.

Глава 5

ОБМАНЧИВОЕ ЗОЛОТО

Там, где скалистый хребет Сьерра-Моро почти под прямым углом сходится с горами Ратон, у небольшого ручья понуро сидели два индейца. Одному из них можно было дать лет шестьдесят. Его голову прикрывал кусок оленьей шкуры, а лицо выражало необычайное ожесточение. Рядом с ним лежало допотопное, древнее ружье. Другой краснокожий выглядел значительно моложе. Его редкие, но длинные волосы были собраны в пучок и ремешком стянуты на затылке, а исхудавшее озлобленное лицо носило отпечаток хитрости и коварства. На широком ремне, служившем поясом, в кожаном чехле висел нож. Удивительно, но у обоих индейцев не было больше никакого оружия. Они долго скитались, терпели большие лишения, страдали от голода и жажды, не имея при этом возможности даже сменить одежду и мокасины, превратившиеся в рванье.

Трава по обе стороны от ручья была сильно примята. Засохшие обглоданные корки дикой дыни ясно свидетельствовали о том, как индейцы пытались утолить голод. Если уж краснокожий грызет зеленую дыню, то дела его действительно плохи!

Старый индеец вот уже несколько минут лежал на земле. Не поднимая головы, он пристально смотрел на воду. Так, в молчании, прошло довольно много времени, пока старик, медленно выпрямившись, не сказал:

— Уфф! Там есть рыба, но голыми руками ее не поймать. У нас с тобой нет даже крючков, чтобы сделать удочки. От этой дыни у меня живот свело!

— Кита Хомаша готов проглотить целого бизона! — с горечью отозвался другой.

— Великий Дух покинул нас! — скрипнул голос старика. Токви Кава, великий вождь команчей, должен голодать! Да кто поверит в такое?

— Виннету и Олд Шеттерхэнд за все ответят!

Лицо вождя приняло поистине сатанинское выражение, когда он прохрипел:

— Он попадет к нам в руки, этот шакал, которого называют Олд Шеттерхэндом! Мы настигнем его в пути! Он умрет еще более страшной смертью, чем Виннету — койот апачей!

— Кита Хомаша не уверен, что догонит их. Мы идем пешком, а у них отличные лошади.

— Мы шли прямиком через горы, и путь наш был подобен туго натянутому лассо. Им же верхом пришлось много петлять. Они уже потеряли уйму времени. Черный Мустанг знает здесь все горы и долины, ему известно, где появится враг. Когда вернется Ик Сенанда и привезет все, что нам необходимо, апач и пятеро белых будут у нас в руках!

— Если команчи в наших вигвамах узнают от него о том, что случилось, всех их охватит жажда мести!

— Уфф! Ты полагаешь, что он так глуп и все им расскажет? Великий Дух должен помочь ему и нам! Ик Сенанда знает, где мы, и если не прибыл вчера, то обязательно появится сегодня.

— А что делать остальным? Ик Сенанда оставил нам только ружье и нож. И это на сто голодных воинов!

— Разве воин может скулить от голода? — в голосе вождя послышался упрек.

— Сейчас никто меня не слышит, кроме тебя, вождь. Но и ты тоже голодаешь! Твои воины не боятся ни белых, ни краснокожих, ни диких зверей, но голод… Голод — это враг, который сидит внутри нас, в теле, и с ним нельзя бороться! Тут не помогут ни хитрость, ни отвага. Он может победить самого смелого! Потому не стыдно говорить о нем.

— Твоя правда, — согласился вождь. — И мое тело точит голод, выворачивая все внутренности. Ты говоришь, что не боишься никого, да я и сам презирал любого противника, но сейчас к нам явился враг, который смог одолеть меня.

— Кто же тот могучий враг?

Черный Мустанг повернулся и пристально взглянул на молодого воина:

— Он, как и голод, сидит внутри. Этот враг — моя ненависть к Шеттерхэнду. Она меня победила!

— Твоя правда, вождь. Сегодня мы покинули стоянку, чтобы раздобыть мяса, но так ничего и не нашли, кроме мерзкой дыни. Если остальным так же повезло с силками, как и нам с охотой, то никто из нас не выживет. У нас есть еще порох?

— На десять выстрелов, не больше.

— Тогда вся надежда на Ик Сенанду. Пусть он явится сегодня, иначе этот зверь-голод, рвущий наши тела… Уфф!

Последний возглас Кита Хомаша издал шепотом. Он указал рукой в сторону ручья. Вождь посмотрел в том направлении, и в глазах его блеснул огонек.

— Бизоны! — тоже шепнул он.

— Да, целых шесть! Один бык, три коровы и двое телят.

— У нас будет мясо! — вождь схватился за ружье, но руки едва слушались его: они тряслись, то ли от волнения, то ли от слабости.

— Бизоны идут к воде. Они подойдут ближе, но вряд ли учуют нас, потому что ветер дует оттуда.

— Мы должны залечь здесь и выждать момент.

Оба замолчали и с трепетом в сердцах стали наблюдать за животными, которые неторопливо приближались, время от времени наклоняя головы, чтобы сорвать пучок травы.

Бык был старым, крепким, но со своей повсюду потраченной плешью шкурой выглядел уродливо. Скорее всего, твердое, жилистое мясо быка вряд ли годилось в пищу, но убить его было просто необходимо. Если бы Черный Мустанг решил выстрелить сначала по корове, то разъяренный бык поднял бы команчей на рога.

Животные подходили к воде все ближе, впереди — самец, за ним — коровы с телятами. Пока они ничего не подозревали и не замечали. Коровы полностью полагались на вожака, а тот, похоже, настолько одряхлел, что совсем потерял нюх.

Токви Кава припал щекой к прикладу, рука его уже не дрожала, хотя стрелять вождь не спешил. Бизон стоял прямо перед ним, но индеец, как и любой опытный охотник, хорошо знал, что целиться нужно точно в бок, чуть ниже лопатки, тогда зверя можно поразить прямо в сердце через мягкие ткани.

Животные подошли еще на десять шагов, и в этот момент одна из коров забеспокоилась. Она остановилась, втянув воздух в ноздри так громко, что вожак сразу повернулся в ее сторону, как раз подставив бок под пулю. Черный Мустанг тут же нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел. Тело быка дернулось, но он продолжал стоять, и только голова его тихонько начала клониться к земле. Через пару секунд бизона вдруг затрясло в конвульсиях, и он рухнул, не издав ни звука. Пуля ударила точно в сердце.

Вождь поспешно перезарядил ружье, а напуганные коровы и один теленок бросились в разные стороны. Другой малыш, очевидно не чуя опасности, продолжал стоять на месте, с любопытством уставившись на уже мертвого вожака. Одна из коров, гонимая материнским инстинктом, бросилась к теленку. Она успела подтолкнуть его носом, чтобы он бежал за остальными, и в тот же момент прогремел второй выстрел. Через секунду корова лежала на земле — вождь снова не промахнулся, попав прямо в сердце.

Оба воодушевленных команча вскочили — прятаться им теперь было не за чем. Издав победный клич, они кинулись к бизонам. Бедняга-теленочек продолжал кружиться вокруг лежавших туш, пока Токви Кава не прикончил его двумя ударами приклада.

— Уфф! — первым воскликнул он. — Мой красный брат видит, что рука вождя не дрожит. Обе пули попали в сердце, и у нас есть мясо для всех.

— Мясо коровы хорошее… — признал Кита Хомаша.

— Мясо быка тоже можно есть, раз нет ничего другого.

— Свежевать туши будем прямо тут?

— Нет, это слишком долго. Надо позвать воинов. Я пойду, а мой брат пусть останется здесь.

Токви Кава, бросив жадный взгляд на туши бизонов, из которых только один бык мог весить не менее двух тысяч фунтов[33], быстро удалился. Бизонье мясо для краснокожего всегда было большим лакомством.

Обратный путь шел над ручьем. Вождь спешил, не соблюдая особой осторожности. Стоянка команчей находилась на самом краю долины, примерно в двух английских милях от того места, где подстрелили бизонов, поэтому прошло немало времени, пока Токви Кава добрался до своих.

Он издалека заметил безоружных людей, тех самых вояк, которых с позором изгнали из окрестностей Пихтового Лагеря. Сейчас они лежали на траве и имели не менее жалкий вид, чем у него самого. Поймав несколько хмурых, но ждущих взглядов, вождь увидел тех, кто покинул лагерь еще до него, чтобы расставить силки на мелкое зверье. На их лицах все было написано — никакой добычи! Черный Мустанг не стал ни о чем расспрашивать, зато другие команчи, вопреки своей легендарной сдержанности, сразу забросали его вопросами:

— Токви Кава убил зверя? Он принес нам мясо?

— Да, — ответил вождь. — С голодом покончено.

Долина наполнилась криками радости. Команчей охватило такое возбуждение, что они даже не заметили всадника, приближающегося с противоположной стороны и ведущего в поводу двух вьючных лошадей. Это был Ик Сенанда, внук вождя, посланный в стойбище команчей за оружием, провиантом и всем необходимым.

Отправить в селение своего внука было единственным выходом для Токви Кавы, желавшего скрыть перед соплеменниками свой позор. Он хотел хоть как-то оттянуть время, успеть отомстить своим врагам, оправдаться перед племенем и, таким образом, удержаться у власти. Вождь не мог показаться на глаза в том виде, в котором его отпустили Виннету и Олд Шеттерхэнд, но если бы он добыл их коней и оружие, схватил бы их самих и других белых, это укрепило бы его пошатнувшийся авторитет. А если бы он потом совершил победоносный набег на врагов, белых или соседних апачей, то о позоре под Пихтовым Лагерем никто бы и не вспомнил. Сейчас все зависело от успеха миссии его внука, и можно себе представить, с каким нетерпением ожидал его возвращения сам Токви Кава.

Увидев, что полукровка ведет за собой всего пару вьючных лошадей, вождь побледнел. Исчезла радость и с лиц других воинов. Когда метис слез с коня и приблизился к вождю, они обменялись взглядами и вдвоем отошли на такое расстояние, чтобы их никто не услышал. Токви Кава уселся под кустом и с каменным лицом уставился вдаль. Ик Сенанда молча сел рядом. Вождь окинул его пустым взглядом и разочарованно спросил:

— Где мустанги? А где десять раз по десять ружей и ножей?

— Их мне не дали, — ответил метис, опустив глаза. — Дали только два раза по десять.

— Значит, ты рассказал о том, что произошло под Пихтовым Лагерем?

— Я ничего не рассказывал.

— Ты не послушал моего приказа, и теперь мы остались ни с чем! — вскричал разгневанный вождь, не слушая внука.

— Когда я приехал домой, там уже все знали! — повысил голос метис.

— От кого? Я живьем сниму с него скальп!

— Тебе не снять его, — спокойно произнес внук. — Огненный Конь несется быстрее нас и разглашает вести.

— Разве Огненный Конь уже приходит к команчам?

— Нет, но дорога, по которой он бегает, лежит неподалеку, а сам он останавливается в местах под названием станции. На одной из них было несколько наших воинов, они-то и узнали обо всем.

— Уфф! Злой Дух прислал в наши земли «огненную воду» и Огненного Коня, чтобы уничтожить нас! Скоро от одной Великой Воды до другой все узнают о том, что со мной сделали! Мое имя станет сродни смраду, идущему от падали, на которую не сядет даже гриф! Но я отомщу всем, кто устроил мне такую подлость!

— Ты великий вождь, им ты и останешься, — внук попытался успокоить деда. — Мы схватим Виннету и Шеттерхэнда, а потом нападем на апачей. У нас будут их скальпы, ружья и лошади, и тогда мы сможем спокойно вернуться в вигвамы нашего племени.

— Значит, сейчас мы не можем?

— На совете старейшин мне сказали, что мы должны искупить вину подвигом!

— Уфф!

Вождь прикрыл ладонью глаза и сидел так довольно долго, потом опустил руку со словами:

— Я богат. Так почему, кроме оружия, ты мне ничего не привез?

— Мне не разрешили.

— Но у меня много табунов. Неужели тебе не позволили взять мустанга хотя бы для меня?

— Не позволили.

Вождь с ужасом заглянул в глаза внуку и спросил:

— А моего Черного Мустанга, моего жеребца, который значит для меня больше, чем жизнь, и его тебе не дали?

Чувствовалось, как он боится ответа.

— Старейшины сказали, что самое лучшее животное племени нельзя доверять твоему легкомыслию.

После таких слов старик вскочил с места, совершенно не управляя собой, но Ик Сенанда приложил палец к губам:

— Тише! Токви Кава — великий вождь! Он знает, что храбрый воин всегда и везде владеет собой. Или он хочет, чтобы воины стали сомневаться, что их вождь хозяин своих мыслей и чувств?

Черный Мустанг снова сел и после нескольких минут молчания произнес уже более спокойно:

— Хочет ли еще что-нибудь сообщить сын моей дочери?

— Нет.

— Уфф! Столько старых воинов называли себя моими друзьями, и я всегда уважал их. Неужели ни один из них ничего не передал мне?

— Ни один!

— Ну что ж, скоро все узнают, как Токви Кава ответит на фальшивую дружбу! Ты мой внук и, хотя еще молод, смел и хитер. Тебя ждет большая слава! Если у тебя есть желание что-то сказать мне, то говори!

— Тебе приказывать, а мне исполнять! Сейчас именно ты должен решать нашу дальнейшую судьбу.

Метис произнес это с глубоким почтением, покорно опустив голову в знак высшей преданности своему деду, но внимательный наблюдатель наверняка заметил бы едва уловимую усмешку на его губах. Ик Сенанда никогда не был человеком надежным, и если в игре козыри были у него в руках, то и дед значил для него не больше, чем кто-либо другой. Однако вождь, не говоря уж о том, что обоих связывали родственные узы, считал его своим близким другом и даже не пытался его в чем-либо заподозрить. Он и сейчас доверительно взглянул на внука и сказал:

— Я знаю, что ты отдашь за меня жизнь, знаю, что всегда на совете племени ты был на моей стороне. Не твоя вина, что больше ты не смог ничего привезти. Идем к нашим воинам, все они должны знать, что решил совет старейшин!

Черный Мустанг даже предположить не мог, что Ик Сенанда на совете предательски выступил против него, ибо самым заветным желанием метиса было поскорее самому стать вождем команчей-найини.

Собрав вокруг себя воинов, вождь рассказал о решении племени. Воцарилась мертвая тишина. Команчи были обескуражены ошеломляющей вестью. Голод ежесекундно давал о себе знать, поэтому они без раздумий повиновались вождю, который приказал им ехать за ним в верхнюю часть долины, где была оставлена добыча. Лучшим стрелкам перед отъездом раздали ружья, которые привез Ик Сенанда.

Кроме ружей, внук вождя доставил два десятка ножей и томагавков, поэтому туши бизонов быстро были освежеваны прямо на месте.

Вскоре в долине запылали костры, на которых каждый теперь мог поджарить кусок желанного мяса. Остатки трапезы индейцы разделили между собой, решив воспользоваться ими во время похода в поисках Олд Шеттерхэнда и его спутников.

Не теряя времени команчи двинулись вдоль водного потока к месту предыдущей стоянки, чтобы оттуда отправиться на юг, вдоль подножий горной цепи Сьерра-Моро.

В полдень, когда они двигались по прерии, разведчики внезапно сообщили, что обнаружили следы двух десятков всадников. Это были белые. Отпечатки вели в том же направлении, в котором шли команчи. Токви Кава усмехнулся.

Ровно через час следы, тянувшиеся прежде вдоль горного хребта, стали к нему приближаться, а к вечеру шедшим по ним индейцам пришлось углубиться в горы. Черный Мустанг, видя это, обратился к внуку:

— Бледнолицые поступили правильно: они решили не ночевать на открытой равнине, где их костры были бы видны издали. Застать их врасплох будет нелегко, тем более что у нас слишком мало ружей.

— Ерунда! Нас в несколько раз больше, и если мы не возьмем их силой, то одолеем хитростью.

— Ты прав, хитрость сейчас важнее. Сначала нам нужно подойти к их лагерю, а там решим, что делать.

Горы густо поросли лесом, который кое-где даже спускался в долину. Добравшись до первых зарослей, команчи заняли удобную позицию и разбили лагерь.

Незаметно подкрались сумерки, и вождь был уверен, что белые где-то поблизости. Не прошло и четверти часа, как почувствовался запах дыма.

— Подойдем к ним ближе, — шепнул старик внуку, — но сначала подождем, пока совсем стемнеет.

Вскоре все вокруг погрузилось в ночной мрак, и два команча, как кошки, начали тихо пробираться вперед. Вскоре послышалось журчание ручейка, а меж деревьев замерцал огонек, вокруг которого сидели белые. Поблизости, на полянке, мирно стояли их кони. Охраняли животных два человека с ружьями наперевес; для индейцев это было знаком того, что они имеют дело с настоящими вестменами.

Обоим дикарям не составило труда приблизиться к бледнолицым на расстояние, позволявшее им, оставаясь за деревьями, не только видеть, что происходило у огня, но и слышать все, о чем там говорилось.

Метис с вождем удивились, не обнаружив в этой группе ни Виннету, ни Шеттерхэнда. Они впервые видели этих бледнолицых, среди которых выделялся немолодой человек с загорелым лицом. Его длинные, белые как снег волосы и окладистая пепельная борода не скрывали тех острых черт, что свойственны людям, побывавшим во многих переделках. Это был предводитель отряда. Его проницательные глаза, несмотря на возраст, поблескивали юношеским задором, а поза, да и тон — весьма решительный, но сдержанный — говорили о том, что был он либо прирожденным оратором, либо из породы тех, кто с детства привык отдавать приказы. Присутствующие обращались к нему, называя не иначе как Ваше Высочество.

Внешний вид остальных не оставлял никаких сомнений, что все присутствующие — опытные вестмены.

Самый молодой из них, кудрявый блондин огромного роста, хотя и довольно щуплого телосложения, слыл, похоже, большим шутником и балагуром. Все звали его коротко — Хум. Первый голос, который услышали подкравшиеся команчи, принадлежал именно ему:

— Ваше Высочество, вы не выставили вокруг лагеря часовых, значит, вы уверены в полной безопасности? Я точно знаю, что здесь проходит граница территории команчей. Или Ваше Высочество желает лишиться трона, а может, и самой жизни?

— Хотел бы я взглянуть на того краснокожего, что задумает лишить меня его! Что касается команчей, то тут ты прав, дорогой Хум. Я просто хотел дать всем вам время на трапезу, а потом, как обычно, выставить часовых. Семи часов на сон нам хватит. Смену охраны организуем каждый час. Вполне достаточно четверых, если они будут не топтаться на месте, а регулярно обходить территорию. Так и будем действовать, пока не окажемся в горах Сан-Хуан.

— Где станем миллионерами! — весело добавил Хум.

— Так оно и будет, вопреки твоим насмешкам.

— Дядюшкино наследство ушло у меня из-под носа, поэтому с удовольствием взгляну хоть краем глаза на богатства страны Колорадо!

— А-а, воспоминания о распрекрасном родственнике? Если он и вправду тебя обделил, то такое не прощается даже в гробу, или где он там…

— Да нет, сам он наследства меня не лишал, хоть я его не получил. Он просто пускал пыль в глаза, вот люди и верили в его богатство. Мой отец, приехав сюда, стал хорошим коммерсантом, но ничего в этой жизни так и не достиг. Почему — сейчас узнаете. Когда он умер, то, кроме долгов, не оставил ни цента, зато дядя, который не имел детей и которого я попросил помочь мне встать на ноги, уверил меня, что только я буду его единственным наследником. Мыкался я у него несколько лет, пока он не умер, оставив мне совершенно пустую шкатулку из-под денег да бухгалтерскую книгу. Как только я ее не изучал и не обнюхивал, даже заработал себе настоящий насморк! Милый старичок оказался не промах: он поручил моему добродушному отцу работу, годами не выплачивая за нее ни единого доллара! Отец всю жизнь считал, что деньги в надежных руках, но, когда перед самой смертью узнал о давнем банкротстве брата, не стал компрометировать его в моих глазах и не раскрыл его тайны. В итоге я ничего не унаследовал и потерял даже те деньги, которые заработал мой отец и которые получил бы в наследство, не будь он таким доверчивым.

— Да, дядя не из простачков! А как его звали?

— Не знаю и знать не хочу.

— Не знаешь? Ведь его фамилия должна звучать так же, как и твоя!

— Вот именно.

— Ты для нас просто Высокий Хум! До сих пор не знаю, что это значит. Ну, ладно… То, что скрыто в горах Сан— Хуан в Колорадо, с лихвой возместит все утраченное. План прииска у меня в голове. Мы все будем богаты! Хотя и не так, как если бы нам улыбнулась удача здесь, в Сьерра-Моро, и мы открыли бы легендарную Бонанса-оф-Хоака…

— Я тоже о ней много слышал. Название очень странное. Насколько я знаю, «Бонанса» — слово испанское, а «Хоака» — что-то по-индейски, не так ли?

— Именно так. Но ни один индеец не смог мне его объяснить. Эта Бонанса, бесспорно, существует, сотни гамбусино[34] искали ее. Кое-кто из них был очень близок к цели и даже находил целые глыбы золота, но никому так и не удалось добраться до легендарного места, где из таких глыб сложена целая гора. Подумать только, она где-то рядом, но найти ее невозможно!

Слова возбудили всеобщий интерес, и присутствующие заметно оживились.

— Не могу понять краснокожих, — вздохнул Его Высочество, — ведь знают, где Бонанса, но не пользуется ею! Лишь когда им надо купить что-нибудь у белых, они отправляются к ней и берут горсть наггитов[35], но к большим золотым глыбам никто никогда не прикасается. Недавно в Альбукерке я разговаривал с одним святым отцом. Он встретил такого краснокожего в Эстрехо-де-Куарцо. Индеец был голоден, и монах дал ему хлеба и мяса. Тогда краснокожий вытащил кожаный мешочек, вручил святоше кусочек настоящего золота, который весил не меньше пятидесяти граммов. От бдительного святого отца не ускользнуло, что мешочек весь был набит такими самородками! Это же целое состояние! Что скажете?

— А этот святой отец не расспросил его? — поинтересовался кто-то.

— Разумеется, пытался, но услышал в ответ: «Я принес это из Бонанса-оф-Хоака, прощай!» Монах довольствовался услышанным, а индеец быстро удалился.

— Черт возьми, святой отец должен был задержать его и заставить признаться!

— Монах — лицо духовное. Закон Божий ему нарушать нельзя!

— Дался мне этот Закон Божий! Лучше бы повстречался такой краснокожий! — заметил один из вестменов.

— А я убил бы его, если бы он рта не раскрыл! — вторил другой. — Но где это Эстрехо-де-Куарцо, Ваше Высочество? Что означает это название?

— По-испански это значит Кварцевое ущелье. Я знаю это место. Скажу больше, я сам был из тех, кто в свое время пытался найти Бонанса-оф-Хоака. Тогда я побывал и в Эстрехо, но так ничего и не узнал, хотя, клянусь, находился где-то рядом. Кварц! Природный минерал, обычно покрывающий золото и служащий защитным слоем. Когда-то в ущелье был водопад. Его воды постепенно вымыли из скал золотые зерна и даже глыбы, которые оказались на самом дне. Они и сейчас лежат себе там — осталось только взять их… Если знаешь, хм, где найти дно… Я был там, говорю еще раз, но никакой Бонансы не видел. Со мной пришло много людей, кое-кто остался там и продолжал искать. Если хотите, я могу завтра показать вам это Эстрехо-де-Куарцо, все равно пойдем мимо.

Присутствующие не скрывали волнения. Они так воодушевились, что предводитель смог отрезвить их лишь громким повелительным окриком:

— Тихо! Ужин окончен, и теперь пора выставить четырех часовых. Я доверяю команчам только тогда, когда они находятся от меня подальше. Не кричите так громко, на целую милю слышно! Если не остудите свой пыл, Эстрехо вам завтра не видать!

— Будьте спокойны, Ваше Высочество, — весело ответил Хум. — Давайте прикроем рты, джентльмены и сеньоры! Если будет так шумно, мне не приснится путь к легендарной Бонансе, а значит, золота нам не видать! Пора прилечь.

Продолжая улыбаться, Хум вытянулся во весь рост, положил под голову седло и, держа под рукой ружье, закрыл глаза.

— Идем, — шепнул Черный Мустанг внуку.

Команчи осторожно поползли назад и проделали это очень кстати, ибо четверо назначенных часовых уже удалились от костра, а один из них появился именно в том месте, где только что таились индейцы.

Когда они достаточно удалились от лагеря бледнолицых, Черный Мустанг остановился и сказал внуку:

— Я уловил не все слова, но хорошо понял смысл разговора. Завтра скальпы, лошади и оружие этих бледнолицых собак будут нашими. Хуг!

Вождь сказал это так уверенно, словно все уже свершилось. Ик Сенанда, однако, не был столь самонадеян и предостерег деда:

— Ты видел и слышал, что эти бледнолицые не гринхорны, которых легко можно обвести вокруг пальца.

— Я перехитрю их!

— Возможно, но лучше было бы напасть на них сегодня.

— Ты рассуждаешь, словно нетерпеливый юнец, но твой дед все уже хорошо продумал. У них четыре охранника. Все бледнолицые спят с ружьями в руках. Я не хочу, чтобы дома меня снова обвинили в гибели моих воинов. Завтра не прольется ни одной капли крови ни одного команча!

— Что ты задумал?

— Ты слышал, как они говорили о Бонансе?

— Да.

— Я не знаю Бонансы и никогда не слышал этого слова, но я хорошо знаю, где находится наше Шапо-Гаска.

— Уфф! — вырвалось у метиса. — К чему ты клонишь?

— А ты не догадываешься? Ты, как и я, хорошо знаешь это место. Если ты прямо сейчас отправишься в путь, то уже на рассвете вернешься в Эстрехо-де-Куарцо. А я вместе с воинами буду идти туда всю ночь.

— Ты хочешь нагрянуть, когда появятся бледнолицые?

— Нет, чуть раньше. Они приедут вечером, а мы будем там утром или к полудню. Слушай внимательно, что я тебе скажу! В Шапо-Гаска ты возьмешь немного золота, вернешься в Эстрехо и оставишь нам своего коня. Потом сделаешь так, что попадешь к ним в руки, будто бы случайно. Когда они увидят у тебя наггиты, они обязательно спросят о Бонансе. Ты будешь долго упорствовать, но потом, под нажимом, отведешь белых в Эстрехо, где мы окружим их и перебьем всех до одного.

— Уфф! — По лицу Ик Сенанды пробежала язвительная усмешка. — Ты научился этому у Олд Шеттерхэнда?

— Мудрый воин не станет пренебрегать опытом даже смертельного врага! Мы заготовим много дров и хвороста, потом завалим ими вход в ущелье и разожжем большой костер. Белые псы окажутся в такой же ловушке, как и мы в ущелье Березы.

Ик Сенанда ничего не ответил, он размышлял.

— Или мой план тебе не нравится? — спросил его дед.

— Нет, но белые убьют меня.

— Думаешь, что я смог бы вот так просто отправить на это дело сына моей дочери, заранее зная, что оно будет стоить ему жизни?

— Нет, но именно так все и может произойти. Если бледнолицые обнаружат подвох, они возьмут меня в заложники и отомстят.

— Ты сбежишь от них раньше, чем до них дойдет, что они в ловушке.

— Как я смогу сбежать, если буду связан? Они обязательно это сделают, пока не найдут Бонансу. Белые прекрасно знают, что о таких вещах по доброй воле никто не рассказывает. Кроме того, они ведь захотят проверить, не обманул ли их я…

— Для этого не обязательно связывать пленника. Ты пойдешь пешком, а белые едут верхом. Они подумают, что без лошади ты далеко не сбежишь, а потому не станут тебя связывать. Когда вы окажетесь в Эстрехо, внимательно следи за входом. Как только увидишь нас с дровами, быстро беги к нам.

Это не успокоило метиса, но дед всеми силами старался рассеять его сомнения, и в конце концов ему это удалось, после чего он добавил:

— Если побег не удастся, то они поступят с тобой так же, как Олд Шеттерхэнд со мной в ущелье Березы. И первым моим условием их освобождения будет твоя свобода!

— Ты сохранишь им жизнь?

— Нет. Таких врагов щадить нельзя, и я не стану держать слово. Разве бледнолицые всегда были с нами честны?

— Нет.

— Так ты согласен?

— Я сделаю то, что ты скажешь, и все воины команчей будут восхищаться моей отвагой.

— А теперь идем!

Они вернулись к соплеменникам. Черный Мустанг быстро пересказал им все, что слышал. Индейцев ждал изнурительный ночной марш — не поспать, не отдохнуть. И все же слова вождя вызвали взрыв радости. У команчей появилась реальная возможность добыть коней, оружие и три десятка скальпов. Такой шанс упустить нельзя! Через несколько минут они уже выступили в сторону Эстрехо-де-Куарцо, а метис направился к Шапо-Гаска — тайнику, в котором издревле хранилось золото команчей.

Дорога выдалась очень трудной, но другим, более легким путем они идти не могли — белые обнаружили бы их следы.

Всю ночь брели изнуренные воины к Эстрехо-де-Куарцо, преодолевая горы, долины и глубокие каменистые ущелья. Когда забрезжил рассвет, они ненадолго остановились, чтобы немного передохнуть и подкрепиться запасами бизоньего мяса. Потом отряд снова тронулся в путь. Невзирая на усталость, команчи даже с некоторым энтузиазмом двигались вперед и к полудню оказались вблизи ущелья Эстрехо.

Местность, представшая их взору, великолепно подходила для осуществления их замысла. С запада на восток тянулась узкая, густо поросшая лесом горная цепь. С севера на юг ее безжалостно прорезало глубокое темное ущелье, образованное вулканическими силами. Всепроникающая вода веками углубляла и расширяла его.

Горная цепь резко обрывалась подобно гигантскому языку, у которого обрубили кончик. Как уже упоминалось, весь «язык» зарос лесом, но срез его был лишен всякой растительности, являясь образованием твердых кварцевых пород. Именно здесь начиналось ущелье, в которое вел узкий, шириной не более десяти шагов, проход, сворачивающий в сторону и через несколько метров заканчивающийся отвесной скальной стеной. Склоны прохода были настолько гладки, что взобраться по ним наверх не удалось бы никому. Казалось, будто сама природа потрудилась, чтобы сюда никогда не ступала нога человека. Ни деревца, ни кустика, вообще никакой растительности, словно вся жизнь вымерла здесь сотни лет назад! Этим ущельем и было Эстрехо-де-Куарцо, о котором говорил Его Высочество.

Прибыв на место, команчи сразу скрылись в лесу, не приближаясь к ущелью, чтобы не оставлять следов. Лишь один вождь осторожно пробрался к обрыву, желая убедиться, что в округе никого нет, кроме его людей. Удовлетворенный увиденным, Черный Мустанг вернулся к соплеменникам, а те уже занимались сбором валежника и сухих ветвей.

Вскоре индейцы увидели метиса, едущего верхом по равнине. Хитрый полукровка сделал все, чтобы белые не заметили его следов. Передав совершенно загнанное животное высланным ему навстречу воинам, он поспешил к деду, чтобы показать ему привезенные наггиты. Черный Мустанг дал внуку несколько указаний о том, как ему вести себя дальше, после чего метис, не удостоив никого взглядом, с видом обреченного пешком удалился прочь, готовясь сыграть свою очень опасную и, возможно, последнюю роль.

Тем временем белые, совершенно не помышлявшие о нависшей над ними угрозе, утром спокойно проснулись и, не обнаружив ничего подозрительного, тронулись в путь. Около полудня, в непереносимый зной, они дали отдохнуть себе и животным, а потом снова двинулись дальше. Через час бледнолицые достигли места, от которого до Эстрехо оставалось не больше трех английских миль. Дорога теперь вела через голую долину, посреди которой, где-то вдали, маячило одинокое дерево. Предводитель, скакавший впереди вместе с веселым Хумом, указал на него и громко крикнул:

— Видите то дерево? Это ориентир. От него до Эстрехо час езды.

Всадники обратили свои взоры в сторону дерева, а один из них, обладавший очень острым зрением, заметил:

— Ваше Высочество, там, кроме дерева, есть еще кое-что. Если не ошибаюсь, под ним лежит какой-то зверь, а может, и человек.

— Хм, человек? В этой пустынной местности?

— Может, гамбусино какой-нибудь, прослышавший о Бонансе и рыщущий в поисках золота? Надо бы проверить!

Очень скоро все поняли, что под деревом действительно лежал человек и, похоже, спал, а точнее, делал вид, что спит. Чтобы захватить его врасплох, предводитель и несколько его спутников заранее слезли с коней и тихо пошли вперед. Остальные медленно ехали сзади.

Человек под деревом лежал спокойно. За пояс у него был заткнут кожаный лоскут, сложенный в виде мешочка, оказавшегося слегка приоткрытым. Глаза белых сразу загорелись, когда они увидели торчащий оттуда золотой самородок размером с лесной орех.

— Бог мой! — вырвалось у предводителя. — У него наггиты! Этот цветной, похоже, метис. Наггиты! Здесь, рядом с Эстрехо! А может?.. Надо бы развязать ему язык!

В этот момент подъехали остальные, и топот копыт разбудил спящего. Он приоткрыл глаза, а увидев белых, в страхе вскочил. Невольно его рука легла на пояс, в то место, где торчал мешочек. Почувствовав, что содержимое последнего слишком высовывается, метис суетливо поправил кожу, засунув мешочек поглубже, но движения было достаточно, чтобы и остальные бледнолицые обратили на это внимание. Пока Ик Сенанда великолепно справлялся со своей ролью. Попавшиеся на удочку белые заметно оживились. Его Высочество довольно невежливо осведомился:

— Кто ты, полукровка?

— Меня зовут Ято Инда, — ответил метис, назвав то самое имя, которым пользовался в Пихтовом Лагере.

— Ято Инда означает Хороший Человек, или я ошибаюсь? Кем был твой отец?

— Белым охотником.

— А мать?

— Дочерью апачей.

— А что привело тебя на земли команчей, где в округе нет ни одного апача?

— Мое племя не хочет меня принимать.

— Почему?

— Потому что я друг бледнолицых.

— Хм! Ты изгнанник? У тебя только нож. Остальное оружие, похоже, отобрали?

— Да, но Ято Инда пойдет к белым и купит у них ружье.

— Для этого нужно иметь деньги.

— Ято Инде не нужны деньги.

— Может, ты думаешь, что ружье тебе подарят?

— Нет. Бледнолицые никогда ничего не раздают, но они всегда рады, когда за ружье или «огненную воду» вместо круглого золота платят золотыми наггитами.

— А-а, «огненная вода»! Сдается, что ты ее любишь.

— Очень, — ответил метис как ни в чем не бывало.

— Я так понял, что круглого золота у тебя нет, но есть наггиты?

— Пока нет, но Ято Инда будет искать их и найдет!

— Может, ты ищешь славную Бонанса-оф-Хоака?

Его Высочество был убежден, что метис попался к нему на крючок — недаром же полукровка заносчиво воскликнул:

— Мой белый брат тоже слышал о Бонансе? И наверняка полагает, что это вымысел?

— Тут ты прав. Столько золота, пожалуй, никогда не могло бы храниться в одном месте, потому что его обязательно кто-нибудь да нашел бы.

— Уфф! — глаза метиса возбужденно загорелись. — Это не обман. Бонанса действительно существует!

Можно только представить, с каким напряженным вниманием белые ловили каждое слово метиса и как ликовал в душе Его Высочество, когда полукровка «случайно» проболтался. Белый шагнул к нему ближе и прошептал:

— Похоже, ты сболтнул мне лишнего, парень. Теперь я уверен, что ты не только знаешь о существовании Бонанса-оф-Хоака, но тебе известно и само место!

— Я… не знаю… мне нельзя…

— …об этом говорить? Вот ты и попался! Давай выкладывай, где Бонанса?

— Я… не могу ничего показать, потому что… не знаю…

— Хм! Ты играешь с огнем! И я докажу тебе, что ты нас обманываешь.

С этими словами охотник быстро сунул руку за пояс метиса и выхватил мешочек. Он не был завязан, и целая горсть наггитов просыпалась на землю. Метис вскрикнул, тотчас кинувшись подбирать золотые зерна, но белые оказались проворнее, а Его Высочество крепко схватил внука вождя команчей обеими руками. Приподняв его над землей, он крикнул:

— А ну, подлец, раскрывай рот! Откуда у тебя золото? Метис хотел было выполнить требование разгневанного белого, но тут же сделал вид, словно страшно напуган и не может говорить. Вопрос был повторен, после чего внук вождя команчей дрожащим голосом проговорил:

— Я… их нашел…

— Ясное дело! Вот только где?

— Там… вчера… в лесу…

— В лесу? Кто же это разбрасывает в лесу золотишко?! Ты взял золото из Бонансы и сейчас же нам расскажешь, где она находится!

— Этого я не могу сказать.

— Даю минуту времени. Если не передумаешь, получаешь столько пуль, сколько у нас ружей. Решай!

Белые недвусмысленно подняли свое оружие, после чего метис, весьма натурально изобразив смертельный страх, пролепетал:

— Не стреляйте! Я друг бледнолицых! Из-за этого родное племя выгнало меня, отобрав оружие и лошадь. Неужели из-за этого я еще должен и погибнуть?

— Всему виной твой обман. Если ты действительно друг белых, то будь искренен.

— Не могу! Краснокожим строжайше запрещено выдавать тайну Бонансы. Кто ее выдаст, тот умрет!

— Ты не индеец, а метис, и смерть тебе не грозит. Будь я краснокожим, которого изгнало родное племя, я бы только искал повод, чтобы отомстить. Сейчас у тебя для этого самый подходящий момент! Скажи нам, где находится Бонанса-оф-Хоака?

— Отомстить? Уфф! — Метис замолчал, словно раздумывая, что же ему делать дальше. На его лице, как в зеркале, отразились муки внутренней борьбы с самим собой. В конце концов он сказал: — Даже если бы я и хотел, я не смог бы этого сделать.

— Почему?

— Потому что мне не суждено больше вернуться в родные вигвамы. Теперь я должен жить у бледнолицых, а для этого мне потребуется золото, много золота. Если я скажу, где находится Бонанса, вы заберете у меня все!

— Глупец! Сколько там золота?

— Уфф! — вырвалось у метиса. — Очень, очень много…

— Неужели это возможно? — воскликнул Его Высочество, поворачиваясь к своим спутникам. — Неужели все это правда?

— Да, я сам все видел, — ответил метис. — Видел неоднократно, а в последний раз — сегодня утром.

— Вы только послушайте! Эй, вы слышите? С ума сойти! Там такая масса золотых камней, что можно скупить на корню все Штаты! А этот глупец утверждает, что ему не хватит заплатить за ружье-хлопушку да «огненную воду»! Двух горстей золотых самородков в твоих руках, парень, хватило бы, чтобы обеспечить безбедное существование до конца дней! А ты получишь гораздо больше, если укажешь нам заветное место. Мы поделимся и половина достанется тебе. Ты будешь смеяться над жалкими бедняками-апачами и станешь жить лучше того, кого вы зовете Белым Отцом!

— Лучше чем… Белый Отец из Вашингтона? — воскликнул метис, делая вид, что жизнь президента кажется ему более роскошной и привлекательной, нежели его будущий быт в потусторонней Стране Вечной Охоты.

— Конечно! Даю тебе слово! У тебя будет все!

— И «огненная вода»?

— Ее будет больше, чем в Миссисипи. Веди нас к месту, где лежит Бонанса!

Лицо метиса раскраснелось еще больше. Белым было ясно, что полукровка близок к тому, чтобы решиться раскрыть свою тайну, но на самом деле еще не все сомнения были развеяны.

— Вас пришло тут тридцать воинов, а я — один и без оружия. Когда я укажу вам тайник, вы заберете себе все, а меня прогоните ни с чем, а то и прикончите!

— Вздор! Мы честные вестмены и всегда держим слово. Но если ты не поведешь нас, мы действительно пристрелим тебя прямо здесь. Мне кажется, выбор у тебя невелик: либо смерть, либо столько «огненной воды», что не выпить за всю жизнь!

Его Высочество находился в крайнем возбуждении и не скрывал этого. Остальные казались взволнованными не меньше. Жадные взгляды буквально прожигали метиса насквозь. Похоже, последние сомнения были рассеяны, и вот он решился:

— Ято Инда верит вам и укажет место, где находится Бонанса. Но только если получит свою половину!

Бурный восторг белых едва не заглушил его последние слова. Даже Его Высочество, несмотря на свои седины, веселился как ребенок, подпрыгивая от радости. Да уж, действительно золото способно свести с ума! Лишь Высокий Хум сохранял самообладание, хотя и его лицо светилось радостью. Окинув взором остальных вестменов, он крикнул так, что его услышали все:

— Милорды, джентльмены и сеньоры! Я разделяю вашу большую радость, но не меньшей должна быть и ваша честность! Не забывайте, что мы обещали этому человеку половину того, что там лежит, и, надеюсь, сдержим слово.

— Да, да! — двусмысленно заулыбался Его Высочество.

— Конечно! — вторили другие.

Ирония, с которой были произнесены последние слова, явно указывала на то, что никто и не собирался выполнять обещание. Метис же сделал вид, что ничего не заметил. Он продолжил:

— Чтобы добраться до Бонансы, вовсе не надо далеко ехать.

— Так идем скорее, покажи место! Но не вздумай сбежать! Наши пули тотчас догонят тебя!

Метис снова сделал вид, что вовсе не расслышал последней угрозы, молча повернулся и пошел, дав понять белым, чтобы они следовали за ним. Претворить в жизнь намеченный план оказалось гораздо легче, чем он себе представлял.

Белые тотчас тронулись в путь. Разговоры теперь пошли только о Бонансе. Хум был спокоен, он ехал чуть в стороне от остальных и о чем-то напряженно думал. Через некоторое время с ним поравнялся предводитель и спросил:

— Хум, твои речи насчет честности были всего лишь шуткой, не правда ли?

— Нет, сэр. Этот человек ни с того ни с сего отдает нам вдруг половину своих сокровищ, и мы будем последними негодяями, если не сдержим обещание.

— Тьфу! Я всегда держу слово, но всякий знает, что перед краснокожими этого делать не следует.

— Это подло и… Хм! Отец его, похоже, был белым.

— Тем более. Метисы еще коварнее и лживее! Пусть покажет нам Бонансу, а потом идет куда хочет.

— Без своей доли?

— Разумеется! Оставить ему столько золота — откровенная глупость с нашей стороны.

— Я не стану его обманывать! — твердо заявил Хум и пристально посмотрел на Его Высочество.

— Не выставляй себя идиотом! Вопрос уже решен!

— И все-таки…

— Что ты собираешься делать? — повысил голос седой охотник.

— Все будет зависеть от вашей честности.

— Ты что, угрожаешь нам?

— Если не поступите с метисом по совести, то считайте это угрозой!

Как-то Виннету назвал золото «мертвой пылью» [36]. Он знал много примеров, когда быстро и легко добытый металл неизменно приносил несчастье счастливому обладателю.

Предводитель отряда, к которому Хум всегда относился уважительно, смерил его враждебным взглядом и сказал:

— Не вздумай предупредить метиса! Шутки в сторону! Хочу предостеречь от необдуманных действий: один неверный шаг — и получишь пулю.

После явной угрозы предводитель погнал своего коня вперед, чтобы оказаться рядом с метисом. Хум же придержал животное и, ловя на себе враждебные взгляды товарищей, оказался в конце колонны. Его конь перешел на шаг, и всадник отстал от одержимой, рвущейся к богатству толпы. Золото интересовало Хума не меньше других, но ярость, неожиданно порожденная в душе бесчестностью его спутников, отбила у него всякую охоту ехать с ними рядом.

Скалы, окружавшие вымышленную Бонансу, он увидел самым последним. Окинув их взглядом, Хум вдруг немало удивился и резко остановил коня. В ту же секунду, чтобы не оказаться замеченным, он выпрыгнул из седла, поскольку вдруг увидел рядом с Эстрехо фигуры людей, которые явно не походили на его спутников. Через несколько минут ввысь взметнулось сильное пламя, и до Хума донесся боевой клич. Тут он понял — это были индейцы.

На счастье, солнце почти зашло, и краснокожие не заметили притаившегося за камнями бледнолицего. Все внимание индейцев было обращено на ущелье, ибо краснокожие считали, что все белые попали в западню.

Хум оценил обстановку правильно и решил попробовать выручить приятелей. Он выждал немного, а потом погнал коня галопом, но не прямо к горящему огню, а левее, огибая скалы Эстрехо с восточной стороны.

Огонь бушевал с западной стороны, потому Хум и помчался на восток, чтобы привязать подальше своего коня, а потом осторожно пробраться к краснокожим. Он долго и осторожно продирался сквозь колючки и заросли. В конце концов он добрался до углубления, отделявшего выход из Эстрехо от основной горной цепи. Темнело очень быстро, что, конечно же, было на руку Хуму, хотя и затрудняло его передвижение. Вскоре слева он заметил огонь, пылавший на расстоянии около двухсот шагов. Пламя билось так высоко, что его отблески освещали даже то место, где лежал Хум. Не рискуя двигаться дальше, он остановился и стал наблюдать за индейскими воинами, которые с энтузиазмом подбрасывали в костер новые и новые дрова.

Индейцы, однако, были не только там. Свет пламени падал и на вершины скал, где белый увидел немало воинов, которые по необъяснимой для него причине забрались наверх, а потом разбежались в разные стороны. Он услышал чей-то властный голос. Судя по всему, произносящий их был краснокожим, поскольку речь его состояла из смеси английских и индейских выражений, что присуще многим североамериканским дикарям. Хотя Хум не мог понять всего, о чем говорилось, смысл сказанного был ясен. Сводился он к следующему:

— Бросайте оружие и отойдите в тыл Эстрехо! Кто будет стрелять или защищаться, тот погибнет у столба пыток мученической смертью! Кто не будет сопротивляться и сдастся добровольно, останется в живых!

Теперь все стало ясно. Белые оказались запертыми в скальном мешке пресловутой Бонансы. Бонанса?! Обман чистой воды! Нет тут никакой Бонансы! Этот подлец-метис был подослан краснокожими и вскружил белым головы своими наггитами, чтобы завести их в ловушку.

Хум лихорадочно размышлял, изобретая планы освобождения спутников. Он прекрасно понимал, что к огню подойти невозможно, взобраться незамеченным на скалы — тоже. Но есть один шанс: попытать счастья не с северной, а с южной стороны.

Он повернул обратно, спеша перебраться на другую сторону, но не успел пройти и ста шагов, как совершенно неожиданно перед ним появилась щуплая маленькая фигурка и почему-то по-немецки воскликнула:

— Стойте, незнакомец! Куда это вы так спешите? Любезнейший, советую вам попридержать свои ножки, иначе я выпалю по ним из своей пушки!

Хум знал немецкий язык. Обращался к нему немец, во всяком случае, не враг, но Хум настолько оказался захвачен мыслью о переходе на другую сторону Эстрехо, что даже не успел удивиться такой неожиданной встрече. Да и вообще, у него просто не было времени, чтобы остановиться. Он помчался дальше, но тот же голос, только уже за спиной, снова окликнул его:

— Эй, видать, не улитка учила вас бегать! Ну, далеко этому парню не уйти! Нутром чую, сейчас его остановят!

Хум не понял, что имел в виду говоривший, но через секунду перед ним выросла еще одна тень, побольше. Не успел он и сообразить, как одной рукой человек остановил его бег, а другой так ударил по голове, что Хум рухнул, словно подкошенный. В итоге он без сознания распластался на земле. И все же участь его была лучше той, что выпала на долю других белых.

Его спутники въехали в расщелину следом за проводником без всяких опасений. Ничего они не заподозрили даже тогда, когда метис остановился и, указав рукой перед собой, сказал:

— Пусть бледнолицые сойдут с коней и вон там, за поворотом, стреножат их. Я пока открою потайной вход.

С этими словами он спрыгнул на землю, прошел немного вперед, присел на корточки около скальной стены и принялся разгребать камни, которые якобы закрывали тайный лаз. Белые спокойно проехали мимо, и только Его Высочество придержал лошадь:

— Давай я помогу тебе — дело пойдет быстрее!

— Вход узкий — работать может только один человек. Метис хотел поскорее отделаться от предводителя, чтобы отвлечь от себя его внимание, но Его Высочество, будучи не в силах обуздать нетерпение, не унимался:

— Дай я сам это сделаю!

Полукровка, почувствовав, к чему идет дело, вынужден был уступить. Предводитель, отстранив метиса, с недюжинной энергией принялся разгребать камни, разбрасывая их в разные стороны. Он напоминал умалишенного. Внук вождя команчей с минуту наблюдал за ним, а потом тихонько отступил назад. Метнув цепкий взгляд в сторону остальных бледнолицых, полукровка понял, что те заняты конями и не держат его в поле зрения. Лучшего момента для бегства могло не представиться. Без лишнего шума, но резво бросился он ко входу в ущелье.

В тот же миг Его Высочество повернулся к нему, желая что-то спросить.

— Метис! — раздался вдруг его растерянный крик. Одним махом выдернув из кобуры револьвер, охотник, почти не целясь, спустил курок. Прогремел выстрел, и Ик Сенанда с проклятием рухнул на землю. Эхо выстрела, словно мячик, забилось о стены ущелья, прокатившись по самым дальним его углам, чтобы потом, где-то в вышине, вырваться из каменного мешка наружу. Тут же в ответ загремели другие выстрелы, и можно было оглохнуть от ужасной какофонии, слившейся в единый, давящий на уши гул. У входа в ущелье взметнулось пламя, которое в считанные секунды перекрыло проход стеной. Откуда-то снаружи раздался пронзительный боевой клич команчей.

Его Высочество подскочил к метису, схватил его сильными руками и потащил за собой в глубь ущелья.

— Мы окружены индейцами! — закричал предводитель. — Быстро за поворот, в укрытие! Помогите мне связать этого изменника!

Белые быстро оценили ситуацию и крепко связали метису руки. Тот молчал, он не мог стоять, а только сидел — из его колена сочилась кровь.

— Мы основательно влипли, ребята, — охрипшим голосом проговорил Его Высочество, когда его люди собрались вместе. — Этого метиса нам подсунули, чтобы заманить в ловушку. Но хорошая веревка уже наготове. Только сначала пусть четверо из вас перекроют вход в ущелье, чтобы никто не помешал нашей церемонии.

Охотники исполнили приказ, а предводитель за это время успел внимательно осмотреть скальные стены.

— Тут и белка не проберется наверх, куда уж там человеку! — вздохнул один из охотников. — Но смотрите, вон, прямо над нами, торчит скальный выступ. Он для нашего дела сгодится!

Сказав это, белый хладнокровно размотал лассо и одним махом перебросил его через каменное образование, напоминавшее балкон.

— Молодец, Фрэд! — подбодрил его вожак. — А ты, цветной, готовься! Жить тебе осталось недолго — от силы минут пять.

При виде таких поспешных приготовлений метис весь съежился и быстро забормотал:

— Чего вы хотите? Вы… не поняли! Я не виновен!

— Эту песню споешь в аду! Ты сам выдал себя, потому что хотел бежать!

— Я… не… убегал, мне нужно было осмотреться… я услышал какой-то подозрительный шум!

— Этот шум оказался настолько подозрительным, что теперь тебя придется линчевать! Перестань пороть чушь, первая минута уже прошла!

Двое крепких мужчин подтащили Ик Сенанду к стене под самый выступ, с которого уже свисала петля.

— Я друг белых, поверьте мне! — кричал метис, трясясь от страха. — Вы же не убийцы! Если вы меня развяжете, то я помогу вам договориться с индейцами, вот увидите!

— Развязывать тебя нет никакого смысла, дружок, — бросил Его Высочество, взглянув на старомодные, поношенные часы в никелированном корпусе, которые только что достал из кармана куртки. — У тебя осталось три минуты.

На лбу у метиса выступил пот, а проворные руки уже набросили ему на шею петлю, слегка затянув ее.

— Я дам вам золото, много золота, — задыхаясь вскричал пленник, — если вы даруете мне жизнь! Без меня вам Бонансы не найти!

— Это точно, — кивнул Его Высочество, — но и с твоей помощью, похоже, нам едва ли бы подфартило! От твоего золота теперь проку мало — сейчас речь идет о наших скальпах.

— Я могу все уладить, если вы отпустите меня. Токви Кава не тронет вас!

— Ах вот оно что! Снова ты выдал себя, мерзавец! Сам вождь команчей охотится на нас, а значит, надежды на спасение никакой, но и тебе конец, собака! Не скули о пощаде!

— Отпустите меня — и все вы останетесь живы! Иначе вас ждут страшные пытки и медленная смерть! Будьте благоразумны и не губите самих себя!

— Вот ты как заговорил! Лучше помолись! Еще минута — и ты отправишься на тот свет! Приготовьтесь!

Слова эти были сказаны двум вестменам, державшим свободный конец лассо. Они в любую секунду могли подтянуть вверх связанного полукровку.

В отчаянии метис, несмотря на рану в колене, попытался разорвать путы. Держать его пришлось крепко, ибо смертельный страх удвоил его силы.

— Вы не можете меня убить! Токви Кава! Помоги!

— Время вышло, — спокойно подвел итог Его Высочество. — Тяните, ребята!

Охотники потянули за лассо, и тело Ик Сенанды поднялось вверх. Несколько секунд его ноги пытались достать до земли, но тщетно. Метис забился в конвульсиях, которые с каждым мгновением ослабевали. Вскоре тело полукровки вытянулось и безжизненно повисло, чуть покачиваясь от собственной тяжести. Внук Черного Мустанга был мертв.

Уже стемнело. Никто так и не услышал крика метиса — все звуки заглушал вой индейцев. Похоже, команчи засели на скалах с двух сторон от ущелья. Но вскоре вой поутих и даже прекратился совсем.

Спустив тело метиса на землю и оттащив его в дальний угол ущелья, белые стали тихо совещаться. Подняться наверх по скалам нечего было и думать. Оставалось последнее: промчаться верхом ко входу и попытаться галопом перескочить через огонь.

Но едва они вскочили на лошадей, как сверху раздался громкий голос:

— Стойте, бледнолицые! Я Токви Кава, вождь команчей, у меня шесть раз по пятьдесят воинов! Живыми вам не уйти! Сдавайтесь — тогда мы подарим вам жизнь!

— Дьявол! — выругался Его Высочество, поворачиваясь к своим людям. — Нам не уйти от них. Он пришел за нашими скальпами и не отпустит живыми. Надо попробовать поговорить с ним.

Решив выторговать себе жизнь, белые соскочили с лошадей. Через несколько минут Его Высочество крикнул вождю:

— Почему вы считаете нас врагами? Мы ничего не сделали против вас!

— Все бледнолицые наши враги! — прогремело в ответ. — У вас нет выбора. Спасти жизнь вы сможете, только если сдадитесь без боя! Бросайте оружие и отпустите вашего пленника!

— Ну! Не торопись, вождь. Вы нас окружили, это факт. А теперь попробуйте нас достать! Наши ружья положат много твоих воинов!

— Уфф! Ты рассчитываешь на везение? Это безумие! Один мой знак, и все ружья команчей сразу выстрелят в вас!

— Дело дрянь, — процедил сквозь зубы Его Высочество. — Если это правда, они прикончат нас раньше, чем мы поднимем оружие. Надо выслушать их условия.

Охотники согласно закивали. Его Высочество вскинул голову вверх и снова обратился к вождю:

— Вас может быть сколько угодно, но мы вас не боимся. Я слышал, что Токви Кава — отважный и справедливый вождь. Нам ничего не нужно здесь, на его земле. Нам надо поскорей проехать это место. Я готов к разговору с тобой!

— Тогда поднимайся! Мои воины тебя проводят.

— Гордый вождь команчей не должен так говорить. Ведь нас всего тридцать, а, как ты сам сказал, у тебя триста воинов. Выходит, я должен опасаться за свою жизнь. Неужели Токви Каве будет страшно в окружении стольких воинов? Вождю тяжело спуститься вниз в Эстрехо? Или он боится?

— Токви Кава — военный вождь, и ему не пристало гоняться за безвестным бледнолицым! Он пошлет вам Кита Хомашу. Обещай мне, что он вернется живым, даже если вы не договоритесь!

— Разумеется, вождь. Обещаю!

— Мы верим в Великого Духа, которого вы называете Богом. Если поклянетесь его именем, то не нарушите клятву. Поклянитесь мне вашим Богом!

— Клянусь!

Прошло несколько минут, пока индейцы освобождали от горящего дерева участок на входе в ущелье. В узкую брешь у скалы проскочил ловкий Кита Хомаша. Неторопливым шагом, с гордо поднятой головой команч подошел к Его Высочеству, после чего оба отошли в сторону и сели. Наступила ночь, и лишь зависшая луна и неугасающее пламя оставались единственными источниками света.

Старый вестмен знал, что по обычаям индейцев разговор начинает победитель, поэтому молча выжидал. Наконец после долгого молчания Кита Хомаша спросил:

— Бледнолицые понимают, что им нас не одолеть?

— Нет, — искренне ответил белый, — пока не поняли.

— Вы родились без разума! Ни один человек не сможет забраться на эти скалы, и ни один конь не перескочит через огонь! Сверху на вас нацелены сто ружей, готовые выстрелить одновременно! А у входа вас ждут еще два раза по сто вооруженных воинов!

— Что нам ружья?! В Эстрехо найдется много укромных уголков, где можно укрыться от ваших пуль.

— И сколько вы будете прятаться? — На лице краснокожего появилась пренебрежительная усмешка. — Мы даже не будем тратить на вас пули, вы сами сойдете с ума без воды и пищи. Голод и жажда не выгонят вас наружу. Но если вы сдадитесь сейчас, то увидите, что мы великодушны!

— Чего вы хотите от нас?

— Мы вырыли топор войны против всех бледнолицых, и все вы должны погибнуть. Но Токви Кава готов сохранить вам жизнь, если вы отдадите пленника и все ваше оружие.

— А лошадей?

— Воины команчей богаты, и им не нужны ваши клячи. Все, что у вас есть, для нас стоит не больше чем сорняк, который треплет ветер. Нам нужно только ваше оружие, больше ничего!

— Но как же мы будем охотиться и отбиваться от неприятеля, если наткнемся на него?

— У вас будут кони, а ближайший форт бледнолицых не так уж далеко. Доберетесь до него — получите все, что нужно. Решайте быстрее, пока Токви Кава не передумал!

— Мне нужно посоветоваться с моими людьми. Индеец остался неподвижно сидеть на камне, а Его Высочество направился к своим спутникам.

Старый предводитель передал суть требований команчей и прошептал:

— Они понятия не имеют, что мы вздернули этого прощелыгу. Им обязательно нужно выдать его и все наше оружие! Дела наши плохи, господа! Единственная надежда на Высокого Хума: если он сумел сбежать, то, может, что-нибудь придумает. Если бы они его схватили, то этот красный петух обязательно бы похвалился.

Охотники совещались недолго, после чего решили пойти на уступки, но при этом оставить пару ружей, боеприпасы к ним и несколько ножей. Они надеялись скрыть смерть полукровки. Решив привязать тело к лошади, они намеревались в темноте провезти его под видом живого заложника, сославшись на необходимость держать пленника при себе, пока не будет покинута опасная зона.

Его Высочество вернулся обратно с удрученным видом.

— Так что вы решили? — высокомерно спросил индеец. Старый вестмен ответил не сразу. Подумав, он сказал:

— Мы вынуждены пойти на ваши условия, если вы оставите нам несколько ружей и десяток ножей, чтобы…

В этот миг сверху, прямо над ними, послышался шум и чьи-то голоса. Потом вдруг раздался громкий окрик:

— Остановитесь, команчи! Здесь стоит Виннету, вождь апачей, а любого, кто рискнет приблизиться, остановит волшебное ружье Олд Шеттерхэнда!

В ответ раздался яростный крик:

— А здесь стоит Токви Кава, вождь команчей! Наступил час расплаты! Вперед, воины найини!

— Эй, подходи, кто смелее, краснокожие мерзавцы! — раздался визгливый голос. — Тетка Дролл примет вас ласково! А ну, иди-ка сюда первый! Вот так! А теперь… вниз!

Далее послышались отголоски ударов, после чего чье-то тело с самого верха рухнуло на дно ущелья, прямо к ногам белых. В блеске пламени было видно, что это индеец.

— Уфф! — вырвалось у пораженного Кита Хомаши.

Вслед за этим раздались крики и выстрелы, свидетельствовавшие о том, что в самом деле заговорил «волшебный» штуцер Олд Шеттерхэнда.

Потом вдруг все стихло. Выглянула луна, прежде таившаяся за клочьями туч, и стоящие внизу люди увидели на краю ущелья два темных силуэта. Похоже, противники боролись, пытаясь столкнуть друг друга в пропасть.

Не прошло и нескольких секунд, как один из них, на какой-то миг зависнув над бездной, по широкой дуге молча полетел вниз. Тело глухо ударилось о землю и перевернулось.

Кита Хомаша тотчас склонился над упавшим. Не веря своим глазам, он растерянно произнес:

— Токви Кава, великий вождь команчей! Он мертв! Внимание всех снова привлекла скальная стена — с нее было сброшено длинное лассо, по которому вниз ловко спускался какой-то человек. Когда его ноги коснулись земли, Кита Хомаша выпрямился, в удивлении уставившись на него.

— Уфф! Олд Шеттерхэнд!

— Да, это я. Мы снова сорвали ваши планы, а твой вождь и несколько воинов простились с жизнью. Мне кажется, что переговоры, начатые с этими людьми, теперь ты можешь продолжить со мной.

Краснокожий овладел собой и с индейским спокойствием изрек:

— Кита Хомаша заменит мертвого вождя. Что Олд Шеттерхэнд хочет сказать ему?

— Иди к своим воинам и прикажи им сейчас же собраться на удалении десять раз по десять шагов от входа в ущелье. Если сделаете это, то вам ничего плохого не будет, и мы позволим вам забрать мертвых. Если нет, то заговорят наши ружья, а тогда плач и горе в вигвамах команчей будут еще сильнее. Спеши, пока мы еще ждем!

Кита Хомаша, не произнеся ни слова, направился к выходу, а предводитель несостоявшихся золотоискателей, приблизился к Олд Шеттерхэнду.

— Добрый вечер, сэр! Все произошло так быстро, что я просто не способен ничего понять своим стертым годами разумом. Вы в самом деле Олд Шеттерхэнд?

— Да, а вы кто?

— Мое имя ничего вам не даст. Я сам его так редко слышу, что и забыл, наверное. Обычно меня называют Ваше Высочество.

— Я слышал о вас. Но вы же опытный вестмен! Я просто удивлен, как вы так легко попались в лапы Черному Мустангу и его внуку?

— Его внуку? Кто же он?

— Вы его хорошо знаете. Метис, что привел вас сюда, — сын того белого, скво которого была дочерью Черного Мустанга.

— Так это он внук этого живодера? Дьявольщина, кто бы мог подумать! Ему повезло — он опередил своего деда по пути на тот свет!

— Метис мертв? Мы подслушали краснокожих и узнали, что он ваш пленник.

— Это правда, сэр, но был он им недолго. Мы сплели ладную петлю, в которую сунули его голову так, что в груди этой змеи дыхание сперло. Этот ловкач лежит там, за камнями. Если хотите, можете в этом убедиться. Но откуда вы знаете, что он завел нас сюда?

— Об этом мне сказали следы, ваши и его. Он вместе с вождем команчей наблюдал за вашим лагерем.

— Черт возьми! Неужели правда? А мы, глупцы, ничего не заметили! И уже были готовы отдать команчам оружие.

— Что здесь произошло?

— Нас ждала смерть, но вождь согласился в обмен на оружие сохранить нам жизнь и свободу.

— И вы поверили ему? Да он и не собирался выполнять свое обещание, а хотел хитростью избавить вас от оружия, которого сам не имел! Похоже, вы не знаете самого главного. Сколько команчей, вы полагаете, выступило против вас?

— Триста воинов.

— Их было всего сто, да и у тех мы отобрали оружие и коней. Поэтому они и рыскали по округе, чтобы раздобыть все необходимое да скальпы белых. Вы просто подвернулись им под руку.

— Дьявольщина! И мы дали обвести себя вокруг пальца! Но, мистер Шеттерхэнд, каким ветром вас сюда занесло?

— Самым простым. Мы — я, Виннету и еще четверо вестменов — встретили пару дней назад Черного Мустанга и отобрали у его команчей оружие и лошадей. Мы их отпустили за обещание больше не попадаться нам. Двинулись мы в сторону Санта-Фе, о чем этим неугомонным парням было хорошо известно. С их стороны стоило ожидать мести, поэтому мы решили убедиться, что они действительно возвращаются к своим вигвамам. Итак, мы выследили команчей и сегодня утром добрались до места их вчерашнего лагеря, где обнаружили и ваши следы. Мы поняли, что индейцы подслушивали вас. Мы отправились следом и случайно поймали одного из ваших товарищей. Зовут его Хум. Он так торопился вам на выручку, что мы едва не приняли его за врага.

— Что за человек! Мы сегодня обошлись с ним не лучшим образом, а он хотел спасти нас! Безусловно, он порядочнее и честнее нас!

— Мы тихо поднялись на скалы, и Виннету удалось подслушать краснокожих. Большинство индейцев находились внизу, у входа в ущелье, а наверху стояли лишь несколько человек во главе с Токви Кавой. После маленькой заварушки, когда вождь свалился в ущелье, команчи бросились наутек. И вот теперь я здесь… Смотрите, Кита Хомаша уже возвращается.

Преемник вождя медленно приближался. Ни один мускул на его лице не дрогнул, когда он сказал:

— Мы готовы пойти на ваши условия, потому что у нас нет оружия. Токви Кава уже заплатил жизнью за свои планы. Воины команчей удалились от входа. Пусть Олд Шеттерхэнд позволит нескольким из нас вернуться сюда без оружия, чтобы забрать тела погибших.

Белый охотник выразил согласие, и вскоре появились краснокожие, которые забрали мертвых. Затем длинная вереница индейцев потянулась прочь от Эстрехо, пока не исчезла в лунном свете.

Пригасив огонь и расположившись вокруг, белые стали оживленно обсуждать события трагического вечера. Когда Его Высочество упомянул название Бонанса-оф-Хоака, Шеттерхэнд спросил:

— Только что речь шла об Эстрехо-де-Куарцо, а теперь вы говорите о Бонансе?

— Да, именно она должна находиться здесь, в Эстрехо.

— А что значит это название?

— Похоже, никто не знает.

— Хм! Это хорошо знает Виннету, да и я, пожалуй, могу кое-что сказать. «Хоака» — слово на языке акома и означает «небо». Стало быть, Бонанса-оф-Хоака значит ни много ни мало Небесная Сокровищница. Когда бледнолицые искали здесь и повсюду блестящий металл, они часто платили жизнью за свою алчность. А ведь старые падре всегда учили, что истинные сокровища обретешь только на небесах. Вот так и возникло выражение «Бонанса-оф-Хоака». Оно живет в легендах, до сих пор мороча головы золотоискателям и прочим гамбусино.

— Так, значит, все это вымысел? — разочарованно воскликнул предводитель. — Из-за этой старой легенды нас чуть было не поставили к столбам пыток! Если бы не Хум…

— Хум? — удивленно воскликнул Хромой Фрэнк. — Что это? Имя? А где же фамилия? Должны же были его как-то называть! Ну, Тимпе, например… Верно, Каз?

— Тимпе? — у Хума едва не отвисла челюсть. — Это ваша фамилия?

— Боже упаси! Если бы моя фамилия была Тимпе, я бросился бы в самую глубь моря с камнем на шее. Нет! Такая фамилия легла тяжким бременем на двух молодцов, Хаза и Каза. Да так, что они до сих пор не разогнутся!

— Вы Тимпе, господа? — Хум не мог скрыть своего удивления.

— Да, — спокойно ответил Каз, не очень понимая, что могло так взволновать долговязого Хума. — Меня звать Казимир Овадия Тимпе, а моего кузена — Хазаэль Вениамин Тимпе. Вы слышали нашу фамилию?

— Разумеется!

Тут вдруг выяснилось, что Хум и есть тот самый Нахум Самуэль Тимпе, якобы скрывающийся в Санта-Фе от гнева других наследников.

Хаз и Каз от неожиданности не знали, что и предпринять. Придя в себя, оба Тимпе накинулись на Хума с расспросами, упреками и угрозами. Но тот не слушал их, а вытащил из внутреннего кармана куртки аккуратно сложенный бумажный пакет, вынул из него письмо и, не переставая улыбаться, протянул кузенам со словами:

— Вот, взгляните на эти ничего не стоящие клочки бумаги, которые тем не менее обошлись мне в немалую сумму. Это и есть наследство дяди Иосифа Хабакука. Посмотрите и прозрейте! Но сначала прочитайте то письмо, которое благородный завещатель получил из Плауэна. Оно пришло перед самой его смертью, а потом оказалось у меня. Это единственная часть наследства, за которую я не должен был платить из собственного кармана. Можете удостовериться и оставить его себе.

Оба кузена уткнулись в мелкие строчки, читая их одновременно. Чем дальше они читали, тем сильнее вытягивались их лица. Когда они закончили, руки их безжизненно опустились, а письмо упало на землю. Глубоко разочарованные кузены уставились на Хума.

— Так кто же мошенник? — снова улыбнулся тот. — Дядя любезно избавил меня от части наследства, а ваши кузены подшутили над вами, поскольку в то время Тимпе из Плауэна крепко рассорились с Тимпе из Хофа. Те, что из Плауэна, имели счастье выиграть сто тысяч талеров в лотерею, а своих родственников из Хофа они убедили, что получили эти деньги от дяди Иосифа Хабакука. Они написали это письмо дяде перед самой его кончиной. В нем они высмеяли вас! Хотя эта история весьма забавна, я сожалею, что злой рок загнал вас аж на Дикий Запад. А если вы меня все равно хотите арестовать, то я к вашим услугам.

Клочок бумаги оказался неопровержимым доказательством невиновности Нахума, но Каз и Хаз не сразу смирились с этим — нелегко им было расстаться с радужной надеждой на богатство. В конце концов, Хум поднялся и протянул им обе руки:

— Не унывайте! Вы не получили мнимого наследства, а я из-за Иосифа Хабакука лишился настоящего, которое оставил бы мой отец, если бы не был обманут своим братом. Добрейший дядечка растратил не только свое, но и мое состояние. Я уже смирился с положением, а потому, думаю, и вы так сделаете. Вместо мошенника вы встретили своего честного кузена, который готов теперь с вами делить все радости и невзгоды. Лучшего и желать не приходится!

Хромой Фрэнк был глубоко тронут, восторженно воскликнув:

— Что вы стоите, господа, как две иссохшие сливы посреди сада. Дорогой Хум поведал обо всем, что лежало у него на сердце. На свете нет ничего лучше, чем кузен, на которого можно положиться, особенно на чужбине! В этом я убедился на примере своего кузена Дролла. Пожмите друг другу руки и позвольте мне сделать первый шаг к единению, напомнив слова из «Бега Фридолины за летучим змеем»:


Прошу покорнейше, друзья,

Четвертым взять в союз ваш и меня!


Азарт Фрэнка вызвал всеобщее веселье. Каз и Хаз вместе со всеми рассмеялись и наконец пожали руки Хуму.

— Кузен, больше нет повода держать на тебя злобу, — заметил Каз. — А деньги, деньги, возможно, и не осчастливили бы нас. Найдешь друга — обретешь сокровище. И это правда! Впредь будем держаться вместе, чтобы любой и здесь, в Штатах, мог бы сказать: «Точно как у Тимпе!»

— Да, да, как у Тимпе! — согласился Хромой Фрэнк. — По правде говоря, я до сего момента никак не мог привыкнуть к этой фамилии, но чего не поймет разум нормально мыслящего, то ощутит ревматик, сидя на сквозняке. Отныне я открещиваюсь от своего нежелания привыкать, а если учесть, что вы постоянно называете друг друга полуименами, я, как четвертый в союзе нашем, тоже вычеркну два слога и буду называться не иначе как Гелиогабал Морфей Эдвард. Немецкое Франке можно опустить — всем на этом свете и так ясно будет, что речь идет о знаменитом Хромом Фрэнке! Я все сказал. Хуг!

― НАСЛЕДНИКИ ВИННЕТУ ―[37]

Глава первая

ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕ

Это случилось ранним утром, в один из прекрасных, теплых и столь многообещающих дней. Игривый солнечный луч нежно приветствовал меня через окно. Снизу поднялась Душенька, держа в руках свежую утреннюю почту, только что доставленную почтальоном. Она села напротив, как это проделывала всегда, когда приносила письма, и, прежде чем прочитать содержимое конвертов, все их распечатала. Она еще не начала, а я уже слышу ваш вопрос: «Душенька? Что это? На имя не похоже. Может, ласковое прозвище?»

Конечно же, прозвище. История его возникновения восходит к первому тому моего сборника «Деревенские истории с Рудных гор» [38]. Там встречаются: «образцовая горочка», «образцовая деревушка», «образцовый садочек» и, наконец, «образцовый домишко», в котором живет Душенька со своей матерью. Душенька — моя жена, точнее, духовное отражение ее существа. Я так полюбил этот образ, работая над рассказами, что, пожалуй, в этом нет ничего удивительного. Он воплотился в живого, самого близкого человека и неразрывно отождествляется с ним. Хотя и не всегда! Когда небо вдруг заволакивают тучи, в чем чаще всего бывает моя вина, я говорю: «Клара». Если они прячутся, — «Кларочка». И лишь если небо безоблачно, говорю: «Душенька». Хотя жена всегда называет меня ласковыми словами, поскольку ее небосклон всегда ясен.

Она успевает не только следить за моей комнатой наверху, но и содержать в порядке весь первый этаж! Там она царит как прилежный ангел-хранитель домашнего очага без устали, принимает моих читателей, посещения которых становятся все чаще, и отвечает на послания тех, кому сам я ответить не успеваю. Несмотря на огромный поток писем, все они непременно читаются мне вслух, причем самые важные или самые интересные послания она обычно до поры до времени откладывает в сторону, приберегая напоследок.

Так и сегодня. Два конверта с первого взгляда привлекли мое внимание и потому были отложены: письмо из Америки и специальная антропологическая газета из Австрии. В газете синим карандашом было подчеркнуто заглавие большой статьи. Оно звучало так: «Вымирание индейской расы в Америке и ее вытеснение кавказцами и китайцами». Я сразу попросил Душеньку прочитать статью вслух, и она выполнила мою просьбу.

Автором был хорошо известный, даже выдающийся университетский профессор. Писал он с большой душевной теплотой, и все сказанное им о краснокожих оказалось не только интересным, но справедливым и объективным. За это я хотел бы пожать ему руку. Но он допустил одну ошибку, настолько же распространенную, насколько и непостижимую! Он, как и многие, путал индейцев Соединенных Штатов со всей расой, населяющей Северную и Южную Америку. Еще он отождествлял духовный сон расы с ее физической смертью. А кроме того казалось, что главную задачу человеческого рода он видел в развитии национальных особенностей и отличий, а не в осознании того, что все племена, нации и расы должны постепенно объединяться и сплачиваться в формировании единственного, большого, высоко поднявшегося над всем животным миром Человека благородного. Лишь тогда, когда человечество само породит эту гармоничную, желаемую Богом личность, сотворение настоящего Человека будет завершено и нам, смертным, снова откроется Рай.

Письмо из Америки, по всей вероятности, было отправлено на Дальнем Западе, но где — этого без вскрытия конверта было не разобрать, потому что обе стороны пестрели массой нечитаемых штемпелей и от руки написанных названий населенных пунктов. Только адрес сохранил первоначальную четкость — вследствие, пожалуй, истинно индейской краткости. Этот адрес содержал три слова: «Маю. Радебойль. Германия».

Мы вскрыли конверт и извлекли письмо, которое кто-то, похоже, прежде чем сложить, одним махом отсек от листа бумаги большим ножом, вероятно «боуи» [39]. Строки, написанные тяжелой, нетренированной рукой, были набросаны карандашом на английском языке:


«Олд Шеттерхэнду!

Ты явишься к горе Виннету? Я непременно буду там. А может, придет и стодвадцатилетний Ават-Ниа. Ты видишь, что я могу писать? А что пишу на языке бледнолицых?

Вагаре-Тей. Вождь шошонов».

Прочитав это, я с удивлением взглянул на Душеньку, она — на меня. Нас поразило не то, что мы получили письмо с Дальнего Запада, да еще и от индейца — нет, такое случалось нередко. Меня удивило другое — письмо пришло от вождя снейков [40], который мне никогда прежде не писал. Вагаре-Тей означало не что иное, как Желтый Олень. Тех, кому интересно, попрошу справиться о нем в моей книге «Рождество» [41]. Тогда, то есть более тридцати лет назад, он был еще юн и довольно неопытен, но показался мне человеком хорошим, верным и надежным нашим другом — моим и моего Виннету. Его отцу, Ават-Ниа, воину абсолютно честному, уже в те времена стукнуло восемьдесят, и он обладал огромным влиянием, которое всегда использовал только во благо нам. С тех пор я не слышал о нем и ввиду преклонного возраста считал его давно усопшим. Но теперь я убедился, что он жив и в добром здравии. Если это не так, то написавший вряд ли сообщил бы, что верховный военный вождь шошонов, возможно, тоже приедет к горе Виннету.

Впрочем, я не имел ни малейшего понятия, где находится эта вершина. Знал я только, что апачи вместе с дружественными им племенами давно хотели назвать какую-нибудь доступную по расположению и примечательную природными свойствами гору в честь своего любимого вождя. О том, что это свершилось, я пока не слышал, а тем более мне не сообщали, на какую гору пал выбор. Сколько бы я ни размышлял, не мог представить, чтобы вершина, отвечающая перечисленным свойствам, находилась вне территории апачей. А поскольку вигвамы и пастбища индейцев племени Змей располагались во многих днях пути верхом севернее земель апачей, то причина, по которой человек в возрасте ста двадцати лет собирается проделать такое путешествие без нужды, лишь по велению своего оставшегося навсегда юным сердца, должна быть из ряда вон выходящей. Зачем ему и его сыну понадобилось заезжать так далеко на юг? Я терялся в догадках, но точного ответа так и не нашел. Не оставалось ничего иного, кроме как ждать очередных писем из-за океана. Ответить на послание было невозможно, потому что я не знал нынешнего местопребывания обоих вождей. Но ясно одно — причины их путешествия в далекую землю апачей не связаны с личными интересами, они более значительны, а поскольку там, в Соединенных Штатах, мой адрес известен, — ведь я состою в переписке со многими живущими там людьми, о которых рассказывал и еще буду рассказывать в своих книгах, — то я надеялся вскоре узнать о дальнейшем ходе событий.

Так и случилось. Едва минуло две недели, как пришло второе письмо, но оттуда, откуда я менее всего ожидал. Конверт точно указывал мой адрес, а английский текст в переводе на немецкий язык выглядел так:

«Приходи к горе Виннету на великую последнюю схватку! И отдай мне наконец свой скальп, который ты должен мне вот уже два поколения!

Это пишет тебе

То-Кей-Хун, вождь ракурро-команчей».

А неделю спустя я снова получил послание из-за океана, следующего содержания:

«Если у тебя есть мужество, приходи сюда, к горе Виннету! Одна-единственная пуля, которая у меня осталась, истосковалась по тебе!

Тангуа, старейший вождь кайова. Написано Пидой, его сыном, нынешним вождем кайова, чья душа приветствует твою!»

Оба письма были весьма интересны, и не только с точки зрения психологии. Почти не вызывало сомнений, что они были продиктованы То-Кей-Хуном и Тангуа в одном и том же месте, под влиянием одних и тех же событий. Оба до сих пор ненавидели меня так же непримиримо, как и прежде. Совершенно особенным выглядело то, что сын приветствовал меня, в то время как отец не скрывал ненависти. Но важнее, гораздо важнее, было то, что к горе Виннету стремятся не только друзья, но и враги апачей! Речь шла о «великой последней схватке». Это вселило в мое сердце тревогу. У меня возникли опасения, и серьезные! А может, там, за океаном, кто-то из давних противников ныне, в дни моей старости, решил одурачить меня и вынудить на наивное путешествие в Америку? Но через полмесяца я получил очередное письмо, отправленное из Оклахомы, человеком, к которому я не мог не испытывать полнейшего доверия:

«Мой дорогой белый брат! Великий Добрый Маниту повелевает мне в моем сердце сказать тебе, что Союз старых вождей и Союз молодых вождей призваны к горе Виннету, чтобы устроить суд над бледнолицыми и решить будущее красных людей. Я считаю дни, часы и минуты в ожидании тебя!

Твой красный брат

Шако-Матто, вождь оседжей.».

И это письмо было написано по-английски, но не самим Шако-Матто, а его сыном, почерк которого я знал, поскольку переписывался с ним. К тому же оседж [42] прилагал свой кожаный тотем, как он делал всегда, когда речь шла о чем-то важном. Итак, предположение о глупой шутке отброшено. Дело принимало крутой оборот. Идея отправиться в дальние края подействовала на меня возбуждающе. Конечно, чтобы материализовать ее, необходимо было узнать сначала все подробности и детали. За этим дело не стало. Я получил еще одно письмо, напоминавшее официальное приглашение; тон повествования давал понять, что оно представляет собой нечто большее, чем просто деловой документ. Вот оно:

«Уважаемый сэр!

На прошлогоднем Собрании вождей было единодушно решено назвать одну из наиболее подходящих вершин Скалистых гор именем Виннету, знаменитейшего вождя всех индейских народов, для чего была выбрана, возможно, известная Вам, по крайней мере по карте, вершина, на которой уединился таинственный шаман Тателла-Сата (Тысяча Лет). У подножия и соответственно на уступах и площадках этой горы в середине сентября нынешнего года в палатках пройдут следующие собрания:

1. Собрание старых вождей.

2. Собрание молодых воинов.

3. Собрание жен вождей.

4. Собрание других знаменитых красных воинов и женщин.

5. Заключительное собрание под руководством нижеподписавшихся членов комитета.

В Вашей воле явиться на них персонально и представиться председателю либо его заместителю, которые откроют Вам предмет всех перечисленных совещаний. Одновременно обращаем Ваше внимание на то, что эти встречи, равно как и все без исключения приготовления к ним, должны держаться в тайне от представителей других рас. Этим мы обязываем Вас к строжайшему соблюдению тайны и чувствуем себя вправе предположить, что мы уже получили Ваше честное слово молчать.

Пропуска на предоставленные Вам места на наших встречах Вы должны забрать лично у нижеподписавшегося секретаря. Все без исключения выступления по предмету совещаний будут только на английском языке.

С глубоким уважением. Комитет.

Подписали:

Саймон Белл (Чо-Ло-Лет), профессор философии, председатель; Эдвард Саммер (Ти-Искама), профессор классической филологии, зам. председателя; Уильям Ивнинг (Пе-Вида), агент, секретарь; Антоний Пэпер (Оки-Чин-Ча), банкир, кассир; Олд Шурхэнд, частное лицо, директор».

В самом низу стоял постскриптум последнего:

«Надеюсь, ты придешь в любом случае. Считай мой дом своим, даже если нас не застанешь. Я — директор и, к сожалению, сейчас постоянно в разъездах. Для тебя есть радостная неожиданность. Ты будешь в восторге от успехов наших двух парней.

Твой старый, верный

Олд Шурхэнд».

Добавляю к этому письму следующее короткое послание, которое прибыло ко мне чуть позже. Оно звучало так:

«Мой брат!

Я знаю, что ты приглашен. Не упущу возможности принять тебя! Рад тебе неописуемо! Оба парня напишут тебе еще лучше. Твой

Апаначка, вождь найини-команчей».

Эти «оба парня», или, как выразился Олд Шурхэнд, «двое наших ребят», написали мне следующее:

«Достопочтенный господин!

Когда Вы однажды строго указали нам на наш неправедный, низкий путь в искусстве и открыли иную тропу — дорогу к высокому, высшему, — мы обещали Вам объявиться лишь тогда, когда будем в состоянии доказать реальными и неоспоримыми достижениями, что красная раса не менее даровита, чем любая другая, в том числе и в искусстве. Мы унаследовали свои способности от нашей бабушки, которая, как Вы знаете, была чистокровной индеанкой. Мы обещали: когда придет время, несмотря на большое расстояние, явиться сюда, к нашим, чтобы подвергнуть испытанию все то, чего мы достигли. Мы считаем, что не должны бояться этого экзамена и ждем Вас в середине сентября на горе Виннету, где и будем приветствовать Вас! Мы знаем, что Вы, естественно, приглашены на эти тайные и крайне важные совещания, и непоколебимо верим, что Вам ничто не помешает появиться в указанном месте в назначенное время.

С глубоким почтением, всецело Ваши

Янг Шурхэнд. Янг Апаначка».

Подлинность письма не вызывала сомнений. Оно наполнило меня радостью, хотя и было составлено «обоими парнями» с целью задеть меня. Читавшим романы «Виннету» и «Верная Рука» легко представить, кто эти «оба парня». Остальных я могу лишь попросить наверстать упущенное, чтобы им проще было разобраться в данном повествовании, практически являющемся четвертым томом не только «Виннету», «Верной Руки», но и «Сатаны и Искариота». Если помните, Олд Шурхэнд — Верная Рука — и Апаначка оказались братьями, которых утаили от их прекрасной матери, душевно и духовно богато одаренной индеанки. Она, одевшись в костюм воина и действуя под именем Кольмы Пуши, много лет тщетно обыскивала города Востока, саванны и девственные леса Запада, пока Виннету и я не помогли ей обнаружить искомые следы, а потом и обоих сыновей. Один из них слыл самым знаменитым вестменом, а другой — не менее знаменитым вождем команчей; оба были люди достойные, оставшиеся верными дружбе, несмотря на все перемены, которые претерпела с тех пор как их, так и моя жизнь.

Позже оба женились на красавицах сестрах из племени Виннету, то есть апачей-мескалеро, и каждого под Рождество жены одарили сыновьями, унаследовавшими дарования Кольмы Пуши в еще большей степени.


Отцы, к счастью, располагали средствами для развития этих врожденных способностей. Янг Шурхэнда и Янг Апаначку перевезли на Восток, чтобы сделать из них людей искусства: первого — архитектором и скульптором, а второго — скульптором и художником. Возложенные на них надежды оправдались. По прошествии нескольких лет они приехали в Париж, чтобы обучаться там в мастерских знаменитейших мастеров, затем продолжили учебу в Италии и, наконец, побывали в Египте, чтобы познакомиться там с древними способами строительства гигантских пирамид. На обратном пути они проезжали Германию и посетили меня. Тогда они показались мне очень симпатичными. Я был искренне рад им, и не только потому, что они чтили моего несравненного Виннету как полубога. Их помыслы, а еще больше возможности, тоже были поистине выдающимися. Казалось, им нет предела. Но, к сожалению, все это чисто по-американски было поставлено на службу бизнесу и вместо похвалы они получили от меня очень серьезное предупреждение, которое, как теперь ясно из письма, они не забыли и не простили мне до сих пор. Пожалуй, именно поэтому ни их отцы, ни они сами не оповещали меня о своих творческих планах на будущее. До сих пор я не знал, что же побудило обоих молодых людей обратиться к тайнам колоссальных скульптур и построек древнего Египта. Но теперь я начал догадываться, что достижения, о которых писали молодые люди, имели к этому отношение.

Не скажу, что письма, пришедшие одно за другим, во всем порадовали меня. Почему мне не сказали открыто и прямо, о чем, собственно, шла речь? К чему эти игры с лагерным сбором? Подлинно великие и плодотворные идеи рождаются в уединенных размышлениях, а не в длинных речах, которые рассчитаны лишь на короткий ум! Зачем это разделение старых вождей и молодых? К чему еще отдельно их жены и другие женщины? А господа из этого странного и весьма сомнительного комитета? Они хотели вести заключительное собрание, а значит, оказывать влияние на решения всех без исключения собравшихся и вносить туда поправки! Имена обоих профессоров, урожденных индейцев, были мне известны. Но тон, в котором они мне писали, безропотно не снес бы ни Сэм Хокенс, ни Дик Хаммердалл, ни Пит Холберс. Секретарь и кассир вообще ни о чем мне не говорили. А Олд Шурхэнд как директор? Что все это значит? Для чего здесь нужен какой-то непонятный «директор»? Может, чтобы возложить на него моральную ответственность или даже исполнение финансовых поручений? Олд Шурхэнд давно стал вестменом высшего ранга, но был ли он в состоянии соревноваться с хваткой тертого американского дельца, я не знал. Все это казалось мне тем сомнительнее, чем глубже я вникал в написанное. Моей жене все это тоже не нравилось. Поскольку я упомянул о ней, следует сказать, что и она получила личное послание:

«Моя дорогая белая сестра! Наконец мои глаза увидят тебя, хотя моя душа уже давно видела твою. Повелитель твоего дома и твоих мыслей придет к горе Виннету, чтобы посовещаться с нами о Высшем и Прекрасном. Я знаю, он не совершит этого путешествия без тебя. Прошу тебя сказать ему, что готовлю вам обоим лучшую нашу палатку и что для меня твой приезд подобен теплому, возрождающему лучу солнца, которое уже ушло из моей жизни, достигшей своего рубежа. Так приди и наполни меня твоей верой в Великого Справедливого Маниту, которого я хотела бы чувствовать так же, как чувствуешь ты, моя сестра!

Кольма Пуши».

Должен упомянуть, что Душенька переписывалась с Кольмой Пуши и переписывается до сих пор, и добавлю, что именно это послание не в последнюю очередь повлияло на наше решение. Если я и в самом деле поеду, то уж точно не один.

Пришло еще несколько писем. Выберу среди них лишь одно, поскольку оно представляется самым важным. Оно было написано прямо-таки каллиграфическим почерком, на очень хорошей бумаге, и завернуто в большой тотем из тончайшей кожи антилопы, обработанной так, как это может сделать только индеец, и имеющей белизну снега и гладкость фарфора. Отмеченные пунктиром литеры были раскрашены киноварью и другими неизвестными мне красками. Вот содержание письма:

«Мой белый брат!

Я спросил о тебе у Бога. Я хотел знать, среди тех ли ты еще, о ком говорят, что они живы. И мне пришло известие, что тебя пригласили принять участие в сентябрьских совещаниях. Они пройдут на моей горе, навсегда нарушив ее священное спокойствие и тишину. Ради всего того, что ты когда-то любил здесь, а может, любишь до сих пор, заклинаю: повинуйся этому зову! Спеши сюда, где всегда был твой второй дом, и спаси своего Виннету! Сейчас его понимают неправильно, не хотят понять и меня! Ты никогда не видел меня, а я — тебя. Я никогда не слышал звука твоего голоса, и ты никогда бы не услышал звука моего. Но сегодня мой страх шагает далеко через море, к тебе, его крик так громок, что ты услышишь его и, верю, придешь.

Никто не знает, что я зову тебя. Это известно только тому, кто пишет письмо. Он — моя рука, а рука молчит. Но прежде чем ты появишься здесь, побывай на Наггит-циль. Средняя из пяти больших голубых елей скажет тебе все, что я не могу доверить бумаге. Ее голос станет для тебя голосом Маниту, Великого и Вселюбящего Духа! Я прошу тебя еще раз: приди и спаси своего Виннету! Его хотят отнять у тебя и убить навсегда!

Тателла-Сата, Хранитель Большого Лекарства».

Что касается упомянутой в письме Наггит-циль, то под наггитами понимают более или менее крупные золотые самородки, а «циль» на языке апачей означает «гора». Следовательно, Наггит-циль переводится как Золотая гора. Как известно, на этой горе отец и сестра моего Виннету были убиты неким Сантэром. Позже, незадолго до смерти, которая настигла Виннету в кратере горы Хенкок, он сообщил мне, что зарыл на Наггит-циль завещание, прямо у надгробия могилы своего отца, и теперь меня ждет золото, очень много золота. Когда я прискакал к Наггит-циль, чтобы забрать завещание, на меня напали из засады и взяли в плен. Тот самый Сантэр и шайка индейцев-кайова, среди которых он сшивался. Во главе группы стоял юный Пида, чья душа приветствовала мою теперь, по прошествии более тридцати лет, в письме его отца, старейшего вождя Тангуа. Сантэр похитил завещание, в котором вождь апачей изливал свою последнюю волю и где говорилось о местонахождении золота, и сбежал с ним. Я вынудил кайова освободить меня, поспешил за вором и прибыл на место как раз в тот момент, когда он только что нашел сокровище. Тайник был на высокой скале, на берегу одинокого горного озера, которое называют Деклил-То, Темная Вода. Увидев меня, бандит выстрелил. Что произошло потом, можно прочитать в последней главе «Золота Виннету».

А в отношении Тателла-Саты, Хранителя Большого Лекарства, должен признать, что всегда горел искренним желанием встретиться однажды с этим самым таинственным из всех краснокожих и поговорить с ним, но мое сокровенное желание так до сих пор и не исполнилось. Имя Тателла-Сата с языка таос дословно переводится как Тысяча Солнц, то есть по-индейски Тысяча Лет. А значит, обладатель его настолько стар, что определить его возраст невозможно. Неизвестно и то, где и когда он родился, поскольку он не принадлежал ни к одному из племен, хотя все индейские народы почитали его одинаково высоко. Сотни шаманов в одиночестве постепенно обретали дар и знания; он именно из таких, высоко вознесшийся над остальными. Неверно представлять себе индейского шамана шарлатаном, знахарем или колдуном, вызывающим дождь. Шаман хоть и «человек лекарства», но «лекарство» здесь не имеет ничего общего со своим значением, принятым у нас [43]. Для индейцев это слово из чужого языка, и смысл его у них совершенно иной.

Когда краснокожие познакомились с белыми, они увидели, услышали и узнали много удивительного. Больше всего их удивляло действие наших лекарств, медикаментов. Они не могли постичь этого явления и признали его как безграничную божественную благодать, открывшуюся человеческому роду с Небес. Первый раз услышав слово «лекарство», они связали с ним понятие о чуде, божественном покровительстве и непостижимом для людей действии высших сил. Стало быть, значение принятого индейцами во все языки и диалекты слова «лекарства» соизмеримо у них со смыслом слова «таинство». Все, что было связано с их религией, верой и поисками вечного, стало определяться как «лекарство», так же как и все те плоды европейской науки и цивилизации, которые они не могли понять. Они были достаточно искренни и честны, чтобы открыто признать — преимуществ у бледнолицых гораздо больше. Потому-то индейцы и стремились равняться на последних, брали от них много хорошего, но, к сожалению, и много плохого. Они были так по-детски наивны, что все самое обычное считали необычайно высоким, святым. Тогда они и взяли в оборот слово «лекарство», называя им самое святое и не подозревая, что это святое они тем самым оскорбляли и унижали, А поскольку в те давние времена даже у нас слово «лекарство» еще не вызывало такого почтительного отношения, как сегодня, и слыло синонимом притворства, шарлатанства и легкомыслия, то, со всей своей непосредственностью называя «шаманами», или «людьми лекарства», тех, кто стоял у истоков теологии и науки, индейцы и не догадывались, что унижали и навсегда уничтожали этих людей.

Как высоко стояли последние, прежде чем познакомились с «цивилизацией» белых, нам еще предстоит узнать, углубившись в прошлое американской расы. А прошлое свидетельствует, что по многим показателям народы Америки стояли на одной ступени с белыми. Царство добра, величия и благородства древних народов брало начало в головах тех людей, которых позже станут именовать «людьми лекарства». Среди шаманов было не меньше, чем в истории азиатской и европейской рас, людей знаменитых и выдающихся. Если современные индейские шаманы не шаманы прошлого, то в этом явно виноваты не только индейцы. Духовная элита инков, тольтеков и ацтеков [44], а также «попечителей лекарств» перуанцев и мексиканцев определенно находилась не на таком низком уровне, как авантюристы Кортес и Писарро [45].

Я не знаком ни с одним белым, который был бы посвящен в тайны шаманов или понимал символику индейских обычаев хотя бы так, чтобы иметь право говорить или даже писать о них. Настоящий шаман, серьезно относящийся к своей репутации, никогда не допустит аттракциона. Так называемые медсинмены, отторгнутые индейским народом и временами появляющиеся у нас, — все что угодно, но только не настоящие шаманы, и вероятность того, чтобы последние пустились на дешевые трюки и прочие ужимки первых, так же мала, как и того, что истинный богослов решит вдруг выступить на ярмарке или празднике за деньги либо прилюдно станцевать.

Я прошу моих читателей не считать эти отступления скучными или ненужными. Я должен был об этом сказать, поскольку когда-нибудь настанет пора стать справедливыми и отступиться наконец от прежних ошибок и ложных воззрений. Если уж мы в лице Тателла-Саты знакомимся с одним из таких старых, поднявшихся на высокий уровень шаманов прошлого, которые сейчас исчезают, подобно солнцу на исходе дня, то я, как добросовестный и верный истине художник, обязан был подготовить читателя, чтобы картина стала ему более понятной.

Загадочный человек, о котором я говорю с великим почтением, не был мне даже другом! Не был, конечно, и врагом. Он вообще ни с кем не враждовал. Его мысли и чувства так же справедливы и гуманны, как и его поступки. Но меня просто возмущало его отношение ко мне. Для него я просто не существовал! Он совершенно не замечал меня. Почему? Потому что с того самого дня, когда были убиты отец моего Виннету и его сестра, он считал подлинным убийцей меня!

По ее собственному желанию и по желанию всего племени девушку отдали мне в жены, но я отказался. Звали ее Ншо-Чи, Ясный День, и носила она это имя по праву. Когда Ншо-Чи умерла, умерла и светлая надежда апачей, рухнули и большие надежды старого шамана Тателла-Саты. Для него Ншо-Чи была самой прекрасной и лучшей дочерью всех апачей, и он всегда утверждал, что она не погибла бы тогда, если бы я не отказал ей. Она стремилась на Восток, хотела получить образование, но по дороге была застрелена вместе с Инчу-Чуной, своим отцом, всего лишь из-за денег. Виннету, ее брат, и в мыслях не держал бросить на меня даже тень упрека за то, что она предприняла это путешествие ради меня, но Тателла-Сата напрочь вычеркнул меня из своей жизни, не хотел и слышать обо мне, и, как казалось, навсегда. Он с незапамятных времен жил высоко в горах в гордом одиночестве. Только вожди имели право приблизиться к нему, да и то крайне редко, когда речь шла о делах исключительной важности. И лишь Виннету, его любимец, имел право приходить когда хотел. Все его желания исполнялись, если они вообще были исполнимы, все кроме одного, о котором апач тщетно и неоднократно напоминал: привести с собой меня.

И вот теперь, по прошествии стольких лет, настоятельное приглашение! Причины могли быть только серьезнейшие и очень веские, выходящие за рамки обыденности. Касались они дела гораздо более важного, чем я мог догадаться сейчас, но было ясно одно — я непременно прибуду туда и появлюсь у Наггит-циль, чтобы выслушать, что мне скажет упомянутая голубая ель. Так же несомненно было и то, что Душенька будет сопровождать меня.

Когда она это услышала, ее лицо стало очень серьезным. Она представила себе тяготы такого путешествия и опасности, сопровождающие поездки верхом. Поскольку многие вожди тоже не воспользуются железной дорогой, само собой разумеется, все проделать тайно нам не удастся. Но, говоря о трудностях и опасностях, она думала не о себе, а только обо мне. Мне все же легко удалось убедить ее, что сейчас хотя и говорят о Западе, но он совсем не Дикий, и что такая скачка для меня только отдых. Что касается ее самой, то она была мужественна, умела, вынослива и достаточно неприхотлива, чтобы сопровождать меня. Она владела английским, а благодаря своему прилежанию научилась множеству индейских слов и выражений, которые теперь ей пригодятся. Что касается верховой езды, то наше недавнее продолжительное пребывание на Востоке [46] стало для нее хорошей тренировкой. Там она ловко держалась не только на лошади, но и на верблюде.

И, как всегда и везде, она и теперь показала себя умной, расчетливой и дальновидной хозяйкой. От нескольких американских книготорговцев я получил предложения об издании моих сочинений на английском языке. Этих господ, по мнению Душеньки, теперь я должен был разыскать сам, чтобы заключить с ними контракты на месте, не обременяя себя почтовыми издержками. Со всех обложек моих книг она сделала фотокопии большого формата, которые ей очень хорошо удались, поскольку Душенька, не в пример мне, в фотографии разбиралась великолепно. Лучше всего ей удался «устремляющийся в Небеса» Виннету Саши Шнайдера [47], художника, нарисовавшего, кроме того, и великолепные портреты Абу Киталя, насильника, и Мары Дуриме, Души Человечества [48]. Обе последние картинки, приготовленные для выходящих в ближайшее время томов, были сфотографированы и напечатаны на такой тонкой бумаге, что не занимали в чемодане практически никакого места и при случае легко могли быть свернуты в трубку или спрятаны в кармане пиджака.

Я прошу не считать эти деловые замечания скучными или лишними. Некоторые из фотографий сыграют чрезвычайно важную роль в цепочке последующих событий. Кто знает меня, тому не нужно пояснять, что в моих произведениях не бывает никаких «случайностей». Все, что происходит, я объясняю высшей волей, — называйте ее Богом, судьбой, роком или еще как-нибудь. Этот рок властвовал и тогда, в чем я убежден. Забегая вперед, скажу, что предложения книготорговцев так и остались предложениями — у меня даже не было времени разыскать этих господ. Разумеется, их цель была одна: просто скопировать страницы книг и забрать эти копии себе. Еще более явно обнаружился перст судьбы в другом случае: мне поступило еще одно предложение, но уже не по почте, а, так сказать, из первых уст, и, что удивительно, в то же самое время и тоже от американца! Заслуживают внимания некоторые сопутствующие обстоятельства, из которых ясно, что случайность происходящего абсолютно исключена.

У нас в Дрездене есть приятель, практикующий врач и психиатр. Особенно в области психиатрии он достиг значительных успехов и пользуется большим авторитетом. Иностранцы не реже местных жителей прибегают к его консультациям, а Дрезден, как известно, город приезжих.

Как-то раз он навестил нас не в выходной день, а среди недели, да еще поздно вечером — в такое время, в какое прежде нас не посещал, и речь зашла о нашем решении отплыть в Нью-Йорк на пароходе «Норддойчен Ллойд».

— Может, за наггитами? — спросил он быстро, как будто только и ждал положительного ответа.

— С чего это вы вдруг подумали о наггитах? — спросил я.

— Дело в том, что сегодня я видел один, размером с голубиное яйцо. Он висел на цепочке от часов, как брелок, — ответил он.

— И у кого же?

— У одного американца, который, впрочем, был мне более интересен, чем его золотой самородок. Он сказал мне, что будет здесь только два дня, и настойчиво просил дать заключение по поводу одного деликатного дела, которое для каждого психолога, следовательно и для вас, мой дорогой друг, является случаем экстраординарным!

— Почему?

— Речь шла о наследственной тяге к суициду, самоубийству, которая неминуемо должна коснуться всех без исключения членов семьи. Причем тяга эта у каждого поначалу ощущалась исподволь, совершенно незаметно, затем усиливалась, пока не становилась непреодолимой.

— Я уже слышал о таких случаях и даже лично знаком с подобной напастью. Об этом я разговаривал с одним судовым врачом, с которым плыл из Суэца на Цейлон. Как-то мы провели на верхней палубе целую ночь, обсуждая тайны психики. Тогда он проникся ко мне доверием и сообщил о том, что камнем лежало у него на сердце и о чем он раньше еще никому не рассказывал. Брат и сестра его уже лишили себя жизни, отец — тоже. Мать умерла от горя и страха. И вот теперь, во время заграничного турне, вторая сестра прислала ему письмо, где призналась, что не может больше противостоять злополучному побуждению. Сам он только потому и стал врачом — чтобы попытаться найти путь к спасению, раз уж никто другой не в силах.

— Что же стало с ним и его сестрой?

— Не знаю. Он обещал писать мне и оставил свой адрес, но не написал ни строчки. Родом он из Австрии. А у этого американца то же горе?

— У него самого или не у него — сказать не могу. Он не назвал имен своих близких и представил все так, будто говорил о знакомом, а не о собственной семье. Но впечатление произвел на меня, как раз обратное — я посчитал его лично заинтересованным в этом деле. У него были бесконечно печальные глаза. Он показался человеком хорошим, и мне в самом деле искренне жаль, что я не мог пообещать ему никакой помощи.

— Но хотя бы утешили?

— Да, совет и утешение, не больше. Но представьте себе огромное несчастье — мать приняла яд, отец бесследно исчез! Из пятерых детей, честных сыновей, остались живы лишь двое. Все они были женаты, но брошены женами, потому что и у их детей тяга к суициду развилась уже в возрасте девяти-десяти лет и лишь один-единственный ребенок достиг шестнадцатилетня!

— Так они все умерли?

— Да, все. Живы лишь упомянутые два брата. Они борются с болезнью днем и ночью, но не думаю, что кто-нибудь из них так крепок, что победит в себе этого демона.

— Ужасно!

— Да, ужасно! Но еще и загадочно! Эта губительная волна существует лишь во втором поколении; прежде ее не было! К сожалению, мне не сказали, у кого болезнь проявилась впервые: у умершей от яда матери или у пропавшего без вести отца. Также я не узнал, развилась ли эта болезнь после какого-нибудь события, связанного с огромным душевным потрясением. По крайней мере тогда была бы ясна причина! А посему я был вынужден ограничиться тем, что посоветовал нагружать напряженной работой тело и дух, ревностно исполнять свой долг, не забывая о веселых, но не низких развлечениях, постоянно упражнять и закаливать характер и волю, от которых в данном случае все и зависело.

— Вы узнали о положении несчастной семьи?

— Да. Пропавший отец был вестменом, скваттером, траппером, золотоискателем и еще Бог знает кем, время от времени привозя домой свои сбережения. Часто это были довольно крупные суммы. Желание стать миллионером обуяло все его существо. Хотя этого он не достиг, но семья все же стала богатой. Пятеро братьев составили компанию и занялись большой торговлей лошадьми, скотом, овцами и свиньями…

— Выходит, они имели много дел с мясными лавками и скотобойнями? — перебил я его.

— Несомненно.

— При такой предрасположенности это могло пойти только во вред!

— Безусловно! Массовый убой скота! Теплый кровавый чад! Вечное хранилище мяса или даже трупов! Отсюда как следствие — черствость души и неспособность сопереживать! Это же постоянная подпитка дьявола, сидящего внутри каждого! Я сказал об этом американцу. Он сообщил мне, что почувствовал то же самое, а потому стал советовать братьям продать фирму, что и произошло в прошлом году, но не принесло никаких изменений или хотя бы облегчения… Но стоп, уже поздний вечер, а я беседую с вами о таких вещах, которые могут помешать здоровому сну. Прошу прощения, чтобы не быть выпровожденным вами и уйти самому. Спокойной ночи!

Он прервал свой рассказ и удалился довольно поспешно, хотя это вовсе не входило в его привычки. Складывалось впечатление, что он приходил только для того, чтобы обратить наше внимание на этого американца. Душенька была того же мнения.

— Сегодня мне показалось, что он зашел специально, — заметила она. — Может, этот янки представляет собой нечто особенное? Может, это касается и нас?

На следующий день, часов в одиннадцать, сидя за работой, я услышал дверной колокольчик. Кого-то впустили. Хотя я и предупредил жену заранее, что сегодня абсолютно ни с кем не разговариваю, все же через некоторое время она поднялась ко мне, положила передо мной визитную карточку и сказала:

— Извини! Я должна тебя побеспокоить! Странный человек, ты сам увидишь.

Я бросил взгляд на карточку: «Гарриман Ф. Энтерс» — и больше ничего. Взглянул на Душеньку.

— Да, больше ничего, — кивнула она. — У него на цепочке часов наггит с голубиное яйцо. И очень печальные глаза!

— Чего же он хочет?

— Поговорить с тобой.

— У меня нет времени! Ты сказала ему это? Пусть он придет позже.

— Он должен уехать сегодня, иначе упустит корабль. Он говорит, что не уйдет не поговорив с тобой и будет сидеть, пока ты не придешь. Скажи ему, сколько стоит потраченное тобой время, и он тотчас заплатит…

— Что за американские штучки! Он сказал, чем занимается?

— Он книготорговец. Похоже, не говорит ни слова по-немецки. Он хочет купить твоего «Виннету».

— Ты ему уже все разъяснила?

— Я сообщила, что мы получали подобные предложения из-за океана и в ближайшее время на «Ллойде» отправляемся туда, чтобы уладить эти вопросы.

— Послушай, Душенька, это было не очень разумно с твоей стороны!

— Почему?

— Тому, кто собирается на Запад, прежде всего следует научиться держать свои мысли при себе, неважно, Дикий этот Запад сейчас или нет.

— Но мы же пока не там.

— Я сказал — «кто собирается», понятно?! Впрочем, нам стоит помолчать уже здесь, поскольку Запад уже у нас.

— Как?

— Этот мистер Гарриман Ф. Энтерс и есть американский Запад!

— Ты так думаешь?

— Конечно! Скоро сама убедишься. Пусть он будет кем угодно, пусть он хочет что угодно, — мы тоже теперь «сыграем в Америку». Он пришел к нам совершенно некстати, — следовательно, изменим тактику! Иди вниз и скажи, что я приду, но ни слова больше.

Она ушла, а я через некоторое время последовал за ней. Мистер Энтерс был хорошо сложен, гладко выбрит и выглядел, казалось, лет на сорок. В целом он оставлял впечатление благоприятное. Жена представила нас друг другу.

Мы поклонились и сели друг напротив друга. Я спросил, чем обязан. Он ответил вопросом:

— Вы Олд Шеттерхэнд?

— Когда-то был им.

— Скоро вы снова отправитесь за океан?

— Да.

— Куда? В какие дали?

— Еще не знаю.

— На каком судне?

— Еще неизвестно.

— Надолго?

— Это решится лишь на месте.

— Вы навестите старых знакомых?

— Возможно.

— Вы больше уделите внимание Северу или Югу США?

Тут я поднялся, поклонился, развернулся и направился к двери.

— Куда вы, мистер Май? — торопливо затараторил он вослед. Я остановился и ответил:

— Вернусь к работе. Я настоятельно просил вас сообщить мне, что вы хотите. Вместо этого вы задаете мне кучу вопросов, на что не имеете никакого права. Отвечать на них у меня нет времени!

— Я сказал миссис Май, что сразу же оплачу все ваши затраты, — заметил он.

— Это вам не удастся. Вы слишком бедны!

— Вы так думаете? Неужели я похож на бедняка? Вы ошибаетесь, сэр!

— Уверен, что нет. Поскольку, даже если вы владеете тысячами миллиардов, вы не в состоянии оплатить беднейшему из бедных и четверти часа бессмысленно растраченного времени жизни, отпущенной ему Богом!

— Пусть будет так. Прошу — сядьте! Я постараюсь быть кратким!

Он подождал, пока я вернулся в кресло, и менее уверенно продолжал:

— Я книготорговец. Знаю вашего «Виннету»…

— Вы говорите и читаете по-немецки? — перебил я его.

— Нет, — несколько растерянно ответил он.

— Откуда же вы знаете это произведение? Оно еще не переводилось на английский.

— Его читали в семье моего друга, в которой говорят по-немецки. Мне оказали любезность и пересказали. Все, что я тогда услышал, сильно заинтересовало меня, и я нанял одного безработного американца немецкого происхождения, чтобы он прочитал мне роман вслух, не спеша и постепенно, дав мне разобраться во всем, после чего я смог сделать необходимые заметки.

— Заметки? Что за заметки?

Вопрос смутил его. Он попытался скрыть это, ответив:

— Естественно, чисто литературные… Заметки книготорговца, само собой разумеется! Позже, во время поездки по Западу, они были всегда со мной и я смог проверить все, что описано в ваших трех томах. Поэтому с уверенностью могу сказать вам, что все соответствует действительности. Все, даже мельчайшие детали!

— Благодарю! — коротко ответил я.

— Только два места, — продолжал он, — я еще не проверил, поскольку не смог их отыскать.

— Какие, сэр?

— Наггит-циль и Темную Воду, в которой Сантэр нашел свой заслуженный конец. Может, вы во время нынешней поездки посетите эти места?

— Возможно, да, а возможно, и нет. Но чувствую, вы снова собираетесь задавать мне никчемные вопросы, вместо того чтобы сказать наконец, чего вы хотите?

Я сделал движение, собираясь подняться.

— Сидите, сидите! — заторопился он. — Я хотел вам только показать, что проверил содержание ваших книг и нашел перевод их на английский делом стоящим!

— «Проверил»?! Для этого нужны годы!

— Конечно! — кивнул он усердно, не заметив, что я уже приготовил ему западню. — Прошло довольно много времени, прежде чем я смог проехать по местам, о которых там шла речь.

— Это было связано с вашей работой?

— Конечно, конечно. Тогда мы занимались скупкой лошадей, крупного рогатого скота, свиней и шатались по всему старому Западу!

— Вы говорите «мы». Стало быть, речь идет о компаньонах?

— Да, о близких. Компания была в полном смысле слова «братской»! Нас было пятеро братьев, а сейчас осталось только двое, мы занимаемся книгами. Мы хотим купить у вас «Виннету»…

— Только его? — прервал его я.

— Да, только его.

— А почему не другие?

— Потому что они нас не интересуют.

— Я полагаю, гораздо важнее то, что интересует читателя.

— Может быть, но у нас по-другому. Нам нужен только «Виннету», больше ничего.

— Хм! Как вы это себе представляете?

— Очень просто: вы продаете нам права раз и навсегда, а мы так же раз и навсегда расплачиваемся с вами!

— И когда это произойдет?

— Прямо сейчас. Я в состоянии перечислить деньги в любой милый вашему сердцу банк. Сколько вы хотите?

— А сколько вы предложите? — улыбнулся я, наблюдая, как этот человек принимает все за чистую монету.

— Смотря по обстоятельствам! Мы можем напечатать сколько захотим?

— Если договоримся, то да.

— И даже малый тираж? — Глаза моего собеседника блеснули.

— Естественно, нет!

— Как так? Но почему?

— Я пишу книги, чтобы их читали, а не для того, чтобы они исчезали.


— «Исчезали»? — искренне удивился он. — Кто вам сказал, что они должны исчезнуть?

— Конечно, вы этого не сказали, но все же упомянули о том, что тираж может быть малым по вашему желанию.

— Совершенно верно! Если мы увидим, что книги на английском не найдут спроса, мы вообще откажемся их печатать. Это же ясно как Божий день!

— Вы серьезно?

— Да.

— У вас есть в Германии еще другие дела?

— Нет. Не скрою, что я переплыл океан только из-за ваших трех томов.

— Мне, право, жаль, но такое большое путешествие вы совершили зря. Книг вы не получите.

Я поднялся. Он тоже. Янки был не в состоянии скрыть свое разочарование. Он спросил:

— Я вас правильно понял, сэр? Вы не продаете «Виннету»?

— По крайней мере не вам. По одной я не уступлю никому. Кто хочет переводить одну или несколько книг, тому придется купить все!

— А если я прямо сейчас заплачу вам за эти три книги как за все?

— Тоже нет.

— Разве вы так богаты, мистер Май? — усмехнулся он.

— Отнюдь. О богатстве нет и речи. Могу говорить только о достатке, необходимом для содержания семьи, для работы. Но мне этого достаточно. А если вы в самом деле хорошо знаете мой роман «Виннету», то вам должно быть известно, что я всегда стремился не к богатству, а к возвышенному, прославляя лучшие человеческие качества. Следовательно, просто необходимо, чтобы мои книги находили настоящего издателя, а вы не можете быть таковым, в чем только что меня убедили.

По моему тону Душенька поняла, что от своего решения я не отступлю. Ей вдруг стало жаль янки. Он стоял перед нами с таким видом, будто с ним стряслась непоправимая беда. Он протестовал. Он приводил доводы. Он давал обещания. Но напрасно! Наконец, когда ничего не помогло, он сказал:

— Я все же не оставляю надежды, что еще получу от вас «Виннету». Я вижу, что миссис Май менее недоброжелательна. Посоветуйтесь с ней и дайте мне время переговорить с братом, моим компаньоном.

— Вы хотите еще раз явиться сюда? Это бесполезно, как бесполезна была и ваша теперешняя поездка, — подвел итог я.

— Приезжать сюда мне не нужно, ведь вы, насколько я понимаю, вскоре сами переправитесь на наш континент. Дайте мне какой-нибудь адрес в Америке и назовите день, когда я явлюсь к вам.

— Это тоже ничего не даст!

— Неужели вы можете знать это заранее?! А если после совещания с братом я сделаю вам предложение, которое будет больше отвечать вашим целям и желаниям?

Чувствовалось, что он весь напрягся в ожидании моего отказа. Внезапно я тоже почувствовал жалость к нему, но не имел права уступить чувству и изменить решение. Душенька бомбардировала меня умоляющими взглядами, а когда это не подействовало, схватила меня за руку. Тут я произнес:

— Хорошо, пусть будет так. Давайте найдем время, чтобы все обдумать. Моя жена вместе со мной еще никогда не была там, за океаном. Ей очень хочется посмотреть на чудесный Ниагарский водопад. Стало быть, мы на гудзонском пароходе поплывем сначала из Нью-Йорка в Олбани, затем по железной дороге поедем в Буффало, откуда до водопадов всего лишь час пути. В Ниагара-Фолс мы будем жить с канадской стороны, в отеле «Клифтон», где я…

— Знаю! Я знаю этот отель! — возликовал он. — Сейчас он в хороших руках. Это отель высшего ранга — тихий, аристократический, со всеми новшествами…

— Well! — прервал я на американский манер поток его словоизлияний. — Хорошо, если так. Значит, там вы нас и найдете.

— Когда?

— Сейчас точно не знаю. Лучше всего установите связь с администрацией этого заведения, чтобы она тотчас известила вас о нашем прибытии.

— Верно! Так я и сделаю.

На этом разговор был окончен. Еще несколько вежливых слов прощания, после чего этот визит, впоследствии сыгравший гораздо более значительную роль, чем мне казалось в тот момент, завершился. Душенька, естественно, осталась мной недовольна. Она очень склонна к состраданию, а жалостливый взгляд этого человека настолько запал ей в душу, что она еще несколько дней находилась под его воздействием. Она считала, что я вел себя с американцем недостаточно учтиво и даже недружелюбно.

— Почему ты так с ним разговаривал? — спросила она.

— Потому что он обманул меня, — спокойно ответил я. — Он не был откровенен. Знаешь ли ты, кто это?

— Один из двух несчастных сыновей той самой семьи, почти все члены которой кончили жизнь самоубийством.

— Да, конечно, это он, но тут есть и кое-что другое. Энтерс — это не его фамилия!

— Полагаешь, что он взял чужую?

— Да.

— Значит, считаешь его мошенником, аферистом?

— Нет, именно потому, что он не носит своей фамилии, он честный человек. Он стыдится ее! Предположу даже, что он отказался от нее только из-за моих трех томов «Виннету».

Она была так удивлена, что забыла задать мне очередной вопрос. Я продолжил сам:

— Допустим, я знаю его настоящую фамилию…

— Так скажи ее! — потребовала она.

— Это не кто иной, как Сантэр!

— Какого Сантэра ты имеешь в виду? Убийцу отца и сестры Виннету?

— Да. Человек, который был у нас, — его сын.

— Нет, это невозможно, невозможно!

— Так и есть!

— Докажи!

— Ты сама должна была легко догадаться.

— Неужели? Я знаю только одно: ты считаешь его лжецом, потому что он называет себя Энтерсом вместо Сантэра.

— Как глубоко ты ошибаешься! Если бы я сделал свой вывод только из одного этого, я был бы никудышным следопытом, гринхорном, просто недотепой! Прошу тебя, вспомни о том, что он нашел себе чтеца, чтобы сделать заметки. Сколько же он их делал и проверял?

— Полагаю, не один год.

— Прекрасно! А зачем?

— Из чисто литературных побуждений, чтобы найти сбыт книгам! Он сам сказал.

— Совершенно верно. Вот тут-то и начинается ложь, след которой ведет к его настоящему имени. Он сам признался, что занимался оптовой торговлей скотом и мясом. А ты знаешь, когда он прекратил заниматься этим бизнесом?

— Я слушала внимательно! Фирма была продана в прошлом году. Это он сказал еще врачу.

— И вдруг такое многолетнее «литературное исследование»? Ты в это веришь?

— Нет. Теперь больше нет! Ты знаешь, похоже, и я прозреваю. Возможно, он действительно никакой не книготорговец.

— Теперь ты на верном пути. Подумай о следующем: стоило ему услышать о моем «Виннету» от некого своего знакомого — он сразу же нанял человека, чтобы тот переводил и читал вслух все произведение. Неужели этот знакомый пересказывал ему подробно содержание всех трех томов?

— Конечно нет.

— Я тоже так думаю. И если он тотчас пригласил переводчика, чтобы самому вникнуть в текст поглубже, это значит, что даже то немногое, что он узнал, имело для него огромное значение и наверняка касается его личной жизни. Или ты думаешь, эти важные обстоятельства носили чисто «литературный» характер?

— Нет.

— А может, дело в книготорговле? — улыбнулся я.

— Тоже маловероятно.

— Во время чтения он делал заметки. Почему, зачем? Сомневаюсь, что просто для памяти. Он утверждал, что заметки помогли ему в его многолетних поисках на Западе.

— Может, он искал там своего пропавшего отца? — осенило вдруг Душеньку.

Я кивнул:

— Прекрасно, просто великолепно! Конечно же, своего отца! Я хотел разъяснить тебе все, но теперь это ни к чему, по крайней мере пока. Должен лишь обратить твое внимание на поспешность Энтерса, когда он пытался узнать расположение обоих мест, которые, как он выразился, «еще не смог отыскать». Я имею в виду Наггит-циль и Темную Воду.

— Похоже, все это из-за Сантэра. Вряд ли здесь замешан кто-нибудь другой. Может быть, даже наггиты тут ни при чем?

— Из участников событий на Нагтит-циль и у Темной Воды его мог интересовать только я один, поскольку роль остальных либо невелика, либо они уже мертвы. Но предполагать, что он из-за меня в течение нескольких лет обследовал Запад, было бы смешно! Своим визитом он доказал, что отлично знал, как и где меня искать. Что касается наггитов, то он уже прочитал, что они потеряны навсегда и ни один смертный не сможет их отыскать. Теперь, Душенька, еще одна важная деталь! Этот так называемый мистер Энтерс хочет купить моего «Виннету». Зачем? Чтобы перевести его, напечатать и распространить?

— Нет, чтобы помешать выходу книги на английском языке там, за океаном. Тут ты прав. И это ясно из его слов. Когда против всех своих ожиданий он услышал, что книги ему не видать, он просто не смог скрыть свой ужас! Там, в Соединенных Штатах, никто не должен узнать о прошлом и о деяниях его отца!

— Умница! Ты снова предваряешь мои мысли. Для меня это факт, в истинности которого я никоим образом не сомневаюсь. Он полагал, что сможет одурачить нас сумкой, набитой долларами, хотя из «Виннету» должен был бы знать, что я не клюну на такую приманку. Собственно, его визит и предложение просто-напросто оскорбление, на которое я должен был ответить по-иному.

— Значит, ты на меня сердишься?

— Сержусь? За что?

— За то, что из-за меня ты назначил ему еще одну встречу.

— О нет! Я дал уговорить себя вовсе не для того, чтобы продаться за низкие деньги, а потому, что есть веские причины с сего момента не упускать из виду обоих братьев Энтерс, или Сантэр. Ты ведь знаешь об обычае каждого опытного вестмена — никогда не поворачиваться спиной к опасности.

— Опасность? — насторожилась она. — Мне кажется, этот Энтерс, хоть он, весьма вероятно, и Сантэр — человек хороший.

— Мне тоже. Но разве олицетворение самой доброты не может однажды вдруг обернуться злом? Разве в болезненной настойчивости этого человека не таится нечто взрывное, чего стоит остерегаться? А его брат? Ты знаешь, братья никогда не имеют схожих характеров. У Ниагары мы познакомимся с ним поближе, а там будет видно, как вести себя, чтобы не вынудить их пойти по стопам отца. Доктор говорил вчера о демоне. И вот теперь этот демон добрался и до нас. А тяга Сантэров к самоубийству! Как видишь, интересное начало для нашего путешествия. А дальше будет еще интереснее!

— Ты в самом деле чувствуешь опасность?

— Нет. Я вижу только, что нам обязательно нужно пересечь океан, чтобы побывать на горе Виннету и познакомиться с Тателла-Сатой, Хранителем Большого Лекарства. Он пишет мне, что я должен спасти Виннету, а раз я должен это сделать, то опасностей для меня не существует. А ты что скажешь?

— Для меня тоже. Едем вместе!

— Тогда вперед и попутного нам ветра!

Глава вторая

НА ПУТИ К УТЕСУ ДЬЯВОЛА

И вот мы в Ниагара-Фолс. Остановились в «Клифтоне», с той стороны подвесного моста, что на территории Канады [49]. Лучшие номера здесь на втором этаже; их окна обращены к Ниагарским водопадам. Вид грандиозных низвергающихся водных масс поистине ошеломлял. Все комнаты выходили на длинную, шириной шагов в восемь террасу, над которой нависала круглая крыша. Выйдя на террасу, можно было увидеть сразу два водопада, один из которых очень напоминает подкову.

Будь этот отель в Германии, общность террасы воспринималась бы постояльцами как большой недостаток, требующий немедленного устранения и возведения перегородок. Но здесь, за океаном, каждый окружал себя такой незыблемой, хотя и невидимой стеной, что ни о каких деревянных перегородках, избавляющих от назойливости и бестактности, никто и не помышлял. Все же я был рад тому обстоятельству, что к нашему прибытию ближний к водопадам угловой номер пустовал, — у нас оказался единственный сосед. Точнее, как мы вскоре узнали, их было двое, живущих в одном номере: Гарриман Ф. и Зебулон Л. Энтерсы.

Я предчувствовал, что братья будут поджидать нас, чтобы не упустить нашего прибытия. Но то, что наши комнаты будут рядом, мы едва ли могли предположить. Должен сознаться, мне не понравилось, что эти люди стали нашими соседями.

Каждый вновь прибывающий в отель «Клифтон» тотчас регистрировался в администрации. Эта запись являлась единственной справкой, которую можно было о нем получить. Я записал в учетную книгу: «Мистер Бартон с женой». У меня были веские причины сохранять мой приезд в тайне, отсюда и псевдоним.

Наш номер состоял из трех комнат, которые, как уже было упомянуто, располагались в угловой части здания. Комната моей жены выходила на тот водопад, что в виде подковы; она была больше моей, но без балкона. Из моей же открывался вид на американскую часть города и другой водопад. Комната была меньшего размера, но выходила на большую террасу, где я мог расположиться по-домашнему, как мне нравилось. Между этими двумя комнатами располагались гардероб и туалет, по-американски практично соединенные друг с другом. Когда нам представили и показали жилище, я справился у коридорного, кто живет рядом.

— Два брата, — равнодушно ответил он. — Янки, по фамилии Энтерс. Но здесь они почти не бывают, только спят. Уходят рано и возвращаются лишь вечером, когда со столов уже все убрано.

При этом он не скрыл своего удивления, и я не преминул осведомиться:

— Почему они так поступают?

Он пожал плечами:

— Наш «Клифтон-хауз» — отель первого класса. Люди попроще позволяют себе только ночевать здесь, не обедая и не вступая в отношения с другими постояльцами. Если они попробуют это сделать, то быстро выдадут себя, почувствуют чужими, что, конечно, не воодушевит их на вторую попытку.

Сказано было довольно искренне. По меньшей мере процентов шестьдесят тамошних кельнеров — немцы и австрийцы. Но этот был канадцем английского происхождения, отсюда и независимость суждений, самоуверенный тон. Когда он взглянул на меня оценивающе, я дал ему понять, что мы из тех, кто не скупится на чаевые. Обычно половину дают коридорному тотчас по прибытии, чтобы расположить его к себе, а другую вручают при отъезде или же вообще не отдают — в зависимости от обслуживания.

Он бесцеремонно выяснил, какого достоинства банкноты, потом ответил тоном, учтивости которого могли бы позавидовать и немец, и австриец:

— Готов выполнить любое ваше желание! Порекомендую это и горничной. Может быть, Энтерсы вам не угодны, мистер Бартон? Мы сейчас же их переселим!

— Оставьте их, пожалуйста; они не стесняют нас.

Он низко поклонился и исчез, излучая почтение и благожелательность. Когда к нам явилась представиться горничная, стало ясно, что она осведомлена о чаевых, и она имела возможность убедиться в наших намерениях. Я уже говорил, что отнюдь не богат, но в подобной ситуации разумнее сразу дать понять слугам, что готов их отблагодарить, а результаты скажутся.

В день приезда мы предприняли два маленьких путешествия, которые просто обязан совершить каждый посетитель Ниагарских водопадов. Одно — по железной дороге, другое — на пароходе.

Колея железной дороги часто проходит в двух метрах от края пропасти. Глубоко-глубоко, где-то внизу, бурлит и клокочет река, скалы вздымаются над ней отвесно, и кажется, будто паришь в воздухе вместе с птичьими стаями и вот-вот рухнешь в бездну. Потом знаменитый и любимый местный пароход «Maid of the Mist» («Дева Тумана») прокатил нас по бурлящей реке и довольно рискованно приблизился к водопадам — по желанию туристов, которые дома будут хвастаться тем, что ныряли прямо в поток.

Потом мы ужинали под чарующие мелодии струнного квартета в большом зале ресторана и, усталые, добрели до нашего жилища. С тихой террасы открылся фантастический вид на водопады в таинственном мерцании луны. Было приблизительно одиннадцать, когда горничная прошмыгнула мимо, объявив нам:

— Энтерсы здесь.

— Где? — спросила Душенька.

— Там — внизу, в офисе. Они каждый вечер, когда приходят, изучают книгу постояльцев, а потом поднимаются к себе в комнату.

— Зачем они это делают?

— Хотят узнать, не приехала ли немецкая пара: мистер Май с женой. Сначала они спрашивали, но теперь просто листают книгу, потому что чувствуют, что надоели всем своими расспросами. Лишние они тут. Я тоже не разговариваю с ними.

Она удалилась, а мы покинули террасу, чтобы не попасть Энтерсам на глаза. Новость была первым результатом щедрых чаевых.

А теперь стоит описать дверь, через которую моя комната сообщалась с террасой. Каждый постоялец «Клифтона» знал, что все двери, выходящие на открытую террасу, сконструированы одинаково. Они полностью изолировали жилище снаружи, но были снабжены стеклами и жалюзи. Последние можно открывать и закрывать по желанию постояльца, а окна еще и прикрывать занавесками. Следовательно, в любое время можно подсмотреть и подслушать что-либо, оставаясь невидимым и неслышимым. Именно поэтому мы не зажгли свет, а остались в комнате, открыв жалюзи. Мы предположили, что братья не станут сидеть в своей комнате, а обязательно выйдут на террасу.

Так и случилось: очень скоро они там появились. Луна стояла высоко в ночном небе, и мы сразу узнали одного — того, кто был у нас. Они разговаривали друг с другом и нервно прохаживались взад-вперед. Затем сели за стол, который я попросил принести, чтобы иметь возможность писать. Мы разбирали каждое слово, но предмет разговора поначалу был нам безразличен. Потом возникла пауза, которую нарушил тот из них, с кем мы еще не были знакомы, — Зебулон:

— Скверное занятие сидеть здесь столько! Может пройти неделя, а они не приедут!

— Да нет, — возразил Гарриман. — Они все-таки появятся здесь раньше, чем у издателей. Это может произойти в любой день.


— Ты настаиваешь на своем?

— Да. Будем честными! Хотя этот человек и не очень хорошо принял меня, мы не должны его обманывать. Впечатление о нем у меня осталось хорошее. А о его жене могу сказать, что почти полюбил ее, и не хотел бы выглядеть непорядочно!

— Хо! «Непорядочно»! Что значит «непорядочно»?! Прежде всего, непорядочно вредить самому себе! Если же мы хотим выгодно обделать наши дела, благоразумнее было бы…

— Тсс! Тихо!

— Что такое?

— Старик может услышать.

При этих словах он указал на нашу дверь, имея в виду прежнего постояльца.

— Старик? — удивился Зебулон. — Он весь день сидит в читальном зале до полуночи, а потом еще целый час читает. Света нет, значит, он внизу.

— Все-таки надо быть поосторожнее! Кроме того, я устал. Пойду спать. Завтра утром — в Торонто. Нам надо отдохнуть. Идем!

Они встали из-за стола и удалились в свой номер. Узнали мы немного, но теперь по меньшей мере имели понятие о том, что Гарриман Ф. Энтерс собирается вести себя с нами честно. Что же касалось Зебулона, его брата, то пока он оставался загадкой.

Когда мы на следующее утро спустились завтракать, кельнер сказал нам, что наши соседи еще на рассвете покинули отель и поручили, если их будут спрашивать, сообщить, что уехали в Торонто и вернутся завтра к вечеру. Он пренебрежительно махнул рукой.

— Ну и фрукты эти Энтерсы! Их здесь уже никто не выносит. А эти миссис и мистер Май из Германии! Если их поджидают такие люди, то и им здесь не место. Они не получат комнаты!

Как хорошо, что я зарегистрировался под другой фамилией!

Наш первый завтрак был в высшей степени великолепен: кофе, чай, какао, шоколад, гора мяса, яичница, виноград, ананасы, дыни и другие фрукты, сколько душе угодно.

В здешнем ресторане удобнее всего обедать на веранде, которая так узка, что вмещает только двухместные столики. Именно оттуда лучше всего любоваться водопадами. Мы выбрали один из столиков я решили зарезервировать его за собой. Когда мы спросили кельнера, тот ответил:

— Обычно нет, но для миссис и мистера Бартон можно сделать исключение. Я позабочусь. Лучший Столик, конечно, самый крайний, ибо там вас никто не побеспокоит. Но его уже заняли два джентльмена. Отказать им, увы, нельзя.

Сообщив это обычным тоном, он тут же вполголоса добавил:

— Они платят только наггитами! Оставили под залог мешочек золотых самородков!

Действительно, многие подходившие к этому столику получали отказ, пока в конце концов не появились двое индейцев, тотчас приковавшие к себе всеобщее внимание. Их возраст был примерно одинаков. Высокие, широкоплечие, с лицами, наделенными благородными чертами, они прошли медленно, с достоинством к упомянутому столу, не обратив, похоже, ни на кого внимания. Одеты они были не по-индейски: европейские костюмы из великолепной ткани. Их волосы были подстрижены так же, как и у других посетителей, но могу поспорить, что в седле — в саванне и среди утесов Скалистых гор — они выглядели бы, пожалуй, еще величественнее, чем здесь. Их бронзовые лица сохраняли особое выражение, свойственное людям одухотворенным, ищущим пути к возвышенному.

— Это джентльмены! — многозначительно прошептал кельнер. — Прекрасные люди, хотя и индейцы!

Он прищелкнул пальцами, словно подчеркивая свою оценку.

— Откуда они? — осведомился я.

— Точно не знаю. Они пришли сюда по реке, через Квебек и Монреаль.

— А их имена?

— Мистер Атапаска и мистер Алгонка. Прекрасные имена, не так ли? Звучат как музыка! Да и правда музыка: платят только наггитами!

Таков был критерий его оценки, и он нисколько не стыдился ссылаться на него. Он сообщил еще, что оба джентльмена сняли самые большие и дорогие номера.

Мистер Атапаска и мистер Алгонка завтракали неторопливо и очень скромно. Манеры их были изысканны, словно они с детских лет посещали рестораны ранга «Клифтон». Наблюдать за ними было одно удовольствие. Делали мы это, естественно, как можно незаметнее. Душенька особенно поражалась достоинству, которым было преисполнено каждое, даже самое простое движение этих очень интересных людей, и их скромности.

У них не было ни колец, ни цепочек, ни каких-либо других дорогих безделиц, по которым судят о достатке человека. Все это как нельзя точно соответствовало вкусам моей жены, которую я всегда чуть ли не силой заставлял покупать новую шляпку или новое платье. Но я обратил внимание на другое — их оживленная беседа так не соответствовала традиционной индейской молчаливости. При этом они еще успевали делать пометки в записных книжках. Похоже, они умели управляться не только с томагавком и охотничьим ножом, но и с письменными принадлежностями и умственные занятия для них не были чем-то необычным.

Когда мы вручили кельнеру чаевые, он осведомился, по-прежнему ли нам интересны индейцы.

— Не желают ли мистер и миссис Бартон заказать столик рядом с обоими джентльменами?

— Конечно! — быстро сориентировалась Душенька.

— На все время?

— На все!

— Хорошо! Я позабочусь об этом!

Когда мы с небольшим опозданием пришли к обеду, индейцы уже сидели за своим столиком. Кельнер поджидал нас у нашего и сообщил, что дирекция просит нас сидеть здесь постоянно. Итак, мы расположились настолько близко к обоим индейцам, что могли слышать каждое произнесенное ими слово. Они и на этот раз прихватили с собой записные книжки и что-то помечали в них не только в паузах между блюдами, но и во время еды, надолго откладывая в сторону нож и вилку.

Представьте мое удивление, когда я обнаружил, что беседовали они на языке моего Виннету и собирались исследовать внутреннее родство атапаскских языков [50] (к которым принадлежал и язык апачей). Мистер Атапаска в данном случае имел дело с некой разновидностью его родного языка. У Алгонки дело выглядело иначе. Он, похоже, происходил из канадского племени кри [51]. В ходе беседы он произносил краткие, но любопытные замечания, из которых я сделал вывод, что он владеет большим запасом слов языка науатль, древнего наречия ацтеков. Вследствие нашего, так сказать, пассивного участия в этом разговоре мы заключили, что они тоже двигались к горе Джебель Виннету [52] и пользовались диалектом апачей с целью тренировки, чтобы там, на месте, не показаться чужаками. Какими же языковыми познаниями должны обладать эти двое! Они вожди, это ясно. Но их миссия гораздо более значительна! Итак, выяснилось, что конечный пункт их и нашего путешествия один и тот же, и я был убежден, что на горе Виннету познакомлюсь с ними поближе.

После полудня мы приехали в Буффало, чтобы отыскать на здешнем кладбище могилу и статую знаменитого вождя Са-Го-Йе-Ват-Хи [53] и возложить цветы. Я отдал особую почесть и дань уважения этому великому мужу, которого и в наши дни считают несравненным защитником всех индейцев-сенека [54].

Кладбище было необыкновенно привлекательно. Американцы побеждают смерть красотой, они не терпят никаких склепов, представляющих собой обитель тлена. Они выбирают в качестве места погребения тихую холмистую местность, напоминающую цветущий зеленый парк, который радует глаз и внушает мысль о вечной жизни.

Был ясный, солнечный день. Возложив цветы к монументу вождя, мы присели на постамент, где возвышалась статуя, достигающая вершин деревьев. Мы говорили о нем, говорили тихо, как и подобает разговаривать у могил, если веришь в воскресение и другую жизнь. Поэтому нас не могли слышать те, кто тем временем приблизился к памятнику с другой стороны. Не слышали их и мы, поскольку мягкая трава скрадывала звуки. Увидеть нас они смогли не раньше, чем вышли из-за памятника.

И вот они перед нами — индейские вожди из «Клифтона»! Но они и виду не подали, что заметили нас. Медленно пройдя мимо, они подошли к камням у фасада монумента, которые были заложены в честь членов семьи великого вождя.

Там лежали наши цветы. Увидев их, они остановились.

— Уфф! — воскликнул Атапаска. — Здесь кто-то говорил языком любви! Кто он?

— Бледнолицый — вряд ли, — откликнулся Алгонка.

Он нагнулся, поднял и принялся рассматривать один из цветков. Атапаска последовал его примеру. Оба обменялись быстрыми взглядами.

— Они еще свежие и срезаны не более часа назад! — продолжал Атапаска.

— А положены сюда не более четверти часа назад, — добавил Алгонка, не отрывая глаз от наших следов. — Значит, все-таки бледнолицые!

— Да, те, что сидят там. Поговорим с ними?

— Как захочет мой красный брат. Я предоставляю право решать ему.

Короткие фразы обоих индейцев были произнесены на языке апачей. Они вернули цветы на место, и Атапаска на отличном английском обратился к нам:

— Мы полагаем, что цветы возложили вы. Это так?

— Да, — ответил я, уважительно поднимаясь с места.

— Для кого они?


— Для Са-Го-Йе-Ват-Хи.

— Почему вы это сделали?

— Потому что мы его любим.

— Нужно знать, кого любишь!

— Мы знаем его. И понимаем.

— Понимаете? — удивился Алгонка, и глаза его сощурились — он сомневался. — Вы слышали его голос? Он ведь давно умер. Прошло уже почти восемь десятилетий, как его нет!

— Он не умер и не ушел. Мы слышали его голос часто, а чьи уши открыты, тот и сегодня может услышать его так же ясно, как тогда, когда он говорил об «Обществе волков». Они его, к сожалению, не услышали.

— Что же они должны были услышать?

— Не поверхностный звук его слов, а их глубинный, данный самим Великим Маниту, смысл.

— Уфф! — воскликнул Атапаска. — Какой смысл?

— Что ни один человек, ни один народ и ни одна раса не имеет права оставлять своих детей. Что каждая саванна, каждая гора, каждая земля и все части света сотворены Богом, чтобы носить цивилизованных людей, а не таких, которые не в состоянии выйти из того возраста, в котором сознание низко. Что всесильный и благосклонный ко всем Создатель каждому в отдельности и каждой нации дает как время, так и возможность выйти из этого возраста. И что, наконец, каждый, кто не стремится вперед, теряет право на существование. Великий Маниту благосклонен, но он и справедлив! Он хотел, чтобы индеец тоже был благосклонен, особенно к своему красному брату! Но когда индейцы не захотели прекратить терзать друг друга, он послал к ним бледнолицего…

— Чтобы умертвить еще быстрее! — прервал меня Алгонка, повысив голос.

Оба взглянули на меня в ожидании, как я отвечу на это восклицание.

— Нет, чтобы спасти вас, — возразил я. — Са-Го-Йе-Ват-Ха понял это. Он хотел, чтобы его народ пошел тем же путем, но его не захотели слушать. Даже сегодня еще есть время для спасения, если дети оставшихся индейцев найдут в себе силы стать Людьми.

— Воинами? — уточнил Алгонка.

— О нет! Поскольку даже военные игры есть доказательство того, что народ впал в детство! Стать Человеком не значит стать воином, это значит стать личностью. Великий вождь сенека, у могилы которого мы стоим, говорил об этом тысячу раз. Пусть не мой, а его голос говорит с вами сейчас. Сделайте так, и окажется, что и он не умер для вас, а живет и будет жить дальше!

Я приподнял шляпу, давая понять, что прощаюсь, но тут, к моему удивлению, заговорила Душенька:

— И возьмите эти два цветка! Они не от меня, а от него! Цветы благоразумия, добра и любви, которые он желал своему народу. Они лишь внешне увяли, но их аромат остался, чтобы осветить и согреть имена тех, кто похоронен там, под камнями! И вслушайтесь в шепот листьев, от которых убегает тень. Эта могила не мертва, — Она вручила каждому по цветку и добавила: — Теперь нам пора.

— Не уходите! — попросил Атапаска.

— Да, останьтесь! — поддержал его Алгонка. — Если вы его любите, вы нужны здесь!

— Не сейчас! — ответил я. — Я его друг; но вы — его братья. Это место принадлежит вам. У нас еще будет время.

Мы пошли. Удалившись достаточно далеко и ни разу не обернувшись, чтобы больше не привлекать внимания, Душенька спросила:

— Послушай, мы не совершили никаких ошибок?

— Нет, — ответил я.

— Но есть одно «но»!

— Какое?

— Только что ты держал перед ними длинную речь. А я даже подарила цветы совершенно чужим нам людям. Это подобает леди?

— Вероятно, нет. Но не горюй! Бывают моменты, когда такие ошибки — лучшее, что можно сделать. А я убежден, сейчас именно такой момент. Конечно, перед другими я бы не держал никаких «речей», но уверен, что знаю индейцев, и, кроме того, обстоятельства не только позволили, но даже вынудили меня сказать больше, чем я сказал бы в любом другом случае. Впрочем, мы на верном пути. Они пригласили нас остаться! Ты только подумай! Остаться у могилы! С ними, с вождями! Это награда, причем высокая! Мы, по их понятиям, вели себя очень хорошо.

Мою правоту доказали и дальнейшие события. Мы вернулись поздно вечером, потому что добирались не на поезде, а на пароходе. Едва кельнер услышал, что мы снова прибыли, он возник перед нами с еще более глубоким поклоном, чем прежде.

— Извините мою назойливость! — начал он. — Но я должен сообщить нечто чрезвычайное!

— И что же? — улыбнулся я.

— Мистер Атапаска и мистер Алгонка ужинают сегодня не внизу, а наверху, у себя!

Он взглянул на нас, как будто сообщил нечто потрясающее.

— Ну и что? — удивился я. — Почему это нас должно интересовать?

— А как же иначе! Ведь мне поручили передать вам приглашение отужинать с ними!

Вот уж действительно неожиданная новость! Мне оставалось только равнодушно осведомиться:

— Во сколько?

— В девять. Оба джентльмена позволят себе лично зайти за господами! Но я должен как можно скорее сообщить им, принято приглашение или нет.

— Это решать миссис Бартон, а не мне.

Когда он вопрошающе уставился на мою жену, та разъяснила:

— Мы принимаем приглашение и будем вовремя.

— Благодарю! Сейчас же сообщу. Джентльмены просили передать, что пусть их считают друзьями, которые не обращают внимание на одежду.

Последнее замечание пришлось нам по душе. Ровно в девять вожди появились у нас. Они прошли по внутреннему коридору, но попросили нас воспользоваться террасой. Когда мы вышли из номера, луна, казалось, светила еще сильнее, чем вчера. Оба водопада предстали перед нашими глазами как сказочное чудо, а их шум проникал в душу, словно голос вечности.

Атапаска сказал:

— Не только белые, но и красные люди теперь знают, что все, что предлагает нам современный мир, только притча, больше ничего. Одна из величайших и сильнейших аллегорий Великого Маниту лежит здесь, перед нами. Посмотрим на нее!

Он подошел с Алгонкой к самому краю площадки. Я последовал за ними с Душенькой, легким пожатием руки подавшей мне знак, который я очень хорошо понял. У нас почти всегда возникали одни и те же мысли. Вот и теперь она поняла, что вождь намеревался проэкзаменовать нас. По результатам экзамена они должны были решить, как вести себя с нами. Ведь все, что я сказал у могилы великого вождя сенека, я мог где-нибудь прочитать или краем уха услышать. Именно это и хотела сказать мне моя жена. Ответным пожатием я подтвердил, что понял ее и готов к экзамену.

Мы молча стояли возле балюстрады. Вдруг Алгонка поднял руку, указывая на низвергающийся поток, и произнес:

— Вот это образ красного человека. Может ли белый меня понять?

— А почему он не должен понять? — спросил я с улыбкой.

— Потому что это касается не его собственной, а чужой судьбы.

— Вы думаете, что мы, белые, не способны понять другого?

— Не знаю… Так все-таки сможете ли вы решить эту загадку?

— Загадку? Вы ведь говорили не о загадке, а об иносказании. А притчи не решаются, они истолковываются.

— Ну так объясните, пожалуйста!

— С удовольствием! Мы смотрим на падающий и рассеивающийся поток. Но озеро, большое озеро, из которого течет вода, отсюда далеко. Не видим мы и куда течет вода. И то и другое скрыто от наших глаз.

— Хорошо! Это аллегория, — кивнул Атабаска серьезно. — А объяснение?

— Современник видит лишь тяжелое, глубокое, приводящее в трепет падение красной расы. Шум воды и смертельные крики всех тех, кто упал вниз или еще упадет. Где он, великий, сильный, прекрасный народ? В какой стране? В какие времена? Мы этого не знаем, мы этого не видим! Мы видим только, как один, падший, делится в бездне на сотни и сотни народов, племен, родов и групп, численность которых часто едва достигает сотни. А водопад бурлит и гонит их дальше и дальше, пока они не исчезнут! Мы слышим лишь их многочисленные, но исчезающие языки, идиомы, наречия и диалекты, в которых низвергающийся поток уничтожается в водовороте пропасти, а лингвист, мужественно бросающийся в этот водоворот, подвергается опасности погибнуть вместе с теми, кого ищет! И где найти тот великий, могучий, прекрасный народ, к которому должны стекаться рассеянные и распыленные потоки этой языковой и этнографической Ниагары, чтобы снова стать единым целым и обрести покой, прийти к благословенному началу нового, лучшего развития? В какой стране найдется этот народ? И в какие времена? Мы не знаем, мы не видим этого! Мы только можем сказать — это обвальный поток реки-аллегории, берущей начало в озере Эри и изливающейся в озеро Онтарио. То же самое мы знаем о красной реке. Она происходит из времени и из страны сильных, благородных людей. Она стремится вдаль, чтобы у новых берегов найти новое единение. Такова, джентльмены, аллегория и ее истолкование.

Они были спокойны. Мы постояли еще некоторое время, потом подошли к открытым дверям их номера. Тут Атапаска взял Душеньку под руку и молча повел внутрь. Я последовал за ним с Алгонкой, который тоже молчал.

Оба вождя, как и мы, занимали несколько комнат. В гостиной уже был накрыт стол. Должен сказать, что не заметил старания произвести на нас какое-либо впечатление. Ничего иного, кроме тех блюд, что подали бы нам в ресторане, не было. Перед нашим кувертами стояло вино, а перед их — вода. Душенька откровенно объявила, что мы дома за едой с удовольствием пьем воду. Кельнеру тут же был подан знак убрать бутылки. Перед каждым вождем в маленькой, наполненной водой вазе стоял цветок, подаренный моей женой. По одной роскошной розе предназначалось и нам.

Во время ужина мы разговаривали только в паузах. Они не сказали о себе ни слова и не пытались выяснить, кто мы такие. Наша беседа строилась вокруг одной темы — прошлого и будущего индейцев, судьбы красной расы. Надо признать, что многому, очень многому стоило поучиться у этих двух индейцев. Их уста не произнесли ни единой пустой фразы. Оба вождя походили на гигантов, которые высекали из скал большие, могучие мысли. Это был красивый вечер, обогативший наши мысли, чувства, знания и желания. Сколько будем живы, не забудем о нем.

Мы расстались за полночь. Лишь в миг прощания мы узнали, что Атапаска и Алгонка завтра уезжают и что свой последний вечер они с удовольствием подарили нам. Ох уж эта Душенька, со своими цветами!

Никто из них не догадывался, что мы немцы, что цель нашего путешествия одна и та же. Они не спрашивали у нас адреса, не говорили, что хотели бы снова встретиться. Но когда я протянул руку, они пожали ее крепче, чем это было принято. Потом Атапаска подошел к Душеньке, положил обе руки ей на голову и коснулся губами ее волос.

— Атапаска благословляет вас! — произнес он.

Алгонка последовал его примеру.

Их комнаты находились в средней части террасы, а наши, двери которых мы оставили открытыми, в самом конце. Возвращаясь мы прошли мимо номера Энтерсов. Двери у них были закрыты, но через открытые заслонки жалюзи виден был свет и слышались громкие голоса. Братья мерили шагами комнату и бранились. Естественно, мы не прошли мимо, а остановились у дверей и прислушалась:

— …Я еще раз повторяю: не кричи так! — говорил Гарриман. — Мы же не одни!

Взбешенный Зебулон отвечал:

— Черт бы его побрал, этот отель! Никто здесь не уважает нас! Впрочем, мы платим за этот номер, и я могу в нем вести себя так, как мне хочется! Старик уехал, а Мая до сих пор нет! Меня это бесит! Сколько же еще ждать?! И это теперь, когда сегодня мы снова узнали, что Утес Дьявола не может ждать! Если мы опоздаем хоть на полдня, мы потеряем целое состояние!

— Этого и я боюсь. Но разве мы можем ехать дальше, не дождавшись прибытия таких важных для нас людей?

— Хотя бы один из нас может уехать, чтобы задержать Киктахан Шонку, пока другой не вернется! Но все же не это меня волнует. Меня злит твоя так называемая честность, которая в наших условиях просто безумство! Да, нам нужны Наггит-циль и Деклил-То, а этот немец — единственный, кто в состоянии показать те места. Но это еще не причина, чтобы воспылать к нему любовью!

— Кто тебе говорил об этом? Я? Нет! Я требую лишь честности!

— Тьфу! Честность по отношению к убийце нашего отца?!

— Это не он! Отец сам виноват в том, что погиб именно так! И он не отпустит всех нас! Остались только мы двое. И если мы не будем честны, конец настигнет нас вдвое быстрее! Я все еще надеюсь на спасение! Но оно возможно только тогда, когда все прошлое будет прощено. А немец — единственный, кто может дать прощение; остальные умерли! Понимаешь ли ты?

Зебулон ответил не сразу. Мы слышали покашливание, напоминающее всхлипывание. Кто издавал эти звуки? Гарриман? Зебулон? Наконец последний жалобно произнес:

— Это ужасно, просто ужасно, как внутри меня все кричит и толкает, давит и напирает все сильнее и сильнее! Я хочу умереть!

— Я тоже!

Снова наступила пауза, после которой мы услышали голос Зебулона:

— Если бы могли поднять сокровище, которое ушло в воду вместе с отцом! А сколько заплатит Киктахан Шонка, если мы поможем ему насадить немца на нож! Сколько сумок, полных наггитов, а может, бонанца, целая бонанца!

— Ради Бога! — в ужасе воскликнул Гарриман. — Гони прочь эти мысли!

— Мысли приходят и уходят. Я не могу от них избавиться! Они приходят, и они одолевают меня! Что тут мои жалкие силы!.. Мне страшно. Что это? Может, кто-то стоит, за дверью?!

Я схватил жену за руку и потащил ее в наш номер. У нас не оставалось даже времени закрыть дверь, и мы прошмыгнули в кабинет, где и остановились, переводя дух и прислушиваясь.

Как хорошо, что мы оставили двери открытыми! Братья вышли из номера и подошли к нашей двери.

— Никого там нет, — засвидетельствовал Гарриман. — Ты ошибся.

— Возможно, — отозвался Зебулон. — Это было внутри меня. Я ничего не слышал, совсем ничего. Но эта дверь! Была ли она открыта, когда мы пришли?

— Конечно. Старик уехал, оставив ее открытой, чтобы проветрить номер.

Но Зебулон все же вошел в наш номер и в раздумье остановился возле стола.

— Не шуми! — предостерег его Гарриман.

Тут его брат развернулся и вышел. Опустив жалюзи на нашей двери, они удалились в свои покои. Мы же прошли в комнату Душеньки, где спокойно смогли включить свет, поскольку она была на другой стороне и Энтерсы не могли этого заметить.

Душенька была очень взволнована:

— Тебя хотят убить? Кто этот Киктахан Шонка, о котором они говорили?


— Наверное, вождь сиу. Я не знаю его, никогда не слышал о нем. Ты обеспокоена, малыш? Никакого повода нет, никакого! Этого не будет! Это лишь несбыточная надежда дьявола! И потом, вряд ли они станут предпринимать что-нибудь против меня, прежде чем окажутся на озере, в котором тогда утонул Сантэр. Я убежден, что до тех пор мне ничего не грозит. Так что не все так плохо, малыш!

— А Утес Дьявола? Ужасное слово!

— Не нахожу ничего ужасного. Очень романтично. Утесов в этой стране не меньше, чем у нас в Германии — в Брейтенбахе, Эберсбахе или Лангенберге. Где этот Утес Дьявола, о котором тут упоминали, мы узнаем завтра утром в «Проспект-хауз».

— Что еще за «хауз»?

— Отель, где я ночую сегодня ночью.

— Ночуешь? Ты? — удивилась она.

— Да, — кивнул я.

— В другом отеле? Что это значит?

— Не думаю, что есть смысл посвящать тебя во все тонкости. Сейчас я иду в «Проспект-хауз», немного перекушу, закажу номер и пошлю пару строк сюда, мистеру Гарриману Ф. Энтерсу, чтобы уведомить его о своем прибытии в Ниагара-Фолс. А завтра утром я должен буду поговорить с ним и его братом — с восьми до десяти, но не позже, потому что потом мне надо готовиться к встрече моей жены, которая еще не приехала. Согласна?

— А что мне еще остается? — улыбнулась Клара. — Тебе, естественно, не приходит в голову поделиться со мной. Но разве так можно? Поздно ночью?

— Здесь можно все.

— И без чемодана? Возьми хотя бы пакет! Ты здорово будешь выглядеть, когда с пустыми руками заявишься ночью в отель!

— Я вызову только симпатию, ничего больше. Только прошу тебя: не показывайся никому на глаза!

— Могу я тебя немного проводить? Хотя бы до выхода?

— Тебя никто не должен видеть. Мы расстанемся здесь, наверху.

Внизу, в приемной, никто не обратил на меня внимания. Я вышел, перебрался через мост на другую сторону реки и четверть часа спустя уже снял номер в «Проспект-хауз». Затем я послал записку мистеру Гарриману Ф. Энтерсу, поужинал и лег спать, удовлетворенный дневной работой. Разумеется, я зарегистрировался под фамилией Бартон.

Когда следующим утром я в половине восьмого вышел в салон, чтобы выпить кофе, оба Энтерса уже сидели там. Гарриман поспешил представить мне Зебулона и сообщил, что они очень рады, что я прибыл, но разочарованы тем, что здесь, в отеле, никто ничего не знает о миссис и мистере Май.

— Я путешествую под псевдонимом Бартон.

— Ах вот как, сэр! — кивнул Гарриман. — Вероятно, из-за читателей, которые не оставят вас в покое, если узнают о вашем приезде.

— Вероятно.

— А миссис Бартон? Ее не видно.

— Она прибудет позже. Может, завтра или послезавтра. Конечно, сначала я заглянул в «Клифтон». Но там, в книге, уже стояли ваши имена. Потому я повернул сюда. Надеюсь, вы не возражаете.

— О чем вы! Что касается миссис Бартон, которую мы с превеликим удовольствием приветствовали бы здесь, то нам, к сожалению, не придется встретиться с ней. Мы ведь сегодня уезжаем.

— Да? Тогда все так, как я вам предсказывал: сегодня беседа не получится.

— Почему? Мы надеялись подписать договор, мистер Бартон.

— Что же вселило в вас эту надежду?

— Ваше благоразумие. Но об этом поговорим в другом месте.

Он, конечно, был прав. В салоне полно посетителей, пивших кофе, чай или какао, и не стоило посвящать их в наши тайны. Я поторопился закончить завтрак, а потом мы прогулялись вдоль потока и сели на одну из стоящих на берегу скамеек. Тут мы могли спокойно поговорить, без опасений быть услышанными. Гарриман выглядел так же, как и раньше. У Зебулона — те же печальные глаза, но, он казался ожесточенным и, похоже, обладал несносным характером. Что касается меня самого, то я решил не церемониться и быть кратким, насколько можно. Только мы сели, как Гарриман начал:

— Я сказал вам, что мы полагаемся на ваше благоразумие, сэр. Позвольте сразу перейти к делу?

— Да, — кивнул я. — Но я должен осведомиться, с кем вы, в общем-то, собираетесь говорить: с вестменом или с писателем?

— С первым, вероятно, позже, сначала — с последним.

— Хорошо. Я в вашем распоряжении в обоих лицах, но не больше четверти часа на каждую беседу. Время мне очень дорого. — Достав часы, я показал им циферблат и добавил: — Как видите, сейчас ровно восемь. Вы, стало быть, можете до четверти девятого говорить с писателем, а до половины — с вестменом. Затем наша встреча закончится.

— Но, — возразил Зебулон, — вы же написали нам, что уделите два часа!

— Правильно! Полтора часа я оставлял для «друга», но вы собираетесь говорить только с «писателем» и с «вестменом». На «друга» вы не рассчитываете, а потому остается только полчаса.

— Но мы надеемся, что станем друзьями. В этом случае мы можем рассчитывать на два часа?

— И даже больше. Итак, начинаем! Из первой четверти часа прошло уже три минуты…

— У вас странная манера вести деловую беседу! — раздраженно вставил Зебулон.

— Только тогда, когда тема уже обсуждалась и меня снова вынуждают вернуться к ней. Итак… пожалуйста…

Слово взял Гарриман:

— Итак, речь идет о ваших трех томах «Виннету», которые мы хотим выкупить…

— Пожалуйста, краткий ответ! Да или нет! Вы хотите перевести их и отдать в печать?

Они смущенно переглянулись. Никто не ответил, тогда я продолжил:

— Поскольку вы молчите, я отвечу за вас: вы хотите их не напечатать, а уничтожить, и все из-за вашей собственной фамилии и погибшего отца.

Оба вскочили со скамьи и подняли гвалт, но я положил ему конец энергичным движением руки:

— Спокойно! Прошу вас, замолчите! Писателя вы, может, и обманете, но вестмена — никогда! Ваша фамилия — Сантэр. Вы сыновья того Сантэра, о котором, к сожалению, мне пришлось сообщить столько плохого. Надеюсь, о вас я смогу рассказать кое-что получше.

Они застыли, словно деревянные фигуры, потом уселись обратно на скамейку и замолчали.

— Ну? — поощрительно спросил я.

Тогда Гарриман обратился к Зебулону:

— Я ведь говорил тебе, а ты не верил! С ним нельзя так разговаривать! Сказать ему?

Зебулон кивнул. Гарриман повернулся ко мне и спросил:

— Вы готовы продать нам ваши рассказы, чтобы они исчезли?

— Нет.

— Ни за какую цену?

— Ни за какую! Но не из жажды мести или из упрямства, а потому, что такая продажа вам вообще без пользы. То, что я написал, не может кануть в лету! Много тысяч экземпляров «Виннету», изданных в Германии, распространены и здесь, в Соединенных Штатах. По здешним законам мои права как автора не защищены. Каждый может перевести или напечатать. Это же знает любой книготорговец, и вы своими предложениями еще там, в Германии, доказали, что в книжном деле вы ничего не смыслите! Я мог бы прикарманить ваши деньги и посмеяться над вами. Вы этого хотите?

— Ты слышишь? — повернулся к брату Гарриман. — Он честен!

В этот миг Зебулон снова поднялся и стал передо мной. Глаза его пылали, губы дрожали.

— Мистер Бартон, — произнес он, четко выговаривая каждый слог. — Покажите мне ваши часы!

Я исполнил его желание.

— Только две минуты! — кивнул он. — Такого расклада времени захотели вы сами. Но учтите, последствия скажутся потом не на нас, а на вас! Да, мы — Сантэры, и нашего отца вы хорошо знали. Так продаете вы нам «Виннету»?

— Нет!

— Закончим беседу с писателем! Время истекло. Теперь пятнадцать оставшихся минут для вестмена. Я спрашиваю вас: сколько мы должны заплатить вам за то, чтобы вы привели нас к Наггит-циль и Деклил-То?

— Вообще-то я не гид.

— А если вам хорошо, очень хорошо заплатят?

— Мне не нужны деньги. Я никогда и ничего не делаю ради денег.

— Даже за огромную сумму?

— Даже за огромную!

Тут Зебулон спросил своего брата:

— Могу я? Имею ли право?

Тот кивнул, и Зебулон обратился ко мне:

— Все-таки вы сделаете это, и не за деньги! Можете быть уверены! Вы знаете сиу?

— Да.

— А апачей?

— Что за вопрос! Если вы действительно читали моего «Виннету», то об этом вы знаете так же хорошо, как и я.

— Так послушайте, что я вам скажу! За истинность этих слов мы ручаемся головой! Вождей сиу пригласили вожди апачей. Отчего и почему — неважно, главное, что между ними суждено быть миру. Только вожди сойдутся вместе, никто больше! Но сиу решили воспользоваться этой возможностью объединиться со всеми врагами апачей, чтобы наконец уничтожить последних! Вы верите в это?

— Надо подумать, — ответил я холодно.

— Тогда я продолжу: место, где соберутся враги апачей, чтобы обсудить план войны, уже определено. Я знаю это место!

— В самом деле?

— Да.

— Откуда? От кого?

— Это сделка, но вам я могу сказать, потому что надеюсь на вашу благодарность. Я знаю сиу, а они — меня. Наша профессия торговцев лошадьми и скотом часто приводила нас к их вигвамам. Теперь они предложили нам очень выгодную сделку. Мы должны получить добычу, которую они отнимут у апачей. Понимаете вы, что я имею в виду?

— Очень хорошо.

— Значит, вы верите, что все это правда?

— Посмотрим!

— Назревает схватка, беспримерная по кровопролитию! Я знаю, что вы — друг апачей. Я хочу спасти их. Хочу дать вам возможность разрушить планы ваших врагов. Хочу привести вас на место, где они будут совещаться. Я отказываюсь от прибыли, которую нам обещали. Взамен я требую только одно — чтобы вы привели нас к тем местам, о которых я говорил. Теперь скажите, согласны ли вы! Но говорите быстро и определенно! Ни у нас, ни у вас нет времени!

Он очень торопился, чтобы успеть все сказать. Я же выдержал паузу и спокойно ответил:

— Хотите привести меня к месту, где состоится совет? Куда нужно ехать?

— К Тринидаду.

— Какой Тринидад вы имеете в виду? Их много.

— Тот, что в Колорадо.

В этом Тринидаде жил мой старый добрый приятель, по имени Макс Папперман, бывший охотник, а сейчас владелец отеля. Он был немецкого происхождения и всю жизнь считал свое имя источником бед, что приключились с ним. Он называл себя не на. английский лад Мэкс, а на немецкий Макс, но вследствие дефекта речи никак не мог справиться с «кс» и его «Макс» звучал всегда как «Макш». Хотя он и чувствовал себя глубоко несчастным, ему и в голову не приходило отказаться от такого имени, — наоборот, он при каждой возможности упоминал его.

Вот почему все звали его Синим Макшем. Скитаясь по прериям он имел несчастье обжечь левую сторону головы порохом. Глаз он не потерял, но обожженная часть лица навсегда посинела. Он остался холостяком, и был верным товарищем. Я несколько раз коротко сходился с ним. Мы с Виннету помогли ему во время одного нападения сиу, и он счел себя навсегда обязанным нам, или, как он выражался, «остался в вечном и неоплатном долгу благодарности». Он был одним из тех вестменов, с которыми меня связывали узы дружбы.

Хочу добавить, что Тринидад — столица округа Лас-Анимас в североамериканском штате Колорадо, крупный железнодорожный узел и даже играет большую роль в торговле скотом. Последнее обстоятельство и было, пожалуй, причиной того, что оба Энтерса хорошо знали как город, так и его окрестности. Зебулон продолжил атаку:

— Мистер Бартон, вы когда-нибудь были в Тринидаде?

Я ответил уклончиво:

— Надо подумать. Я был в стольких штатах, что в голове все перемешалось. Итак, там будет сбор всех врагов апачей?

— Да, но не в самом Тринидаде, а наверху, в горах.

— Похоже, вы считаете меня школяром, способным поверить, что краснокожие могли выбрать для тайной встречи такой оживленный город. Это лишний раз подчеркивает расстояние между нами. Теперь я хочу только спросить, когда они прибудут туда, в горы.

— Мы сегодня уезжаем, поскольку нам предстоит провести целый день в Чикаго и два дня — в Ливенворте. Вы можете последовать за нами. Совет вождей должен состояться ровно через десять дней. Но мы могли бы подождать вас в Тринидаде…

— Укажите место поточнее! Или Тринидад так мал, что мы сразу столкнемся нос к носу?

— Спросите отель старого Паппермана, которого называют Синим Макшем. Там мы остановимся. Но, сэр, уже одиннадцать минут прошло, значит, у нас осталось всего четыре минуты. Думайте скорее, иначе будет слишком поздно!

— Не беспокойтесь! Мы закончим точно в срок.

— Надеюсь! Это же в ваших собственных интересах!

— Почему?

— Потому что без нашей помощи апачам не спастись!

Их самоуверенности следовало положить конец, и я с улыбкой спросил:

— А вы не ошибаетесь? Вы в самом деле думаете, что мне так трудно будет найти вождя Киктахан Шонку на Утесе Дьявола?

Удар попал в точку! Гарриман тотчас вскочил на ноги и воскликнул:

— Боже! Он уже знает! Вы ясновидящий, сэр?

Оба Энтерса стояли передо мной, как двое мальчишек, попавшихся с крадеными яблоками. Вытащив часы, я произнес:

— Сейчас я не писатель, а вестмен, и, естественно, держу глаза открытыми. Как видите, ваша тайна мне известна. Вы заблуждаетесь, полагая, что я обязан оплатить ваши сведения. Скорее, наоборот: вы можете кое-что приобрести для себя, но не благодаря сиу, а благодаря апачам, и только я могу способствовать этому. — Поднявшись, я продолжал: — Через семь дней я буду в Тринидаде, в отеле, который вы мне указали. С этого времени вы подвергнетесь испытанию. Если выдержите испытание — увидите и Наггит-циль и Деклил-То. Только так, а не иначе! Итак, пятнадцать минут истекли, до последней секунды. Будьте здоровы, господа! И до свидания у старого Паппермана в Тринидаде!

Я убрал часы и удалился не оглядываясь. Они не издали ни звука — так были потрясены.

В «Клифтоне» понятия не имели, что я отсутствовал всю ночь. Все, кто увидели меня, наверняка считали, что я возвращался с утренней прогулки.

С тех пор, как я ушел, Душенька не покидала комнаты, а значит, еще не завтракала. Я спустился с ней к нашему столу, чтобы наверстать упущенное. Оба вождя уже уехали. На их местах сидели другие люди.

Как я уже рассказывал, окно, у которого мы сидели, выходило к реке. Как только я закончил рассказ о встрече с Энтерсами, мы увидели, что на мосту появились братья, возвращавшиеся в отель. Кельнер тоже их увидел и пояснил:

— Это ваши соседи! Что-то рановато они сегодня. Может, всему виной письмо, которое они получили? Узнаю, в чем дело.

Нам было на руку его любопытство. Через несколько минут кельнер вернулся и сообщил:

— Они уезжают! Сначала в Буффало, а оттуда ближайшим поездом — в Чикаго. Тем же маршрутом, что и индейские джентльмены. Жаль, очень жаль! Они платили только наггитами!

Вскоре мы увидели, как братья Энтерс покидают отель. Вся их поклажа состояла из одной кожаной сумки. Осведомляться, где и как они проведут время, у меня не было оснований. По крайней мере в ближайшие дни мы с ними не встретимся.

— Мы тоже скоро едем? — спросила жена.

— Да, завтра утром, — ответил я.

— И куда же?

— Хм! Если бы я был один, то отправился бы в турне до самого Тринидада прямо сейчас.

— Думаешь, я не выдержу?

— Малыш, это довольно утомительно!

— Не для меня! Если уж я решилась, то не отступлю! Подожди.


Она сходила в офис и принесла расписание. Мы взглянули на него.

Нам не стоило показываться ни в Чикаго, ни в Ливенворте. Путешествие в удобных американских вагонах не обещало быть обременительным, тем более что можно было следовать не через Ливенворт, а через близлежащий Канзас-Сити.

— Мы поедем без пересадок! — заключила Душенька. — Я сама позабочусь о билетах.

Когда она говорит таким тоном, то знает, чего хочет. Итак, уже следующим утром мы сидели в заказанном по телеграфу купе пульмановского вагона [55] и следовали навстречу ожидающим нас, как мы надеялись, не слишком опасным приключениям. Вместо того чтобы описывать эту долгую, но интересную поездку, я хочу лишь сказать, что мы прибыли в Тринидад в отличном настроении и нас вместе с двумя чемоданами быстро доставили в отель Синего Макша.

Еще в поезде я обратил внимание Душеньки на то, что с момента высадки в Тринидаде ей придется на долгое время отказаться от львиной доли «цивилизации». Разумеется, я был прав. Расположенный прямо между прерией и горными цепями Тринидад отнюдь не выглядел обширнее, чем в те времена, когда я увидел его первый раз. Он оставлял желать лучшего.

Когда я на вокзале осведомился о мистере Паппермане, один из служащих сухо ответил мне:

— Его больше нет!

— Что? — удивился я. — Он приказал долго жить?

— Да нет. Он-то жив.

— Но вы говорите, что его больше нет?!

— Нет их обоих вместе: отеля и Паппермана. А по отдельности они здравствуют! — Служащий глупо осклабился и продолжил: — Мистер Папперман продал его, по крайней мере должен был продать! Во всем виновато его злополучное имя!

С этим он удалился, а мы направились к отелю.

Последний не заслуживал права называться отелем. Любая захолустная гостиница в немецкой деревеньке выглядела приветливее и чище, но мы уже условились и должны были остановиться здесь. И потом, ради старого приятеля я не пошел бы ни в какой другой дом. Мы получили две смежные комнаты, тесные, бедно обставленные, но чистые. Эти так называемые номера имели одно большое преимущество: оба их окна выходили, как здесь говорили, «в сад». Когда мы выглянули в «сад», то увидели следующее: два ветхих стола с тремя еще более ветхими стульями; дерево, почти лишенное листвы, которое, похоже, из кожи вон лезло, чтобы походить на липу или тополь; четыре куста неизвестного происхождения и, наконец, торчащие пучки травы. За каждым столом сидело по человеку; их лица мы могли видеть только сбоку. Один держал в руке стакан пива, но не пил, поскольку тот был пуст. У другого была сигара, но он ее не курил — та давно погасла. Они сидели отвернувшись друг от друга. Это были хозяева. Тот, что с пустым стаканом, как мы узнали позже, — новый. Оба выглядели не очень счастливыми и, похоже, раскаивались: один — что продал отель, другой — что купил и теперь ума не мог приложить, каким способом выжать из заведения хоть какую-нибудь прибыль.

— Послушай, — заговорила Душенька, — тот, что справа, кажется, твой друг Папперман. Левая половина его лица синяя!

— Да, это он, — кивнул я, не сводя глаз с Макса. — Постарел и поседел! Но выглядит еще крепким. А теперь смотри внимательно! Я расшевелю его, да еще как! Только не показывайся!

Приблизившись к окну, но так, чтобы оставаться под прикрытием стены, я сунул в рот указательный палец и издал резкий боевой клич сиу. Результат сказался тотчас. Оба хозяина молниеносно вскочили со стульев, а Синий Макш крикнул:

— Сиу идут! Сиу!

Они осмотрелись, но, не обнаружив ни одной живой души, а тем более врагов, уставились друг на друга.

— Сиу? — повторил новый хозяин. — Хотел бы я знать, откуда им взяться здесь, в центре города?!

— Это были сиу! — настаивал Папперман.

— Чепуха!

— Полегче! Я знаю, что говорю! Я знаю даже, чей это клич. Это сиу-огаллала!

— Да не выставляй себя на посмешище! Если бы те…

Новый хозяин не закончил фразы, ибо я издал клич второй раз.

— Если это не настоящий огаллала, то пусть мою кожу разрежут на ремни у столба пыток! — раззадорился Папперман.

— Тогда скажи мне, где он прячется!

— Почем мне знать? По-моему, кричат сверху.

— Да уж не снизу, это точно! Чья-то глупая шутка, не более!

— Нет, дело серьезное! Это самый настоящий сигнал!

Я повторил клич еще раз.

— Слышишь? — вскричал Папперман, вертя головой. — Это не шутка. Либо это в самом деле сиу-огаллала, либо старый вестмен моей породы, который знает, как подражать воинственному вою этих краснокожих, чтобы самому провести их. Кто-нибудь из моих давних приятелей увидел меня здесь и хочет дать знать, что…

Тут из задних дверей раздался женский голос:

— Быстрей сюда! Быстрей! Я не знаю, что мне стряпать!

— «Стряпать»? Разве они не хотят просто выпить? — отозвался новый хозяин.

— Нет. Им обед подавай!

— Иностранцы, что ли?

— Да, двое!

— Слава Богу, наконец-то! Где же они?

— В третьем и четвертом номере! Семейная пара!

Тут Паппермана осенило:

— Эти номера прямо над нами! Окна выходят сюда, они открыты! Теперь я понял, где выли!

— Что за чушь! — возразил новый хозяин. — С каких это пор семейная пара воет?

— Смотря какая жена, а то — частенько! Но в нашем случае дело не в жене, а в муже! Кто-то из моих друзей! При этом должно статься…

— Да идите же сюда, в конце концов! — снова перебил его женский голос. — Чужеземцы хотят есть, а у меня нет ни мяса, ни денег.

Обоих как ветром сдуло. Душенька с улыбкой заметила:

— Послушай, твой старый Папперман — парень что надо! Он даже начинает мне нравиться, и я…

В дверь громко постучали.

— Входите! — крикнула она.

Разумеется, на пороге стоял Папперман.

— Пардон! — галантно извинился он. — Я слышал там, внизу, боевой клич сиу-огаллала и хотел… тут мне показалось… и… мистер Шеттерхэнд, мистер Шеттерхэнд! Добро пожаловать! — Он бросился вперед, раскинул руки, словно хотел расцеловать меня, но смутился и лишь схватил за руки.

Папперман долго не мог оправиться от волнения. Говорят, что человек не животное, но сейчас его поведение можно было сравнить с восторгом верного пса, увидевшего своего хозяина после долгой разлуки. У Душеньки навернулись слезы на глаза, и даже я вынужден был сделать усилие, чтобы сохранить внешнее спокойствие.

— Это ведь выли вы, мистер Шеттерхэнд?! — спросил Папперман, едва сдерживая продолжавшую бушевать в душе бурю.

— Да, это был я.

— Я так и знал, я так и знал! Кто же это мог быть кроме вас?

— Да, — улыбнулся я, — уж никак не моя жена.

— Ваша жена? Тысяча чертей! Я совсем растерялся! Даже в прерии или саванне соблюдается хороший обычай сначала приветствовать женщину, а потом мужчину! Пардон! — Он попытался, с грацией медведя, отвесить элегантный поклон.

— Вы можете говорить с ней по-немецки, дорогой Папперман, — пояснил я на нашем родном языке. — Она немка!

— По-немецки? О! Тогда я поцелую ей руку! А лучше обе сразу!

Тут же он захотел узнать о моей судьбе, чтобы поведать о своей. На это я, само собой, не согласился, потому что, во-первых, сейчас необходимо было соблюдать дистанцию, во-вторых, для подобных откровений нужно много времени и другое настроение. Я пригласил его отобедать с нами и выразил желание сделать это в «саду», через час. А до того я решил погулять с супругой, чтобы она познакомилась с городом, в котором один из моих давних приятелей владеет «прекрасным отелем».

— Не владеет, а владел, — поправил Папперман. — Я расскажу об этом.

— Но не сейчас, как-нибудь позже! Вообще здесь никто не должен знать, как меня зовут и что я немец…

— Жаль! Очень жаль! — искренне посетовал он. — Я только что хотел рассказать о вас…

— Ни в коем случае! — прервал я. — Единственное — можно сказать, что я тоже старый вестмен…

— И знаменитый, очень знаменитый!

— Не надо! У меня есть веские причины молчать о себе. Сейчас меня зовут Бартон, а вы стали знаменитым, гораздо знаменитее меня! Согласны?

— Да.

— Стало быть, по-немецки мы больше не разговариваем. Будьте внимательны и не наделайте глупостей.

— Не беспокойтесь! Я же Макш Папперман, и, если дело серьезное, я нем и глух! Речь идет о каком-нибудь вашем старом или новом предприятии?

— Все возможно! Может, я доверюсь вам, но только тогда, когда буду убежден, что вы в самом деле умеете молчать. А теперь вам пора!

Он отвесил второй поклон и удалился, чтобы исполнить данное ему поручение.

Мы прогулялись и в назначенное время вернулись в отель. Зайдя к себе, мы увидели из окна, что в «саду» появилось полдюжины развязных молодых людей. Для них выставили нечто похожее на обеденные столы и несколько стульев. Компания расселась вокруг бутылки бренди и выражала недовольство по поводу того, что единственная имевшаяся в отеле белая скатерть покрывала не их, а наш стол. Они потребовали, чтобы Папперман присел к ним выпить. Тот без особых возражений согласился, хотя молодые люди сердито кричали на старого чудака вестмена и острили на его счет. Он же оставался невозмутимым, как и подобает бывалому бродяге.

Самого бойкого из той компании звали, как мы узнали позже, Хоуи. Через открытое окно мы услышали, как он произнес:

— Кто такой, собственно, этот мистер Бартон, который обедает раньше нас?

Папперман бросил взгляд на наши окна и увидел меня. Едва заметно кивнув, он громко ответил:

— Музыкант.

— Музыкант? Какой музыкант?

— Да дует на губной гармошке, а его жена бренчит на гитаре.

— Дует на гармошке? Почему же тогда его жена не дует на гитаре?

Глупая шутка пришлась по душе, и вся компания разразилась хохотом.

— Зачем он несет такую ерунду? — возмутилась Душенька.

— Не волнуйся! — успокоил ее я. — Он знает, что делает. Полагаю, там скоро разыграется забавная сцена, от которой вестмен получит истинное удовольствие. Как приятно выслушивать нелепые указания людей, считающих тебя глупее их!

— А вдруг это хулиганы?

— Не думаю, хотя ведут они себя скверно. Поэтому им следует преподать хороший урок… Смотри, лошади! По-моему, они принадлежат им!

— Хорошие лошади?

— Хорошие? Сказать такое — ничего не сказать!

— Значит, породистые?


Я не торопился с ответом, потому что мое внимание было обращено на животных, о которых шла речь. За стеной «сада» виднелась пустошь, где несколько пеонов были заняты сооружением палатки. Поблизости от них находились лошади и четыре мула. Лошади, что называется, «добрые», но не больше, а вот мулы, похоже, были мексиканского происхождения и принадлежали к той породе, которую там называют словом «нобилларио». Они продаются значительно дороже своих собратьев — минимум по тысяче марок за голову. Особняком держались три лошади, но какие! Благородного облика, белые, в коричневых яблоках. Таких животных можно получить только в результате долгого, кропотливого отбора. Их экстерьер вызывал воспоминание о знаменитом вороном жеребце Виннету и о рысаках дакота, которых сейчас уже не существует. Они ласкались, весело играли друг с другом, и любой, несомненно, счел бы их за братьев и сестер.

Вблизи палатки лежала куча одеял и других принадлежностей путешественника, среди них — около двух десятков седел, в том числе и дамские. Выходит, с этими шестью назойливыми молодыми людьми были женщины? И сколько вообще человек в этой компании, если одних седел двадцать? Скорее всего, я не ошибся: на простых уличных дебоширов они не слишком похожи, хотя и сошли с праведного пути. Они могли быть хуже хулиганов! Я достал из чемодана два револьвера, зарядил их и спрятал под жилет.

— Ради Бога! Что ты делаешь? — взмолилась Душенька.

— Ничего, что может вызвать твою тревогу, — успокоил ее я.

— Но ты будешь стрелять!

— Нет. А даже если и выстрелю, то не в человека.

— И все-таки! Давай лучше поужинаем здесь, наверху.

— Ты хочешь осрамить меня?

— Нет! — ответила она решительно. — Иди!

Мы спустились и без приветствия сели за свой стол. Наступила короткая пауза. Нас бесцеремонно осматривали и оценивали. После чего тихонько посовещались, — по всей вероятности, задумали какую-то выходку.

— Они художники, — пояснил Папперман, присаживаясь за наш стол. — Художники и скульпторы. Им надо на юг, к апачам, как они говорят!

— Вот как?! Что же они собираются там делать?

— Не знаю. Они мне ничего не сказали. Я понял лишь, что их туда пригласили. Завтра утром они уезжают. Молокососы! Ведут себя, будто у них ума палата! Вы слышали, о чем они спрашивали?

— Да.

— И что я им ответил — кто вы?

— Тоже.


— Я правильно сделал?

— Какая разница? Мне все равно, что думают обо мне эти люди.

— Они прямо-таки вышли из себя. Я предчувствую, что они сотворят какую-нибудь пакость.


— Пусть…

Едва я успел сказать это, как Хоуи встал и медленно направился к нам.

— Не связывайтесь! — предостерег Папперман.

— Наоборот, с удовольствием, — улыбнулся я. — Позвольте мне самому заняться ими и не вмешивайтесь!

Тут Хоуи приблизился, шутовски поклонился мне и спросил:

— Мистер Бартон, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — кивнул я.

— Вы дуете на гармошке?

— А почему нет? Охотно сыграю и для вас.

— А это миссис Бартон? — Он указал на Душеньку.

— Конечно, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

— Она играет на гитаре?

— Может, вы желаете услышать ее?

— Попозже. Сейчас нам нужно вот это.

Он рывком сдернул белую скатерть, унес и спокойно расстелил ее на своем столе.

— Какая наглость! Это же бесстыдство! — не выдержал Папперман и уставился на меня.

Душенька не проявила никаких эмоций.

— Спокойно! — тихо произнес я. — Мы терпеливо снесем все оскорбления.

Тут появился новый хозяин, чтобы обслужить нас. Сначала он принес тарелки и приборы. Едва он отвернулся, как Хоуи унес их к себе. Затем хозяин подал суп. И суповая миска тотчас же перекочевала к соседям. Они быстро ее опустошили и вернули нам. То же самое было проделано с остальными блюдами, в том числе и с фруктами. В конце концов перед нами оказалась груда грязных тарелок, блюдец и чашек. Все происходящее сопровождалось издевками и наглым ржанием.

— И ведь они не негры, не индейцы, а белые! — в смятении воскликнул Папперман. — Что скажете, сэр?

— Вероятно, очень скоро вы услышите, — ответил я, не спуская глаз с разудалой компании… — Когда эти «джентльмены» должны получить свои порции?

— Пожалуй, через часик. Моя старая кухарка уволилась, а новая хозяйка, которая сама готовит, делает это довольно медленно.

— Отлично! Душенька, у тебя есть желание сыграть на гитаре?

— Как ты это себе представляешь? — удивилась она.

— Узнаешь позже. Скажи лишь только — хорошее ли у тебя настроение? Губная гармоника и гитара в моей сумке.

— А револьвер? — уже почти поняла меня Душенька.

— Там же.

— Это опасно?

— Вовсе нет!

— Тогда и я поиграю!

— Прекрасно! Начинается второе отделение комедии! Занавес поднимается!

Хоуи снова подошел к нам, остановился, широко расставив ноги, и произнес:

— Я с маленькой просьбой. Мы ведь художники. Хотим написать портреты миссис и мистера Бартон, а также мистера Паппермана.

— Все шестеро? — уточнил я.

— Да.

— Но нас всего трое.

— И хорошо. Вы позволите?

— Хм, с большим удовольствием. Но только при одном условии.

— Каком?

— Мы останемся там, где сидим.

— Идет! Хотя мы бы хотели, чтобы вы находились в другом положении, но удовлетворимся и этим. Только сидите и не двигайтесь, иначе не выйдет высокого искусства! Можно начинать!

Подвыпившие «художники» вынули бумагу из сумок и принялись «рисовать». Тем временем я заметил, что кто-то шел по направлению к отелю со стороны пустоши. Человек был одет по-индейски и нес на спине упакованный в кожу внушительный груз. Человек шел медленно, — видимо, очень устал. Возле лошадей он остановился и осмотрел их. Потом двинулся дальше. Когда путник подошел так близко, что можно было разглядеть его лицо, мы обнаружили, что ему года двадцать два — двадцать три. У него были правильные черты лица, а волосы, как у Виннету, собраны в пучок и отброшены на спину. Когда незнакомец подошел к дверям «сада», Папперман воскликнул:

— Egad [56], это он!

— Кто? — спросил я.

— Молодой Орел! Четыре года назад он в последний раз спускался с гор пешком, прямо как сегодня. Тогда он два дня гостил у меня и отдал свой индейский костюм мне на хранение, когда уезжал. Он сказал, что если не умрет, то через несколько лет вернется и заберет его. У него не было с собой никаких денег, только наггиты, да и то немного — сотни на три долларов… Посмотрите, да он совсем ослаб!

— Он, вероятно, голоден! — добавил я.

— Он совсем обессилел! — подала голос Душенька. — Еле плетется! Принесите скорее еще один стул, мистер Папперман!

Вестмен поспешил выполнить ее просьбу. Душенька подошла к двери, взяла индейца за руку и попросила быть нашим гостем.

— Прямо как Ншо-Чи, которая всегда сострадала! — проговорил индеец и тяжело опустился на стул.

Мы ослабили ремни на его плечах и сняли плотно обтянутый кожей тюк, в котором было не меньше тридцати килограммов. Почему он произнес имя Ншо-Чи, сестры моего Виннету? Значит, он апач?

Папперман тем временем подошел к «художникам» и попросил бренди для нового гостя.

— Бренди не для красных, а для белых! — был ему ответ. — Идите отсюда!

Старый вестмен вспыхнул, но я успокоил его:

— Они заплатят нам и за это! Лучше поспешите на кухню и принесите тарелку супа. Это полезнее для него, чем бренди!

Индеец, расслабленно откинувшись на спинку стула и закрыв в изнеможении глаза, подтвердил:

— Не надо бренди! Никакого бренди!

Папперман уже нес суп.

— Только бульон из старой курицы, — пояснил он. — Но все же неплохой.

Он поставил тарелку перед индейцем, но тот даже не прикоснулся к ней. Тогда Душенька схватила ложку и принялась кормить незнакомца. За соседним столом это вызвало всеобщее веселье.

— Вообще-то бульон наш! — послышался наглый голос Хоуи. — Но ради прекрасной картины мы можем им пожертвовать. Сюжет называется «Тройное Милосердие, или Проголодавшийся индеец». Через пять минут все будет готово!

Действительно, не прошло и пяти минут, как весьма посредственные карикатуры лежали перед нами.

— Великолепно! — резюмировал я. — В самом деле великолепно! Сколько стоят такие картины?

— Картины?! — засмеялся Хоуи. — Он называет это картинами! Да они ничего не стоят, ничего! Мы дарим их вам!

— Дарите? — изобразил удивление я.

— Да.

— Все шесть?

— Да, да!

— Спасибо! — Я сложил листки вместе, спрятал их и продолжал: — Но я порядочный человек. Я не принимаю подарков, не выразив свою признательность. Может, кто-то из вас нарисует меня верхом? От меня не убудет, если я потрачу пять долларов.


— Пять долларов? Thunderstorm! [57] Это же целое состояние! Спешу! Сейчас же веду лошадь! — крикнул кто-то из компании.

Он исчез, и другие последовали за ним.

— Вы что-то замыслили? — спросил Папперман.

— Конечно. Грядет наказание! Поспешите к хозяину и скажите ему, что мне нужны два-три хороших, настоящих свидетеля, по возможности адвокаты, полицейские или люди из городского начальства. Пусть они поднимутся наверх, в наши номера, и наблюдают из окон за тем, что произойдет.

— Сейчас же позабочусь!

Привели лошадь. Хоуи потребовал пять долларов авансом. Я заплатил. Сделав вид, что никогда прежде не сидел верхом, я три раза съезжал по крупу, не добравшись до седла. На четвертый я так прыгнул, что перелетел через лошадь и приземлился с другой стороны.

Мои упражнения вызвали гомерический хохот. Наконец общими усилиями меня подняли наверх и дали в руки поводья. И начался сеанс рисование.

— Великолепная, великолепная картина! — повторял, подбадривая меня, один из «художников». — Мистер Бартон, вы гордо восседаете на коне, как рыцарь, который победил на турнирах всех противников.

Естественно, на бумаге все было далеко не так.

— Это правда? Прекрасно!

— Конечно, конечно!

— Мне кажется, ни один из нас не сравнится с вами в верховой езде! — усмехнулся Хоуи.

— Серьезно?

— Да, серьезно!

— Скажите, а сколько стоит такой конь?

— Вы хотите его купить?

— Возможно, не только его одного! Раз вы считаете меня отличным всадником, было бы глупо продолжать путь на поезде. Верхом гораздо дешевле! Или нет?

— Конечно дешевле, ясное дело! У нас есть несколько лишних лошадей. Мы можем продать вам одну.

«Художники» как-то странно отреагировали на слова Хоуи, и это не прошло незамеченным.

— Только одну? — спросил я. — Но мне нужно пять, а лучше шесть!

— Ого! Для кого?

— Для меня и миссис Бартон.

— Которая играет на гитаре?

— Да. И для нескольких моих хороших знакомых.

— Тоже музыкантов?

— Если это доставит вам удовольствие, то — да. Лучше всего я бы взял трех лошадей и трех мулов, а также седла к ним. Сколько все это стоит?

Поначалу компания была ошеломлена. «Художники» переглянулись, после чего Хоуи испытующе посмотрел на меня:

— Три лошади и три мула? Какие же?

Я указал на белых в яблоках лошадей:

— Вон те мне нравятся. Я заплачу любую цену!

Снова раздался смех.

— Забавно, забавно! Очень даже забавно!

— Сколько же у вас при себе денег, сэр?

— Двести пятьдесят долларов! — гордо произнес я, разыгрывая простачка. — Гораздо больше, чем стоит все ваше лошадиное хозяйство.

Снова раздался хохот, «художники» стали перешептываться, забыв о моем незаконченном портрете верхом. Вероятно, они соображали, как прибрать к рукам мои доллары.

— Спускайтесь! — потребовал от меня Хоуи. — Вы нам очень понравились, мистер Бартон! Вы получите и лошадей, и мулов, и седла. Даже даром, если захотите!

— Даром? — удивился я.

— Сделаем так. Сейчас мы оседлаем лошадей и мулов, всех шестерых. А вы должны будете промчаться по пустоши, а потом перемахнуть через стену!

— Взять барьер?

— Вот именно. Вы справитесь!

— А почему бы нет? Разве можно выпасть из седла, если ноги в стременах, а поводья в руках?

— Конечно нет! — засмеялся он, и другие снова заржали. — Стало быть, каждый конь и каждый мул, на котором вы перенесетесь через стену, не сломав себе шеи и не будучи выброшенным из седла, ваш!

— Могу я при этом снять шляпу и пиджак?

Компания замычала от удовольствия, но он сдержался и ответил:

— Вы можете надеть или снять все что угодно. Даже если вы хотите выглядеть пугалом или клоуном, мы не возражаем. Но теперь — самое главное! Сначала вы должны уплатить двести пятьдесят долларов. Если вам удастся сделать шесть прыжков, то получите их назад, а кроме того, возьмете себе лошадей и мулов. Но в случае неудачи вы не получите ничего, а ваши деньги станут нашими. Вы согласны с этими условиями?

— Разумеется! Вы рискуете животными, значит, и я должен чем-то рисковать. Хотя все ваши животные не стоят всех моих денег, я поступлю благородно!

Снова все рассмеялись. Хоуи при этом заметил:

— Совершенно верно! А поскольку мы предоставляем вам лошадей и мулов тотчас же, то и вы позаботьтесь о том, чтобы сразу выложить ваши денежки!

— Как только подпишем контракт.

— Контракт? — Хоуи насторожился.

— Да. Я слышал, что торговцы лошадьми — хитрейшие создания и что с ними всегда надо держать ухо востро!

— Но мы не торговцы лошадьми, мы — художники!

— И все же! В данном случае это сделка по поводу лошадей и не имеет значения, кто мы и что мы!

— Ладно! Согласен. Бумагу сюда!

— А я диктую! — не дал опомниться я.

Я слез с лошади так, чтобы это выглядело сползанием, а не соскоком. Хоуи сел за стол. Я продиктовал ему текст, а он записал его без всяких возражений, поскольку был уверен, что при первой же попытке я вылечу из седла. Я говорил довольно громко и посматривал на наши окна, в которых виднелись нужные мне люди, слышавшие каждое слово.

Закончив диктовку я добавил, что должен передать деньги незаинтересованному лицу, что этот человек и никто иной должен седлать лошадей и мулов и что этим лицом будет мистер Папперман. Хоуи проявил беспечную неосторожность, согласившись на такие условия. Бумагу подписала вся компания, последней подписью стала моя.

Я передал старому вестмену контракт, и тот спрятал его. С этого момента я мог считать шестерых великолепных животных своей собственностью. Вытащив бумажник, я с видимым удовольствием отсчитал указанную сумму. Улыбнулась и Душенька. Она мне тихонько кивнула. Индеец между тем пришел в себя и с интересом следил за происходящим. Его проницательный взгляд говорил о том, что он догадался о предстоящем торжестве справедливости.

— А теперь по коням! — скомандовал Хоуи в предвкушении редкого зрелища.

Компания выскочила из дверей, которые старый Папперман тотчас закрыл. Я медленно шел следом, не спуская с «художников» глаз. «Художники» подошли к своим пеонам и стали им рассказывать о предстоящих скачках. Пеоны — это конюхи и слуги, которых обычно набирают из мексиканцев низших сословий. Но эти определенно были американцы, возрастом за сорок, и вели они себя не как слуги, а как хозяева.

Судя по всему, им пришелся по душе предстоящий розыгрыш, жертвой которого должен был стать я, поскольку они ехидно засмеялись. Когда Хоуи направился к белым лошадям, один из них весело крикнул вслед:

— Жаль, что Зебулона и Гарримана нет с нами!

Можно представить, как подействовали на меня их слова! Значит, Энтерсы! А очередность, в которой были названы имена?! Первым был Зебулон! Он соответствовал этой компании гораздо больше, нежели его брат. Но теперь не до раздумий. Я был занят выбором, руководствуясь интуицией. Мой выбор пал на одно женское и пять лучших мужских седел.

Мне стало жаль потраченных на спектакль усилий, поскольку все эти люди оказались элементарнейшими тупицами. Когда я из кучи седел выбрал пять самых лучших, они должны были понять, что перед ними не последний остолоп. Но они были настолько ослеплены чувством собственного превосходства, что один даже отдал мне большие шпоры.

Папперман оседлал сначала мулов, а потом породистых лошадей, после чего те не дали никому сбоку приблизиться к ним. Мне необходимо было узнать, касается ли это только левого бока, стороны посадки, или правого — тоже. Я сделал вид, словно хочу подойти к ним поближе, но они постоянно поворачивались ко мне мордами. Сзади они тоже никого не подпускали и резко били копытами. Теперь я знал, что на этих трех лошадях гораздо легче перескочить через стену, чем на мулах, о способностях которых можно было лишь гадать.

— За дело, мистер Бартон! — скомандовал Хоуи. — Время не ждет! Позвольте нам только вернуться в «садик», чтобы мы могли видеть ваши «полеты»!

— Сначала помогите мне сесть в седло! — деланно закряхтел я, подходя к одному из мулов.

Они забросили меня в седло, а сами со смехом поспешили в «сад». Мы остались вместе с Папперманом. Он ни на шаг не отходил от меня и всячески давал понять, что я могу полностью на него положиться.

Я тронул мула с места. Тот особо не упрямился и устремился вперед, все быстрее и быстрее. Вдруг он развернулся, описал круг на месте и снова устремился вперед, переходя на рысь. В седле я скользил как на льду, иногда даже терял поводья, а ноги вылетали из стремян. Со стороны все это выглядело комично, но в действительности я устроил мулу строгий экзамен, да такой, что тот без моей команды не делал ни шагу. Животное прошло хорошую мексиканскую выучку. Когда я его стал готовить к прыжку, он повиновался так быстро, что я едва успел придержать его, чтобы не дать прыгнуть раньше времени. Как только мы приблизились к стене, послышался язвительный смех.

— Сюда, сюда, мистер Бартон! — весело подзадоривал меня Хоуи.

— Прыгать?

— Конечно!

— Тогда уж не обессудьте!

— И в голову не придет! Давайте!

Пока он подначивал меня, мул перескочил стену и словно врос в землю на другой стороне. Мой первый взгляд был направлен на индейца. Глаза его горели.

— Черт возьми! — вырвалось у Хоуи.

Его товарищи рассыпались в не менее содержательных репликах.

— Ну? — обратился я к Хоуи. — Где я? Здесь или все еще там?


— Черт бы вас побрал! — зло выругался он. — Кажется, вы все-таки умеете ездить верхом?

— А разве я утверждал обратное?

Соскочив с седла, я привел мула из «сада» во двор и оставил его там, весело кивнув Душеньке. Затем пошел за следующим. Тот совершил точно такой же прыжок, что и первый.

— Вот тебе раз! — присвистнул Хоуи. — Этот парень умеет обходиться с лошадьми! Он просто лгал нам!

Я не реагировал на его слова. Второй мул был оставлен во дворе рядом с предыдущим. Потом я попросил Душеньку:

— Пожалуйста, пока я ухожу за третьим, прикажи принести мой чемодан и поставить его сюда, на наш стол!

Подойдя к пеонам, я услышал вопрос:

— Сэр, похоже вы хотите сыграть с нами скверную шутку?

— Если это и так, то у меня те же намерения, что прежде были у вас.

— Учтите — из этого ничего не выйдет!

— А вот такие слова я воспринимаю всерьез.

Пеон решительно двинулся ко мне и с угрозой произнес:

— Предупреждаю вас!

Я пренебрежительно пожал плечами.

— Предупреждаю! — повысил он голос. — Но совсем по другой причине. Лошади не глупые мулы. Либо они вам переломают кости, либо вы сами сломаете себе шею!

— Меня это не пугает.

Притворяться я больше не считал необходимым и лихо вскочил на мула, которого уже подвел Папперман.

— Как насчет лошадей? — спросил он тихо.


— Все в порядке, — ответил я.

— Но ведь они никого не подпускают!

— Посмотрим.

После этих слов я пришпорил мула и благополучно перелетел через стену.

Когда я привел третье животное во двор, тот был полон зевак. Слух о поединке разнесся по городу, и люди собрались поглазеть на необычное зрелище. Хозяину это было только на руку.

Душенька сама снесла вниз мой чемодан и сообщила мне, что четыре свидетеля стоят у наших окон: трое полицейских и господин, которого ей представили как коррехидора [58].

— Это примерно то же самое, что наш бургомистр. Мексиканцы часто пользуются этим испанским словом, — пояснил я ей.

— Он пришел позже. Его вызвал один из полицейских по одной неизвестной мне причине, которая, как он уверил меня, очень важна.

Я открыл чемодан, вытащил из него куртку из отлично выделанной белой кожи, украшенную по швам прядями волос.

— Уфф! — не сдержался индеец. — Такое может принадлежать только вождю! Но только у костра совета и на празднествах племени!

Я молча снял пиджак и надел индейскую куртку.

Когда я вынул из покрывала головной убор вождя, индеец снова издал возглас удивления:

— Уфф! Настоящее оперение военного орла [59], которого давно уже нет! Пять раз по десять перьев?!

— Больше, — улыбнулся я.

Тут он почтительно поднялся и сказал:

— Тогда я должен извиниться и приветствовать…

— Тише! — прервал я его. — Мы здесь не у костра совета! И не только для того, чтобы взять этих породистых животных!

Перья моего головного убора, история которого, кстати, очень интересна, доставали до самой земли. В нем чувствовалась добросовестная индейская работа. Когда я его надел, кто-то из той шестерки захохотал. Но Хоуи грубо оборвал его:

— Что здесь смешного? Разве не видите, что происходит? Он знает тайну трех жеребцов! Остается надеяться, что он все же свернет себе шею!

Я прошел между ними и вышел к лошадям, возле которых стояли пеоны. Никто из них не сказал ни слова, но взгляды, обладай они силой ружейных пуль, тотчас сразили бы меня насмерть.

Лошади прижались друг к другу еще теснее. Они наблюдали за мной не шелохнувшись; их красноватые ноздри раздувались, маленькие уши подрагивали, а длинные, пышные хвосты колыхались. Две дали мне подойти спокойно, третий, жеребец зафыркал и отступил назад. Я решил оставить его напоследок. Он был самым умным, его глубокие, ясные глаза осмысленно смотрели прямо на меня. Он имел такой безупречный экстерьер, что я сразу предназначил его для себя.

Вскочив на жеребца, которого избрал для первого прыжка я промчался галопом два круга, после чего без всяких усилий перелетел через стену, как будто она была всего лишь нижней ступенькой лестницы.


Громкие аплодисменты нарушили напряженное молчание. Но шестеро «художников» не издали ни звука. Я поставил лошадь рядом с мулами, потом вышел, чтобы приняться за следующего. И ему удалось так же легко взять барьер.

Когда я в последний раз вышел к пеонам, тот из них, что уже разговаривал со мной, сказал:

— Сэр, вы настаиваете на продолжении, чтобы…

— …чтобы преподать вам урок, — с улыбкой окончил я.

— Оставьте! Вы справились с задачей. Хватит! Мы не желаем больше участвовать в этом дешевом фарсе!

— Я тоже! А потому через пару минут закончим!

— Нет! На этого коня вам не сесть!

Пеон решительно подошел к жеребцу спереди, чтобы схватить его за поводья, но я оказался проворнее. Когда жеребец повернул к нему голову и грозно фыркнул, я в несколько прыжков оказался рядом и вскочил в седло, А теперь ноги в стремена — и за поводья! В ту же секунду жеребец взвился на дыбы. Пеону пришлось отпрыгнуть в сторону, чтобы не попасть под копыта.

— Собака! — рявкнул он. — Ты ответишь! — И, повернувшись к своим спутникам, крикнул: — Сделка недействительна! Ему придется вернуть всех животных! Быстро во двор!

Я крепко сидел в седле, а жеребец и не пытался сбросить меня — все благодаря индейской одежде, — но все-таки не признавал во мне индейца.

Решив, что его выращивали дакота, я попытался заговорить с ним на их языке:

— Шуктанка ваште, ваште! Токийя, токийя! [60]

Но приглашение не возымело действия. Я продолжил на языке апачей:

— Йато, йато! Татиша, татиша! [61]

Животное навострило уши и вильнуло хвостом. Я попробовал на языке команчей:

— Эна, эна! Галак… [62]

Жеребец радостно заржал и заплясал на месте. Тут мне пришла в голову догадка, позже подтвердившаяся. Я вспомнил о таком же жеребце, только темном, которого мой друг Апаначка, тогда еще вождь найини-команчей, ловко объездил. Я рассказывал о нем в третьем томе «Верной Руки». Я знал: и Апаначка и Олд Шурхэнд много потрудились, чтобы объединить эту прекрасную породу, выведенную команчами, с любимцами Виннету и лучшими рысаками дакота. В этой помеси должны были соединиться — и соединились — лучшие качества всех трех пород. Теперь таких лошадей разводят в двух заводах, один из которых расположен в районе Биджоу-Крик, притока реки Саут-Платт. Там Олд Шурхэнд заложил себе жилой дом, где имеет привычку проводить несколько месяцев в году. Обставленное с великолепным вкусом поместье упомянуто в его письме ко мне. Может, все три белых жеребца оттуда? А мулы? Может, эти так называемые художники и пеоны — конокрады? Весьма вероятно. Ведь Тринидад — известный центр торговли лошадьми.

Все это быстро пронеслось у меня в голове, пока конь пританцовывал подо мной. Обоих его собратьев уже увели. Жеребец хотел было последовать за ними, но я погнал его галопом к стене — и тут резко осадил. Он ворчливо «попросил» дать ему прыгнуть. Вот это я и хотел услышать. Конь был умен — он «говорил». Теперь я спокойно мог исполнить свое намерение, и барьер, как выразился бы скаковых дел мастер, был «элегантно взят».

— Удалось! Теперь лошади принадлежат ему! — расколол тишину многоголосый хор.

Папперман молниеносно вырос за моей спиной. Я передал ему жеребца, чтобы он отвел его во двор к остальным.

— А ну, стой! Стоять там! — заорал Хоуи. — Жеребец наш, остальные тоже! Давайте их сюда!

С этими словами «художник» вцепился в поводья лошади. Я решительно шагнул к нему с криком:

— Прочь от коня! Считаю до трех: один… два… три!

Он упорствовал. Тогда я встряхнул его пару раз, а потом хватил кулаком так, что он влетел в объятья своих приятелей и рухнул на землю, увлекая за собой несколько человек. Пеон, оскорбивший меня, ринулся ко мне сжав кулаки, с криком:

— Хочешь подраться? Это тебе даром не…

Он не договорил. Ему помешал новый хозяин, предусмотрительно успевший собрать несколько дюжих молодцов, чтобы те в решающий момент могли сказать свое слово.

— Тихо! Заткни глотку! — рявкнул он пеону, а потом повернулся ко мне: — Здесь ресторан, а не боксерский ринг, и я никому не позволю размахивать кулаками! Сначала курица, а потом дела!

Хитрый парень. Чтобы осадить пеона, он обвинил меня, дав при этом понять, чтобы я не принимал его «размахивать кулаками» близко к сердцу.

— Ладно! — согласился пеон. — Пусть будет так! Сначала курица, потом лошади!

— Нет! — объявил Хоуи и, прихрамывая, направился к стулу. — Он должен сочинить нам музыку! Музыку обеденного стола! Пусть он дует в губную гармошку, а миссис Батлер сыграет на гитаре!

— Как пожелаете! — отозвался я, чувствуя, что одного урока еще недостаточно.

Подойдя к Душеньке, я вынул из куртки два револьвера и тихо спросил:

— Ты понимаешь, что сейчас может произойти?

— Да, — ответила она.

— У тебя хватит самообладания?

— Думаю, да!

— Тогда идем!

Я взвел оба револьвера и дал один ей. До этого момента оружия они видеть не могли. Теперь же я развернулся и подошел к столу, а Душенька последовала за мной. Подняв правую руку с револьвером, я произнес:

— А вот и моя гармоника!

— А вот и гитара! — подхватила Душенька.

— Игра начинается! — продолжал я. — Если кто-то из вас дотронется до оружия — ляжет с пулей в груди!


На несколько мгновений воцарилась глубокая тишина. Револьвер в руке моей Душеньки подрагивал. Другой рукой она держалась за меня. Но угроза в конце концов подействовала. Ни один из «художников» или пеонов не рискнул шевельнуться. Вокруг послышались возгласы одобрения.

— И курицу туда! — кричало, орало, смеялось и издевалось все, что имело голос. — Туда, туда! Курицу!

— Коррехидор идет! — услышал я. — Коррехидор!

Речь шла о господине бургомистре. За ним появились трое полицейских — наши свидетели. Но направлялись они сюда, как позднее выяснилось, не только по этой причине.

— Спрячьте револьверы, мистер Бартон! — обратился ко мне коррехидор. — Они послужили вам, а теперь, поскольку я сам займусь этим делом, они вам больше не понадобятся. Лошади и мулы ваши. Никто не может у вас их отнять. Ваши деньги тоже снова принадлежат вам!

— Ого! — выкрикнул упомянутый выше пеон, увидев, что наше оружие больше на него не направлено. — Вы забыли у нас спросить!

— Конечно, вас это тоже касается! Именно вас, мистер! Мне нужно знать ваше имя! Только настоящее, а не вымышленное!

— Мое имя?! — скис пеон. — Зачем? Знать не знаю никаких вымышленных имен!

— А я знаю целый десяток, которыми вы пользуетесь, чтобы укрыться от правосудия. Ваша настоящая фамилия — Корнер. Под последней чужой фамилией вас осудили в Спрингфилде за грабеж и конокрадство, но вы удрали!

— Это неправда! Это ложь! Гнусная ложь! Я честный человек и никогда ни у кого не брал и цента!

— В самом деле? Хотите взглянуть на того, кто не только утверждает, но и докажет обратное?

С этими словами коррехидор отошел в сторону, и стоявший у него за спиной полицейский выступил вперед. Он иронически спросил:

— Вы хорошо меня знаете, мистер Корнер? Я арестовывал вас в Спрингфилде и с большим удовольствием проделаю это сегодня. Теперь я служу здесь, в Тринидаде!

Едва пеон увидел полицейского и услышал эти слова, как выкрикнул:

— Негодяй, мерзавец! Черт бы вас всех побрал! Уходим!

Он прыгнул в сторону и что есть мочи помчался в пустошь, где стояли лошади. Вся компания моментально последовала его примеру.

— За ним! Поймать его! — прокричал коррехидор, бросившись следом.

Я тоже привык действовать быстро, когда нужно. Мне удалось поймать и задержать одного «художника». Он собрался было защищаться, но Папперман вырвал его из моих рук, швырнул на землю и прижал коленом.

Беглецы вскочили на лошадей и помчались прочь, прихватив с собой четвертого мула и лошадь нашего пленника.

— Мерзавцы! — взвыл он, увидев это. — А как же я?

— Это зависит от тебя, — ответил я.

Послышался крик коррехидора:

— Быстро к коралям! Возьмите лошадей!

Коралей, где содержатся за загородкой лошади, в Тринидаде было великое множество. Кое-кто внял голосу разума и поспешил обзавестись лошадью, чтобы преследовать ускользнувших беглецов. Мы остались одни, и я повернулся к пленнику, которого все еще крепко держал Папперман:

— Вставай, негодяй! И слушай, что я скажу!

Папперман позволил ему подняться, но не более. Я продолжал:

— Если ты честно ответишь на мои вопросы, мы освободим тебя.

Он испытующе взглянул на меня.

— Ну что же, вы не похожи на лжеца. Надеюсь, вы сдержите слово. Спрашивайте, что вы хотите знать!

— Откуда эти три белых пятнистых жеребца?

— С фермы некого Олд Шурхэнда.

— А мулы?

— Оттуда же.

— Украдены?

— Собственно, нет. Корнер пронюхал, что для одного немца и его жены приготовили лучших лошадей и мулов. Сопровождать их должны были несколько юных художников и скульпторов…

— Зачем? — перебил я.

— Чтобы ехать на землю апачей на большой совет. Юный Шурхэнд пригласил их, но он с отцом долго был в отъезде. А тут появились мы. Толк в маскараде мы знаем. Так вот, управляющий поверил нам и дал все, что мы потребовали.

— А! Поэтому теперь вы «скульпторы» и «художники»!

— Точно так! — усмехнулся он. — Давайте дальше!

— Дело в том, что, если я и дальше вторгнусь в ваши тайны, мне станет невмоготу сдержать свое слово. Я больше не хочу ничего знать.

— А я могу идти?

— Да.

— Благодарю! Вы честный человек, сэр! Но я без лошади!

— Не могу ничем помочь.

— Вы не могли бы отдать мне одного из ваших мулов?

— Украденного? Нет!

— Но теперь вы знаете, что животные не наши, значит, спокойно можете ими распоряжаться!

— Не собираюсь. Я знаю Шурхэндов. Уж поверьте мне: они получат назад всех украденных животных, хотя бы тех, которых я смог спасти. Палатку я тоже оставлю себе.

— Ладно! Мне все равно! Но без лошади я не могу уехать! Если вы узнаете, что здесь у кого-нибудь пропал жеребец, ваша совесть не будет протестовать?

— Никоим образом. Мне и в голову не придет отвечать за поступки других. Так что идите!

— Ну хорошо. Будьте здоровы!

Он развернулся, но хозяин, слышавший наш разговор, остановил его:

— Я позабочусь о том, чтобы сегодня здесь не пропало ни одной лошади! Ни у кого! Через час весь город узнает, что вы хотите украсть лошадь. Так что лучше убирайтесь!

Мошенник хотел было выполнить приказание, но Папперман крепко схватил его за руку.

— Еще на одно словцо! Эти джентльмены, отпускающие вас, забыли о самом главном. У вас есть деньги?

— Да.

— Где?

— Здесь.

Он вытащил из сумки увесистый кошелек и неподдельно удивился:

— Почему вы спрашиваете о моих деньгах?

— Счет! — воскликнул старый вестмен, рассмеявшись ему в лицо. — Меня зовут Макш Папперман, и я не позволю таким проходимцам, как вы, водить меня за нос. Вы заплатите по счету за себя и своих приятелей!

— За себя, пожалуй, заплачу! За других — ни в коем случае.

— А придется! Дайте сюда кошелек!

Папперман выхватил деньги у опешившего «художника», подал мне и сказал:

— Будьте любезны, оплатите, сэр! А я пока подержу этого негодяя.

Сказано — сделано. Новый хозяин подсчитал стоимость обеда, я оплатил по счету из кошелька «художника» и передал его с оставшимися деньгами владельцу. Тот мгновенно исчез, словно испарился.

Глава третья

УХО МАНИТУ

Как только конокрад исчез из виду, я спрятал револьвер и наряд вождя обратно в чемодан. Теперь наконец мы смогли спокойно перекусить. Легкий румянец озарил лицо Молодого Орла. Безусловно, ему было очень неприятно, что мы стали свидетелями его слабости. Наше мнение, похоже, было ему не безразлично. Поэтому он сообщил нам, что четыре дня назад внизу, у Каприсо-крик, украли его лошадь и всю провизию. Тяжелую поклажу ему пришлось нести самому, поэтому не было ничего удивительного в том, что он выбился из сил. И вот теперь он ел вместе со всеми, демонстрируя хорошие манеры.

Папперман с нетерпением хотел бы узнать что-нибудь интересное из жизни краснокожего, но весь облик последнего, несмотря на молодость, резко охлаждал пыл любого, кто попытался бы обременить воина вопросами. Но моя жена, моя жена! Она терпеть не может никаких неясностей! Она всегда должна знать, как ей действовать дальше, а поэтому не испытывала большого восторга по поводу легендарной индейской сдержанности. Она все время наблюдала за Молодым Орлом. Я почувствовал, что парень ей очень понравился. Горе ему! Горе тем, кто ей симпатичен! Она достучится до сердца каждого, и все, что у того лежит на душе, выплеснется наружу, хочет того ее собеседник или нет.

Нет, она не любопытна и не назойлива! Но если человек оказывается в затруднительном положении, она непременно хочет помочь ему, а потому должна непременно все разведать, чтобы потом ее помощь оказалась действенной. Так и сегодня. Мы еще даже не добрались до костей поданной нам дряхлой курицы, а Молодой Орел уже сообщил Душеньке, что его оружие тоже украдено, что у него больше нет денег и что ему нужно на юг, — куда, он не сказал. Это произошло как бы само собой.

Потом она бросила на меня свой коронный взгляд, смысл которого я понял сразу: я должен пригласить его ехать с нами, ведь у нас три отличных жеребца. Пришлось задать индейцу несколько вопросов, после чего на его лице появилась радостная улыбка. Я спросил, кто он, хотя уже почти догадался.

— Апач, — ответил юноша. — И сейчас мне надо на Наггит-циль…

Говоря это, он смотрел не в глаза мне, а вниз, но чувствовалось, как напряженно он ждет ответа.

— Нам тоже, — бесстрастно заявил я, будто цель его путешествия меня не интересовала. А повернувшись к Папперману, спросил:

— Может, вы знаете Утес Дьявола, что находится здесь поблизости?

— Знаю, — кивнул вестмен. — Молодой Орел тоже его знает, поскольку говорил мне об этом еще тогда, четыре года назад. Вам нужно туда?

— Да.

— А я, значит, должен вас проводить?

— Если хотите.

— Что за вопрос?! Хочу ли я! У меня лишь одно-единственное условие…

— Какое?

— Боюсь даже заикнуться…

— Говорите не стесняясь! Старые друзья могут быть друг с другом откровенны!

— Даже если одного из них зовут Макшем Папперманом?

— Говорите без обиняков!

— Ладно! Стало быть, жребий брошен. Я провожу вас к Утесу Дьявола, если вы разрешите мне поехать с вами дальше.

— Разрешит, разрешит! — опередила меня вездесущая Душенька.

— Ого! — заметил я строго.

— Ого! — улыбнулась она. — Не давайте ему запугать вас, мистер Папперман. Вообще-то он охотно возьмет вас, весьма охотно! Я тоже. У него три лошади и три мула — больше, чем нам нужно. А самое главное, если он не хочет брать вас с собой, ему придется скакать одному, поскольку я останусь сидеть здесь и ни на шаг не сойду с этого места!

Глаза старого доброго вестмена увлажнились. Он протянул руку моей жене и заговорил:

— Благослови вас Бог, миссис Бартон! Как я вам благодарен! Он уже потому возьмет меня с собой, что я просто чувствую себя обязанным идти за вами в огонь и в воду!

— Но здесь ваш отель, — заметил я.

— Меня он больше не касается. Я беднее церковной мыши, да еще и стар. Если бы меня звали по-другому… В этом ведь причина всех моих несчастий. Возьмите меня с собой, прошу вас, возьмите! У меня еще есть порох в пороховницах, а малая толика моей оставшейся жизни должна принадлежать вам, мистер Шеттерхэнд…

Он увлекся и зашел слишком далеко. И вдруг с ужасом замолчал, сообразив, что дал маху. А по лицу молодого индейца скользнула улыбка.

— Не бойтесь! — сказал он. — Это не предательство. Я уже догадался, что брат нашего великого Виннету и лучший друг моего народа находится здесь.

Тут Душенька хлопнула в ладоши, воскликнув:

— Значит, они оба могут ехать?

— Могут, — ответил я, вздохнув. — Молодой Орел возьмет третьего жеребца. А Папперман получит трех мулов с палаткой. Он будет нашим мажордомо [63]. Его дело вести хозяйство и, разумеется, присматривать за женщиной!

Осчастливленный старый вестмен рассыпался в благодарностях. Индеец же оставался совершенно спокоен.

После еды мы прежде всего позаботились о палатке: собрали ее, пристегнули и со всеми принадлежностями перенесли в дом.

Вдруг Папперман указал рукой на улицу и закричал:

— Смотрите туда! Кто это там бежит?

— Мул, четвертый мул! — обрадованно воскликнула моя жена.

— Да! Он все же ускользнул от мошенников! Возвращается назад, к своим друзьям. Сейчас приведу его сюда.

Итак, мы увеличили тягловую силу и собрали вместе всех животных, украденных у Олд Шурхэнда.

Я снова отправился в город, чтобы купить Молодому Орлу ружье и револьвер — у него не было даже ножа. Потом я с большой неохотой продиктовал доброму Папперману письмо. Оно было адресовано Гарриману Ф. Энтерсу и гласило: «Я сдержал слово и явился сюда. Познакомился с вашими друзьями Корнером и Хоуи. И теперь мне придется отправиться значительно дальше, чем я собирался. Несмотря на это, наш договор остается в силе. Если я обнаружу в Вас честного человека, я отведу вас туда, куда вы так стремитесь попасть. Но только если вы будете честны!»

Написать такое письмо для Паппермана оказалось делом нешуточным. Он вспотел, как будто колол дрова. Из-за ошибок, помарок и клякс ему столько раз приходилось начинать заново, что он в конце концов в бешенстве завопил:

— Что за наказание! Лучше обратиться в прах, чем марать чернилами белую бумагу!

После всего происшедшего не имело смысла оставаться в Тринидаде. Нам предстояли куда более важные дела. Мы так и не сказали никому, кто мы на самом деле и куда направляемся.

Вечером того же длинного дня преследователи конокрадов вернулись домой ни с чем. А уже следующим утром мы покинули город. Несмотря на краткость пребывания в Тринидаде, оно оказалось для нас плодотворным. Нас стало четверо, а палатка и снаряжение позволяли нам совершить дальнее путешествие с гораздо большими удобствами, чем можно было ожидать. Моя жена, я и Молодой Орел скакали на белых пятнистых жеребцах, а довольный Папперман восседал на лучшем из мулов; на трех других мулов мы навьючили палатку и кожаный тюк индейца. Что там, внутри, мы пока не знали. Да и не спрашивали. Судя по весу, предмет был металлический и довольно ценный. Такой вывод мы сделали, видя, с какой осторожностью владелец обращался со своим грузом.

Дорога вела нас через горы Ратон, за хребтами которых покоилась великолепная долина Пургаторио, разделенная гигантскими скалами Спаниш-Пик.

Мы скакали навстречу величественным горам. Час за часом мы приближались к ним, пока не достигли их подножий, не уставая удивляться дивной красе природы, чудесам которой, похоже, не было конца. Моя жена раньше посмеивалась, когда я говорил, что красоты Гарца, Шварцвальда или даже Швейцарских Альп просто сравнить нельзя с красотой горных массивов Соединенных Штатов, но теперь ей пришлось изменить свое мнение, хотя внешне она оставалась невозмутимой.

На третий день нашего путешествия, около полудня, когда мы отдыхали у чистого водного потока, разговор зашел о природе равнины и гор.

— Всю разницу вы ощутите завтра, — пророчествовал Папперман, — на весьма красноречивом примере. Мы достигнем Озера Равнины, которое расположено между высокими горами.

— Я должен его знать? — уточнил я.

— Не уверен, — ответил он. — Это озеро Кануби.

— Слышал о нем. Его аналог находится в штате Массачусетс, недалеко от Лоренса. Так вот, то озеро Кануби сыграло важную роль в истории некоторых индейских племен, особенно сенека. Его широкие и живописные острова и берега как нельзя лучше подходили для мирной жизни любого племени. Я знаю, что одному из здешних высокогорных озер дали такое же название, и мне было бы любопытно взглянуть, насколько оно заслуженно.

— Вероятно, заслуженно, — с видом знатока засвидетельствовал Папперман. При этом он глубоко вздохнул.

— Вы не раз бывали там?

— Частенько!

Снова последовал его глубокий вздох. Возможно, с этим озером у него были связаны какие-то отнюдь не радостные воспоминания… Я промолчал, чтобы не делать ему больно. После долгого молчания вестмен сказал:

— Там, на этом озере, в меня подло выстрелили и обезобразили лицо. Это отравило всю мою жизнь!

— Кто? — спросил я.

— Некий Том Мадди. Вы, может, когда-нибудь слышали об этом негодяе?

— Нет.

— Хотя его настоящего имени я не знаю.

— Вы потом встречались с ним?

— К сожалению, нет. Но ищу его всю жизнь, как нищий рыщет в поисках доллара. Я неохотно вспоминаю об этом, но стоит увидеть озеро, как воспоминания начинают преследовать меня. Может быть, я расскажу вам что-нибудь сегодня вечером. Замечу лишь, что насчет племени сенека — это правда.

— Что?

— Что они жили в Массачусетсе, на озере Кануби. Вы знаете, как они сами себя называют?

— Сенонтована.

— Верно. Сенеками их нарекли белые. Одного из выдающихся их вождей звали Са-Го-Йе-Ват-Ха. Он похоронен в Буффало.

— Но перед смертью он просил похоронить его только среди своих краснокожих братьев, а не среди бледнолицых! — вступила в разговор моя жена.

— Так вы знаете его? Слышали о нем? — оживился Папперман.

— Мы были на его могиле, — ответил я.

— Бог благословил вас на это! Думаю, что сделали вы это не из любопытства, а по велению сердца. У меня совершенно особое отношение к народу сенека!

— По какой причине?

— Потому… потому что… хм! Я расскажу об этом вечером, но не сейчас. А пока помолчу, а то мои старые струны снова задрожали. Моя душа не успокоится, пока мы не выйдем к озеру.

После привала мы двигались в гору, пока не достигли к закату перевала, откуда открылся вид на обширное плоскогорье. Солнце садилось. Последние лучи солнца играли на поверхности озера, расположенного в центре равнины, целая россыпь бриллиантов, обрамленных венком зеленых мерцающих изумрудов.


— Это озеро Кануби, — произнес Папперман. — До него не так близко, как кажется. Три часа отсюда до того места, где я заночевал, когда впервые забрел в эти края.

Когда мы пришли к назначенному пункту, то убедились, что лучшего места для лагеря и пожелать трудно. Мы быстро соорудили палатку и разожгли костер. Палатка, естественно, предназначалась только для женщины. Мы, мужчины, предпочли спать на свежем воздухе. Стояло чудесное индейское лето [64], ночи даже на такой высоте были еще теплыми.

Во время ужина взошла луна. Воздух здесь оказался настолько чист, что видимость была почти как днем, только контуры предметов стали немного размытыми. Бриллиантовая россыпь озера превратилась в серебряный жемчуг. И вот Папперман без наших просьб начал свой рассказ:

— Как и сегодня, передо мной тогда лежало это озеро. Его великолепные берега притягивали меня как магнит еще издали. Проснувшись в ранний час, я так и не смог больше заснуть и отправился дальше. Утро выдалось очень холодным, поэтому я пришпорил лошадь и достиг озера с восходом солнца. В траве я обнаружил следы индейцев. Спрятав лошадь, я осторожно пошел по следу и за деревьями увидел хижины, точнее, дома. Не примитивные вигвамы или шалаши, а самые настоящие дома, из бревен, брусов, досок и гонта! Такие были у индейцев еще до прихода белых. У берега на воде качались лодки. Вокруг висели и сушились рыбацкие сети. Везде чистота, не видно ни отбросов, ни кровавых остатков дичи. Полное безмолвие вокруг. Казалось, жизнь остановилась. Вижу, двери закрыты. Люди, похоже, беззаботно спали, поскольку не было видно ни одного часового. Подкравшись ближе, я за кустами увидел… увидел… прекрасную девушку. Такой красы мои старые глаза никогда не видели! Прошу поверить мне! Она сидела на каменной глыбе и смотрела на восток, откуда только что выглянуло солнце. Она была облачена в мягкую, сыромятную кожу, отороченную красной бахромой, а ее длинные темные волосы, украшенные цветами и перьями колибри, рассыпались далеко за спиной.

Когда первые солнечные лучи осветили ее, она выпрямилась, раскинула руки и с благоговением и восхищением воскликнула: «О Маниту! О Маниту!» Больше она ничего не произнесла, но скажу вам, что никогда в жизни не слышал я более выразительной молитвы, чем эти два слова! Так она стояла долго-долго, глядя на солнце. Я не смог себя сдержать. Она притягивала меня к себе, и я пошел к ней, медленно и нерешительно, пугаясь своей робости. Увидев меня, она не испугалась и только посмотрела на меня своими большими, широко открытыми глазами! Перед такой редкой красой я просто остолбенел. Я даже забыл поприветствовать ее. Могу представить, как выглядел тогда! Вместо того чтобы показать свою учтивость и поздороваться, я проявил чудовищное невежество, сразу спросив: «Как тебя зовут?» Она ответила: «Ашта». Сначала мне показалось, что это прозвище, но позже я узнал, что это индейское слово, означающее ни много ни мало — «доброта». Итак, ее звали Доброта, а как иначе могли ее назвать?! Я знал ее тихой, кроткой, чистой и доброй. Могу сказать, что потом я месяцами шлялся вокруг озера Кануби, но ни разу не видел ее…

Он перевел дух. Этим тотчас воспользовалась моя жена и обратила внимание на важную деталь:

— Но мистер Папперман, вы ведь даже не сказали, кому принадлежали домики на озере! А кто был ее отец?

— Не сказал? Хм! Да, действительно. Она заслонила собой все. Ее отец оказался шаманом сенека. Это был не какой-то знахарь и шут, которых сегодня пруд пруди, а знаменитый шаман! Он покинул родину с несколькими единомышленниками индейцами, преследуемый белыми за большое влияние на краснокожих, и наткнулся на это озеро. И был восхищен его сходством с родным прекрасным озером. Восхищен настолько, что остался тут вместе со своими спутниками. Они построили дома по старым обычаям своего племени и назвали озеро так, как оно называлось на родине, — Кануби. Новое поселение очень скоро стало известно среди белых и краснокожих охотников Запада, которые часто туда захаживали. Индейцы основали мирное поселение, где и красные и белые, друзья и враги имели возможность встречаться, без опаски. Вражде и ненависти там не было места.

Папперман остановился на несколько мгновений, глубоко вздохнул и продолжал:

— Милое, прекрасное время! Только тогда я действительно стал добрым человеком.

Среди белых, которые чаще других стали бывать на озере, объявился некий Том Мадди, а среди краснокожих — молодой шаман сиу-огаллала, явившийся к отцу Ашты, чтобы стать его учеником и изучать тайные науки красной расы. Где он жил, никто не знал. Он и сам скрывал это, чтобы ему никто не мешал и не докучал. Но я предполагаю, что он соорудил себе хижину где-то внизу, у притока Пургаторио, которую покидал только для того, чтобы подняться к своему учителю и получить новые указания. Он был красив и молод, этот человек, владеющий любым оружием, но при этом столь благожелателен, словно на всей Земле не существовало никакого зла.

То, что Ашта предпочла его всем наведывающимся в стойбище, не было ничего странного. Об этом я узнал от Тома Мадди. Этот Мадди был назойлив и груб. Никто и знаться с ним не желал. Он сразу стал оказывать знаки внимания Аште, но она избегала его и при любой возможности уклонялась от разговоров с ним. Это его страшно злило. Он почему-то вбил себе в голову, что она должна стать его женой! Думаю даже, он больше ненавидел ее, чем любил, поскольку она совершенно открыто и честно не скрывала своей антипатии к нему.

Почему он поддерживал знакомство со мной? Этого я не знаю до сих пор. Вероятно, потому что я казался ему никчемным человеком и не нашел в себе сил отвернуться от него, как это сделали остальные.

Я остерегся рассказать ему, что у меня в сердце давно родилась великая и чистая любовь и что я тысячу раз отдал бы свою жизнь, чтобы только доказать это прекрасной индеанке. Иногда мне, конечно, приходило в голову, что она недосягаема, но я убеждал себя, что я вовсе не такой плохой парень, не хуже многих. В такие моменты я давал себе слово поговорить с ней открыто и честно. Но оказываясь рядом с ней, я лишался дара речи.

В один прекрасный день я вернулся из долгого охотничьего рейда и узнал от Тома Мадди, что сиу-огаллала домогался у отца Ашты руки его дочери и получил разрешение похитить ее ночью…

— Похитить? — удивилась моя жена. — Это обязательно?

— Просто необходимо. Я слышал, что все эти обычаи имеют глубокие корни и важное значение. Отец и мать воспитали и вырастили свое дитя, свою дочь, они отдали ей тысячи бессонных ночей, тысячи забот. Тут вдруг приходит чужой мужчина и забирает ее у них. Так вот, это противоречие хотя бы внешне разрешается в обряде обручения. Дочь готова дать похитить себя, а родители изо всех сил стараются предотвратить это. Ее запирают, тщательно прячут и бдительно охраняют. Жених тратит уйму сил, чтобы перехитрить родителей, и, если это не помогает, он прибегает к силе. Происходит напряженное и очень интересное состязание в сообразительности и ловкости, а племя следит за отдельными фазами этой борьбы. Разные люди помогают той или иной партии. При этом успех дела решают хитрость и личное мужество, благодаря которым добивающийся девичьей руки демонстрирует свои достоинства.

Узнав эту новость от Тома Мадди, я долго не мог прийти в себя. Но Том Мадди был в ярости. Он поклялся, что все уже устроено и краснокожему не удастся увести девушку. Когда же я спросил, как он собирается помешать задуманному, он потребовал от меня клятвы. Я поклялся, но сделал это, разумеется, только для того, чтобы предотвратить исполнение ужасного замысла. Тогда он показал мне пистолет. Он был заряжен порохом. Этот порох должен был выжечь сиу глаза, обезобразить лицо и навсегда ослепить. «Тогда ей определенно и в голову не взбредет стать его скво!» — добавил он, прежде чем удалился. Но не забыл напомнить мне о клятве.

— Это не человек, а дьявол! — не выдержала Душенька.

— Если не дьявол, то уж негодяй, который ни перед чем не остановится, лишь бы добиться своей цели, — продолжал Папперман. — Разумеется, выдавать его я не имел права. И все же нескольких намеков было бы достаточно, чтобы дать понять индейцу, какой опасности он подвергается. Но он исчез! Как в воду канул! Итак, у меня была двойная задача: одного избежать, а другого обнаружить! Уверяю вас, необходимую осторожность соблюсти было не так легко. Целую неделю я не мог добиться результата.

И вот однажды выдалась беззвездная, промозглая ночь. Несмотря на то, что накрапывал дождь, я не остался в лагере, а в очередной раз принялся ползать вокруг стойбища, нутром чувствуя, что именно в эту неуютную ночь и должно все произойти. Беззвучно прокравшись к задворкам дома, я собирался залечь в засаду, и… Господь Бог! Тут кто-то уже был один — только с другой стороны. Он тоже обнаружил мое присутствие, несмотря на темень. Кто это? Индеец или Том Мадди? Я уже открыл было рот, чтобы подать голос, как вдруг человек поднял руку. Едва я успел отодвинуться в сторону, как прогремел выстрел… И я получил весь заряд! Ни одной крупинки не пролетело мимо! Но, к счастью, не в глаза, а в обращенную к негодяю половину лица.

Хотя это был подлый и слабенький выстрел — ведь пули не было, — но с близкого расстояния, и я свалился как мешок без сознания, да так и остался недвижим, пока меня не нашли и не перенесли внутрь дома. Пока шаман, его жена и Ашта занимались мной, явился еще один — сиу. Он возник неожиданно, как внезапный порыв ветра, и у него хватило проницательности, чтобы уяснить ситуацию. Когда я очнулся, снаружи раздался громкий победный клич огаллала. Всем стало ясно: похищение удалось, выстрел Тома Мадди предостерег жениха от опасности. Сиу оставалось только увезти Ашту. Но он не посчитал нужным сделать это. Он ввел ее в дом и был принят там как сын.

Я долгое время провалялся в горячечном бреду и от боли выл как пес, с которого сдирают живьем шкуру. А потом, встав на ноги, дал тягу, так никому ничего и не рассказав. Никто, кроме меня и самого Мадди, не знал преступника и причин выстрела. А этот подлец той же ночью бесследно исчез, и вот уже сколько лет я жажду повстречаться с ним.

После той памятной ночи я лишь однажды побывал на озере Кануби. Дома индейцев были пусты. Оказывается, на сенека напала банда белых и все обитатели селения были убиты, до последнего человека. В живых осталась только Ашта, благодаря тому, что последовала с сиу-огаллала в его племя.

— Вы виделись с ней с тех пор? — спросила моя жена.

— Нет, нет! Я всегда считал огаллала врагами белых и остерегался входить с ними в контакт. Конечно, я наводил справки. Узнал, что красивая индеанка сенека, скво шамана, вполне счастлива. Он основал наверху, на Найобрэре, поселение для себя и своих учеников и до сих пор живет там ради старых тотемов и вампумов и ради книг, которые присылают ему бледнолицые, почитающие его, как ученого человека.

— Естественно, вы знаете имя этого индейца? — спросил я, воспользовавшись паузой.

— Да, — кивнул он.

— Его зовут Вакон?

— Да, Вакон.

— Тогда я знаю его, хотя никогда раньше не видел. Он потратил всю свою жизнь и все свои силы на изучение истории красной расы, написал об этом много работ, которые, к сожалению, еще не печатались, поскольку он хочет обнародовать их лишь после окончания последнего тома.

— Сколько же ему сейчас? — спросила Душенька.

— Не имеет значения, — ответил я. — Истинно великие люди, как правило, умирают не раньше, чем достигнут того, чего они хотели или должны были достичь. Так называемые герои войны, конечно, не в счет. Вы устали?

Последний вопрос я задал Папперману, который начал укутывать себя одеялом, словно собирался лечь.

— Собственно, нет, — ответил он, — но такое впечатление, будто я снова поражен выстрелом Тома Мадди. Это все воспоминания! Мне эта индеанка была очень дорога, очень! Я никогда, никогда не смотрел после этого ни на одну женщину! Я остался одиноким, а когда придет время, умру так же одиноко… Попытаюсь заснуть. Спокойной ночи!

Мы пожелали ему того же, но пожелания не сбылись ни у него, ни у нас. Добрых два часа он ворочался, потом вылез из-под одеяла и отправился на прогулку. К полуночи он еще не вернулся. Примерно в это время сон наконец одолел меня. Но спустя два часа я снова проснулся. Он сидел рядом. Я тоже сел. И тотчас же вскочил на ноги Молодой Орел, а из палатки послышался голос моей жены:

— Я тоже не сплю! Можно кое-что предложить?

— Что? — повернулся я к палатке.

Она приоткрыла полог и сказала:

— Давайте отправимся к озеру. Все равно никто больше не уснет — из-за этой истории.

Тут Папперман подскочил и с радостью согласился:


— Конечно, едем! Тогда мы прибудем точно к восходу солнца, как и я тогда.

Я согласился, Молодой Орел тоже. Вскоре наша небольшая кавалькада растянулась по широкому склону, ведущему к озеру. Утро тихонько занималось, и наши лошади хорошо видели землю.

Неужели нас действительно так разволновал рассказ Паппермана, что мы не могли уснуть? Или была какая-то другая причина отправиться в путь намного раньше, чем это входило в наши планы? Странно!

Добравшись до равнины, мы подстегнули лошадей. Наступал новый день. С восходом солнца мы достигли опушки леса, окружавшего озеро. Узкая поляна уходила в чащу, постепенно сужаясь до размеров тропы.

— Здесь я и шел тогда, — пояснил Папперман, ехавший впереди. — Только лес теперь стал выше и гуще. Вот здесь я обнаружил следы. Лес скоро кончится и мы увидим озеро. Вот последние заросли. А сейчас появится озеро и тот самый высокий камень, на котором сидела Ашта… О Боже!

Он резко осадил мула и уставился в одну точку. Мы поторопились выехать из леса. Теперь и мы убедились: удивиться было чему.

Озеро действительно было достойно своего восточного собрата. Справа от нас виднелись остатки домов племени сенека, залитые первыми лучами солнца, а перед нами — прозрачная сине-зеленая гладь воды, взъерошенная легким утренним бризом. Берега поросли пышной зеленью. А слева от нас, где кусты почти достигали воды, возвышался белый гладкий камень, на котором стояла юная индеанка, одетая точно так же, как описывал Папперман. Перышки колибри искрились в солнечном свете всеми цветами радуги. Но девушка не смотрела, как тогда, на солнце; взгляд ее был направлен в нашу сторону.

Папперман медленно соскользнул со своего мула, так же медленно как во сне подошел к ней и спросил:

— Как тебя зовут?

— Ашта, — прозвучало в ответ так же, как и тогда.

— А сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

Старый вестмен провёл рукой по лицу. Он заговорил сам с собой:

— Да нет, не может быть. Она другая, хотя и похожа, очень похожа…

— Ты говоришь о моей матери? — спросила она неожиданно. — Говорят, что я очень ее напоминаю.

— Как ее зовут?

— Как и меня — Ашта.

— А твоего отца?

— Его имя Вакон. Мы живем далеко отсюда, на севере, у реки Найобрэра.

Папперман хлопнул в ладоши и закричал:

— Она ее дочь, ее дочь!

— Ты знаешь отца и мать? — удивленно спросила девушка. — О, у тебя лицо обожжено порохом! Может, ты Папперман?

— Он самый.

— Ты был на озере Кануби еще в те времена, когда отец и мать познакомились друг с другом?

— Да, именно тогда.

Она быстро спустилась с камня и бросилась к нему, поцеловала ему сначала руки, потом в изуродованную щеку и воскликнула:

— Ты спаситель моего отца! Ты пожертвовал собой ради него! Почему ты никогда не приходил к нам? Отец и мать до сих пор пытаются тебя разыскать!

Старый вестмен дрожал от волнения и умиления.

— Откуда твой отец знает, что тот выстрел предназначался не мне, а ему? — удивился он. — Я этого никогда не рассказывал!

— Все случилось неожиданно. Ты рассказал об этом, когда был без сознания. Отец дважды видел того человека, но так и не смог его поймать. Его настоящая фамилия не Мадди, а Сантэр. Когда вчера вечером ваш огонь светил с гор, как настоящая маленькая звездочка, мать мне сказала: «Вот так светил тем вечером лагерный костер нашего белого спасителя, прежде чем я его увидела в первый раз».

— Твоя мать здесь?

— Была здесь, но сейчас ее нет, — ответила девушка. — С рассветом все уехали. Я осталась, чтобы разведать обстановку.

— «Разведать»? — заулыбался Папперман, — А если бы мы были врагами?

— Тогда вы не увидели бы меня.

— Откуда ты знала, кто мы?

— Мы видели ваш огонь.

— И из этого сделали вывод, что мы не опасны?

— Среди вас находится скво!

— А! Совершенно верно. И теперь тебе надо быстро отсюда уйти?

— Да, чтобы привести других. Но я не покину этого места, не узнав от тебя, когда и где мы сможем увидеться вновь.

— Куда вы направляетесь?

— Этого я пока не могу сказать.

Молодой Орел, только что спустившийся с коня, вдруг произнес:

— Можешь! Посмотри на меня! Я твой брат.

Только теперь я обратил внимание, что на нем новый кожаный костюм, бережно сохраненный для него Папперманом. В нем он выглядел весьма респектабельно. Он указал на правую сторону груди, где жемчугом была вышита маленькая двенадцатилучевая звезда. В тот же миг я увидел такую же звезду на ее одеянии, в том же месте.

— Значит, ты «Виннету»? — спросила она.

— Да.

— А я Виннета. Мы оба носим звезды великого Виннету! Значит, мы брат и сестра! Я сиу-огаллала. А ты?

— Апач-мескалеро.

— Из племени Виннету?! Прошу тебя, назови свое имя. Или у тебя его еще нет?

— Есть, — улыбнулся он. — Меня зовут Молодой Орел.

На лице в очередной раз отразилось удивление.

— Такое же имя носит любимый ученик знаменитого Тателла-Саты, — произнесла она задумчиво. — Он получил его еще мальчиком, когда другие и не помышляют об этом. Ты знаешь его?

— Да.

— Он был первым, кому Тателла-Сата разрешил носить звезду нашего Виннету. Ты знаешь, где он сейчас?

— Да.

— И можешь сказать?

— Никто не запретит мне. Он стоит перед тобой.

— Ты? Это ты? — На ее щеках выступил румянец. — Говорят, что ты покинул племя, отправившись за священной глиной…

— Да. И еще дальше.

— Ты поставил перед собой нелегкую задачу…

— Да, это так.

— И тебе удалось решить ее?

— Удалось. Наш Великий Добрый Маниту вел меня и защищал с тех пор, как я покинул гору Виннету. Прошло четыре года, и теперь я возвращаюсь. Наши пути совпадают?

— Да.

— Тогда я не буду больше задавать вопросы, поскольку знаю, что увижу тебя снова.

— А ты этого хочешь?

— Да. А ты?

— И я.

— Тогда прошу: дай мне руку!

— Я дам тебе обе!

Она протянула ему руки и заглянула своими большими глазами в его глаза. А он долго смотрел куда-то в дальнюю даль. Потом сказал:

— Внучка великого шамана сенека, дочь Вакона, исследователя и посвященного, и ученик недосягаемого Тателла-Саты, в сердце которого растоптанная душа красной расы нашла единственное и последнее пристанище, — это ты и я! Маниту свел нас вместе! Мы пойдем к свету. И да сопутствует нам удача и великое благословение. Будь благословенна, милая, прекрасная Виннета!

Он поцеловал руки девушки и спросил:


— Когда ты уходишь?

— Сейчас, — ответил она. — Но прежде я должна узнать, куда направляетесь вы.

— К Утесу Дьявола. Тебе он известен?

— Да, и очень хорошо. Но хочу предостеречь тебя.

— От кого?

— От Киктахан Шонки, старого вождя сиу-огаллала.

— От своего собственного вождя?

— Хо! — воскликнула она гордо. — Ашта не знает над собой вождей. В племенах дакота сейчас глубокий раскол. Молодые воины — за Виннету, старые — против. Будь осторожен. Я знаю, что Киктахан Шонка придет к Утесу Дьявола, чтобы встретиться там с вождями юта и держать совет. Смотри, не попади им в руки! Знаешь ли ты, что они говорят? Олд Шеттерхэнд едет сюда.

— Ты уверена, что это не просто слухи?

— Да! И мы увидим его, если ему удастся избежать опасности, которая его подстерегает!


— Что это за опасность?

— Не знаю. Но они собираются заставить его умереть у столба пыток. Это всегда было заветным желанием всех врагов его брата Виннету. Говорят, сейчас он очень стар и сед. В старости силы покидают тело, и пропадает энергия души. Как ликовали бы они, если бы теперь с почтенным старцем произошло то, чего он избежал в молодости. Если бы я знала, когда и куда он прибудет, выслала бы гонца, чтобы предупредить его.

— Не думай об этом, Ашта. Ведь обо всем, что сказал бы ему твой посланец, ему уже сообщили.

— Так он предупрежден?

— Да.

— Спасибо Маниту! Теперь я могу спокойно уходить.

Она побежала к развалинам ближайшего дома и возвратилась оттуда верхом.

— Будь здоров! — сказала она, протянув Молодому Орлу руку [65]. — Скоро увидимся!

И, обратившись к Папперману, спросила:

— Я не смогу уехать, не услышав, где мы снова встретимся. Назови место, которое тебе подойдет.

Папперман не знал, что должен ответить, а потому сказал:

— Я не знаю конечной цели нашего путешествия, но еду с Молодым Орлом.

— И останешься с ним?

— Да.

— Как долго?

— Сколько ему будет угодно.

— Я все поняла. Теперь я знаю, что встречусь с тобой обязательно!

Тут она повернулась к моей жене и ко мне. Протянув руку и нам, она произнесла:

— Мне не сказали, кто вы, но любопытство не в обычаях индейцев. Будьте здоровы!

Она дала коню шенкеля, и тот понес ее мимо развалин, обогнул кустарник и исчез из виду. Папперман и Молодой Орел еще долго смотрели ей вслед.

Мы с женой спустились с лошадей, и я стал осматривать следы тех, кто здесь был до нас. Душенька между тем занялась приготовлением утреннего кофе.

Раньше мы, естественно, и не помышляли о кофе и прочих маленьких удовольствиях. Но неожиданно получив в Тринидаде мулов и хорошую палатку, мы перед отъездом запаслись кое-чем из того, без чего не привык обходиться так называемый цивилизованный человек даже на Диком Западе. Само собой, к этим вещам относится и кофе.

По следам я скоро узнал, что здесь было сорок человек, среди которых всего двое мужчин; их я посчитал проводниками.

Папперман сообщил, что Ашта ускакала на юг, куда также вели и другие следы. Наш маршрут вел на запад.

— Это ли не настоящее чудо? — заговорил старый вестмен, подсев к нам. — Прямо как тогда! Они знают, что выстрел предназначался не мне. Они искали меня. Что за добрые люди! Сегодня мой величайший праздник. Да, великий праздник! Будь сейчас декабрь, я бы сказал: у меня настоящее Рождество, а это рождественский подарок Господа Бога. Да, самого Господа Бога! Ведь никто другой не сможет дать такого счастья.

Для меня встреча с молодой, красивой индеанкой тоже имела большое значение. Особый интерес вызвали у меня опознавательные знаки. Молодой Орел ничего не говорил о них, а я, стало быть, не спрашивал. Но что делать дальше, я и так знал. Все дело в большом различии между значениями слов «племя» и «клан» у красной расы. Вопрос очень важный, хотя он и обойден вниманием серьезных исследователей. Сколько так называемых народных и детских писателей сочиняли «индейские» книги, не обладая более или менее точными знаниями об этой расе! И все это расхваливалось и рекомендовалось потом другими, еще менее сведущими людьми. Ко мне приходили некоторые из «индеанистов», но не было среди них ни одного, — в самом деле, ни одного — кто знал что-либо о самом главном в родовом укладе краснокожих.

В развитии каждой расы проявляются две противоположные тенденции — обособление и объединение; идея обособления захватывает расу, нацию, племя, город, деревню, вплоть до отдельного человека, который где-нибудь в заброшенной сторожке лишь изредка вспоминает о том, что он принадлежит ко всему человеческому роду. Другая тенденция ведет к объединению отдельных личностей посредством большой идеи в единый, великий народ. Какой из этих двух путей ведет к подлинному счастью, человечество пока не определило, а значит, познает это только на своем горьком опыте.

Ни одна раса не демонстрирует столь наглядно жестокость такого опыта, как американская. Именно в ней в наибольшей степени торжествует идея расщепления и раскола. Каждое из многочисленных индейских племен и каждый из бесчисленных родов готовы погибнуть во имя утверждения своей гордыни и от голого самовозвеличивания. Этот процесс уже давно привел бы к полнейшему самоистреблению расы, если бы великие шаманы прошлого не противодействовали ему религиозными и социальными методами.

Религиозный путь к единству — это идея о Великом Духе, или Добром Маниту. Чистокровный индеец был легковерным монотеистом [66] и чувствовал себя при этом счастливым, пока разрушительное многобожие не разъело его душу. А социальный путь к единству предполагает формирование кланов, в которых люди держатся вместе, и не только родственники. Тот, кто обязывался словом и делом исполнять в течение всей жизни соответствующие заповеди, мог вступить в клан. Кто хотя бы однажды нарушал заповеди — изгонялся, навеки покрывая себя позором.

В такой клан мог вступить представитель любого племени, любого народа. Принимали даже смертельных врагов, если те соблюдали все обусловленные правила. Так, например, кайова и навахо ненавидели друг друга, но, если они состояли членами клана, вражда их тотчас и навсегда прекращалась. Очевидно, что подобные кланы могли бы сыграть большую роль в судьбе индейцев. Когда появились бледнолицые, им тоже было позволено вступать в кланы. Но, к сожалению, они использовали клан только в собственных интересах, не придерживаясь обязательств. Из-за этого кланы растеряли былую репутацию и влияние. Их будущее остается пока неясным.

Каждый клан имел название какого-нибудь зверя, Я уже упоминал, что великий оратор сенека, чью могилу мы посетили в Буффало, тоже принадлежал к одному из кланов. Существовали кланы Орлов, Ястребов, Оленей, Медведей, Черепах и тому подобные. Но я никогда не слышал, чтобы клан принял имя человека. Клан Виннету — такое, пожалуй, произошло впервые. Отличительным признаком для принятых в этот клан служила двенадцатилучевая звезда, которую носили на одежде Молодой Орел и Ашта. Когда был основав клан? Самое меньшее — года четыре назад. Именно столько лет костюму Молодого Орла. Тателла-Сата, основатель клана, первым принял в него этого юношу. Каковы высшая цель клана и обязательства его членов? Я не спрашивал, ибо надеялся скоро все выяснить. Судя по тому, что «Виннету» и Виннета происходили из смертельно враждующих племен, цели клана были благими и высокими!


За кофе Папперман поведал нам, что сегодня вечером мы будем у Утеса Дьявола. Он попросил задержаться еще на час у озера Кануби, чтобы он побродил по знакомым местам. Мы, конечно, ничего не имели против. Часа не прошло, как он вернулся из обхода и торопливо проговорил:

— Прошу вас, поедем! Находиться здесь — мне не в радость.

И он был прав. При всей своей красоте озеро и на нас навевало меланхолию, а потому в нашей памяти оно так и осталось всего лишь одним из пунктов путешествия. Мы проследовали в долину Пургаторио, двигаясь вдоль узкого, кристально чистого ручья. Наконец мы достигли цели. Я предложил переночевать в районе Утеса Дьявола, поскольку нас предупредили о возможной опасности. Из-за темноты обследовать местность не было возможности.

— Я отведу вас в одно место, которое не отыщет ни один краснокожий, — предложил Папперман. — Я наткнулся на него случайно и не думаю, что найдется другой человек, который его знает.

— Сильно сказано! — усомнился я.

— Во всяком случае, верно, — парировал он. — Нам остается проехать лишь несколько шагов, перебраться через озерко и отыскать расщелину в скалах, которая и приведет нас в укрытие.

— Не узок ли будет проход? — осведомился я.

— Нет, — ответил он. — Единственное, что надо будет сделать, — привязать шесты палатки вдоль корпуса лошади.

— А какова глубина озерка?

— Не больше метра.

Мы помогли ему уложить шесты и пропустили его с мулами вперед. Переправившись через озеро, мы обнаружили в скалах проход, замаскированный густой зеленью. Без труда мы протиснулись в него. Несколько минут мы поднимались наверх вдоль ручья, пока не достигли ключа, бьющего из круглой дыры. Нас окружали отвесные скалы.

— Вот это место! — обрадованно воскликнул Папперман. — Тут мы можем сидеть хоть сотню лет, не опасаясь, что нас обнаружат.

— Здесь, похоже, влажно и очень сыро! — констатировал я.

— Вовсе нет! Сейчас индейское лето — уже несколько недель нет дождя.

— Сюда можно забраться снаружи?

— Не знаю. Во всяком случае, я не пробовал.

— Тогда я спокоен. Сначала разведем огонь, а потом разобьем палатку!

Все это было проделано за полчаса. Мы не стали привязывать лошадей и мулов, и они перво-наперво досыта напились, а потом с неменьшим удовольствием повалялись на мху и на траве. Корма для них было предостаточно, и мы могли спокойно оставаться здесь несколько дней. Но они нуждались в отдыхе больше, чем в пище, потому что дорога сюда от озера Кануби оказалась труднее, чем можно было предположить со слов Паппермана. Мы и сами чувствовали усталость. По этой причине мы легли почти сразу после ужина.

К стыду своему, должен сознаться, что проснулся я не раньше, чем меня разбудил Папперман.

— …уже встала! — донеслось до меня. — Она уже поставила воду! Слышите? Она мелет кофе в палатке, чтобы не мешать. А я посчитал нужным растолкать вас!

Я огляделся. Укрытие и в самом деле было идеальным. Каменные стены представляли собой неприступную крепость. Гигантские столетние деревья так тесно прижимались к скалам ветвями, что забраться наверх не представляло большого труда. Молодой Орел после кофе предпринял такую попытку, и она ему удалась без особых усилий. Как только он оказался наверху, его громкий голос известил:

— Уфф! Я вижу чудо!

— Не так громко! — предостерег его я. — Может быть, мы не одни.

— Здесь не может быть никого, кто услышал бы нас. Вокруг ничего, кроме воздуха.

— А что внизу?

— Утес Дьявола!

— Этого не может быть! — категорически возразил Папперман.

— Почему?

— Потому что я знаю! А если Макш Папперман что-нибудь знает, то знает наверняка. Дорога к Утесу Дьявола ведет вниз и левее, а мы отклонились вправо. Кроме того, Утес Дьявола со всех сторон окружен высокими скалами. На них ни одна живая душа не поднимется. Невозможно, чтобы он видел его!

— А не вводит ли вас в заблуждение то, что дорога отсюда к Утесу Дьявола очень извилиста?

— Нет! Ни людям, ни зверям, ни извилистым дорогам не ввести меня в заблуждение!

Я переспросил индейца еще раз, но он настаивал на своем. Молодой Орел знал об Утесе Дьявола не понаслышке, и это обстоятельство побудило меня направиться за ним следом. Моя жена была неплохим скалолазом. Она и сейчас с удовольствием забирается в горы и ведет себя временами гораздо смелее, чем я мог бы ей позволить. Так что и она последовала за мной. Папперман остался внизу.

— За свою жизнь я ни разу не был горной серной [67], — заявил он, — и теперь не хочу ею становиться. Ровная дорога, добрый конь и крепкое седло — вот что мне нужно. Забирайтесь куда хотите, а я с вами не пойду!

Когда мы добрались до вершины, нам открылся потрясающий вид. Никогда прежде я не видел Утеса Дьявола, но с первого же взгляда определил, что передо мной именно он, и не замедлил известить об этом старого вестмена. Тут он не выдержал и стал осторожно карабкаться вслед за нами.

— Ну, вот я! — произнес наконец он, оказавшись рядом с нами. — Я здесь только для того, чтобы убедиться, какой вздор вы несете…

На этих словах он замер с открытым ртом.

— Какой вздор вы имеете в виду? — уточнил я.

— Черт возьми! Что же происходит?

— Это Утес Дьявола или нет?

— Он самый! О Макш Папперман! Что ты за глупая овца! Верблюд! Все эта чертова фамилия! Только идиот, по фамилии Папперман, мог покрыть себя таким позором! Если бы фамилия моего отца была Шульц или Шмидт, или Ханфштенгель, Цукерканд, или даже Пумперникель, то я был бы таким же счастливым, как и другие. Но Папперман! Проклятие преследует меня и будет преследовать до конца дней!

Он выглядел глубоко несчастным человеком. Ведь была затронута честь вестмена, который не имеет права допускать подобных ошибок, если хочет сохранить свою репутацию. Но никто не обратил внимания на его промах, а когда я заявил, что подобные просчеты неоднократно совершал и сам, он немного успокоился.

Представьте себе плоскогорье, все пространство которого усеяно крупными скальными образованиями. Оно, это плоскогорье, по краям так густо заросло деревьями и кустарником, что только подойдя к самому краю можно разглядеть окружающий пейзаж. Вот на таком плоскогорье мы и находились, а под нами, внизу, был Утес Дьявола.

Думаю, вам не надо объяснять, что такое эллипс. Но может статься, не все мои читатели знакомы с геометрией, поэтому я попробую объяснить. Эллипс — это окружность, сплюснутая и довольно сильно вытянутая. У кого на кухне есть кастрюля для варки рыбы, тот прекрасно может представить себе форму эллипса.

Итак, скальная котловина, представшая перед нами, представляла собой подобие кастрюли для варки рыбы. Казалась, что она не создана природой, а вписана рукой человека в самый центр горного массива. Котловина возникла в незапамятные времена, поскольку ее отвесные стены вследствие выветривания испещрялись щелями и трещинами, покрылись уступами, террасами и другими неровностями, где со временем зародилась жизнь: деревья, кусты, травы и мхи.

Дно котловины было покрыто растительностью, но при рассмотрении последней я сделал вывод, что раньше здесь был бесплодный камень, а почва образовалась неестественным путем. У всех деревьев, как бы крепки они ни были, вершины отсутствовали или засохли. Это свидетельствовало о том, что деревья питались скудным плодородным слоем, — их корни не могли проникнуть глубоко, поскольку не находили питания. Позже, когда я спустился вниз, то убедился в своей правоте. Растения питались только благодаря боковым корням. Вертикальных корней вообще не было. Отсюда и высыхание макушек!

Примерно треть котловины покрывала дикая растительность, остальная же ее часть несла на себе явные следы вмешательства человека. Рубеж между ними был выражен явно, как будто существовал строгий запрет не вторгаться в заповедное место. Почему? Вторая задачка для зоркого наблюдателя.

И, наконец, вопрос, представляющий наибольший интерес. По крайней мере для меня. На совершенно ровном дне котловины внимание привлекали два довольно крупных возвышения явно искусственного происхождения. Казалось, что здесь люди создали нечто вроде озера с двумя островами. Прошли столетия, вода нашла себе новый путь, и котел стал сухим.

Это наблюдение позволило сделать вывод, что в древние времена здесь обитали люди, стоявшие по своей культуре значительно выше индейцев или, скажем точнее, последующих поколений. Оба возвышения — останусь верным образу и назову их островами — имели бросающуюся в глаза особенность: они располагались в фокусах эллипса, и это не могло быть случайностью. Каков же тогда замысел строителей?

Размышляя над этим вопросом, я вспоминал об астрономических расчетах, лежавших в основе строительства египетских пирамид, о необъяснимой до сих пор тайне Теокалли и других храмов прошлого. Но я не специалист и не рискую выдвигать научные гипотезы. Однако пришедшая мне в голову мысль, хотя и показавшаяся чересчур смелой для простого вестмена, все сильнее волновала мое воображение. Я вспомнил об известном издревле феномене, когда внутри некоторого ограниченного пространства есть точка, в которой четко слышно все, что говорится в другой точке, находящейся в этом же пространстве. В данном случае речь шла о двух фокусах эллипса.

Когда заговорил Молодой Орел, я неожиданно получил подтверждение своей догадки. Индеец, указав вниз, произнес:

— Вот утес. Мы находимся на самой высокой части скальной стены, которой он окружен. Там есть два возвышения. Одно известно бледнолицым под именем Утес Дьявола, о другом они ничего не знают, а если бы знали, пожалуй, назвали бы его Утесом Великого Маниту. Но краснокожие люди называют его Ча-Маниту — Ухо Бога, а первое — Ча-Кетике, Ухо Дьявола.

— Котловина тянется с востока на запад. В восточной части одна возвышенность, в западной — другая. Какая же из них Утес Дьявола?

— Та, что в восточной части, — ответил Молодой Орел. — Все, что мне известно об этом, я услышал от Тателла-Саты, моего учителя. На одной площадке, вот здесь, Бог слушает, что говорит Дьявол, и проклинает его. А на другой Дьявол подслушивает, что говорит Бог, и поэтому избегает кары.

— В этом заложен глубокий смысл, и я непременно попытаюсь во всем разобраться. Обратите внимание, что восточная часть котловины густо покрыта растительностью, а западная — практически нет. Кажется, там даже рубили деревья, чтобы разжечь огонь…

— Так делают всегда, когда собираются на совет.

— На совет? А может, на охоту или с другой целью?

— Нет. Это место священно для каждого краснокожего человека. Оно предназначено только для больших и важных советов, на которые собираются люди из разных племен. Тут никогда не говорят о пустяках! И никогда ни один краснокожий человек не ступит в эти места, если речь не идет о большом собрании двух или более племен!

— Вот как!


— Да. Я знаю это совершенно точно. Но и на больших советах, когда здесь собирается много воинов, ни один из них не рискнет ступить в восточную часть.

— Почему?

— Говорят, там живет Злой Дух, именем которого и зовется утес.

— Очень интересно. Вы верите в это?

— Я верю в истину!

— И вы знаете ее?

— Нет. Но надеюсь узнать от Тателла-Саты.

— Вопрос только в том, знает ли он ее сам! Если бы она была ему известна, он, говоря об Утесе, выражался бы точнее. Он вряд ли назвал бы одну и ту же точку и Утесом и Ухом одновременно. Вы верите, что в восточной части обитает Дьявол?

— Я почитаю обычаи предков, не пытаясь выяснить, где правда, а где вымысел!

— Значит, и вы будете избегать появляться там, на этом священном месте?

— А мистер Бартон хочет спуститься туда?

— Да.

— Миссис Бартон тоже?

— Конечно.

— Тогда пойду и я. Я четыре года жил среди бледнолицых и все время учился постигать суть вещей, их душу. Душа для меня священна, а ее одежды — ничто!

Как говорил этот юноша! Если бы даже он раньше не был мне симпатичен, то стал бы теперь!

Неожиданно подал голос Папперман:

— Я слышу, вы хотите спуститься?

— Естественно! Утес Дьявола — наша цель! — ответил я.

— Когда?

— Прямо сейчас!

— Тогда сядем в седло.

— Незачем. Пойдем пешком.

— Ого! — присвистнул он удивленно. — Вы полагаете, что Макш Папперман пойдет пешком, ведя за поводья лошадь или мула?

— Вам никто и не предлагает. Останетесь здесь.

— Останусь? Зачем? — еще больше удивился он. — Разве я недостоин того, чтобы сопровождать вас?

— Не говорите ерунды! Вы нужны мне здесь, наверху, гораздо больше, чем там, внизу. Мы знаем, враг на подходе. Нас об этом предупредили, но, к сожалению, мы не знаем точного времени его появления. Он может явиться в любой момент, — например, когда мы будем внизу. Именно поэтому я намереваюсь идти пешком, а не ехать верхом. Лошади оставляют более глубокие следы. Возможно, нам бы удалось ускользнуть, но, чтобы потом спастись, нам пришлось бы подвергнуть себя огромной опасности…

— Понимаю, понимаю! — прервал он меня. — Я должен остаться здесь, наверху, чтобы стоять на часах и смотреть в оба.

— Естественно!

— Тогда другое дело! Прошу дать мне указания.

— Мы знаем, что сиу и юта движутся прямо сюда. Первые ожидаются с севера, вторые — с запада, то есть они не могут появиться с той стороны, откуда вчера пришли мы. Вы обнаружите краснокожих задолго до их появления и дадите нам знать.

— Как?

— Протяжным свистом.

— Вот так?

Он засунул изогнутый указательный палец в рот и попробовал.

— Да, достаточно.

— Прекрасно! Ну а насчет спуска к Утесу? Вы ведь еще ни разу не были внизу.

— Молодой Орел знает дорогу. Даже если бы это было не так, поверьте, я не сбился бы с пути, после того как отсюда увидел Утес. Идемте!

Мы снова спустились к лагерю. Наверху остался один Папперман. Я достал из чемодана разобранный штуцер-«генри» и собрал его.

— Тебе понадобится ружье? — спросила Душенька.

— Не бойся. Думаю, только для дичи, — успокоил я ее.

— Молодой Орел тоже берет с собой ружье, — констатировал индеец.

Она украдкой кивнула ему. Я понял, что она ответила на его немой вопрос, когда он рассматривал штуцер и каждое мое движение.

— Уфф! — воскликнул индеец. — Это он! Как часто я слышал рассказы об этом ружье! Могу ли я потрогать его?

— Пожалуйста!

Он взял штуцер, прижал к груди и воскликнул:

— Сколько раз он спасал Виннету, сколько раз! Такое ружье одно на всем белом свете. — С этими словами он вернул оружие.

— Возможно, это действительно так, — подтвердил я. — Многие потешались надо мной, когда я говорил им о двадцати пяти зарядах. Даже образованные люди считали меня лжецом и мошенником, хотя сами мало смыслили в оружии и стрельбе. Но теперь все иначе. В оружейном деле уже давно произошла революция. В Италии, например, майор Чеи-Риготти изобрел боевое 25-зарядное ружье, а английскому министру недавно показали новинку одного из шотландских мастеров: 28-зарядный карабин, который бьет на 3100 метров. Впрочем, о штуцере еще вспомнят, так же как и о серебряном ружье Виннету…

— Вы и его везете с собой? — воскликнул индеец.

— Да.

— Могу ли я взглянуть?

— Позже. Сейчас надо беречь каждую минуту, чтобы получше осмотреть Утес Дьявола. Когда придут враги, будет поздно. Не будем терять времени.

Как только я это произнес, послышался смех. Папперман!

— Значит, мне придется торчать наверху? Нет, без меня вам не обойтись.

Я тотчас же осознал, насколько он прав. Но вмешалась Душенька:

— Верхом? Нет уж! Мы пойдем пешими!

— Да нет же, вы поедете! — смеялся Папперман. — Или миссис Бартон хочет промочить ноги, схватить насморк, кашель, какой-нибудь катар или еще что-нибудь в этом роде? Чих вам, во всяком случае, обеспечен, как пить дать!

Он был абсолютно прав. Ни один вестмен, конечно, не растает, если промокнет, но сделает все возможное, чтобы этого избежать. Итак, мы верхом переправились на другую сторону озера, после чего Папперман возвратился назад с лошадьми. Мы же стали спускаться вдоль узкого ручья, пока не достигли места, где побывали вчера. Оттуда нашим хорошим проводником стал другой, более широкий ручей, пока он не исчез в бездне.

Оказавшись внизу, мы заметили узкую, почти отвесную расщелину, пробитую водой давным-давно. Расщелина выглядела так, будто ее вырезали гигантской пилой. То же самое мы увидели напротив. Итак, стало ясно, что котловина представляла собой полуестественное-полуискусственное озеро, которое постепенно лишилось воды. А зачем были нужны острова? Этого я пока не знал. Для меня было важно другое: древние люди достигли своей цели с помощью воды, которая, сделав свое дело, исчезла. Ручей, конечно, остался. Просверлив себе отверстие до образованного из плит дна, он тек дальше. Водный поток привел нас сначала в западную часть котловины, откуда ожидалось прибытие краснокожих.

Здесь мы обнаружили каменные плиты, видневшиеся кое-где из-под взрытой земли. Деревья были низкорослы, а кусты редки, из чего следовало, что тут частенько собирали материал для костров. Прогалины между деревьями были столь велики, что сотни людей могли расположиться здесь не стесняя друг друга. «Остров» возвышался над самыми высокими деревьями, но что этим можно сказать — ведь деревья тут были маленькие. На скалу вел ряд ступеней. На самом ее верху высился каменный «трон», откуда вожди через глашатая сообщали собравшимся о своих решениях.

Ничего достойного внимания мы не заметили. Естественно, я сразу направил подзорную трубу на «остров» в восточной части. Он был такой же высокий, как и наш, но шире и, кроме того, густо зарос кустами.

Мы отправились ко второму острову, но очень скоро сбавили темп, поскольку я и Молодой Орел наткнулись на след, который, к счастью, можно было прочитать. Кусты малины и ежевики выглядели так, словно малые дети, играя, проламывались сквозь них. Мы не показали вида, что нашли нечто необычное, и, только обойдя остров кругом, я спросил:

— Душенька, как насчет медвежьего окорока и лап?

— Разве здесь есть медведи… — тотчас насторожилась она.

— Да.

— Неужели гризли?

— Нет, этот приятель поменьше. Всего лишь безобидный плутишка — черный медведь, да еще и хромой на заднюю левую лапу. Он, кажется, ранен. Сейчас он наверху, на острове.

— Там? — Она взглянула вверх и тотчас вскрикнула: — Я вижу! Вон он глядит вниз!

Молодой Орел поднял ружье.

— Не стреляй! — приказала она. — У него такая добрая, милая морда.

Но было поздно. За секунду до выстрела медведь попытался подняться, но пуля настигла его, попав точно в глаз.

Несколько раз перевернувшись, зверь упал у наших ног.

— Как жаль! — воскликнула Душенька.

— Посмотри сюда, — обратился я к ней, осмотрев зверя. — Он не был ранен, а просто-напросто сломал заднюю лапу. Ветеринарной клиники тут нет, а посему он все время волочил ее за собой, пока мы не избавили его от мучений. А сейчас снимем с него «пиджак».

Молодой Орел понял, о чем идет речь, и помог мне освежевать зверя, показав себя ловким и расторопным парнем. Завернув тушу в шкуру, мы спокойно продолжили прерванные исследования. И здесь наверх вели ступени, но преодолеть их было довольно трудно. По обе стороны от них шли большие каменные плиты, над которыми кто-то очень неплохо поработал резцом. На первой плите мы увидели фигуру человека, который поднимался на возвышение, на второй — ужасное чудовище, поглощающее смельчаков, прежде чем те достигнут вершины. Это было недвусмысленное предупреждение: не ступать на остров! Почему? Похоже, все же здесь есть что-то такое, о чем никто не должен знать!

И все-таки мы взобрались наверх. И тут мы обнаружили полностью скрытую кустами, приземистую постройку из каменных плит, напоминавшую сторожку лесника. Рядом находилось ложе несчастного медведя. Внутри ему, пожалуй, было бы удобнее, но вход был закрыт. Удивительно, но нам удалось отодвинуть плиту. Хижина оказалась совершенно пуста. В ней одновременно могли находиться человека четыре, не больше. Для кого эта хижина? Может, для разведчиков? Находясь здесь можно оставаться невидимым, видеть и слышать все, что происходит в котловине.

Больше ничего примечательного мы не нашли. Если котловина действительно обладала удивительными акустическими свойствами, разгадка таилась где-то рядом. Я попросил жену вернуться с Молодым Орлом на другой остров и сесть на большой «трон вождей».

— Зачем? — не поняла она.

— У меня есть для тебя маленький сюрприз.

— И что это будет?

— Узнаешь.

— Ты стал таким загадочным! Надеюсь, это пройдет. Я подчиняюсь.

Она удалилась вместе с апачем. Подойдя к краю острова, я еще раз осмотрел его и пронаблюдал, как они шли, разговаривая друг с другом, пока не поднялись на остров. Я весь обратился в слух!


И тут из-за моей спины послышался веселый голос жены:

— Он не успокоится! Он в лепешку разобьется, чтобы узнать, что такое Ухо и Утес. Я его знаю.

Итак, они оба на вершине острова. Слышно все, что говорила моя жена, с того момента, как они там появились. Я видел их фигуры, хотя и нечетко.

После паузы я снова услышал Душеньку:

— Нет, понятия не имею. У него еще не было времени что-нибудь объяснить.

Из ее слов стало ясно, что апач тоже что-то говорил. Вероятно, он располагался так, что звуковые волны не достигали моих ушей. Моя жена стояла на краю острова, а Молодой Орел — в центре. Поэтому я тоже переместился в центр, как раз к хижине. Преодолевая заросли, я подумал: могут ли кусты гасить звуковые волны? Но едва я достиг хижины, как услышал:

— Нет, я никогда не пробовала медвежатины! Тут я должна положиться полностью на вас. Неужели лапы действительно самый лакомый кусочек, деликатес?

Так же четко я услышал ответ:

— Несомненно! Вкуснее не бывает!

— И в самом деле их нужно выдержать, пока не заведутся черви?

— Почти так. Но червей удаляют.

— Отвратительно!

— Ну, совсем не обязательно доводить до появления червей…

Меня это позабавило, и я громко возразил:

— Ни в коем случае! Безусловно, нужно ждать до тех пор, пока не заведутся черви. А когда лапы поджарят, червей скормить малиновкам и соловьям!

Тотчас Душенька со смехом заметила:

— Это мой муж! Ах плут! Похоже, он крался тайком за нами. Где же он прячется?

— Вот он я!

— Где?

— Наверху, у Макша Паппермана.

— Говори серьезно!

— Ну хорошо. Пусть тогда Молодой Орел возьмется за левый карман своей куртки. Там я и сижу.

— Уфф! — воскликнул тот. — Я понял!

— Что? — удивилась она.

— Он не здесь! Его голос звучит то сверху, то снизу, то справа, то слева. Он все еще стоит там, где мы его оставили. Он смог послать нам свой голос!

— Неужели правда?


— Конечно!

— Так это и есть та неожиданность, о которой он говорил?

— Очень вероятно. Вы говорите, что он не успокоится, пока не разгадает загадку Уха и Утеса?! Теперь он может быть спокоен. Все ясно.

Я согласно откликнулся:

— Он прав. Теперь мне все ясно. Я стою здесь, у хижины, и слышу вас так же хорошо, как и вы меня. Потом расскажу почему. Я послал вас на тот остров для проверки моей версии, и она подтвердилась.

— Если все так, как ты говоришь, то это похоже на чудо! — воскликнула Душенька.

— Никакого чуда, только мудрое использование закона природы.

— Оттуда, где ты стоишь, мы ведь можем подслушать собрание индейцев!

— Конечно, от начала и до конца.

— Ты действительно слышишь меня четко?

— Да, будто ты рядом.

— Я тебя тоже!

— Прекрасно! Но все же проверим, где слышимость лучше, а где — хуже.

Испытание прошло успешно. Слова звучали четко, словно собеседники находились не в двух удаленных точках, а рядом.

Прибыв в лагерь, мы узнали, что Папперман наблюдал за нами все это время. Он слышал и выстрел и сразу смекнул, что мы добыли какую-то живность. Узнав, что это был медведь, вестмен снарядил двух мулов, готовых для перевозки туши.

Не стоило забывать о юта и сиу, поэтому мы с женой забрались в наш высокогорный наблюдательный пункт. Сверху так хорошо был виден эллипс Утеса, что мне, с помощью геометрии, не составило большого труда растолковать Душеньке, каким образом, находясь в одном фокусе, мы четко могли слышать все, что говорилось в другом.

Когда доставили медведя, Молодой Орел остался на часах, а мы спустились к палатке. Папперман подробно объяснил Душеньке, как связать медвежьи лапы и закопать их в землю, чтобы те быстро размякли, оставаясь не тронутыми личинками и червями. Окорок был тщательно освобожден от жира, обвалян в золе, а потом упакован таким образом, чтобы его можно было переносить. А передние лапы медведя старый вестмен подверг другой процедуре. Решено было съесть их в первую очередь, а потому пришлось отбивать их добрый час крепкой дубинкой, которую Папперман вырезал из толстого сука.

Между тем я собрал травы, которые вестмены употребляют в качестве приправы к медвежьему мясу, когда жарят его на вертеле над раскаленными камнями. Душенька справилась с обедом великолепно: кроме жаркого она приготовила хлеб с запасом на три-четыре дня и аппетитный ежевичный пирог.

Итак, первое из взятых в Тринидаде ружей сказало свое слово, и Душенька поспешила смазать его ствол растопленным медвежьим жиром. Медвежий жир на Западе вещь совершенно необходимая; его используют постоянно, а жаркое или выпечку без него, как утверждают знатоки, просто невозможно употреблять в пищу. С древних времен медвежий жир в жизни индейцев играл особую роль. Почти каждое селение обзаводилось сараем или клеткой, чтобы содержать там медведя, предназначенного на убой. Кстати, об этом почему-то не пишут в своих произведениях «знатоки» индейской расы.

Сиу не пришли ни в тот день, ни на следующий. Мы, точнее, Молодой Орел и я, использовали свободное время, чтобы пополнить выражениями апачей словарный запас моей жены. Она хотела порадовать своими знаниями Кольму Пуши.

Лишь на третий день, к вечеру, появились те, кого мы так долго ждали. Мы заметили их издалека, когда они одолевали горный хребет. Они ехали гуськом, как прежде, когда Запад считался по настоящему Диким. Но в те времена они определенно поостереглись бы так спокойно шествовать по этой лысой вершине, где нет ни единого укрытия, а значит, и шансов на спасение.

Индейцы не были разрисованы боевой раскраской, по которой можно четко различать племена, но при взгляде на сбрую и украшения лошадей, становилось ясно, что мы имели дело с племенем юта, да еще и в смешанном составе. Мы видели вместе разных юта: диких, полудиких и покоренных. Они принадлежали к ветвям па-юта, ямпа, па-вант и даже сампичи. Среди капоте-юта я увидел старого, седовласого вождя. Мне показалось, что я узнал Тусагу Сарича, о котором подробно рассказывал в третьей части «Верной Руки». Но из-за дальности расстояния, к сожалению, черты его лица были неразличимы. Позже оказалось, что я не ошибся: это действительно был Тусага Сарич, известный мне вождь капоте-юта, примирившийся тогда с нами только вынужденно, а теперь, будучи уже на краю могилы, снова ставший нашим врагом.

Когда юта достигли котловины, их поведение изменилось: чувствовалось, что место это для них действительно было священным, и ступали они с благоговейным трепетом. Вскоре они остановились в западной части; в восточную, где мы застрелили медведя, они войти не рискнули.

Индейцы стали лагерем вокруг Утеса Дьявола — широким кругом. Ни один не посмел приблизиться к скале, не говоря уж о том, чтобы подняться на нее. Только когда разные племена собирались вместе, им позволялось ступить на Утес Дьявола и держать там совет. Нам было важно то, что будет сказано потом, а не сейчас, поэтому мы отказались от соблазна подкрасться к ним из чистого любопытства. Мы остались в лагере, намереваясь выспаться, поскольку не знали, будет ли впереди такая возможность.

Наступивший день новостей не принес — сиу не пришли. Но на следующее утро мы увидели, как часовые явились к вождям, чтобы сообщить о появлении ожидаемых. Последние шли гуськом, как и позавчера юта. Впереди ехал дряхлый, весь высохший вождь. Казалось, будто не вождь покачивался в седле, а мумия. То, что он, несмотря на возраст, предпринял такое долгое путешествие, позволяло сделать вывод о значении, придаваемом им этой встрече.

Юта приняли вождя с большим почетом. Если бы не ясный день, его фигуру смело можно было принять за привидение. Как я установил позже, это был Киктахан Шонка, Сторожевой Пес, поклявшийся погубить апачей и всех их друзей. Его сняли с лошади и усадили, как дитя, напротив вождя юта Тусаги Сарича, на груду мягких одеял. Тут же за его спиной было вбито в землю несколько кольев, чтобы старый вождь мог опереться о них.

Теперь пришел наш час: надо было занять пост подслушивания на восточном острове. Душенька ничем помочь не могла, Папперман тоже отказался сопровождать меня, заявив:

— Что мне там делать? Кто хочет подслушать индейцев, должен знать их язык. А я не из таких. Когда дело касается языков и диалектов, моя сообразительность изменяет мне. А посему я остаюсь здесь с миссис Бартон и тем самым дам ей возможность испечь пирог с ежевикой специально для меня.

Она согласно кивнула. Таким образом, я отправился вверх по склону через лес вместе с Молодым Орлом. На всякий случай мы взяли ружья. Само собой разумеется, мы соблюдали крайнюю осторожность. Вероятно, оба брата Сантэр появятся здесь. Но возможно, что они явятся сюда раньше, тайком, чтобы подслушать разговоры индейцев, прежде чем показаться им на глаза.

Достигнув цели, мы решили понаблюдать за индейцами через подзорную трубу, которую я не преминул захватить с собой. Мы насчитали ровно сорок юта и сорок сиу. Похоже, что количество было определено заранее. Рядовых воинов, тех, которые должны были напасть на апачей, среди индейцев не было.

Верховных вождей я уже назвал. Кроме них присутствовали пять младших вождей сиу и юта. Остальные были люди чем-либо отличавшиеся, а потому пользующиеся доверием вождей. Мне бросилось в глаза, что трубка мира пошла по кругу не сразу. Они приветствовали друг друга совершенно обычным образом и принялись за еду.

В первую очередь меня интересовали Киктахан Шонка и Тусага Сарич. Последнего я узнал тотчас, как только направил на него трубу. Он постарел, его лицо избороздили морщины. Острый нос Тусаги Сарича, напоминающий птичий клюв, торчал над широким ртом, обрамленным тонкими губами, а глубоко спрятанные глаза горели злобой из под пышного, состоящего исключительно из скальпов врагов парика.

Ели краснокожие довольно долго, пожалуй более двух часов. Потом вожди неспешно стали взбираться на Утес. Киктахан Шонка не смог подняться по ступеням сам. Его вели с помощью лассо и поддерживали сзади, пока он не оказался наверху. С этого момента мы оба обратились в слух.

Индейцы зажгли трубку мира. Верховный вождь юта поднялся, выдохнул дым в шести направлениях и первым взял слово. Верховный вождь сиу не мог подняться, но тоже повторил процедуру с трубкой и продолжил речь сидя. Затем говорили один за другим младшие вожди. Если бы я захотел передать здесь содержание всего сказанного этими двенадцатью ораторами, мне пришлось бы не отрываясь писать весь день. И все же это было только вступление к переговорам, которые еще должны были состояться. Целых три дня индейцы отвели на них, и мы все это время должны торчать в хижине, чтобы ничего не упустить. К счастью, очень скоро появилась хорошая причина сократить совещание до трех часов, и этой причиной оказался я сам.

Все двенадцать речей начинались с уверения, что апачи и их союзники — низкие люди, а самые низкие, каких только можно представить, — Виннету и его другом Олд Шеттерхэнд. И вот теперь этому Виннету должны возвести памятник! На горе, которую назвали его именем! Памятник из чистого золота! А золото это должны доставить все индейские племена! Из всех тайников, которые так тщательно были скрываемы от бледнолицых! И все это ради какого-то презренного апача, которого всегда называли не иначе как псом, койотом, пимо! А кто делает памятник? Янг Шурхэнд и Янг Апаначка, чьи отцы предали всю красную расу! Сейчас пока памятник нарисован на полотне и склеен из разных частей. Он выставлен на горе Виннету, и вожди, знаменитейшие мужи и женщины всех красных народов, явятся туда, чтобы увидеть эту фигуру. Даже Олд Шеттерхэнд приглашен, эта паршивая собака!

Резюме было следующим: безумному возвеличиванию апачей надо помешать любой ценой. Они должны узнать, что такого памятника достоин любой юта или любой воин сиу, а не какой-то тявкающий пес с Рио-Пекос. А потому все они и пришли сюда, на Утес Дьявола, чтобы посовещаться и решить, что делать дальше. Их решение исполнится, даже если при этом погибнет вся индейская раса.

Как только они закончили, появилось новое действующее лицо, замеченное не только краснокожими, но и нами. Человеком, шагавшим вдоль ручья, был не кто иной, как Зебулон Л. Энтерс. На его сапогах поблескивали шпоры, но лошади не было видно, Он нес ружье и вообще оказался экипированным так, как лет тридцать назад вестмены. Сиу знали его. Они не препятствовали ему проникнуть в лагерь и даже отвели на Утес. Это мы видели собственными глазами. А теперь снова услышали голоса.

— Кто этот бледнолицый? — спросил Тусага Сарич.

— Человек, которого я знаю, — ответил Киктахан Шонка. — Я звал его сюда, на Утес Дьявола. Но он должен был прийти только завтра. Почему он здесь?

Этот вопрос прозвучал далеко не доброжелательно. Ко всякого рода предателям индеец всегда относится с презрением.

— Мне пришлось сильно поторопиться, чтобы предупредить вас, — сказал Зебулон.

— Что?

— Сюда идет Олд Шеттерхэнд, ваш злейший враг.

— Уфф, уфф! — послышалось отовсюду.

И даже Киктахан Шонка вскрикнул:

— Уфф! Олд Шеттерхэнд! Откуда тебе это известно?

— От него самого.

— Так ты его видел?

— Да.

— И говорил с ним?

— Да.

— Где?

— У Ниагарских водопадов.

— Уфф! Мы знаем, что он должен прийти. Но что он уже здесь, этого мы еще не слышали. И он идет к Утесу Дьявола?

— Да.

— Чего же он хочет?

— Подслушать вас.


— Уфф! Звучит так, будто он знает, зачем мы шли сюда.

— Он знает это.

— От кого?

— Этого он не сказал. Он уехал. Мы последовали за ним и напали на его след в Тринидаде, но он уехал оттуда.

— Уфф, уфф! — снова раздалось вокруг.

Киктахан Шонка гневно выкрикнул:

— Разве этот пес еще не поседел, не потерял остроту глаз, слуха и нюха? Разве он не мог остаться на той стороне Великой Воды, в своем вонючем вигваме?

— Его жена тоже с ним, — добавил Зебулон.

— Его скво, говоришь ты? Он взял ее с собой?

— Да.

— Она была с ним у Ниагарских водопадов?

— Да. И в Тринидаде она тоже была с ним. Мы навели справки.

— Уфф! Хороший знак для нас. Он стал слаб головой. Он дряхлый старец. Кто волочит с собой скво через Великую Воду на Дикий Запад, тот уже не может навредить никому. Пусть приходит. Мы не боимся его. Он сам идет к столбу пыток, а его жену я сделаю своей скво.

Тут раздался голос Тусаги Сарича, верховного вождя юта::

— Не торопись, мой брат! Олд Шеттерхэнд хорошо знает свою скво, ты ее не знаешь. Если он взял ее с собой, то знает, что может сделать это не во вред себе. Пусть он стар, но стар не как те, кто превращаются в детей. Возможно, мы для него значим ничуть не больше, чем раньше, когда он был на тридцать лет моложе.

— Он не один, — добавил Зебулон.

— Кто с ним? — спросил Киктахан Шонка.

— Один старый, опытный вестмен, по кличке Макш Папперман.

— Слышал об одном, которого так называют. Половина его лица синяя.

— Это он.

— Этот человек спас жизнь моему самому главному противнику в нашем племени — Вакону. Пусть Злой Дух покарает его! Но этот Макш храбр и хитер. Если он с Олд Шеттерхэндом, то нам стоит принимать его в расчет.

— С ними еще один, — продолжал Зебулон. — Юный апач-мескалеро, которого зовут Молодой Орел.

— Это тот Юный Орел, что ушел к бледнолицым, чтобы научиться летать?

— Не знаю. Но слышал в Тринидаде, что он четыре года был у бледнолицых и теперь возвращается в свое племя.

— Это он! Ученик Вакона! Он шлет ему много писем и получает много ответов. Он первый из тех, кого называют «молодыми индейцами», кто говорит о гуманности и образовании, о примирении и любви. Он один из первых в клане Виннету! Наверняка он его кровный родственник. Если и он с Олд Шеттерхэндом, нам придется потрудиться, чтобы схватить всех троих и скво. Где твой конь?

— С той стороны горы. Там остался мой брат, — ответил Зебулон. — Я подкрался к реке, чтобы отыскать следы и изучить местность.

— Каким путем вы шли из Тринидада?

— Через озеро Кануби.

— Обнаружили ли вы следы Олд Шеттерхэнда?

— Нет. Но мы обнаружили следы четырех женщин, которые стояли лагерем на озере.

— Это одураченные женщины нашего племени, которых называют «молодыми индеанками». Они едут к горе Виннету, чтобы взглянуть на памятник и отдать свои наггиты. Мы не можем им помешать это сделать, но мы накажем за это апачей! Олд Шеттерхэнд упоминал о горе Виннету?

— Нет.

— А о своем маршруте?

— Тоже нет. Мы узнали только, что он намеревается идти к Утесу Дьявола, чтобы увидеть там Киктахана Шонку, вождя сиу.

— Да, глаз его остер до сих пор. Но столба пыток, от которого он столько раз уходил, ему теперь не избежать. Он должен появиться с востока, как и ты?

— Да.

— Я прикажу сейчас же обыскать округу. А ты вернешься к брату и приведешь его сюда. Совет прерван, пока мы не убедимся, что Олд Шеттерхэнда нет рядом.

Зебулон Л. Энтерс удалился тем же путем, откуда и появился. Как хорошо, что мы были осторожны и скрыли свои следы.


Тусага Сарич вместе со своей свитой покинул Утес. Они спустились вниз, чтобы принять участие в поисках. Наверху остался один Киктахан Шонка.

Итак, сорок сиу и сорок юта сейчас начнут рыскать по округе, разыскивая нас. Дело выглядело весьма серьезным. Хотя я был уверен, что ни Папперман, ни моя жена не покинут укрытие, любые мелкие, даже самые незначительные детали могли привести к раскрытию тайника. Что касается нас обоих, то и мы не могли чувствовать себя в полной безопасности. Если среди восьмидесяти индейцев найдется хотя бы один, кто не испугается Злого Духа и не побоится вторгнуться в восточную часть эллипса, он, безусловно, увидит наши следы. Необходимо было разъяснить моему юному спутнику, что в этом случае может произойти. До сих пор мы говорили с ним по-английски по той простой причине, что моя жена вообще не понимала никаких индейских диалектов, а Папперман мог выражаться от силы на полуанглийском-полуиндейском сленге. Но теперь мы были одни и я мог порадовать Молодого Орла звуками его родной речи.

— Мой юный брат понял все, что было сказано? — спросил я его.

— Я слышал все.

— Знает ли он, что теперь сотня и полсотни глаз ищут нас?

— Я знаю это.

— Он думает, нас найдут?

— Нет.

— Я тоже. Но осторожный воин готов ко всему. Нужно предусмотреть два случая. Знает ли мой брат, что я имею в виду?

— Да.

— Тогда пусть скажет.

— Могут обнаружить и нас и наш лагерь.

— Совершенно верно. Следовательно, необходимо знать, что мы будем делать в том и в другом случае. Если обнаружат нас, то бежать сломя голову к Папперману и моей скво — значит дать юта и сиу возможность осадить нас. Поэтому если вдруг это произойдет, мой юный друг должен будет тотчас уйти отсюда и вывести мою скво и Паппермана вместе с лошадьми и мулами. А я немного поработаю моим штуцером. Выход из котловины тесен. Ни один из врагов не сможет выбраться наружу, не попав под пули.

— А если обнаружат не нас, а наш лагерь? — спросил юноша.

— Тогда действуем по-другому. У Паппермана оружие. Безусловно, он заметил, что все краснокожие отправились на поиски. Следовательно, он спрячется со своим ружьем у пруда и будет смотреть в оба. Вход и выход там очень узкие. Достаточно одного человека, чтобы задержать целое войско. А мы оба тем временем зайдем с тыла. Поэтому пока нет ни малейшей причины беспокоиться. Подождем, что будет дальше.

Через час ожидания вернулся первый индеец. За ним последовали другие. Они ничего не нашли. Но приняли запоздалые меры предосторожности, выставив часовых. К нашему сожалению, они расположились на пути нашего возвращения.

Когда пришли оба Энтерса, совещание продолжилось. Вожди снова собрались на Утесе, но говорили негромко, так что теперь мы едва слышали их голоса. Эта мера была принята из-за двух белых, которым они не слишком доверяли. Когда индейцы договорились, какое задание должны выполнить бледнолицые, они позволили последним подняться на Утес.

— Вы помните, что мы с вами обсуждали? — произнес Киктахан Шонка тем же недружелюбным тоном.

— Да, — ответил Зебулон, который, похоже, вызвался отвечать за себя и своего брата.

— И сегодня готовы выполнить условия, которые были обсуждены?

— Да, готовы.

— Тогда у вас еще одна задача — загнать к нам в ловушку Олд Шеттерхэнда и его скво. Вы готовы?

— Если нам за это заплатят.

— Заплатят.

— Сколько?

— Много, очень много! Но сейчас не время говорить о цене. Если мы схватим его сами, то не заплатим вам ничего. Мы останемся здесь еще на три дня и будем осторожны. Если он придет, от нас ему не уйти, мы схватим его. Но поскольку он покинул Тринидад еще до вас, а до сих пор не прибыл сюда, мы уверены, что он изменил свой план и не поехал к Утесу Дьявола. Скорее всего, он наткнулся у озера Кануби на наших обезумевших скво. Возможно, старик развесил уши и под щебетание боготворящих его слабоумных баб поехал вместе с ними.

— Возможно, — согласился Зебулон. — Ведь мы тоже видели несколько следов.

— Значит, это точно они. Теперь вам придется постараться! К счастью, мы знаем, куда едут скво, — Тавунцит-Пайа. Вы были там?

— Нет.

— Мой знаменитый брат Тусага Сарич знает место очень хорошо и опишет вам дорогу.

Хотя мне неведом был Тавунцит-Пайа, я весь обратился в слух, чтобы не пропустить ни слова. Тем временем Тусага Сарич стал очень подробно расписывать прелести ведущего туда пути. Можно представить мое удивление и радость, когда я в конце концов понял, что Тавунцит-Пайа не что иное, как гора Наггит-циль, куда так стремились и мы. Братья Энтерс сделали в блокнотах несколько пометок для памяти, после чего Киктахан Шонка подытожил:

— Итак, ваша задача — идти по пятам Олд Шеттерхэнда и больше не упускать его из виду. Сможете это сделать?

— Разумеется. Но как мы доставим его вам? Когда и куда? И последует ли он с нами добровольно?

— Последует. Вам известно название Па-виконте?

— Нет.

— Там мы должны объединиться с команчами и кайова против апачей. Вы не должны говорить ему об этом, а только скажете, что, как вы узнали, там соберутся кайова и команчи. Неукротимое любопытство заставит его скакать туда. И тогда мы нападем на него.

— А наше вознаграждение?

— Обсудим, когда вы придете и сообщите нам, что он близко.

— Почему вы не говорите о цене сейчас?

— Потому что сегодня мы даже не знаем, чем мы сможем заплатить: животными, наггитами, товарами, оружием или вещами, которые захватим после битвы. Вы не верите нам?

— Верим…

— Тогда все! Можете идти. Мы советуем вам поторопиться, чтобы нагнать Олд Шеттерхэнда как можно скорее. Чем быстрее вы это сделаете, тем верней успех и выше оплата!

Белые спустились с утеса и подошли к своим лошадям. Гарриман Ф. Энтерс за все время так и не раскрыл рта. Вожди тоже молчали, пока не убедились, что оба ушли.

Потом верховный вождь юта изрек единственное слово:

— Подлецы.

— Негодяи! — громко добавил Киктахан Шонка. — Они недостойны и плевка. Верит ли мне мой брат, что за предательство они получат не больше, чем стоит травяной стебель или выщипанное птичье перо? — Старый сиу замолчал, а потом вдруг рассмеялся. — Они не получат даже конского волоска! Согласен ли со мной мой красный брат?

— Да. Мой брат очень умен.

— Хо! Разве надо иметь большой ум, чтобы обмануть бледнолицего?

— Но предатели потребуют, чтобы мы сдержали обещание и заплатили им обещанную цену.

— Этого мы не сделаем. Мертвецы не выдвигают никаких требований. Мой красный брат и с этим согласен?

— Да.

— А остальные?

— Да, да, да! — прозвучало в ответ.

Тут я не сдержался и громким голосом выкрикнул то же самое слово:

— Подлецы!

Установилась абсолютная тишина.


— Уфф! Кто это? Что это было? Откуда это? — услышал я через минуту.

Прильнув к подзорной трубе, я увидел, что они вертят головами в разные стороны.

— Негодяи! — добавил я так же громко.

Снова воцарилась тишина. Но я видел, как они поднялись со своих мест, один за другим. Даже Киктахан Шонка тоже встал и промолвил:

— Уфф! Это не человек!

— Да, не человек! — согласился Тусага Сарич.

— Знает ли мой красный брат, что можно прочитать на старом вампуме об Утесе Дьявола, на котором мы находимся?

— Да.

— Здесь Добрый Дух слышит все, что говорит Злой?

— Да.

— И наказывает его за это!

— И очень строго: смертью!


— А если это он, Добрый Дух? Что нам делать? Я не останусь здесь.

— Я тоже.

— Убирайтесь! — крикнул я им. — Прочь! Прочь!

Мои слова произвели должное действие. Вожди во весь дух помчались вниз, прыгая по ступеням. Только Киктахан Шонка не мог этого сделать, хотя и боялся больше всех.

— Помогите мне, помогите! — вопил он. — Спустите меня вниз!

Когда вождя донесли до лошади и усадили верхом, он отдал приказ покинуть Утес Дьявола, который в глазах этих индейцев стал еще более священным, чем прежде. Все они думали сейчас только об одном: как можно скорее унести ноги. Отказались даже от идеи дожидаться Олд Шеттерхэнда здесь и схватить его. Часовые были отозваны, после чего все восемьдесят индейцев гуськом, как и прежде, поскакали прочь.

Молодой Орел провожал их с улыбкой на устах.

— Такая победа радует меня больше, — заметил он, — чем если бы мы убили их в бою. Это победа разума и науки, а не кровавого томагавка!

— Тебе известна эта часть науки? — спросил я.

— Да. Акустика — учение о звуках. Я был у бледнолицых, чтобы научиться аэростатике и аэронавтике. Я знаю, что уже древние ассирийцы, вавилоняне и египтяне знали, как услышать все произносимое в одной точке, правильно выбрав другую. Я горжусь тем, что сегодня узнал. Предки нынешней красной расы стояли в этом знании не ниже тех народов. Наш долг — вернуть все, что потеряно. Мы просим Великого и Доброго Маниту дать нам силы для важных и прекрасных дел!

Его слова исходили из глубины души. Я отнюдь не удивился тому, что услышал. Юноша был высокоодаренным человеком. Его прекрасное, одухотворенное лицо излучало свет и добро; в нем виделись черты моего великолепного Виннету. Мне показалось даже, что в этот миг на меня взглянул он сам, мой незабвенный красный брат!

Когда последний из восьмидесяти индейцев исчез из виду, мы покинули наш пост. Но в лагерь вернулись не сразу. Прежде всего мы прошли по котловине к тому месту, где был расположен лагерь индейцев, и осмотрели его. А когда я в конце концов снова поднялся на Утес, где сидели вожди, то заметил, что на одной из ступеней лежит какой-то предмет. Я поднял его и осмотрел. Это оказались две маленькие, изящные собачьи лапки, гладко подстриженные и крепко сшитые вместе оленьими жилами. Я показал их Молодому Орлу.

— «Лекарство»! Талисман! — выкрикнул он.

— Очень вероятно! Но чей? — спросил я.

— Киктахана Шонки!

— Как же сиу мог его потерять? Ведь «лекарства» обычно носят в закрытых мешочках. Это лапы собаки, а не лисы или волка. Ведь вождя сиу зовут Сторожевой Пес. Я не сомневаюсь, что именно он их и потерял. Но как это могло произойти? Мой юный красный брат, взгляни на них. — Я подал лапы юноше.

Тот очень внимательно осмотрел их, и вернул мне со словами:

— «Лекарство» находилось не в мешочке, оно было пришито к поясу. Вот здесь четко видны швы. Они лопнули, когда вождя тянули вверх по ступеням на лассо или когда его спускали обратно вниз. Находка очень важная.

— Конечно, но дело опасное. Если Киктахан Шонка скоро заметит потерю, он непременно вернется и будет искать талисман. Если же он заметит пропажу позже, то вряд ли сможет определить, где именно потерял «лекарство» — здесь или в пути. Но ни в коем случае не будем задерживаться. Идем!

Я припрятал «лекарство», после чего мы поднялись к лагерю. Папперман, наблюдавший за нами, привел нам коней, чтобы мы не переходили ручей вброд.

— Отлично сработано! — похвалил он. — Они вернутся?

— Нет. Надеюсь, что нет, — ответил я.

— Странно! Обычно они совещаются по нескольку дней. Почему они так быстро умчались? Вы что-нибудь подслушали?

— Потерпите, моей жене тоже интересно узнать!

Душенька ждала нас с нетерпением. Увидев, в каком она напряжении, я тотчас крикнул:

— Удалось! Все в порядке!

— Правда?

— Да.

— Так садись и рассказывай!

При этом она указала на место рядом с собой, куда я, как послушный супруг, тут же опустился, не забыв, однако, дать знак Молодому Орлу стать на часах. Затем я кратко рассказал о событиях дня жене. Когда я закончил, Душенька решительно заявила:

— Итак, собираемся! Ехать нужно немедля.

С этими словами она схватила кастрюлю и кофемолку. Но я спокойно спросил:

— Куда?

— За обоими Энтерсами.

— Ты одна.

— Одна? Но почему?

— Если ты хочешь уехать прямо сейчас, тебе придется это проделать одной. Я останусь здесь.

— Что тут еще делать?

— Ничего.

— И ты хочешь остаться? — Она была удивлена. — Вы понимаете, мистер Папперман?

— Хм, не совсем, — пробормотал тот. — Но если он хочет подождать, на то есть причины, а против этого, пожалуй, ничего не поделаешь!

— Причины? У него они всегда есть!

— И всегда обоснованные? — спросил старик.

— Хм! В общем, да.

— Ну, тогда, ради Бога, сядьте на место и доверьтесь мужу! Он знает, чего хочет, и потому мы пока останемся здесь.


— Надолго?

— Вероятно, до утра.

— Это правда? — взглянула она меня.

— Да, — кивнул я.

— И ты хочешь дать уйти этим Энтерсам?

— Сегодня — да, но недалеко. Я ведь знаю, куда они едут! Или ты хочешь, чтобы мы прямо сейчас нагнали их, а потом волочились следом? Да для нас они своего рода источники, из которых мы черпаем информацию. Тем не менее я не считаю необходимым, чтобы они день и ночь постоянно были при нас. По меньшей мере это обременительно.

— Тут ты прав.

— Прекрасно! Стало быть, мы поскачем только завтра утром. А нагнать их сможем в любое время.

Душенька согласилась. Теперь мы спокойно могли приготовиться к будущему отъезду. Об индейцах пока ничего не было слышно. Сторожевой Пес, похоже, не заметил пропажи. Напомню, что последствия подобной утраты может оценить лишь тот, кто хорошо осведомлен о происхождении, значении и цене индейского «лекарства». В дальнейшем мы еще узнаем, чем грозила пропажа талисмана старому Киктахан Шонке.

Глава четвертая

НАГГИТ-ЦИЛЬ

Мы покинули Ухо Маниту и были на пути к горам Магворт-хиллз, которые Виннету и его отец называли Наггит-циль. Оба Энтерса тоже стремились туда. Но мы знали более короткую дорогу. Кроме того, подготовлены были намного лучше, поэтому обогнали их, хотя и покинули Утес Дьявола гораздо позже. Теперь мы спокойно могли ждать братьев где нам заблагорассудится. Берега реки Гуальпы представились нам самым подходящим местом. Именнно там я после смерти Виннету наткнулся на Гейтса, Клая и Саммера. Там было все, что нужно: питьевая вода, корм для лошадей и густой кустарник, в котором мы могли укрыться так, что никто не заметил бы нас, прежде чем мы его. В самой гуще зарослей нашлась маленькая полянка, на которой когда-то часто жгли лагерные костры. Здесь мы и разбили палатку.

Пока мужчины возились с палаткой, моя жена приготовила обед. Медведя, похоже, нам должно было хватить надолго. Кроме того, по пути мы настреляли индеек и курочек прерий. Таким образом, нам вовсе не нужно было заниматься поисками дичи, а оставалось лишь сосредоточиться на приготовлении жаркого.

К вечеру с той стороны, откуда мы ожидали увидеть Энтерсов, показались два всадника. Их лошади явно были утомлены. Когда они почти поравнялись с кустарником, мы узнали братьев. Каждый из них был вооружен ножом, револьвером и ружьем — прямо как в лихие стародавние времена. Поскольку мы прибыли с другой стороны, наших следов они не заметили.

Перед зарослями всадники спешились, пустили коней напиться, а сами занялись поиском хвороста для костра. Вскоре они разложили его, но не в укрытии, а снаружи. Все это они проделали специально, чтобы потом, когда наступит вечер, свет огня был виден издали. Наш уже давно потух. Учитывая, что костер Энтерсов мог выдать не только их, но и нас, я поднялся и уже готов был показаться им на глаза, чтобы предостеречь. Но тут раздался голос Паппермана:

— Можно мне с вами? Хочу посмотреть на их физиономии, когда они увидят вас!

— Идемте.

Мы двинулись к Энтерсам. Высовываться сразу я не стал, оставаясь за густыми зарослями ветвей и дав братьям возможность сначала увидеть Паппермана. Тот как ни в чем не бывало вышел из укрытия и приветствовал их:

— Добрый день, господа! Меня так и подмывает спросить: хотите ли вы быть оскальпированными сейчас или предпочтете умереть у столба пыток завтра, а может, послезавтра?

Оба в ужасе подскочили.

— Оскальпированными? Кем? — вскричал Зебулон.

— Лишить нас жизни у столба пыток?! — вырвалось у Гарримана. — Это по чьей же воле?

— По воле команчей и кайова, которые утверждают, что эта земля принадлежит им! — бесстрастно заявил старый вестмен. — Вы разожгли такой костер, словно хотите, чтобы негодяи схватили вас за глотку! Почему вы не спрячетесь в кустах?

— Потому что не боимся ни команчей, ни кайова, — усмехнулся Зебулон.

— Значит, вы в дружбе с ними?

— Мы друзья всех, кого повстречаем, будь то белый или краснокожий.

— Ладно. Стало быть, и мои! Но имена друзей мне обычно известны. Могу я попросить назвать мне ваши?

— Наша фамилия — Энтерс. Я Зебулон, а это мой брат Гарриман.

— Благодарю! А откуда вы и куда держите путь?

— Из Канзас-Сити. Нам надо на Рио-Гранде-дель-Норте. А вы что за птица?

— Моя фамилия Папперман, пришел сюда из Тринидада, а куда направляюсь — сам пока не знаю.

Тут оба немало удивились, а Зебулон быстро осведомился:

— Папперман? Может, Макс Папперман?

— Да. Меня так назвали и, к сожалению, зовут до сих пор.

— Вот так встреча! Мы ведь были в вашем отеле. Даже записались там в книгу постояльцев.

— Ничего об этом не знаю. Отель больше не мой.

— Об этом мы слышали и знаем, что до самого вашего отъезда вы жили у нового хозяина. Очень молчаливый и нелюбезный человек. Мы хотели навести справки, а он отказал нам. Нам пришлось обращаться к другим, но мы так ничего толком и не узнали. Может, вы нас просветите?

— Это в чем же?

— Речь идет о чете Бартон. Они раньше нас приехали в Тринидад, поселились в вашем отеле и должны были ждать нас там. Прибыв туда, мы услышали, что они уже уехали — буквально на следующий день. Куда — никто не знал. Может, вы что-нибудь скажете?

— Хм! С этим вопросом вы обратились прямо по адресу.

— Правда?! Тогда мы очень рады, очень! Итак, если вы тот человек, то скорее скажите нам…

Тут Папперман перебил говорившего:

— Я «тот человек»? Этого я не говорил.

— Если не вы, то кто же…

— Да вот он сам!

Он указал на меня, поскольку как раз в тот момент я вышел из зарослей, чтобы положить конец этой комедии, ибо Папперман по простоте душевной легко мог ляпнуть что-нибудь вовсе не предназначавшееся для ушей Энтерсов. Мое появление поразило их довольно сильно, но не могу сказать, что они перепугались, — скорее, обрадовались. Я посоветовал погасить огонь и следовать за нами в укрытие вместе с лошадьми. Так они и сделали.

Мою жену они приветствовали с подчеркнутой вежливостью, — Гарриман, похоже, искренне, в отличие от Зебулона, хотя он из кожи вон лез, чтобы оставить хорошее впечатление. Когда нас спросили, почему мы не дождались их в Тринидаде, я ответил без обиняков:

— Потому что нашел возможность избежать вашей компании. Письмо попало в ваши руки?

— Да, его дал нам хозяин, — ответил Зебулон. — Вы называете Корнера и Хоуи нашими друзьями, но это не так. У нас с ними были чисто деловые отношения в торговле лошадьми, пока не оказалось, что они люди нечестные. И как вам пришло в голову посчитать нас друзьями… Могу я спросить, куда вы направились из Тринидада?

Не успел я и рта раскрыть, как Душенька выпалила:

— На медвежью охоту.

Ответ был не только кратким, но и исчерпывающим: у них отпали все вопросы в отношении Утеса Дьявола.

— И ваша охота удалась? — осведомился он.

— Да, — ответил я. — Теперь у нас есть медвежий окорок. Но мы приступим к нему только на Тавунцит-Пайа!

— На Тавунцит-Пайа? — удивился он, бросив обрадованный взгляд на своего брата. — Вы знаете это место?

— Да. Еще с прежних времен.

— Нам тоже нужно туда!

— Зачем?

— По воле вождей сиу и юта.

— А! Так вы их встретили?

— Да.

— На Утесе Дьявола?

— Да. Жаль, что вы уехали. Мы охотно взяли бы вас с собой.

— Не стоит сожалеть. Я бы не смог появиться перед ними.

— Но вам представилась бы возможность взглянуть на них издалека или, может, даже что-нибудь услышать…

— Зачем? Надеюсь, что сейчас от вас узнаю, о чем там шла речь.

И Зебулон начал свой рассказ. Он назвал нам имена обоих верховных вождей. Из восьмидесяти находившихся там индейцев он сделал четыре сотни. Два часа их пребывания на Утесе он превратил в три дня. Он говорил о крайне важных переговорах, на которых он присутствовал вместе с братом, и представил все так, будто они и были главными действующими лицами. Очень дружеским в его передаче оказалось прощание, — Киктахан Шонка и Тусага Сарич даже несколько раз возвращались, чтобы пожать им руки.

— Значит, индейцы ушли раньше вас? — уточнил я.

— Да.

— Куда?

— Это большая тайна, которую мы не имеем права раскрыть ни за какие деньги. Но от вас нам нечего скрывать. Они направились к месту, которое называют Па-Виконте. Может, оно вам известно?

— Да.

— Нам подробно описали дорогу.

— И вы едете туда?

— Конечно. Там мы должны узнать окончательный вариант плана похода на апачей и их союзников. Вы хотите, чтобы мы сообщили вам обо всем, что там услышим?

— Само собой разумеется!

— Мы готовы сделать это и надеемся на вашу благодарность.

— Ваш урожай будет богатым.

— А от Деклил-То, Темной Воды, в которой погиб наш отец, до Па-Виконте, Воды Смерти, очень далеко?

— Если мне память не изменяет, близко. На месте сориентируюсь.

О том, что два разных названия означают одно и то же, я смолчал.

— Итак, вы намереваетесь ехать туда с нами?


— Конечно. Или вы не согласны?

Взгляд, который Зебулон бросил на брата, выражал полный триумф по поводу того, что я так простодушно пошел у них на поводу, хотя в действительности он сам попался на удочку.

— Мы не согласны! — буквально крикнул он. — Да что вы! Мы ведь ваши друзья! Мы так полюбили вас! Мы вообще не хотим с вами расставаться! Охотно поедем вместе с вами к Воде Смерти. И все же давайте договоримся, что за это вы покажете нам Наггит-циль и Деклил-То.

— Хорошо. Но почему Киктахан Шонка не взял вас с собой сразу? Почему он послал вас к Тавунцит-Пайа?

— Чтобы выследить скво сиу и сообщить ему о них. Он точно описал нам дорогу. По его словам, отсюда до места всего лишь два дня пути.

— Верно. А теперь слушайте внимательно! Мне кажется весьма странным, что вы просите показать, где находятся Наггит-циль и Деклил-То. Просто в голове не укладывается, почему вы раньше не разыскали эти места. В отношении Наггит-циль вам стоило только осведомиться у вождя кайова Тангуа или у его сына Пиды. А насчет Деклил-То — могу уверить, что найти какого-нибудь апача из числа тех, кто были там со мной, совсем не трудно.

— Легко сказать, но на самом деле это не так, — возразил он. — Я был у кайова. Старый Тангуа уже готов был сообщить мне обо всем, но Пида помешал ему. Почему — я не знаю. И среди всех апачей, которых я расспрашивал о Темной Воде, не нашлось ни одного, кто не отнесся бы ко мне с подозрением. Они очень осторожны, эти мерзавцы!

— Эти «мерзавцы» — мои друзья, мистер Энтерс. Нравится вам это или нет, но, если вы еще раз употребите это слово, наши пути разойдутся. Сейчас моя жена приготовит ужин. После него мы ляжем спать. А завтра на рассвете покинем это место и направимся к Тавунцит-Пайа. Вы согласны?

— Да. Но давайте мы расположимся в сторонке. Мы неисправимые храпуны, и нам не хотелось бы беспокоить леди.

Было очевидно, что они хотели спокойно переговорить друг с другом. Мне пришло в голову подслушать их, но я отказался от этой мысли. Все, что я хотел бы узнать, можно выведать более легким способом.

Во время нашей беседы с Зебулоном Энтерсом его брат не вставил ни единого слова. Похоже, у них были разные точки зрения.

Молодой Орел держался так, словно братьев вообще не существовало. Их совместное пребывание вряд ли сулило радужные перспективы. Как и говорил Зебулон, после ужина они покинули нас и появились лишь на рассвете, на запах кофе. И только теперь нам бросилось в глаза, что к седлам их лошадей крепко приторочены заступы. Папперман спросил:

— Мечтаете добыть сокровища?

— Возможно, — ответил Зебулон загадочным тоном.

— Какие же?

— Еще не знаю. Вдруг инструменты нам пригодятся! Киктахан Шонка обещал нам не деньги, а добычу. Речь идет о бонансе, или кладе. Потому мы и прихватили с собой заступы.

Парень был упоен собой. У него и мысли не возникало, что он сам всего лишь простой инструмент, который за ненадобностью будет безжалостно выброшен.

Мы отправились той самой дорогой, по которой много лет назад я ехал вместе с Гейтсом, Клаем и Саммером. И лагерем мы стали именно там, в открытой прерии, где и в прошлый раз. Костра разжигать не стали — так и уснули. На следующее утро я сообщил Энтерсам, что мы достигнем Тавунцит-Пайа в полдень. О Мэгворт-хиллз я предусмотрительно умолчал, поскольку это название упоминалось в третьей части «Виннету», которую, судя по всему, они читали и могли догадаться, что речь шла о Наггит-циль. Знать им об этом было еще рано. К моему удивлению, Зебулон вдруг спросил:

— Вы знаете горы понаслышке, мистер Бартон, или уже бывали там?

— Бывал, — ответил я.

— Там наверняка есть могилы. Две, три… Это так?

— Две я видел. Кто там похоронен?

— Вожди кайова.

— Правда?

— Да. Мне рассказывал один человек, который не раз бывал там.

— Привал сделаем у двух могил, которые я видел. Лучшего места не найти.

Все утро жена выглядела задумчивой. Мы приближались к месту, которое было для нее священным. Она ревностно чтила память о прекрасной сестре Виннету и сожалела, что никогда не приедет в Америку и не увидит ее могилы. И вот она здесь и ее желание вот-вот исполнится.

Молодой Орел тоже впал в раздумье. Временами он испытующе смотрел на меня, и опускал глаза, как только встречал мой взгляд.

Энтерсы держались от нас на расстоянии. Они ехали за Папперманом, который теперь точно знал, что можно при них говорить, а что нельзя — накануне я его проинструктировал.

Около полудня показались горы. Они становились все выше по мере приближения к ним, и вот на одной из самых высоких вершин замаячило огромное дерево.

— Все чистая правда! — указала Душенька на дерево. — Вон туда, наверх, Виннету выслал своего разведчика, да?

— Да, — кивнул я.

— Скажи, что у тебя на душе? Мне хочется плакать. А тебе?

Я промолчал. Мы объехали темные вершины с запада, чтобы спуститься в глубокую долину, которую, безусловно, хорошо помнят мои читатели. По ней мы проследовали в небезызвестное боковое ущелье, которое снова вывело нас, разветвляясь наверх. Спешившись, мы перевалили через одну из остроконечных вершин и направились прямо к лесу, пока не достигли цели. Здесь находились две могилы: Инчу-Чуны, отца моего Виннету, похороненного верхом на своем жеребце, и каменная пирамида с растущим в центре деревом, в стволе которого покоилась Ншо-Чи. Мне показалось, будто я был здесь совсем недавно. Правда, деревья стали выше, а кустарник — гуще. Но девственный покой остался таким же, каким был десятилетия назад.

— Тут лежат вожди кайова, — первым нарушил молчание Зебулон Энтерс. — Значит, мы на месте. Останемся здесь сегодня?

— Да; возможно, и завтра, — ответил я.

— Отведи их подальше! — почти взмолилась жена. — Пусть они не портят мне хотя бы первые часы!

Но Зебулон опередил меня:

— Может, мы с братом поищем свежей дичи? Или прямо сейчас займемся обещанными медвежьими лапами?


— Да, попробуйте ннайти что-нибудь, — поддержал его Кларочка. — У вас в запасе много времени. Обедать будем не скоро.

Они удалились, мы с Папперманом разбили палатку, а Душенька опустилась на колени у могилы Ншо-Чи и стала молиться. Потом она подошла к могиле вождя. С западной стороны, где все заросло мхом, грунт немного осел.

— Ты копал здесь? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Я замаскировал яму очень тщательно, но вырыл слишком много земли, поэтому со временем грунт осел. Оттого и эта выемка.

— Но здесь кто-то мог рыть и после тебя!

— Если это и так, они все равно ничего не нашли.

— Прошу тебя, не говори так уверенно. У меня на этот счет есть одна мысль.

Как правило, я прислушиваюсь к соображениям, высказываемым женой. Ее врожденная проницательность часто помогает мне, в то время как мой с таким трудом приобретенный в прериях опыт иногда уводит на ложный путь. Не будем спорить: женская интуиция превосходит мужскую. Потому я всегда жду, что скажет жена, и принимаю это во внимание.

— Когда мы приближались к этим горам, я снова и снова перебирала в памяти все, что ты рассказывал. И вспомнила слово, которое в первый раз сказал тебе Виннету. Ты не забыл, как он обычно называл золото?

— Ты имеешь в виду deadly dust?

— Да, «мертвая пыль», именно так он говорил. Незадолго до смерти он сказал, что тебе уготована лучшая судьба, чем просто обладание золотом. А ты все равно рылся здесь, у могилы его отца, только ради золота и больше ничего! Разве это не было ошибкой, мой дорогой?

— Не думаю. Золото, зарытое здесь, предназначалось не мне, оно должно было послужить благородным благотворительным целям.

— Разве дальновидный и благородный Виннету при составлении завещания не мог иметь в виду, что для «благородных благотворительных целей» можно оставить нечто лучшее, чем золото? Подумай же!

— Хм! Знаешь, Душенька, ты права. Хотя тогда я вел поиски с большим риском для жизни и в страшной спешке, это вовсе не оправдывает меня. Позже у меня было время наверстать упущенное, но я даже не подумал об этом. Никогда!

— Я тоже нет. Значит, и меня можно упрекнуть в такой же неразумности, что и тебя. Ты исполнишь мое желание?

— Какое?

— Раскопать могилу еще раз. Но тщательнее и гораздо глубже, чем тогда! Я полагаю, мы найдем самое важное! Упоминание о золоте было сделано только ради защиты настоящего сокровища.

— Как будто ты все это точно знаешь.

— Не знаю, но чувствую. Виннету был умнее и опытнее тебя в то время. Хотя ты и был его другом, тебе не удалось постичь его суть. Мы займемся, так сказать, «двойными раскопками»: в могиле его отца и в твоих воспоминаниях. Тогда мы определенно не испачкаем руки «мертвой пылью», а достанем подлинные драгоценности. Не начать ли нам прямо сейчас, пока нет Энтерсов?

— Замести следы будет непросто. Прошло тридцать лет, и, пожалуй, два-три часа роли не сыграют… Вспомни, что Тателла-Сата в письме указал на среднюю из голубых елей. Он писал: «Ее голос станет для тебя голосом Маниту, Великого и Вселюбящего Духа!» Значит, это и есть самое важное и самое главное!

— Совершенно верно! Но где эти голубые ели? — нетерпеливо вопросила Душенька.

— Недалеко отсюда. Идем.

Я вывел ее на другую сторону леса, где скалы вырастали словно великаны из земли. Там росли пять голубых елей, которые и имел в виду Тателла-Сата. Едва взглянув на ту, что росла в середине, я понял, как мне быть дальше. Но Душенька застыла, безмолвно взирая на деревья, потом вздохнула:

— Они как близнецы, только вот средняя переросла своих сестер на несколько локтей. Ветки у них одинаковые, густо обросли хвоей. И эта ель должна тебе что-то сказать? Ты знаешь что?

— Да.

— А я нет.

— Нетрудно догадаться… Ты сможешь отличить пихту от ели?

— Надеюсь.

— Тогда посмотри на среднюю ель повнимательнее! Там внизу есть несколько полузасохших веток. Пожалуйста, пересчитай их снизу вверх.

— Одна, две, три, — начала она, — четыре, пять шесть…

— Стоп! — прервал ее я. — Взгляни теперь на шестую. Это тоже еловая ветка?

— Нет, это пихта!

— Теперь ты видишь, что дерево начинает говорить?

— Ах вот как!

— Именно. Может ли ветка пихты вырасти на ели?

— Конечно нет. Настоящую срезали, а эту вставили вместо нее. Но смог бы об этом догадаться кто-то другой, кроме тебя?

— Вряд ли. Если бы ветки были зелеными, разница бросилась бы в глаза сразу. Но сейчас на них совсем мало иголок, а потому попасть в точку смог только я один, ведь раньше я был очень внимателен. Пожалуйста, убери ее.

— Сломать?

— Нет, вытащи.

Она выдернула ветку из ствола. Оказалось, что она была воткнута в заранее проделанное отверстие. Мы осмотрели его, но оно оказалось пустым. Тогда я обследовал ствол. Все ясно! Кто-то мастерски снял квадрат коры со ствола, а потом веткой приколол его назад. Под «заслонкой» я обнаружил лист бумаги. Душенька схватила его и радостно воскликнула:

— Это голос дерева! Это он!

— Конечно он.

— Какой догадливый человек!

— Да, — засмеялся я, — а какую беспримерную проницательность проявила некая скво из Радебойля, которая сразу все обнаружила!

Она в том же духе заметила:

— Разве не я увидела пихтовую ветку?.. Давай же прочтем письмо!

Поскольку дома она заменяла мне секретаршу и заботилась почти обо всей моей корреспонденции, она посчитала себя вправе сделать это. Раскрыв листки, напустив на себя важный вид, она приготовилась огласить текст, как вдруг разочарованно протянула:

— Не могу понять!

— Что — язык индейских рисунков?

— Нет. Буквы латинские, а язык непонятный.

— Покажи.

— Вот!

Строчки послания были написаны каллиграфическим почерком, на языке апачей, на очень хорошей бумаге, как то письмо, что пришло от Тателла-Саты мне домой. В переводе оно звучало так: «Почему ты ищешь только „мертвую пыль“? Неужели ты думаешь, что Виннету не оставил человечеству ничего лучшего? Или Виннету, которого ты все же должен знать, был так поверхностен, что ты пренебрегаешь поисками на большей глубине? Теперь ты знаешь, почему я сердился на тебя. Добро пожаловать ко мне, если ты это понял!»

Это было послание старого Тателла-Саты, Тысячи Лет. Мы переглянулись.

— Это ли не странно? — первым нарушил молчание я. — Он пишет то, что сказала мне ты. Я пристыжен.

— Не принимай близко к сердцу.

— О нет! По отношению к Виннету я совершил грех, который не могу себе простить. И не только по отношению к Виннету, но и ко всей его расе! Теперь я тоже убедился, что мы найдем здесь много важного!

— Потому что об этом сказал старый Тателла-Сата?

— Не только поэтому. Разгадка кроется в характере самого Виннету. Я постиг его благородство и написал о нем очень поверхностно. Это мой трех. Конечно, Виннету улыбнулся бы и простил бы меня, но мне совсем не смешно. Подумать только, ведь тридцать лет прошло зря! Почти целая человеческая жизнь! Идем, Душенька, пора начинать раскопки.

— Да, пока Энтерсов нет, — согласилась она.

— Мне теперь все равно. Постой! Они вернулись. Я слышу их голоса.

Братья подстрелили беднягу зайца, невесть как забредшего в горы. Зебулон любовался охотничьим трофеем, но я быстро поставил его на место:

— Положите зайчишку! Может, мы его поджарим, а может, и нет. Сейчас есть вещи поважнее. Я должен кое-что сообщить вам. Место, где мы находимся сейчас и останемся до завтра, вовсе не то, какое вы предполагаете. Здесь похоронены не вожди кайова, а отец и сестра моего Виннету. Тавунцит-Пайя — это Наггит-циль.

Реакция на последнюю фразу была мгновенной. Братья словно окаменели, они не двигались и молчали, будто немые.

— Вы меня поняли? — переспросил я.

Тут Гарриман рухнул на землю, закрыл лицо руками и заплакал. Зебулон устремил на меня мрачный горящий взгляд:

— Это правда?

— Зачем же мне лгать?

— Хорошо, мы верим вам. Значит, это могилы Инчу-Чуны и Ншо-Чи, убитых нашим отцом?

— Да.

— Позвольте взглянуть.

Он подошел сначала к могиле вождя, потом к могиле его дочери, подолгу разглядывая их. Наконец он осторожно, как будто шел по натянутому канату, вернулся назад, пнул зайца ногой и сквозь зубы процедил:

— Всего лишь жалкий зайчишка! Прямо как тогда, у Гейтса и Клая! Видите, мистер Бартон, я читал роман и мне запомнились все детали, даже заяц и старые голуби, которых никто не смог съесть. Я хотел бы попросить вас оказать нам любезность…

— Какую?

— Показать нам наяву две картины из прошлого этих мест, самые важные для нас. Вы меня понимаете?

— Понимаю. Вы хотите, чтобы сейчас мы сели на лошадей и я провел вас по округе, рассказывая обо всем, что произошло тогда.

— Да, это я и имел в виду.

— Я собирался показать упомянутые места миссис Бартон. Если хотите нас сопровождать, то я не против. Но думаю, вам все же лучше отказаться.

— Почему?

— По-моему, осматривать места, где отец совершал преступления, не очень приятное занятие для сыновей.

— Наши нервы в порядке.

— Итак, мы едем, а мистер Папперман останется здесь часовым.

— С удовольствием! — кивнул старик. — Не имею ни малейшего желания лечить чьи-то старые раны!

Он выразился бы и покрепче, ибо терпеть не мог обоих братьев, особенно Зебулона, который был ему прямо-таки ненавистен, и все же старый вестмен ограничился сказанным. Мы поехали назад тем же путем, которым прибыли сюда, потом свернули на юг, достигнув источника, где я в последний раз стоял лагерем вместе с Виннету, Инчу-Чуной, Ншо-Чи, Сэмом Хокенсом, Диком Стоуном, Биллом Паркером и тридцатью апачами. Об этом можно прочитать в первой части «Виннету». Оттуда мы последовали тем же путем, которым спешил я тогда, пока не услышал выстрелы, сразившие отца и дочь.

Итак, мои спутники смогли представить полную картину убийства тех, кого я так любил. Гарриман Энтерс не произнес за все это время ни слова и даже ни разу не взглянул на меня. Временами щеки его горели, он смахивал пот со лба, как будто его лихорадило. Его брат, напротив, сохранял полное безразличие. Но его глаза выдавали бурю, которая неистовствовала в его душе оттого, что не все выстрелы его отца в свое время достигли цели. Вероятно, он стал ненавидеть меня еще сильнее, чем прежде, и был способен совершить убийство. Но мне не стоило опасаться, по крайней мере сейчас, поскольку ему еще предстояло доставить меня Киктахану Шонке живым и невредимым.

Именно Зебулон заметил маленькое углубление у могилы вождя.

— Наверное, здесь вы и копали тогда? — поинтересовался он.

— Да, — кивнул я.

— Тут лежало завещание?

— Да. И не только оно.

— А еще что?

— Этого я не знаю, но надеюсь скоро узнать. Прошу вас одолжить мне на время ваши заступы.

— Зачем?

— Чтобы раскапывать.

— Еще раз?

— Конечно!

— Так вы в самом деле полагаете, что там что-то осталось?

— Да, уверен!

Тут его глаза полыхнули невообразимым пламенем и дрожащим, хриплым голосом он крикнул:


— И я вам должен дать заступы? И не мечтайте! Мы сами станем раскапывать могилу — я и мой брат!

Он бросился к заступам, бегом вернулся к нам, подал один брату и прикрикнул на него:

— Эй, не ной как баба! Ты слышишь? Это гнездо не до конца выпотрошено! Есть еще кое-что. Работать, работать!

Гарриман покачал головой.

— Оставь меня! Я не шевельну и пальцем! Будь оно проклято, все это золото и твоя жажда наживы за счет других! Ты кончишь тем же, чем и отец.

— Трус! Проклятый трус! — презрительно прошипел Зебулон.

Тут Гарриман со сжатыми кулаками подскочил к нему и гневно воскликнул:

— Кто трус — ты или я? У меня осталась хоть капля мужества, чтобы бороться, у тебя же и этого нет! Я хочу быть свободен — свободен от этого дьявола, который овладел нами и не отпускает! Он без пощады и без жалости! Он распоряжается нами и ведет нас к гибели. Он требует от нас новых преступлений или искупительной жертвы за отца. У тебя нет мужества бороться с ним, поэтому ты выбираешь преступление, а я выбираю… смерть. Так кто же трус? Ты или я?

— Я не выбираю преступление, — я выбираю золото. И если ты мне не поможешь, я заберу все один!

Он с силой вонзил заступ в грунт. Гарриман опустился на землю. В этот момент подошел Папперман, подхватил валявшийся заступ и предложил:

— Я помогу. Двое добудут больше, чем один.

Но Зебулон грубо отрезал:

— Убирайтесь! Вам нечего здесь искать! Я не потерплю никого другого!

— Ладно, как вам угодно. Думал, что окажу любезность.

Зебулон работал как сумасшедший. Он спешил, словно речь шла о жизни или смерти. Пот ручьями тек по его лицу. Яма становилась все глубже.

— Это безумие! — прошептала Душенька. — Он считает, будто все принадлежит ему! Чем это кончится?

— Для нас — ничем особенным, — ответил я так же тихо.

— А если он что-нибудь найдет?

— Ему нужно только золото, а там его нет. Он не возьмет того, что найдет.

— А если возьмет? Тогда между вами завяжется драка!

— Драка? Ни в коем случае. Доверься мне и не волнуйся. Здесь происходит важный психологический эксперимент, который я вряд ли смогу повторить при других условиях.

— Что тебе до этой психологии, когда ты можешь лишиться жизни!

— Прошу тебя, будь благоразумной! Со мной ничего не произойдет.

— Хотелось бы верить. Но все-таки дай мне револьвер! Я не раздумывая выстрелю в этого сумасшедшего, если он вздумает поднять на тебя руку!

Она говорила это совершенно убежденно. Она, сама доброта, дрожащая над каждым жучком-червячком, могла из любви ко мне убить человека… Я был тронут, но не выдал своих чувств и с улыбкой ответил:

— Если понадобится стрелять, то предоставь это дело мне. Я прицелюсь получше. А теперь будь добра…

— Подожди! — прервала она меня. — Что это?

Зебулон издал крик. Не крик, а вой! И принялся рыть с землю удвоенной силой. Я подошел к яме.

— Прочь, прочь! — рявкнул он.

— Хоть одним глазком бы взглянуть! — наигранно пролепетал я.

— Нет! Прочь, или я…

Он высоко поднял заступ, уставив на меня угрожающий взгляд. Глаза его налились кровью. Я отступил назад и продолжал спокойным тоном:

— Всего один вопрос: почему вы так громко кричали?

— Тут я вам, пожалуй, отвечу: я наткнулся на золото!

— Неужели?

— Да, здесь лежит что-то твердое и широкое. Дыра для него слишком узка. Мне надо расширить ее. Но это я сделаю сам! Не приближайтесь ко мне! — И он еще яростнее замахал заступом.

— Вот видишь, я права! — констатировала Душенька, когда я возвратился к ней. — Он хотел тебя убить!

— Он этого не сделает. Прошу тебя, не усложняй все своими страхами. Нет никаких причин для беспокойства!

Зебулон устал и вынужден был теперь чаще останавливаться, чтобы перевести дух. Его руки дрожали, а движения стали замедленными. Вдруг он снова издал крик радости:

— Отец, отец, ты здесь! Ты поможешь мне! Я знаю это, я чувствую! Благодарю тебя, спасибо тебе! — Выкрикнув все это, он повернул к нам искаженное злобой лицо и пригрозил: — Кто рискнет прикоснуться к сокровищам, того я прикончу прямо на месте! Зарубите это себе на носу!

Зебулон спустился на дно ямы, нагнулся и что-то поднял. В руках у него оказался большой глиняный сосуд. Вслед за ним появился еще один, потом еще… Поработав заступом еще минут пять, он глубоко вздохнул:

— Все! Больше ничего нет!

При этих словах Гарриман поднялся и подошел к брату.

— А, идешь! — с издевкой пробормотал тот. — Не думай, что ты хоть что-нибудь получишь. Это все мое.

— Только не твое! — повысил голос Гарриман.

— Чье же тогда?

— Все это принадлежит мистеру Бартону, никому другому. Виннету зарыл их для него одного.

— Докажи! — рассмеялся Зебулон. — Этот мистер Бартон тридцать лет назад унес то, что ему причиталось, — завещание. Все остальное он оставил тут! А сегодня сосуды нашел я. Они такая же находка прерий, как любая другая! По закону Запада найденное принадлежит нашедшему, а значит, мне!

— Ложь, грубая ложь! — Гарриман двинулся на брата. — Что знаешь ты об этом сокровище? А мистер Бартон знал о нем. Он собирался вырыть его и взять. Он просил у нас заступы. Выходит, ты одолжил ему не только заступ, но и свою силу. Ты копаешь от его имени, за него! Вот так!

— И это говоришь ты, мой брат? — зашипел Зебулон. — С чего ты взял, что я копал за него, а не за себя? Может, я сам тебе сказал это? Или он? Нет! Он спокойно наблюдал, как я работал. Когда он хотел заглянуть в яму, а я его прогнал, он подчинился без всяких возражений. Стало быть, эти пять сосудов с сокровищами — моя собственность. Хотел бы я посмотреть на того, у кого хватит наглости оспаривать это… Теперь помоги! Я хочу открыть их!

Душенька озабоченно поглядывала в мою сторону.

— Подождем, что там внутри, — успокоил я ее. — Уж конечно, не золото.

— А может, все же…

— Нет. Они слишком легкие. Терпение!

Темно-коричневые четырехгранные глиняные сосуды были украшены индейскими фигурами. Я издали узнал работу гончаров из деревень моки или суньи [68]. Верхняя часть сосуда немного прикрывала нижнюю, а место соединения было обмазано не пропускавшей влагу мастикой. Широкое горло каждого сосуда обвивали промасленные лыковые жгуты. Потому я и предположил, что их содержимое не могло быть металлом, — скорее, это что-то боящееся влаги.

— Иди же сюда, помоги! — снова обратился Зебулон к брату. — Только осторожно, не сломай!

Оба взялись за дело — Гарриман спокойно и умело, а Зебулон чуть ли не рвал оплетку.

— Проклятые узлы! — ругался он. — Как медленно! у меня нет сил терпеть! Давай быстрее, быстрее!

Когда с первых двух сосудов оплетка наконец была удалена, оба стали ножами отдирать окаменевшую за долгие годы замазку. При этом Зебулон без умолку говорил о серебре, золоте, о жемчуге, о древних мексиканских толтекских, ацтекских или древнеперуанских драгоценностях. Я выносил эту безумную болтовню только в интересах психологического эксперимента.

Наконец настал долгожданный момент: каждый мог открыть свой сосуд. Энтерсы перевели дух.

— Угадай, что там? — из последних сил прошептал Зебулон. — Золото? Алмазы?

— Не хочу гадать, — ответил Гарриман. — Открываем!

— Хорошо. Раз, два, три!..

Обе крышки были сорваны одновременно, и на свет было извлечено содержимое сосудов. Но не слышно было ликующих возгласов. Братья молча разглядывали добычу.

— Мешок! — наконец пришел в себя Зебулон.

— Да, какой-то кожаный мешок, — подтвердил Гарриман.

— Может, с золотом?

— Нет. Для этого он слишком легкий.

— А банкноты?

Глаза Зебулона блеснули. Еще бы: целых пять мешочков с банкнотами!

— Открывай! Режь! Быстрее, быстрее!

Ремни были разрезаны, а мешок вспорот.

— Кни-иги! — разочарованно протянул Гарриман.

— Книги, черт возьми, только книги! — взревел Зебулон. — К дьяволу их! — Он отшвырнул мешок прочь.

— Но что за книги? — возразил Гарриман. — Посмотри сначала. Может, там внутри деньги.

Зебулон тотчас принялся листать отброшенные было тома, но очень скоро забросил их еще дальше.

— Одна писанина! — разочарованно протянул он. — Писанина с именем этого Виннету!

— У меня тоже, — отозвался Гарриман, обследовав свою книгу.

— Так выброси их к дьяволу!

Можно представить, чего мне стоило сохранять равнодушный вид! Ведь для меня каждый листок или страничка, каждый кусочек кожи и даже лыковые завязки были священны! Я только потому и позволил этим типам рыться у могилы, что они выполнили для меня тяжелую часть работы. Но портить находку они не имели никакого права. Поэтому, когда Зебулон предложил расколоть оставшиеся сосуды, я спокойно, но твердо предупредил:

— Здесь ничего не будет разбито! В сосудах завещание великого, благородного умершего. Оно для меня дороже золота и драгоценностей.

Зебулон схватился за заступ:

— А если я все же разобью, что тогда?

— Вы этого не сделаете.

— Почему?

— Потому что прежде с вами поговорю я и вы будете лежать на земле.

— Попробуйте! Видите вон тот заступ? Так вот, сначала я разобью им сосуд, а потом разнесу ваш череп при малейшей попытке предпринять что-нибудь против меня! Давайте, начинайте!

Он поднял заступ, чтобы осуществить угрозу, и я уже сжал кулак для объявленного удара, но тут между нами появилась Душенька:

— Не ты, а я!

Она твердо шагнула к Зебулону и приказала:

— Опустите заступ!

Сказав это, она властно указала на землю. Весь ее вид говорил о том, что она привыкла повелевать. Зебулон вздрогнул от неожиданности, их взгляды встретились. И тут он опустил глаза. Опустил и заступ.

— Бросьте его! — скомандовала она.

Он послушно выполнил команду.

— Сядьте!

Он снова подчинился.

— Вот так! Теперь продолжайте свою работу, но без резких движений. Надеюсь, вы окажете мне любезность.

— «Любезность»?! — голос его зазвучал очень неуверенно. — О, эти гла