Book: С волками жить...



С волками жить...

Кира Измайлова

С ВОЛКАМИ ЖИТЬ…

Ночь выдалась темная — одни тучи на небе, того и гляди, хлынет… Может, оно и к лучшему, следов не сыскать. Ни его, ни…

Старый Тан, наверно, и самому себе не признался бы, что боится найти его следы. Боится, но непременно найдет, потому что поклялся. А если не попадется он, сгодится кто угодно. Их много в округе — вчера завывали на все голоса, будто готовились к развлечению. Он им устроит… развлечение.

Хорошо смазанная двустволка клацнула стволами почти неслышно. Лишь бы патронов хватило. И…

Тан повернулся к двери.

— Ты как, Люта? — тихо спросил он, хотя и так видел, что девочку лихорадит.

— Ну… как всегда. В черную луну хуже, — она попыталась улыбнуться. — А уж в белую — хоть прячься…

Черной луной Люта называла затмение, неважно, полное или частичное. Белой луной — те дни, когда полная луна казалась больше обычной, нависала над домами и касалась макушек вековых сосен в лесу. Правда, в ее жизни это случалось всего раз или два, но она запомнила. Она была очень умной, его Люта.

Тан вздрогнул от металлического звука: это Люта застегивала широкий ошейник красной кожи — на тонкой девичьей шее он болтался свободно, как диковинное украшение. Очень яркий, такой, чтобы издали было заметно.

— Я пойду, папа? — тихо спросила она. — Скоро уже.

— Иди. Постарайся поспать, утром рано выйдем. Его видели совсем неподалеку…

Тан и не заметил, как она выскользнула за дверь, так увлекся самодельными картами. Что ему городские, на своих-то отмечен каждый овраг, видно, куда какой зверь подался… А кто возьмет их без спроса — ничего не разберет, потому что обозначения у Тана тоже свои, понятные ему одному и дочери.

Люта же в своей комнатке поскорее стащила платье и нижнее белье: все эти тряпки будто жгли кожу — было верный признак, что уже вот-вот начнется… Тянуло броситься в воду или хотя бы в мокрую от росы траву, но какое там! Можно вылить на себя ведро воды — вон оно, в углу, — только тогда нечего будет пить, а утром жажда мучит такая, что хочется весь колодец выхлебать! Но нельзя. Отец только к вечеру рискнет открыть дверь, чтобы принести ей еды и еще воды…

«Терпение, — повторила она про себя и обтерла тело влажной тряпкой. Хоть что-то. — В нашем деле важнее всего терпение. Выдержка. Я никогда не стану настоящим охотником, если не смогу вылежать в засаде много часов, чтобы убить… особенного зверя».

* * *

— Ну, пойдем, что ли, — пробормотал Тан. — Где-то рядом эта дрянь бродит. Видели не так давно — похоже, логово-то у него в этих краях, я как чуял… И я не я буду, если не прибью его! Поможешь ведь? За мамку свою?

Собака тявкнула и устремилась в невысокий подлесок, вынюхивать след. Сколько лет ничего не получалось, так может именно теперь…

Тан шагал нешироко, но быстро, и тяжелое ружье его ничуть не обременяло, не говоря уж о тюке с припасами. О такой ли ерунде думать, когда недалеко от деревни заметили того самого? Сомнений никаких — масть совершенно не волчья, это раз. Может, где-то и водятся черные волки с проседью, только не здесь. В этих краях они… серо-бурые, что ли. Зимой немного в седину дают, и только, сивые какие-то получаются, хоть и пушистые. Ну, это во-первых. Во-вторых — очень уж большой, не всякий пастуший пес таким бывает. В-третьих — эти самые псы его боятся до того, что вперед пастухов в хижины прячутся, а стада бросают. Один смельчак нашелся, старый опытный кобель — вышел грудь в грудь… Что там было, никто не видел, попрятались от страха, но поутру увидели — крови много пролилось. Мертвого пса сожгли, а то мало ли…

Тан шел, время от времени посвистывал, слушал, где отозвалась собака, кивал своим мыслям и двигался дальше. Такой волк сам на тебя не выйдет, поди его загони… Княжьи охотники после жалобы старейшины поскакали по лесам с неделю, перепортили окрестных девок — спасибо, он заранее Люту спрятал, — выпили всю брагу да и уехали. А этот, поди, забрался в логово, приволок туда пару овец, лежал да ухмылялся. Только найти его не получалось. Тан не умел думать по-волчьи… вернее, по-волчьи кое-как выучился, да только это был совсем другой зверь. И все же он надеялся — рано или поздно мерзкая тварь как-нибудь да ошибется. Не заговоренное же это чудовище! Может, оставит отпечаток лапы на влажной земле у ручья или клок шерсти на ветке — уже что-то!

Тан смотрел себе под ноги и по сторонам, но даже подумать не мог, что глядеть нужно вверх. И что нарост мха на поваленном дереве, под которым пришлось пролезать на карачках, окажется… тем самым. Тан даже глаза запомнил, желтые, смеющиеся, выстрелил в упор раз и два, а потом пришла боль. Он успел еще свистнуть, но не был уверен, что у него получилось дозваться… и что не надо бы звать…

* * *

Люта была далеко — там следы того самого алели ярче заката на мягкой траве, пускай она давно распрямилась, — когда услышала выстрелы и свист отца. Странный какой-то, прерывистый… И еще два выстрела следом. И еще. И помчалась в ту сторону со всех ног, даже не думая, в какую ловушку может угодить. Хорошо еще, успела притормозить и принюхаться.

Когда она высунула нос из кустов, какой-то незнакомец снимал шкуру с того самого — не узнать его если не с виду, так по запаху она не могла. А отец… Отец лежал в сторонке, с ружьем в руках, будто не расстался с ним даже в смерти.

У незнакомца тоже было ружье, да не вроде Тановой старой двустволки, намного страшнее, но Люта об этом не подумала — кинулась на грудь к отцу и завыла на весь лес.

— Эй, это еще что? — незнакомец сперва шарахнулся, потом, наверно, заметил красный ошейник: — Ты его собака, что ли? Ну… сильно волкособака, конечно, но если ты меня жрать не будешь, я тебя не трону. Договорились?

Люта его не слышала — плакала так, что отзывались стаи за болотом, плакала по единственному человеку, который заботился о ней, который не считал ее…

— Эй! — Чужая рука легла на холку. — Хватит выть, а то дружки этого вот явятся, а у меня не полный патронташ. Поохотился… Знал бы, приберег. А его вот патроны мне не годятся.

Люта захлебнулась, а потом подумала: отец сказал бы так же. Сначала дело, потом уж все остальное. Поплакать она сможет и в одиночестве.

— Это вот я точно жрать не буду, а ты, если захочешь, сбегаешь, — чужак кивнул на ободранную тушу того самого.

Как так, пришел человек… и убил его? Даже не понял, кого именно?

— А вот шкура знатная, шкуру возьму, — продолжил незнакомец. — Ну и, конечно, человека этого надо похоронить честь по чести. У него ведь наверняка родня есть в этой вашей деревушке…

«Нет, никого», — подумала Люта.

— Нет, никого, — ответил староста, когда чужак, пыхтя и надрываясь, стащил тело Тана вниз. — Только дочка, но она никуда не выходит. Не знаю, что с ней, Тан никогда не говорил. Болеет, что ли. Собаку вот знаю. Тан сказал, что стал неважно видеть, поэтому заказал ей красный ошейник — а то так выскочит из кустов, он и пальнет, не признавши… Она не страшная, не бойтесь. На волка малость смахивает, но у нас половина таких.

— Я и не боюсь, — чужак погладил Люту меж ушей.

Его звали Айлан — тоже чужое имя, нездешнее. И лицо нездешнее, со светлыми серыми глазами, но черное от загара, — Люта даже не представляла, где так можно загореть. Еще б он не брился наголо, можно было бы и влюбиться.

— Тан этого зверя сколько вываживал… — пробормотал старейшина, глядя на шкуру. — Сам будешь выделывать, уважаемый, или доверишь нашим мастерам?

— Вашим мастерам я почти что угодно доверю, но такая добыча… — Айлан погладил черный мех. — Тут только самому. Да только где?

— Так к старому Тану и иди, он шкурами промышлял, у него все найдется.

— А… а дочка?

— Говорю ж — она в деревню не выходит. Вообще на люди не показывается, — пояснил староста. — Скажешь ей, что случилось, похоронишь Тана за домом, мотыга у них есть, уверен. Ну и собаку вернешь… хотя на кой она дочке-то?

— Мало ли… А как она одна жить станет, если на люди не показывалась?

— Это уж не твое дело, — отрезал староста, и Люта благодарно ткнулась носом в его руку. — Спроси, можно ли пользоваться вещами Тана. Думаю, она разрешит, а нет, тогда уж вернешься.

Поблагодарив, Айлан понес Тана обратно. На этот раз ему дали мальчишку в помощники, но от того было больше шума, чем пользы, и Айлан скоро прогнал его назад в деревню.

— Что б тебе пониже не поселиться, — бормотал он, входя во двор.

Хотя какой там двор — три на три шага, Тан ведь даже птицу не держал — охотой промышлял.

— Девушка! — позвал Айлан. — Дочь Тана!

«Забыл спросить имя. Все забывают», — невольно фыркнула Люта.

— Куда запропастилась? А, может, в лес ушла, по ягоды… хотя тут такие ягодки, что лучше дома сидеть!

Яму Айлан копал долго — на этом-то каменистом склоне. Спасибо, место выбрал хорошее — меж корявых корней еще не старой, могучей сосны.

— Нельзя же просто вот так на камень… — проговорил он, оглянулся и встретился взглядом с Лютой. — Как думаешь, можно войти в дом? Хоть покрывало взять…

Она порысила впереди, поддела носом крючок, показала, что брать для погребения… вернее, рычала и наступала на Айлана, пока он не сел на сундук, не хлопнул себя по лбу и не принялся рыться в тканях.

— Темное, да? Потому что немолодой мужчина, — очевидно, Айлан успел запомнить кое-что из принятого в этих краях. — Что ж, это подойдет, наверно…

Он бережно окутал тело Тана несколькими витками темно-синей ткани, опустил его в яму. Люта за ремень приволокла двустволку и хотела бросить вниз, но Айлан перехватил ружье за цевье.

— Ты чего это! Такое — в могилу! Нет уж, пусть служит во славу хозяина на этом свете… То есть я отдал бы его дочке покойного, — добавил он, видя оскаленные зубы, — если бы она хоть показалась. Но вряд ли она им пользоваться умеет. И отдачей ее снесет… вон в те кусты!

«Умею! Не снесет!» — Люта могла только рычать и крепче цепляться за ремень, но Айлан уступил.

— Пускай ржавеет, мое какое дело, — мрачно сказал он, когда она утащила двустволку в укромное место, и принялся закапывать яму. — Ну… покойся с миром, добрый человек, а я пойду шкурой займусь. Эй, собака, покажи, где у вас там что для выделки хранится!..

Поздним вечером, когда шкура того самого повисла на распялках, Люта села возле свежей могилы и завыла. Айлан в доме от неожиданности разлил кипяток и то, что пытался приготовить. Хотел выругать дурную псину, но устыдился — она ли ему не помогла? Потом прислушался — не собачья и не волчья тоска сквозила в ее вое, и от этого пробирала жуть.

Она выла так всю ночь. Днем спала, не мешала Айлану заниматься чем угодно — он хоть одежду простирнул, перебрал свои припасы, решил, чего нужно прикупить в деревне. Мог бы и у покойного Тана прихватить, но посовестился — дочка-то где-то здесь, чем она проживет? Хозяйства-то никакого!

А куда запропала… Кто ее знает, может, в подполе прячется, может, в сарае, может, где-нибудь в кустах поблизости. Айлан не стал искать — подумал, что этак напугает странную девицу еще сильнее. Если они с отцом жили на отшибе и с людьми не общались, кто знает, чего этот Тан ей наговорил! Может, что все незнакомцы спят и видят, как бы ее снасильничать… Оно, конечно, и таких мерзавцев хватает, но собака на что? Неужто даже при ней девушка не рискнула бы показаться незнакомцу? Или это такая краса неземная, что даже луна померкнет пред ее ликом, а давно обезножевший старец вскочит и погонится за юной прелестницей?

Развлекая себя этими мыслями, Айлан доел свое немудрящее варево — обычно ему все равно было, чем питаться, лишь бы сытно и не отравиться, — запил водой и прислушался.

Собака по-прежнему выла. Как начала, едва луна показалась, так и не умолкала.

Разувшись и неслышно вышел на крыльцо — собака покойного сидела в головах могилы. Широкий красный ошейник с начищенными бляхами был хорошо виден даже в темноте.

Полная луна скользнула за тучи — уже не полная, немного пошла на убыль, — и Айлан вздрогнул.

— Ну почему-у-у-у-у? Зачем остави-и-и-ил? Как мне жи-и-и-ить?

Он готов был поклясться, что слышит это в вое собаки, но глаза — глаза бывалого охотника — его не обманывали.

Возле могилы сидела худая белокожая девушка с коротко остриженными волосами и выла так, что отзывались волки за болотом.

А потом она замолчала. И повернулась к нему.

Айлан снова готов был поклясться, что никогда ему не было так страшно, даже когда он стрелял в черного оборотня! Но только до тех пор, пока он не увидел красный ошейник и не сообразил, что это означает.

У девушки были человеческие глаза, заплаканные, красные, но человеческие. И еще — он сразу понял, почему дочь Тана никогда не выходит на люди. У нее был шрам через половину лица: казалось, она подмигивает и усмехается даже сейчас, с потеками слез на щеках.

— Ты так замерзнешь, — сказал он, скинул куртку и накинул ей на плечи. — Пойдем в дом. Скажешь мне, что случилось?

— Скажу. Только уже все равно. Ты убил того самого. Вон висит, — девушка покосилась на распяленную шкуру.

— Ты… обиделась, что это я его убил, а не Тан? — произнес Айлан первую пришедшую в голову глупость. — Так я добил. Твой отец хорошо ему шкуру попортил, утром покажу, куда именно угодил. Будь это хоть самый-пресамый оборотень, он все равно бы сдох к утру. Я просто вовремя рядом оказался.

— Почему?

И после этого короткого вопроса охотник на оборотней вдруг понял, что просто выстрелить твари в пасть — самое малое дело…

— Оденься, а потом поговорим, если хочешь, — выкрутился он, но это неожиданно помогло.

— Да, верно, папа же говорил… — сказала девушка. — Нельзя ходить раздетой, ни в коем случае нельзя. Я сейчас приду. Не убегай — найду по следу.

«Даже не сомневаюсь…» — подумал Айлан, добыл из вьюка фляжку и сделал один глоток — больше нельзя было, чтобы не потерять ясность рассудка.

* * *

Она вернулась одетой точно так же, как здешние деревенские девушки: длинная рубаха, поверх — плотная то ли тканная из лоскутов, то ли вязаная юбка длиной чуть ниже колена, шаль на плечах. Недешевая шаль, отметил Айлан, наверно, Тан баловал дочь. Хотя перед кем ей красоваться?

Голова у нее была повязана опять же по-деревенски, но не по-здешнему. Здесь девушки любили выпустить из-под платка длинные косы, а тут… даже волоска не выбивается. Хотя чему там выбиваться-то?

— Зачем смотришь? — спросила она.

— Сравниваю, — честно ответил Айлан. — Здесь не так голову покрывают.

— Я знаю. Но мы не здешние, всем известно. А если ты про косы… отрезала. У нас так положено, когда горюешь по близкому.

— Ошейник сними и спрячь, — посоветовал он, попытавшись перехватить взгляд светло-карих глаз, но не преуспев в этом. — Хотя… Все равно могут заметить, что показываешься или ты, или собака.

— Собака дом сторожит… А почему ты решил, что я покажусь? — встрепенулась девушка.

— А жить чем будешь? Одной охотой?

— Припасы есть…

— Надолго хватит?

— Мне одной, может, на полгода. С охотой точно не пропаду.

— А одежда? Ты еще… — Айлан присмотрелся. — Сколько тебе лет?

— У нас считают вёснами.

— Неважно! Вёсен сколько?

— Шестнадцать полных.

— Ну так ты еще вырастешь. Если не вверх, то вширь. Только не говори, что Тан запас материю, а ты шить умеешь!

— Умею. Заплатку поставить, шов сделать… А так вот, — она расправила юбку, — тоже могу, но плохо. Мама не успела научить.

— Значит, когда-нибудь тебе придется пойти вниз, в деревню, и купить что-то, — зачем он убеждает девушку, Айлан и сам не знал. Особенно с учетом ее настоящей природы… Пусти оборотня в деревню! — Ай… да у тебя же и купить не на что…

— Я настреляю зверей и выделаю шкуры, — сощурилась она, не поддалась, не сказала, что у отца есть зарытая кубышка, — и в них не будет дырок, какие ты понаделал из своего ружья. Только прежде папа продавал. Но ты прав, теперь мне придется самой.

— Тебе дадут меньшую цену, чем ему.

— Это почему?

— Потому, что ты девушка, потому, что одна, некому за тебя вступиться. А еще… — Айлан осекся.

В деревне хватит дурных голов — заберутся на гору, чтобы проведать странную девицу, а чем это кончится…

— Папа предупредил, что так может случиться, — сказала она.

Клацнул затвор, и в лицо Айлану уставились два ружейных дула. Где… Как… Как она спрятала двустволку?! И ведь держит легко, словно у нее не руки-веточки, а здоровенные ручищи, как у него самого…

— Тебя я не убью, — спокойно сказала девушка и опустила ружье. — Но только потому, что ты прикончил того самого и помог достойно похоронить папу. Похоронить я сумела бы сама, а убить того…

Она вдруг съежилась на скамье, но тут же распрямилась.

— Откуда ты там взялся?

Айлан поежился — взгляд у нее был не хуже, чем те дула. Те черные, правда, а глаза у девушки — светло-карие, почти желтые.

— Я Айлан, — додумался он сказать. — А ты?

— Отец звал Лютой. Так откуда ты появился? Да еще вовремя…



— Наняли.

В общем, больше ничего и не скажешь, но под немигающим взглядом Люты он рассказал, что знал. Всего ничего: сказали — где-то в этих местах, то ли за перевалом, то ли возле промышляет волк-оборотень. Не то чтобы их тут не знали и чересчур боялись, охотников-то хватало. Но именно этот — особенный. Огромный, силы такой, что может унести теленка, не то что овцу или козу, а еще совершенно бесстрашный.

— И ты пошел искать?

— Конечно. Мне вперед немного заплатили, а какая разница, обычных оборотней стрелять или такого? Я подумал — вдруг вожак? Тогда стая разбежится, полегче станет…

— У них не бывает вожаков. Оборотни все одиночки… если только пара не сойдется, но это… — Люта развела руками, но Айлан понял.

Какая там любовь, если назавтра надо разбегаться по деревушкам и крохотным селениям и молить всех богов, чтобы не заметили…

— А как же этот? Черный?

— Он пришел откуда-то издалека, так я поняла по его песням. Зачем — не знаю. Почему — тем более. Может, прогнали, может, луна позвала…

Люта надолго замолчала.

— Ты сама-то… как? — выговорил наконец Айлан.

— Так вышло… — она опустила голову.

— Скажи! Я же чужой, я уйду и…

— А откуда я знаю, что ты завтра в деревне всем не растреплешь, кто я такая? — неожиданно ответила Люта, и ему показалось, будто у нее на загривке встопорщилась шерсть.

— За чем бы мне?

— Да ни за чем. Выпьешь — слова сами потекут, — явно повторила она чужие слова.

— Не пью я. Местное — никогда не пью, — поправился Айлан и показал фляжку. — Вот это все, что при мне. Глотнул, да, но…

— А раз так, ни к чему тебе знать, что и как, — отрезала Люта и встала. — Уходи.

— Что, прямо сейчас?

— Утром уходи. Шкуру забери — хочешь, продай, хочешь, себе возьми. Не нужна мне во дворе эта падаль!

Она захлопнула свою дверь, задвинула засов, осела на пол. Не заплакала — плакать Люта умела только по-волчьи, но луна уже угасла. Еще тревожила, но не звала за собой, и ничего не вышло, только жалобный скулеж.

Никак не получалось осознать, что отца больше нет, но по всему так выходило — свежая могила, чужак в доме, а еще — ружье в руке. От него остро пахло металлом и свежей смазкой.

«Мне придется выйти к людям, — повторила про себя Люта. — Дичи настреляю или так наловлю, проживу. Жалко, капусту и всякий там горох растить не умею. Мама не успела научить…»

Ей было всего ничего, когда родители подались на ярмарку. Отец всякий год проклинал этот день, а Люта не могла понять, почему. Если б не они, тот самый набросился бы на других людей. Разве мог ее отец настолько их не любить, чтобы желать им такой участи?

Тан не мог ответить на ее вопрос. Говорил лишь: ехали мирно, а потом лошадь вдруг встала, всхрапывая от ужаса. Спасибо, не понесла…

Перед ними был он. Тот самый.

У Тана тогда не было ружья, только топор да дубина, и того самого он принял за взбесившегося пса и старался не подпускать близко. Не вышло — мерзкая тварь поднырнула под брюхом остолбеневшей лошади, выскочила из-под телеги и кинулась на мать Люты. Та отбивалась, но что толку? Все, что она могла, — закрыть собой ребенка, и то зверь располосовал девочке лицо…

Описывать долго, а минуло всего ничего до той минуты, как Тан всадил топор в бедро твари. Не убил, но покалечил — хромал тот самый теперь знатно! И удрал обратно в лес…

Тан тогда бил лошадь, как никогда прежде, чтобы очухалась, стронулась с места и развернулась, заставил ее взять в галоп, чуть не разбил телегу, но жену все равно живой не довез — истекла кровью. Люта выжила, только шрам остался, да еще говорить почти разучилась — наверно, от испуга. Ну, все так думали и жалели ее — замуж никто не возьмет, хоть бы с каким приданым, а его и так маловато.

Ну а потом Тан вдруг продал дом, лошадь с телегой, вещи, какие были… Что осталось — нагрузил на себя, взял за руку Люту и сказал: там, за перевалом, живет лекарь, который может помочь дочке. К нему, мол, иду, не поминайте лихом да приглядите за могилой жены и наших родителей, сделайте милость…

Что делается за перевалом, знали разве что охотники, но они народ неразговорчивый, даже между собой едва парой слов перекинутся.

По эту сторону так же. Никто не знал, откуда взялся странный человек, почему решил поселиться в лощине у горбатой горы… Сказал — охотник, ну и что? Шкуры на продажу носит, покупает кое-что… Чего еще надо?

Знали бы они, что зайцев Тан поначалу ловил силками, а первого своего волка забил дубиной, и то больше от страха, что Люту нечем будет кормить — так-то волк сам бы сбежал. Потом только купил ружьишко в долг, плохонькое, но все лучше, чем ничего. А потом уж, когда расплатился, эту двустволку. Вот с ней уже и на оборотней стал ходить, и то странно как-то: сперва обходил деревни, расспрашивал о том о сём, а там то приносил шкуру, то нет… Непонятный человек!

Вот о дочери его многие кумушки пытались разузнать, — покупал же он то, что нужно сперва девочке, потом девушке! — но и они отступились. Надоело языками о ней чесать — решили, что она урод или вовсе неходячая, да и умолкли. А там и оборотень пожаловал, да какой, не чета прежним недомеркам! Год говори о нем — всего не переговоришь!

* * *

Айлан ушел рано утром — Люта слышала. Еще б не услышать, если он сперва долго собирался, а потом позвал под окном:

— Люта… Шкуру в самом деле возьму — меня ж наняли, сама понимаешь. Продам тут, в деревне, скажу, что две трети твои. Это же твой отец выследил тварь… и почти убил. Я только дострелил. Тебе много чего понадобится — вот и скажешь, что тебе должны. Деньги оставлю у лавочницы Трюдды — она на вид грозная, но сироту не обидит, точно. Слышишь?

— Слышу, — ответила она и добавила зачем-то: — Стелись-стелись дорога от порога до порога, ни кочки тебе, ни коряги, и чтоб заросли все овраги…

— А дальше? — после паузы спросил Айлан.

— Не помню. Это мамина присказка. Папе говорила на дорогу.

«Только нам не помогло, — мелькнуло в голове. — Может, потому, что папа все время отвлекал? И она не договорила?»

— Дому этому — благодарность моя, — помолчав, произнес Айлан. — Хозяину дома этого — вечная память моя. Хозяйке дома этого… ничего у меня для нее нет, только пожелание удачи. И не забывай смазывать ружье.

— Я не забуду… — прошептала Люта, глядя в мутное окошко, как он уходит.

Отец научил — разобрать механизм проще некуда. Протереть, смазать. И патроны. Патронов осталось мало — тех, что на крупную дичь. На мелкую хватает, но если какому-нибудь безобразнику еще можно всадить заряд дроби в задницу, волка вроде того самого это не напугает, только разозлит.

Люта весь день сидела и считала — сколько чего осталось и сколько ей нужно на зиму. Одной, без отца — так странно было об этом думать. Она ела меньше, да и в лесу могла поживиться, хотя всегда приносила Тану зайцев и куропаток, он так вкусно их готовил…

«Выть будешь под луной», — сказала она себе, когда слезинка капнула на обрывок бумаги. Выходило, не так уж много ей нужно, но вот чтобы затащить все это наверх, придется кого-то нанять. Нельзя показывать, что она сама может нести мешок муки и не запыхаться.

Отец говорил — тут любят девиц в теле. И хорошо, может, не польстятся. Тем более, лицо…

«Выть будешь под луной, — повторила себе Люта. — И по отцу, и от обиды. Пока надо найти приличную одежду… Ай, одежду забыла вписать! И порох, и…»

Только через неделю она отважилась спуститься в деревню. На нее косились и показывали пальцами, но только из-за спины, потому что за плечом у нее висела двустволка Тана.

Люта всю неделю уходила подальше в лощину, где выстрел не слышен от деревни — это они проверяли с отцом, — и упражнялась. Айлан все-таки был прав — отдачей ее сносило в кусты и синяк на плече болел, но в цель она неизменно попадала. А раз так — какая разница?

Потому она и зашла первым делом в оружейную лавку. Тан описал ее достаточно подробно, поэтому Люта сразу свернула туда, но поняла, что ее там не ждут. Торговец обсуждал что-то с незнакомым бородачом, а на ее робкое «Скажите…» отмахнулся:

— Девочка, за булавками — вон туда! Не мешай!

Люта могла бы отвлечь их, но не стала.

«Лавочница Трюдда, — вспомнила она. — Где ее искать?»

Спрашивать у оружейника она не рискнула, но первый же попавшийся мальчишка указал на островерхую крышу, вызывающе зеленую среди унылых черепичных-красных.

— А вы кто, госпожа? — жадно расспрашивал он, шлепая рядом по лужам. — Охотница на оборотней? У нас тут был один недавно — ух, какую шкуру принес! А у вас есть что? А…

— Замолчи, — тихо сказала Люта, — не то услышат и придут за тобой.

Нехорошо обманывать детей, но ей уже было плохо в этом шумном месте, а мальчишка трещал хуже сороки…

В лавке было тихо и темно, окликнуть Люта не решалась, да так бы и ушла ни с чем, но тут в углу кто-то зашевелился, и к прилавку вышла хозяйка.

Роста в ней было с две Люты. Ну ладно, полторы.

— Чего? — зевнула она.

— Я дочь Тана, — ответила Люта. Внутри у нее все оцепенело от ужаса — много лет ей не приходилось говорить с людьми… или не совсем людьми. — Айлан сказал, что оставил мою долю у вас.

— А если он солгал?

— Догоню и убью, — сказала девушка. Придется подождать, конечно, но ни один человек не уйдет от оборотня.

— А если солгу я? — Трюдда навалилась грудью на прилавок, и он затрещал.

— Тебя труднее убить. Но не невозможно, — сказала Люта.

Похоже, в жилах лавочницы течет кровь великанов, а их зубами не взять. Так на что ружье дано!

— Тан сказал точно так же… Значит, тот захожий парень не солгал, и Тана больше нет?

Люта помотала головой.

— Я теперь вместо него, — сказала она. — Мне нужны припасы и деньги, а то из оружейной лавки меня выгнали.

— Сама справишься? — спросила Трюдда.

— Да. Только если деньги будут. В патронташе-то… мало уже.

— Э, только ты без грабежа! — гулко расхохоталась лавочница. — Вылитый папаша… А лицо… это они тебя?..

— Если б они, я б на четырех лапах бегала, — фыркнула Люта. Так они условились говорить с отцом. — Веткой хлестнуло, спасибо, глаз цел. Я тогда совсем маленькая была.

— А чего никогда к нам не выходила? Отец не велел?

— Не велел. Теперь пришлось.

Трюдда помолчала, потом заворочалась за прилавком, вышла на свет — громадная, но соразмерная женщина, взяла Люту за подбородок и повернула к пыльному окошку.

— На него похожа, — заключила она и вдруг сменила тему: — А тот мальчишка-то не соврал? Он черного оборотня положил?

— Выследил его — отец. Добил — чужак, — коротко ответила Люта. — Отец… не успел уже…

— А ты где была?!

— Меня он на такую охоту не брал. Говорил, рано еще, — если говорить коротко и отрывисто, то не расплачешься.

— Ох, глупые оба… — Трюдда сгребла ее в охапку с ружьем вместе, прижала к необъятной груди. — Ну, поплачь, поплачь, полегчает…

Тщетно — глаза у Люты были сухими, ни слезинки не удалось выдавить.

«Запах… — трудно его не ощутить, когда тебя вдавливают носом в чужое тело. — Я знаю этот запах!»

Сладковатый, но не приторный, — так пахнут летние цветы на жарком солнце. И вроде бы пудра и помада — у мамы было немножко для самых важных праздников, и Люта запомнила запах. И еще что-то…

От отца пахло вот так, когда он возвращался из деревни. Не всякий раз, но случалось. Он говорил: «Хватит меня обнюхивать, просто зашел позабавиться!» Вот, значит, где и с кем он забавлялся…

— Я соберу, что обычно твой отец на зиму брал, — сказала наконец лавочница и отстранилась.

Зря — так забавно было слышать, как слова отдаются в ее груди, будто в гигантской бочке.

— Мне не надо, что отец брал. Я такое почти не ем. Лучше я другое возьму, — осмелилась наконец выговорить Люта.

— Ну так говори, что тебе надо!

— Так откуда мне знать, что у вас есть? Вот. Я написала, сколько нужно, — Люта протянула бумажку.

— Ты тоже грамотная? Надо же… — Трюдда вздохнула и уставилась на ровные буквы. Чему удивилась-то? Чем еще заниматься, пока отца нет, а по дому все переделано? Только прописи выводить. — Н-да… тебе меньше надо, ясное дело, но запас карман не тянет. Вдруг снегопад? Не спустишься…

— Хорошо, можно побольше, — согласилась Люта и деланно спохватилась: — А донести как? Отец сам таскал, а я…

— Осла дам. Если не враз, то в два уж точно довезешь, — подумав, ответила Трюдда.

— Спасибо, госпожа Трюдда… — пониже поклонилась Люта.

Спина не переломится, говорил отец, а относиться станут лучше.

— Ладно, — лавочница достала из-под прилавка засаленные листки и грифель. — Сейчас посмотрим, на сколько это потянет… Ты на всю зиму посчитала, уверена? Тан спускался в любую метель, а сможешь ли ты, не знаю…

— Смогу, — сквозь зубы ответила Люта.

Вышло как-то… Немного. А много ей и не надо, она охотой проживет. Вот овощей в погреб кинуть — это хорошо, но не мешками же! Следи еще за ними, перебирай! Молоко она терпеть не может, без сметаны потерпит до весны, сыр… тоже хорошо хранится, что уж там о всякой крупе говорить. Овес, положим, Люта не любила, но отец сказал, чтоб ела хоть раз в неделю, значит, надо. Но есть и кое-что повкуснее… И соль не забыть!

— Да тут и одного осла много будет, — сказала Трюдда, подсчитав. — А… Ты ж еще оружейную лавку ограбишь, а там всяко-разно тяжелое. В самый раз. Вот, держи сдачу.

— Мне бы еще ткани, — Люта дернула себя за кривобокую юбку. — Так по лесу не находишься…

— А сшить?

— Я и сшила…

— Гм… да, понимаю, — Трюдда деликатно отвела глаза. — Иди пока за… чем тебе надо, а я пока позову вдову Эльви. Она шьет хорошо и берет недорого.

— А ткань? — упрямо спросила Люта.

— Всё вместе посчитаем, — ответила лавочница и чуть не силой вытолкала ее на улицу.

Люта посмотрела по сторонам. Вот, значит, как живут люди… Нет, лучше уж на горе — там чисто. Только никто не живет, и мальчишки не бегают стайками, не запускают кораблики в лужах нечистот…

Она поправила двустволку за плечом и направилась обратно в оружейную лавку. И огорошила хозяина словами:

— Я принесла деньги! Дай мне дроби, а еще…

Это «а еще» затянулось надолго, но из лавки Люта вышла со всем, что ей было нужно, а еще с хорошим ножом. Хозяин уверял, что это дрянь, а не нож, но разве она не чуяла? Может, некрасивый, корявый какой-то, но он был точно Люте по руке. Глотку перерезать сгодится, все равно, кому, а что еще нужно?

Когда она вернулась к Трюдде, осел уже стоял нагруженный всяким-разным, а почуяв Люту, испуганно закричал.

— Неужто понимает — лезть ему на самую верхотуру? — лавочница обняла большую голову, мягкие уши, подула на морду, и осел успокоился, затопотал у входа в лавку.

— Это вот Эльви, — указала Трюдда на едва заметную, словно тень, стройную женщину. — Шьет, чего пожелаешь. Ну, ясное дело, не сию минуту, дня два-три ей нужно.

— Позволь-ка, обмерю, — негромко сказала Эльви и словно обвилась вокруг Люты. — Да, тут крой непростой…

— Погоди… — перебила Трюдда и обратилась уже к Люте: — Скажи, что тебе надо?

— Такое, чтоб по лесу ходить: рубахи вроде мужских, штаны… Я могу отцовские перешить, но они уже… совсем старые, — опустила голову Люта. — Год выдержат, на второй я заплатки поставлю, а там…

— Молчи лучше!

— Платье для праздника у меня есть. Мамино, — сказала зачем-то Люта. — Ушью. Оно не такое, как у вас носят, но вдруг не прогонят, если приду?

— Я им прогоню! — рявкнула Трюдда. — Обувку бы тебе еще…

— Зачем?

— Ну… летом-то тепло, а зимой ты отцовские сапоги станешь донашивать? Ладно куртку, подпоясала потуже — и хорошо, но они-то тебе небось велики вдвое!

Люта чуть не взвыла — сколько же всего нужно людям! Не холодно ей босиком на снегу, не холодно!

Вслух же сказала:

— Деньги лучше поберечь. Я как шкур добуду по осени, тогда и приду. Сапоги же стачать не очень долго? Мне же самые простые нужны, лишь бы прочные. И… пускай деньги будут у вас, госпожа Трюдда. У вас никто не отберет.

— А… кха… Да, никто не отберет! — согласилась та. — Иди, а то темнеет уже!

— А осел? Я его напою, только не знаю, чем кормить.

— Отпусти, сам домой придет. Иди, девочка, иди…

Они с Эльви долго смотрели вслед уходяшей Люте, потом переглянулись и пошли в дом, где уже кипел на огне котелок.

— Странная какая, — сказала Эльви, отпив горячего травяного отвара.

— Ничего не странная! — Трюдда выпрямилась и посмотрела на нее с высоты своего роста. Помолчала и добавила: — Надеюсь, осел и впрямь вернется…

* * *

Осел вернулся.

О дочке старого Тана говорили недолго: живет себе на горе и пусть живет, там место ничейное. Вернее, кто-то когда-то обитал, а зачем туда залез — даже самые старые старики не вспомнят. Наверно, такой же охотник — домишко-то крохотный, только на зимовку годится. Вдвоем там, наверно, тесно было…

Парни, ясное дело, попробовали слазать наверх, напугать девчонку. Ну, после того, как у одного такого лекарь весь день выковыривал мелкую дробь из ляжек, больше не совались. Бедолаге повезло, что самое ценное не пострадало. И что Люта не целилась выше пояса, а то и без глаз мог остаться.



А она пришла не осенью, как обещала, а уже зимой, по довольно глубокому снегу, — Трюдда все глаза проглядела на тропинку, — принесла здоровенный тюк отменных шкур.

— Ждала, пока звери вылиняют как следует, — пояснила она, когда лавочница попробовала расспросить. — Можно было и еще подождать, но, чую, зима идет лютая. Уже не спущусь до весны, мне снега выше головы будет.

— Это ты почему решила? Про зиму?

— По всем отцовским приметам так выходит, а они сроду не обманывали.

Разговаривать с людьми Люте по-прежнему было сложно, поэтому она упражнялась, как могла. Назначала дерево или котелок собеседником — и говорила. Придумывала его слова и свои ответы, пыталась представить, о чем ее могут спросить… Но это дома. В лесу на такое отвлекаться нельзя.

Остаток лета Люта провела, выискивая звериные тропы и норы — потому и не появлялась в деревне. Чутье у нее и в человеческом облике было отменным, зрение тоже, так что теперь она точно знала, где лежки кабанов, где — оленьи… хотя какие тут олени, говорил Тан, название одно! Вот в родных местах звери на загляденье, чуть не с лошадь ростом, а тут мелочь какая-то. Правда, поди угони эту прыгучую мелкоту по уступам и осыпям…

Скучать ей было некогда. Горевать — тоже. Она поплакала в подушку, повыла на луну, когда подошло очередное полнолуние… а потом решила, что отец не для того ее растил и воспитывал, чтобы она выла и ныла, как капризные избалованные девицы. Он хотел, чтобы Люта могла выжить самостоятельно, этим она и занялась. И хорошо, что такое дело отнимало много времени, а то недолго начать жалеть себя!

Покамест выживать получалось. В лесу с голоду точно не умрешь, если умеешь охотиться, это во-первых. Во-вторых, с деревенскими вроде сговорилась, уже дело. За шкуры хорошо заплатили — сказано же, Люта умела их выделывать. Кто, спрашивается, этим занимался, пока отец охотился? Дело нелегкое, долгое и грязное, зато мех выходил на загляденье…

Полученные деньги и те, что остались у Трюдды, она почти целиком истратила в оружейной лавке. Потом окупится, подумала Люта, расплачиваясь, а умереть с голоду она уж точно не умрет.

Синяка на плече уже не было — научилась правильно держать ружье. И попадать с первого раза. Только все равно нужно было стрелять снова и снова, чтобы не растерять едва полученное умение.


2.


— Да ты будто выросла, — сказала Трюдда, обняв девушку по весне. — И не отощала даже, какое-никакое мясо на костях имеется…

— С чего бы мне тощать? Столько припасов мне одной много будет, — Люта едва заметно показала зубы.

Она и прежде не голодала, но теперь добавилось тяжелой работы: отец всегда оберегал ее, но она хоть вприглядку научилась, как отгребать снег, как таскать из леса хворост и дрова, пилить и колоть особенно крупные валежины, как доставать воду из колодца, пока тот не замерзнет, а тогда — собирать снег… вот мясо и наросло, как Трюдда выразилась. Ну а топить печь и готовить и так приходилось ей.

Сейчас даже проще было: Люта могла лечь спать в нетопленом доме и не замерзнуть, и если бы не шкуры, не стала бы возиться с печкой. А помыться… Ручей не замерзает, ей в самый раз. Небось не косу по колено полоскать в трех водах!

— Я же охочусь, — продолжала Люта. — Собаку бы взять, а то самой все не съесть, так ведь ее волки утащат.

— У вас была ведь!

— Так вот и утащили…

— Да, сущая напасть… Но не будет волков — олени все огороды разорят. Кстати, не хочешь посадить хоть зелень какую? Самое время!

— Нет, — помотала головой Люта. — Щавеля и крапивы я в лесу нарву, а прочее… За ним уход нужен. То полей, то сорняки дергай, а я в лесу пропадаю. Обойдусь. У вас куплю. А траву всякую, ну, которая для запаха, и засушить можно. Вы ж так делаете, я видела.

— Ой, болтливая сделалась — в папашу! — в сердцах ответила Трюдда и вытолкала ее из лавки. — Иди уже за своим порохом, а я тебе пока соберу всякого…

Люта огляделась по сторонам: все те же мальчишки, те же лавки, лужи, мостовая… Хотела бы она здесь жить?

«Да ни за что, — ответила она самой себе. — Лес каждый миг разный, а тут… как в болоте!»

— Слушай-ка, — сказал ей хозяин оружейной лавки, — ты что, только на крупного зверя ходишь?

Люта неопределенно пожала плечами.

— Говорят, в наши края черные белки откочевали, — чуть понизив голос, сказал он. — Видела когда-нибудь? Ну, на ласку похожи, только покрупнее, а хвост не такой пышный, как у белки. Мех у них дорогой, с богатой такой искрой…

Он закатил глаза, потом снова глянул на Люту: та молча ждала продолжения.

— Бить их надо только в глаз. Иначе толку? Клочья одни! Может, попробуешь?

— У меня только двустволка, — ответила Люта. — Куда ни бей белку, одни ошметки.

— А у меня тут завалялось ружьишко! Так себе, честно скажу, но в умелых руках и палка стреляет…

— И деньги кончились.

— А я тебе в счет шкурок ссужу его до весны.

— Так вдруг я ничего не добуду?

Представлять на месте хозяина лавки кипящий горшок с кашей было так забавно, что Люта даже улыбнулась. Как обычно, не размыкая губ, чтобы не показывать слишком крупные и острые зубы.

— На такую мелочь отец никогда не ходил и меня не учил, — добавила она.

— Сама научишься. Возьмешь? Припасов к нему отсыплю, ясное дело. Ну, в счет шкур…

— Я сперва с госпожой Трюддой посоветуюсь, — ответила Люта, взяла свой мешок, развернулась и вышла.

Ну а Трюдда ясно, что сказала:

— Не вздумай даже! То ли есть эти черные белки, то ли нет их, не видел же никто… а платить по весне придется!

— И я так подумала, — кивнула Люта, попрощалась и ушла.

К ней уже привыкли, мальчишки следом не бежали. Ну идет и идет странная девица, одетая по-мужски, несет ружье и тяжеленный мешок, и пускай себе идет…

Через две недели Люта вернулась и прямиком отправилась в оружейную лавку.

— Давай твое ружьишко, — сказала она. — Только напиши, когда я должна его тебе отдать. И сколько оно стоит со всеми припасами.

— И с процентами, — напомнил лавочник, опомнившись.

— С чем?

— Ну ты же им будешь пользоваться, так? Оно поизносится, оботрется, потом его вообще не продашь. А вдруг утопишь или испортишь? Вот, считай, это плата за всякие такие… случайности, — помозговав, кое-как объяснил он.

— И это напиши, — подумав, согласилась Люта. — А я пойду позову кого-нибудь, чтоб твою бумагу подтвердил.

Об этом ей отец всегда твердил: никогда не договаривайся с глазу на глаз, если только не веришь этому человеку, как самому себе. Нужен свидетель, а лучше двое, да чтобы худо-бедно разбирались в деле.

Люте выбирать было не из кого — она пошла к Трюдде. Та сперва обругала ее бестолковой девчонкой, но согласилась свидетельствовать — поняла уже, что ничего с Лютой не сделаешь, она упрямее Тана. Ну а по пути захватила соседа-кожевенника, который хоть по слогам, но читать умел, а считал пускай и на пальцах, зато очень бойко.

Из-за этого расписку переделывали трижды, потому что Трюдда решила — больно уж велика плата за ржавую железяку, а мех даже обычной белки стоит куда дороже. Кожевенник же заявил, что такие проценты и ростовщик не берет. Лаялись, как это называла про себя Люта, долго, но в конце концов столковались, и ружье досталось ей.

— Не будет черных белок, хоть обычных настреляй, тоже дело, — мрачно сказал ей лавочник, и Люта кивнула. — Но то дело зимнее. Весной поговорим.

Она снова кивнула. Летом какая охота? Летом надо ходить по грибы и ягоды, сушить их на зиму. Хорошо, отец все ей рассказал и устроил эти самые сушилки… ну а грибы Люта чуяла нюхом — у них особенный острый, немного опасный запах. Кое-какие люди бы не взяли, но ей что? Сгодятся в похлебку! И с ягодами то же самое — знай обирай поляны, до которых не добрались деревенские, а осенью еще деревья. Люта любила грызть схваченную первым морозцем рябину, как дети в деревне — леденцы. Их она тоже пробовала — не понравилось, очень уж приторные.

* * *

Вот еще только лес стоял рыжим, падали листья — и уже пошел снег, повеяло морозом. «Пора на охоту», — решила Люта. Звери уэе перелиняли, особенно те, что живут повыше в горах.

Приноровиться к новому ружью (хотя какое оно новое-то!) оказалось непросто. Ладно, спуск заедало, это лечилось просто — чистить нужно и смазывать, а то там и впрямь ржавчина пошла. Главное — оно было легче двустволки, вело себя иначе… Да вообще у них характер разный, развеселилась как-то Люта.

Но оно, пускай и предназначалось для мелкой дичи, било далеко, и день, когда Люта подстрелила белку — обычную, не черную, — стал поворотным. Не в глаз попала, правда, ну да ничего — такую шкурку можно себе на воротник пустить. Она и впрямь носила куртку Тана: в лес тот ходил в старой, новую берег, вот ее-то Люта и взяла. Она была ей чуть повыше колена, теплая, удобная, а что великовата — ерунда, можно подпоясаться потуже, как Трюдда сказала.

Вот носить оба ружья и патронташа было неудобно, но она приспособилась…

А лавочник не обманул: черные белки в лесу кишмя кишели. Люта то и дело слышала заполошные выстрелы деревенских охотников и вздыхала: эти зверюшки осторожные и быстрые, куда вам? Её выручало чутье и зрение. И привычка отличать — древесный гриб на стволе или животное. И способность сидеть неподвижно хоть целый день.

И ей ничуть не было жаль пришельцев. Неважно, что стронуло их с места, — лес сгорел или вырубили его, — здесь они были не нужны, своих белок хватало. На всех еды не хватит, так чем подыхать с голоду, не лучше ли получить пулю в глаз?

Одно её тревожило вот что: дом остаётся безо всякой защиты, когда она на несколько дней уходит в лес, неважно, по зову луны или нет. Кто угодно может прийти и стащить эти треклятые шкурки, и доказывай потом, что это твои!

Устраивать ловушки она не умела. Разве что волчьи ямы, но ей бы не хватило сил их выкопать, тем более по зиме. Спуститься в деревню и передать уже готовые шкурки на сохранение Трюдде Люта не рискнула. Кто-нибудь увидит, говорить начнут, а чем больше разговоров, тем хуже. Тут даже те, кто не желал никого грабить, задумаются! Вот те, летошние, просто безобразничали, а что сделают нынешние, если сумеют вломиться и отобрать ружье? Стрелять-то Люта умеет, но пока перезарядит…

«И на лицо не посмотрят, — иногда думала Люта. — Накинут подол на голову, и всё».

Правда, это волновало ее меньше выгоды от шкур. Лишь бы не понести, а остальное ерунда — боли Люта вовсе не боялась.

Пришлось завалить подход к дому: на осле теперь не подъедешь, конечно, ну да ничего, припасы понемногу сама перетаскает, в несколько приемов, не так там далеко. А та старая сосна держалась на честном слове и так удачно упала, когда Люта подрыла корни! Еще и осыпь получилась — теперь если добираться из деревни, то либо по крутому склону, либо далеко в обход. По склону зимой даже дурак не полезет, побоится сорваться, а в обход… Люта успеет услышать.

«Плохо одной, папа, — думала она, сидя у могилы с маленьким букетиком осенних цветов. — Обо всем надо думать самой. И как следует думать, чтоб не обманули! Хорошо, ты меня научил, но и то плохо выходит. Хоть Трюдда есть, она подсказывает… Она тебя помнит, я знаю. Вот, передала, чтобы я положила тебе… Сама сюда не полезет — заметят. А нам нельзя, чтобы заметили, ты же говорил. Но как плохо одной!..»

* * *

Настоящая зима обрушилась внезапно. Дом замело чуть не по самую крышу, и Люта долго откапывала выход, ругаясь так, что отец непременно дал бы ей затрещину. По такому рыхлому и глубокому снегу далеко не уйдешь, да и ветер… Белки — те точно попрятались, так что лучше проверить шкуры (вдруг какая попортилась), пересчитать, записать, а то вечно времени нет. И постирать не мешало бы, решила Люта. Чем таскать воду ведрами, проще снега натопить — вон сколько его намело!

Назавтра рассветлелось, и она отправилась в лес. Оголодавшее зверье тоже вылезет, знай высматривай… И точно — пять черных белок и трех обычных Люта подстрелила еще до полудня, а это было ох как здорово.

Чтобы передохнуть, она спустилась к узкому, но бурному ручью, напилась воды, от которой ломило зубы, и только выпрямилась, как на нее выскочил волк… Ух что это был за зверь! Шуба — рука утонет…

Только ободранная и грязная, сообразила Люта. И сам волк худющий, заметно крупнее здешних. Чужак, похоже, но откуда?

Бояться она не боялась — на оборотня, даже в человеческом облике, никакой зверь не пойдет, разве что медведь спросонок, — но ружье с плеча скинула. Мало ли…

И вздрогнула одновременно с волком — где-то позади треснула ветка под неосторожной ногой. По следу шли охотники. Один охотник, услышала Люта и снова посмотрела на волка. И удивилась: взгляд у него не звериный, и… Что это? Цепочка на шее? Ее почти не было видно в густой шерсти, только отблеск выдал.

— Прямо, вдоль ручья, — быстро сказала она. — До излучины. Там сдвоишь след — и прыгай в воду. Там мелко, до брюха не достанет. По правую сторону будет промоина под старым деревом, прячься в ней. Я приду, когда с этим разберусь. Ну, что встал?

Волк подошел ближе и осторожно коснулся холодным носом ее руки, пахнущей кровью и металлом. Потом скакнул в сторону и исчез, растворился среди заснеженных деревьев.

«Вдоль ручья пошел», — удостоверилась Люта, прислушавшись. Удивляться она собиралась потом — сейчас сюда шел человек. Ну, как ходят по глубокому, слегка примороженному сверху снегу обычные люди, не охотники вроде нее: с шумом, хрустом, руганью… А кого он выискивал, и думать нечего.

— Эй, волка не видел? — отдышавшись, спросил охотник, умаявшийся в теплой одежде. Сразу видно — равнинный, здешние одеваются иначе, так, чтобы можно было и в снегу полежать несколько часов, и не упреть, пока лезешь по круче.

— Ага, здоровый такой, — ответила Люта, постаравшись сделать голос погрубее. — Увидел меня — скок в сторону да пропал. Туда, в кусты!

Место их встречи с незнакомым волком она вытоптала так, что даже собака ничего бы не вынюхала.

— А ты чего стоишь с ружьем наперевес?

— Ну так вдруг он вернется?

Охотник подошел ближе, опустился на колени, разбил наледь у берега и напился. Глупец, кто же пьет из ледяного ручья! У самого вон фляга на боку — попил бы да наполнил заново, чтобы вода согрелась… То есть, это людям нужно было знать, а Люта пила из любой лужи, если хотелось. Хотя, может, фляга-то давно опустела…

— Ага, вот он… — охотник осмотрелся и заметил таки единственный след на снегу. — Пойду, бывай… Погоди, это же ты?

— Кто?

— Дочка того охотника. Ну того, что выследил черного оборотня! Ты имя не называла… или я забыл просто? Я тебя по шраму узнал!

— Айлан? — неуверенно произнесла она, хотя прекрасно помнила имя.

— Да! Запомнила, надо же!

— Я разве полоумная, чтобы имени не запомнить? — Люта спохватилась и сменила тон: — Да еще человека, который убил того самого и не выдал меня…

Поклониться бы, но не с двустволкой же в руках, право слово. И пускай чужак поболтает, чтобы тот, с цепочкой, ушел подальше.

— Да перестань ты… — засмеялся Айлан. — И, пожалуйста, опусти ружье или отверни в сторону, а то неприятно, когда тебе в живот два дула смотрят!

«Как так? Ведь не полная луна, до нее еще несколько дней! — металось в голове у Люты. — Или мне показалось, и это обычный волк, а цепочку ему надел хозяин? Тогда почему Айлан идет за ним?»

— Чего это ты вдруг взялся на волков охотиться? Или этот особенный?

— Особенный. Оборотень.

— Но луна же еще растет!..

— А ему все равно. Когда хочет, тогда и оборачивается.

— По-моему, тебя надули, — сказала Люта. — Если б этот оборотень умел оборачиваться когда угодно, так подсел бы к тебе в кабачке, напоил, а потом шею свернул.

— Ну так я не пью чужого, забыла? — улыбнулся Айлан, стащил меховую шапку и утер лоб. Хоть волосы отрастил, на том спасибо. — А ты много знаешь о повадках оборотней…

— Ты уж точно больше. Иди своей дорогой, не то упустишь добычу.

— И что, не скажешь даже: другой, другая то есть, рядом живет?

— Тебе не за меня заплатили. И не деревенские, — ответила Люта и подумала: а что, если Трюдда и остальные узнают, кто она?

Трюдда скажет, чтобы полмалкивали, решила она наконец. Может, болтать и станут, но ты поди докажи! А ничего такого, чтобы присылать охотников вроде Айлана, Люта не сделала, ни к одному человеку не прикоснулась. И коз с овцами не трогала, как отец приказал.

Но все равно, если начнут болтать — даже Трюдда всем глотки не заткнет…

Люта помотала головой, чтобы вытряхнуть из нее дурные мысли.

— Я не за тобой шел, — сказал Айлан, подняв пустые руки. — Я никому о тебе не сказал. Живи мирно, вот и все. Я пойду, не то и впрямь упущу!

— А этот что натворил? Серый? — Люта легко побежала рядом, почти не проваливаясь в снег. — Тебе за него заплатили, как за того самого? Он убил кого-то?

— Точно так, — кивнул тот, но ей послышалась фальшь в его словах. — Иди своей дорогой! Это моя добыча, поняла? На черного я случайно наткнулся, а этот — только мой!

— Говорить нужно понятно, — буркнула Люта, подождала, покуда он скроется в подлеске, потом вернулась по своим следам, разулась и ступила в студеную воду.

До излучины было всего ничего, ноги даже не озябли. У человека уже онемели бы, но…

Серый волк свернулся клубком в самой глубине пещерки, вымытой ручьем по весне под корягой. Залезать туда Люта не собиралась.

— Если ты убил человека ради справедливости — я тебя выслушаю. Если зарезал беспомощную женщину или ребенка — лучше оставайся тут, — не без труда подобрала она слова. — Ты найдешь мой дом по следам, только спеши: скоро грянет метель, и тогда ты хвоста собственного не отыщешь!

Люта обернулась и добавила:

— Он тоже не отыщет.

* * *

Она не верила, что странный оборотень придет, но все-таки сходила в сарай и принесла оттуда в дом лосиную ляжку. Повезло ей как-то наткнуться на остатки волчьего пиршества: самые лакомые куски стая повыела, а прочее то ли оставила на лучшие времена, то ли их спугнул кто-то… Старый лось — он сломал ногу, угодив в яму, иначе стая бы его не одолела — не самая вкусная еда. Впрочем, Люта решила, что запас карман не тянет, отрубила что сумела, хоть и немного обкусанное, и в несколько приемов уволокла домой. По такому морозу все это могло храниться в сарае до весны, а там… или все же съесть, если совсем голод одолеет, или выбросить. Хотя и продать можно там, внизу. Та же Трюдда потушит как следует, чтобы мясо помягчело, — объедение выйдет!

И все-таки Люта расслышала сквозь вой ветра другой — короткий, волчий. Явился все-таки.

— Входи давай, — велела она, вышла и открыла дверь в сарай.

Там было холодно, но все ж не так, как снаружи, а еще валялась охапка сена, не до конца изъеденная мышами: Тан делал вид, будто пытается завести кроликов, а сам натаскивал на них Люту. Сено так и осталось с той поры — все недосуг было выбросить.

Серый дрожал и поджимал лапы по очереди, а когда все же лег, Люта увидела — подушечки стерты в кровь.

— После такой метели не найдут, — сказала она зачем-то, хлопнула себя по лбу и выскочила наружу.

То есть в дом, за оттаявшей лосиной ногой и за горшочком с гусиным жиром: никогда она не понимала, на кой он отцу, теперь вот дошло. На себе-то она всё зализывала, а отец часто мазал этим жиром то помороженное лицо, то какие-то ссадины. Помогало или нет, Люта не знала, но если очень сильно верить, неужто не поможет?

— На, грызи, зубы только не сломай, — сказала она и принялась мазать ему лапы. Хуже точно не станет…

Серый понюхал мясо, отвернулся и уронил голову — казалось, у него нет сил даже есть. Цепочка снова блеснула в тусклом свете, и Люта схватила ее, чтобы не потерять в густом меху.

— Погоди, я просто посмотрю…

Он зарычал еще громче и оскалил зубы, и Люта выпустила его.

— У меня есть похожее, — сказала она и сунула руку за пазуху, за изрядно потертым красным кожаным ошейником. — Папа надел его на меня, чтобы никогда не перепутать с другими волками. И я всегда надеваю его, когда перекидываюсь, и тогда папа будто бы еще жив… Понимаешь?

Неизвестно, понял ее чужак или нет, но подставил шею и позволил нащупать цепочку. Нет, не серебро это было, скорее уж, вороненая сталь. А что за значок на подвеске, Люта не поняла, никогда таких не видела.

— Спросить бы тебя, почему ты такой… — тут Люта хлопнула себя по лбу. — Полнолуние скоро! Ты мне скажешь, скажешь ведь?..

Чужак снова положил морду на лапы и прикрыл глаза.

— Не веришь. Слышал, как я говорила с охотником… Ну так он прикончил того самого, который маму мою убил и меня покалечил… Папа всю жизнь искал того оборотня, искал, а когда тот пришел, ничего не смог сделать, а охотник взял и застрелил…

Люта даже не поняла, что плачет: у нее всегда так было, просто льется вода по щекам. Ощутила только, что чужак лижет ее лицо и сам словно плачет, повизгивает тихонько.

— Папа сказал, нужно быть сильной, — всхлипнула Люта, и волчий язык снова умыл ее лицо. — И я очень сильная, так даже Трюдда говорит! Я могу жить одна, я любого зверя свалю… на медведя не пойду, наверно, но…

Она утерла слезы и вольчьи слюни рукавом и сказала твердо:

— Пойду, если надо будет. И убью.

Встала, отряхнула штаны от сена и добавила:

— Я закрою дверь на крючок снаружи, иначе ее ветром распахнет. Если надо чего, слева лаз наружу, сама копала. Подроешь, ты крупнее.

* * *

Охотник выбрел к ее хижине под утро, едва живой, и не пустить его — значило убить. Нельзя тут не впустить путника, кем бы он ни был.

— Д-думал, об-бморозился, — сказал он, протянув руки к очагу.

«Обморозился — не дошел бы», — подумала Люта, отпихнула от огня и протянула варежки. Сама вязала, как Трюдда научила, вышло косо… да еще по великанской мерке — точно на мужскую ногу налезли. Не отцовские же носки ему давать! Самой пригодятся!

— А ты чего тут опять? — спросила она.

— Ты будто и не рада меня видеть, а?

— Я никому чужому не рада. Так и не поймал того серого?

— Погоди, я объясню, — поднял руки Айлан. — Только дай поесть чего-нибудь.

— Чего-нибудь денег стоит. Или моего дня в лесу. Есть чем заплатить?

— Найду, — мрачно ответи Айлан. — В мешке кошелек… Э, куда полезла! Сам достану!.. Ну, как пальцы гнуться начнут…

Они молча сидели у огня, а Люта думала о странном волке там, в сарае, потому и прослушала начало рассказа.

— А? Что? — встрепенулась она.

— Сначала спросила, теперь уснула?

— Я не уснула. Скажи снова.

Под ее немигающим взглядом Айлан вынужденно повторил:

— Ты же знаешь, я охотник на оборотней. И не тверди, что луна только растет! Это… Ох, не надо бы тебе этого говорить!

— Ты всегда можещь меня убить.

— И всю деревню вырезать? Будто тебя там никто не знает! — Айлан посмотрел на нее в упор и осекся. — Ладно… Слушай, в общем, и дай чего-нибудь перекусить, прошу! Заплачу я тебе, не смотри так…

Он ел сыр, заедал сухарем и рассказывал.

Далеко-далеко отсюда, так, что даже с самой высокой сосны не видать, жили-были князь с княгиней. Родились у них два сына — рост в рост, волос в волос, голос в голос. Только одного поранил на охоте волк, и непростой…

— И всем было всё равно? — спросила Люта.

— Да… он второй родился, не наследовал бы. В полную луну его, конечно, запирали в подвале, но он не выл даже. Молча сидел. Это потому, — добавил Айлан, — что его наставник сказал: какой ты мужчина, если скулишь, подобно щенку?

«Ты не знаешь, насколько это больно!»

— Какой ты мужчина, если не можешь вытерпеть пару дней без еды?

«Ну, так сойдет», — согласилась Люта.

— И к кому ты взываешь, если никто не придет? — закончил Айлан. — Вот так Эре учили быть мужчиной. Потом его еще испытывали, прежде чем выпустить в лес. Он всегда возвращался. Возвращался человеком, понимаешь?

Отец всегда сидел по ту сторону двери, гладил доски и что-то неразбочиво шептал, вспомнила Люта. Очень боялся, но никуда не уходил, пока ее ломало оборотом что до, что после.

Она не хотела знать, как именно испытывали Эре.

— Потом он явился волком, — говорил Айлан, — убил отца и мать, только брат успел спастись с сестренками вместе… Вот за Эре меня и отправили. Его голова дорого стоит, так что не промахнись, если увидишь его снова. Сочтемся уж.

— Я никогда не промахиваюсь, — ответила Люта. — Ложись тут, на лавке. Я за печкой досмотрю.

И когда Айлан улегся, спросила:

— Почему он волк? Человеком проще прятаться!

— Он с тех пор, как убил родителей, всегда волк, — сонным голосом ответил Айлан. — Проклятие, наверно…

«Проклятие! — Люта сидела у печки, напряженная, словно тетива у лука. Жаль, она умеет стрелять только из ружья… — Нет. Проклятие пало на него раньше, иначе он не тронул бы родителей. Спросить бы! Почему я не понимаю звериного?..»

Прикрыв вьюшку, она выскользнула на двор, а там уж пошла в сарай. Шел снег, следы заметет… А нет — ружье всегда при ней, как отец завещал.

Волк свернулся клубком в старом сене, а лосиную ногу и не тронул. Она холодная была, конечно, но не так, чтобы не угрызть, — Люта потрогала.

— Слышал, что он сказал?

Волк приподнялся.

— Правда так было?

Он закрыл глаза, а Люта на мгновение представила, как приставляет ружье к широкому лбу и нажимает на спуск. Аж холодом по спине протянуло.

— Тогда лежи и ешь! — она ногой подпихнула волку мясо. — Я спроважу этого, как только распогодится. Да он и сам уйдет, знает же, кто я… Ну и… объяснишь, что там у вас вышло? Взаправду, а не то, что Айлану наговорили?

Волк приподнял голову и словно кивнул.

— Цепочка у тебя непростая, — сказала Люта и попыталась ее стянуть. На этот раз волк не сопротивлялся, но все равно не вышло, та будто приросла к шкуре. — Колдовская?

Волк вскочил, со странной надеждой глядя ей в лицо.

— Я не умею колдовать. Но придумаю что-нибудь, — Люта встала во весь рост. — Спросить бы Трюдду, но я не спущусь… Да нет же, в полнолуние запросто спущусь! Только волчицей, и она мена даже не узнает!.. А я записку ей напишу, вот, и на мешок со шкурами пришпилю, а то не заметит!

Она умолкла, потом сказала:

— Не выйдет. Все равно у нас в поселке колдуна нет. А и был бы, что толку: ты княжий сын, тебя, наверно, на совесть зачаровали… Лежи, отдыхай. Вот обернусь, тогда поговорим.

Люте уже было нехорошо, знобило, но день она перетерпеть могла, ровно до полной луны. Так она и сказала Айлану, когда ей стало совсем плохо: мол, сиди и не высовывайся, в лес уйду. Спасибо, метель мела, следов бы он не разглядел, не то непременно увидел бы, как Люта идет к сараю, скидывает крючок и запирается изнутри.

— Не гляди на меня, — сказала она волку, стаскивая одежду. Вываляться бы в снегу, так ведь Айлан увидит! — Сам знаешь, каково это…

В этот раз было хуже, чем прежде, а почему, Люта не знала. Ей было больно, а очнулась она от того, что чужой оборотень вылизывал ей морду. Никогда и никому она не позволяла такого!

«Ты плакала, — он вжался в угол, когда она лязгнула зубами у самого его носа. — Я не могу видеть, как девушки плачут. Прости…»

«Я пить хочу, умираю», — Люта пропустила его слова мимо ушей и первой проскользнула в изрядно расширившийся лаз. Снег! Сколько снега! Хочешь — катайся в нем, хочешь, ешь…

«Оба ружья в доме, — вспомнила вдруг она. — И свое у Айлана есть… Дура! Нет бы спрятать!»

И она бросилась прочь от дома, в лес, в метель… Человек туда ни за что не пойдет.

Серый бежал за ней, хромал, правда, и Люта остановилась. Уже достаточно далеко, Айлан не дострелит.

«Ты правда княжий сын? — спросила она, вспомнив о деле. — Или этот наврал, что ты сделался оборотнем?»

«Правду сказал».

«И ты убил родителей?»

«Нет… нет… Не знаю, кто их убил, я в лесу был! Но если это Ири!..»

Эре на весь лес плакал по родным, по прежней жизни, и Люта будто видела его мать с отцом — отец немного походил на Тана, — брата и маленьких сестер. Брат был красивый… но Эре уж точно не хуже, подумала она. И девочки хорошенькие, таких враз соседские сыновья разберут…

А старший брат мог устроить пакость. Почему нет? Отец говорил, такое у господ часто случается, а уж если младший умнее и надежнее старшего… Ну и что — оборотень? Не нарочно же таким стал! Уж подгадает денек ехать оброк собирать, а если застрянет где-то… на то есть верные люди, чтобы заперли и сторожили. Эре ведь не старше Люты, успел бы набрать таких! А может, от отца бы достались…

И охотник, да не за простыми оборотнями — тех-то ведром черпай! Сперва Айлан выслеживал того самого, теперь Эре. Но правды он ведь не скажет… «Не в постель же его тащить, — зло подумала Люта. — А пьет он только свое, сколько раз повторял. И трав я не знаю, а и знала бы — сейчас где их возьмешь?»

Вокруг уже давно подпевали обычные волки, издалека отзывались оборотни — сюда они давно не совались. «А жаль, — подумала вдруг Люта, — вдруг они знают что-нибудь! Но идти их искать… Нет, слишком долго. Я сама».

Эре выл очень долго — наверно, старался вылить все, что накопилось на сердце, а когда умолк, Люта лизнула его в нос. Люди целуются, вон, Трюдда целовала ее в щеку, но сама Люта могла только так.

«Говори, что за цепочка, — потребовала она. — И не трать времени даром. Что колдовская, сама догадалась. Догадаюсь еще вот о чем: тебе ее колдун дал и сказал, что пока будешь носить, волком не станешь. Только вышло наоборот, верно?»

Эре лег в снег и положил голову на лапы.

«Угадала?»

«Да. Но не всё. Я как побывал волком, так понял — не хочу всегда ходить человеком…»

«Ничего не поняла», — созналась Люта.

«Цепочка — цепь — держит тебя. Такого, какой ты есть, неважно, волк или человек. А я захотел большего, дурак…»

«Скажи толком, чего!»

«По желанию становиться то волком, то человеком, — неохотно отозвался Эре. — Так тоже можно. Нужен только особенный нож».

«Нож?»

«Да, воткнешь его в землю, перекувырнешься и обернешься. Я так и сделал…» — он уткнулся мордой в снег.

«Нож кто-то взял, пока ты бегал по лесу? — вспомнила сказки Люта. — А цепочка уже была на тебе, и ты остался волком?»

Эре промолчал.

«И тебя никак не расколдовать? Чтобы ты был обычным оборотнем?»

«Никак. Нужен нож, но он не у Ири, я проверял… напугал всех насмерть. Тогда и решили, что я хочу убить всю семью! А колдун вдруг взял и умер. Я не знаю, где еще искать».

«Ничего, — твердо сказала Люта. Ясно, почему колдун вдруг копыта отбросил, — слишком много знал! — Найдем. Спровадить бы этого…»

«Я думал, он тебе нравится».

Люта хотела обозвать его как-нибудь, но вместо ответа снова лизнула в нос. А потом…

Что может быть лучше бега вдвоем сквозь метель? И пускай Люта медлила — Эре еще сильно хромал, — это не имело никакого значения. Будто он не был волком и не чуял, чего желает волчица…

* * *

— Извини, я у тебя кое-какие припасы подъел, — виновато сказал Айлан, когда она вошла в дом. Спасибо, печку натопил.

— Заплатишь, обещал же, — пожала плечами Люта и грохнула прямо на стол свежую заячью тушку. — Я помню, что почем покупала.

Повисло неловкое молчание.

— Заплачу, ясное дело. А ты не встречала того, серого?

Люта помотала отросшими волосами. Подумала: нужно отрезать покороче, мешают.

— Ясно… тогда мне надо идти дальше.

— Сперва плати за еду и и постой, — повторила Люта.

— Да возьми, жадоба! — он кинул на стол кошелек.

Куртка распахнулась, и Люту пробрало ледяными мурашками вдоль хребта.

— Потом возьму, сперва сготовлю чего-нибудь. Ножик подай, — сказала она, и протянула руку, не оборачиваясь. — А то сел сиднем и сидит.

— Этот?

— Нет же! Тонкий нужен, сам не видишь? Охотник выискался…

Судя по грохоту, Айлан рылся в ящике с ножами.

— У тебя тут только тесаки какие-то… Держи мой!

Ножик был не слишком длинный, но очень острый, с костяной рукоятью. Может, тот самый?

Люта присвоила его очень просто: свалила грязную посуду в таз, ножи туда же, а когда Айлан пошел на двор, быстро выудила ножик и спрятала за голенищем.

— Спать ложись, — сказала она гостю, когда тот вернулся, — а я до ветру схожу. И погляжу, нет ли кого вокруг…

Айлан молча кивнул и улегся. Не подсматривал — неужели бы Люта его не почуяла? А главное, не спросил, зачем она взяла с собой двустволку. Впрочем, что тут странного, когда кругом и волки, и оборотни?

А вот Эре учуял ее издали и чуть не напрыгнул, когда она отворила дверь сарая.

— Тихо ты! — шикнула она. — Вот, было у Айлана с собой. То или нет? Не знаешь? Ну хоть попробуй!

Эре отступил на шаг.

— Боишься? А я не боюсь! — с этими словами Люта вонзила в земляной пол нож с костяной рукоятью и ловко кувырнулась через него. — И что скажешь? Очень я поменялась?

«Волчицей я тебя уже видел…» — задумчиво ответил Эре.

Да не только видел, могла бы ответить Люта, но не стала. Интереснее было, что с ней сделалось… Шерсть, лапы, хвост… но полнолуние уже минуло! А значит…

«Нужно верить, что получится», — сказала она и перекувырнулась обратно.

Отряхнула штаны и добавила:

— Ты не веришь, вот ничего и не получается! Даже если это не тот самый нож… все равно!.. Попробуй!

Волк прыгнул, и Люта отпрянула.

Приземлился он как-то неловко, заскулил… и вдруг поднял голову.

Глаза у него оказались не волчьи, как у Люты, серо-голубые. Цвет волос не разобрать, настолько они отросли, спутались и перепачкались. Вроде бы светлые. А уж какие на нем были обноски…

— Правильно. Верить надо, — обрывисто сказал он и вдруг заплакал, вернее, тихо завыл, уткнувшись в колени. — Как много времени ушло даром, сколько я потерял!

— Ты дурак какой-то, — сказала ему Люта и подобрала нож. Нельзя таким разбрасываться. Тот нож или нет, а все же лучше держать при себе. — Расколдовался — и ревет, как девчонка. Да не вой ты, не то Айлан придет, а тогда…

Накаркала: дверь сарая распахнулась, на пороге встал Айлан с ружьем. Только он целился в темноту — свечу Люта тут же задула, — а сам стоял так, что позади был светлый снег.

— Уйди по-хорошему, — сказала Люта и сама удивилась — откуда в ее голосе такие ноты? Похоже на горловой рык, но она же человек сейчас!

— С ума сошла? Ты — дешевка, вас таких — ложкой ешь, а этому оборотню цены нет! Мне за него…

Айлан не успел договорить — Люта разрядила в него оба ствола. Перезарядила — она умела делать это на ощупь, — но уже не понадобилось.

— Ты что? Хватятся же! — сорванным голосом от вытья сказал Эре.

— Нет. Пошел в горы и пропал. Поможешь оттащить его подальше, — велела Люта. — Не сейчас, завтрашней ночью. Не успеет протухнуть на холоде-то. Да его и тухлого сожрут… А теперь пойдем домой. Тебя надо отмыть, а то кто другой, может, на тухлого польстится, а я нет!

— Ты…

— Волчицей я краше, а так… Не нравлюсь — скажи, пойму. Лицо у меня… — Люта невольно коснулась шрама. — Говорить красиво не умею. Стреляю разве что метко.

— Да я не о том! Чтобы меня девушка выбрала… — Эре улыбнулся, — это Луна должна на землю упасть.

— Тогда мы оборачиваться не сможем. Или вообще все умрем. И я уже тебя выбрала, забыл, что ли?

— Думал, померещилось…

Они умолкли.

— Я все равно буду оборачиваться на полную луну, — сказала наконец Люта. — Но зато теперь смогу превращаться в любое другое время. Как удобно охотиться!

— А я могу быть человеком… — прошептал Эре и улыбнулся. — И в охоте я тебе всегда помогу. Будешь загонять, а я стрелять. Или наоборот, как захочешь.

— Так… останешься? — тихо спросила Люта.

Он кивнул.

— А брату мстить станешь?

Эре долго молчал, потом покачал лохматой головой.

— Не смогу. Я, пока прятался, узнал — всех сестренок он уже сговорил. За хороших людей, за тех, за кого бы я сам ручался. А он или не он приказал убить родителей…

Эре снова умолк.

— Да, я хотел бы узнать, — сказал он наконец. — Но пока Ири будет хорошим князем. Лучше меня. Сама понимаешь, князь-оборотень — это…

Он снова помотал головой и спрятал лицо в ладонях.

Люди такие странные, подумала Люта, даже она не прячет свой шрам, а у Эре лицо чистое! То есть грязное, но без отметин!

— Ири мог убить отца, чтобы занять его место, хотя зачем? Он и так бы его занял… Побыстрее разве что? — сказал он наконец. — Но маму он бы не тронул. Никогда. Он бы скорее ее спас, чем сестер.

Помолчав, он добавил:

— Может, я чего-то не знаю о родных. Может, у Ири были свои планы. Спросить бы, но…

— Тебя все равно не подпустят к брату, — сказала Люта. — Пойдем в дом, воды согрею, пока печка не остыла, а то ты хуже поросенка!

Отмытый Эре оказался белокожим, почти как сама Люта, а патлы его пришлось обрезать — расчесать не вышло. Хорошо, отцовской одежды хватило…

— Ты спи, — сказала Люта, силком впихнув в Эре кашу с мясом и потрепав его по плечу. — Лежи и спи. Под метель спать хорошо.

— А ты?

— У меня еще дел… — она кивнула на таз с посудой, на печку. — Об этом не думай. Управлюсь, давно одна живу. Ну, когда окрепнешь, тогда с дровами поможешь, а пока и так тепло, да?

— Тепло… — согласился Эре, укрылся с головой и все, буди, не буди…

— Сколько ж тебя гнали? — вслух сказала Люта. — И зачем? А, пропади вы все пропадом!

Ей еще нужно было оттащить тело Айлана за ручей, волкам на поживу. Нечего до завтра ждать: вдруг метель перестанет? След останется, и как его прятать? А теперь как раз снег его заметет, а лес все укроет… кроме крупной дроби. Но ее или волки сожрут с мясом вместе, — лишь бы зубы не сломали! — или паводок сдвинет костяк ниже, а дробь… кто ее там искать будет, на склоне! Во всяком случае, Люта на это надеялась. Только бы в костях не застряла…

«Что если того самого тоже поманили волшебным ножом? — думала она, волоча тело через овраг. — Он ведь не обычный оборотень! Кем он был прежде? Не иначе, тоже князем, а то и принцем… Только обезумел и стал убивать направо-налево… Как же сложно так много думать — голова трещит!»

Неважно — главное, дело сделано, и Айлан канул в глубокий снег. Отдышавшись, Люта потрусила обратно.

«Волшебный нож — такая вещь замечательная! Только хранить ужас как неудобно, — думала она. — С собой носить не выйдет, мешает. Разве что хранить у надежного человека? А вдруг такой надежный продастся или вовсе в реку нож выбросит?»

Взгляд ее упал на старое упавшее дерево.

«В пень бы его воткнуть по самую рукоять или даже в камень, а то дерево-то гниет…»

Можно и просто в землю вонзать, но тогда нужно верить, как сама Люта, а Эре так не умеет. Пока еще научится, если вовсе сумеет… И, может, ножик, который она взяла у Айлана, действительно не колдовской, просто… просто отец говорил: «неважно, во что веришь, лишь бы от всего сердца». Она поверила — и нож стал волшебным. Но только для нее, не для Эре! То есть для него тоже, но только пока Люта рядом, а попытайся он один — ничего не выйдет…

«Я придумаю что-нибудь, — решила Люта и побежала быстрее. — Пускай голова потрещит — может, больше станет!»

С этой мыслью она пробралась в сарай, обернулась человеком и долго оттирала снегом кровавые следы на теле. На рубашке — и пытаться нет смысла — в свете пошедшей на убыль луны видно было, что стирать эту старую тряпку не перестирать… Так что в дом Люта вошла отмытой и раздетой, встряхнулась, стряхивая брызги с волос, немного подсушила их у печки, а потом нырнула под бок к Эре — отогреваться.

Тот, наверно, и не проснулся, просто повернулся, обнял ее обеими руками и снова задышал спокойно и ровно.

«Княжич или нет — будет мой», — так же спокойно решила Люта, уткнулась носом ему в плечо и уснула. Запах — вот что главное. Если кто-то пахнет не так — ничего не выйдет. Айлан был хорошим с виду, но пах тревожно и опасно, как дикий зверь, — она не сразу это поняла. Только во второй раз, в первый-то он был доволен и чувствовал себя в безопасности, а потому запах чудился обычным, человеческим. Да и она к людям еще не принюхалась, не научилась разбирать как следует.

А Эре опасным не показался. И не был им, беглец, не способный даже объясниться с загонщиками…

«Если он не хочет мстить брату, может, останется тут? — закралось в голову Люте. — А чужаков мы отвадим! Ну кто к нам полезет?»

Она даже не сознавала, что думает — «мы», «нам», — как когда-то о них с отцом.

* * *

— А это кто такой? — удивилась по весне вдова Эльви, увидев вместе с Лютой паренька поменьше ростом, но такой же повадки. Трюдда ворочалась где-то в глубине дома, гремела сковородками и ругалась, а вдову, наверно, выгнала, чтобы не зашибить ненароком.

— Так… заблудился зимой, — ответила девушка. — Ему бы одежу справную, не хуже, чем у меня. Поможете?

— Ясное дело. Вот же выросла девка… — пробормотала Эльви и поежилась от взгляда золотистых глаз. — Это ты нам зимой оленей подбрасывала?

— Я, кто ж еще? Самим столько не съесть, а вам будто не пригодились?

— Еще как, девочка, еще как… — Трюдда наконец выбралась наружу и сграбастала Люту в объятья. — Так ты не увиливай, говори, кого привела-то?..

— Сам пришел, — повторила та и вывернулась из могучих рук. Ее сложно было поймать на слове. — Мне припасов на лето как обычно… только вдвое больше, наверно, или втрое, непонятно пока. А мы пойдем в оружейную лавку, потому как батино ружье у меня одно, и я его никому не отдам, даже…

— Погоди, — сказала Трюдда, ушла в дом и вернулась с двустволкой, почти такой, как у Люты. — Примерься, мальчик!

— Не по руке она мне, уважаемая госпожа, — сказал Эре, вернув ружье. — И Лютина тоже.

— Но мы возьмем, потому что других нет, а ты приноровишься, — добавила та. — Ага, и патроны такие же, как к моей, это хорошо! Ну, идем!

Она потащила юношу за собой, а вдова Эльви пробормотала:

— А ведь до чего мальчик тонкий… на него княжеская одежда впору, вовсе не наша…

— Не пришлась, значит! — рявкнула Трюдда. — Другая села… И помалкивай!

— Да о чем я скажу-то?

— Ни о чем не скажешь! Привела Люта какого-то парня — ее дело. А твое — иголкой тыкать, ясно? Ну а станешь болтать… — лавочница нависла над хрупкой вдовой, — слова тебе больше не скажу. Другую подружку ищи, поняла?

— Нет! — выкрикнула Эльви и расплакалась.

— Как родилась дурой, так и осталась, — проворчала Трюдда и поволокла ее на кухню. — Спасибо, шить умеешь.

— Ну так объясни! Я же правда не понимаю!

— Чем меньше понимаешь, тем меньше разболтаешь, — сказала лавочница и поставила на огонь чайник. — Тебе улыбнись — всё выложишь. Так что не обижайся, Эльви, кое-чего тебе лучше вовсе не знать. Шей себе одежду и помалкивай, а если будут спрашивать — отправляй ко мне.

Трюдда улыбнулась: у нее явно имелось не одно такое ружье, не обеднела.

— Ну ладно… — Эльви глубоко вздохнула. — Но чужака тут еще как примут, а?

— Как Тана с дочкой приняли, так и его примут. Сразу видно, руки из плеч растут, стрелять умеет. Вдвоем с Лютой проживут.

— Я все хотела сказать… — робко заикнулась вдова, — огородик бы ей…

— Да будто я не говорила! Некогда, отвечает, в лесу дел полно, — Трюдда ухмыльнулась. — Ладно, она уже за мои овощи втройне откупилась. А ты помалкивай, запомнила? И о Люте, и об этом парне!

— А о том, что зимой ушел и сгинул?

— Наше какое дело? Сама сказала — ушел и сгинул. Вон волков в лесу сколько, на всех пуль-то не напасешься… Давай, доставай чашки, глотнем горяченького!

* * *

В оружейной лавке все было Эре то не к плечу, то не по руке. Даже хозяин не ругался на неизвестного парня, которого приволокла эта чокнутая Люта с горы, — видел, что обучен тот совсем не как здешние охотники. Даже недавний (по местным меркам недавний, ясное дело) Айлан — и тот в подметки не годился этому Эре.

— А можете вы купить ружье, какое я хочу? — спросил наконец юноша. — Я готов подождать. Пока нам хватит этого вот…

Он указал на обе двустволки.

— Деньги-то у тебя есть? — ласково спросил хозяин и чуть не ударился головой о стену, когда Люта прыгнула на прилавок.

— Сдурел?! Я мало тебе черных белок перетаскала? Спрашиваешь, есть у нас деньги или нет? Ну так я посчитаю, хватит ли!

— Перестань, я сам посчитаю.

Хозяин облегченно сполз на пол, когда Эре спокойно снял Люту на пол и вежливо спросил:

— Так достанете ружье, уважаемый?

— Если попадется на ярмарке, куплю, ясное дело, только залог — вперед! — опомнился тот.

— Вот всегда он то о залоге, то о проценте… — с досадой сказала Люта. — Как не в одних горах живем!

— Он знает такие слова, а это уже немало, — улыбнулся Эре. — Ну что ж, давай потолкуем о залоге, уважаемый. Люта, ты пойди погуляй, это надолго.

Она послушалась, потолкалась на площади — каждый раз удивлялась, до чего странно ощущать вокруг множество людей! Потом пошла к Трюдде и явилась как раз вовремя: лавочница уже выпроводила вдову Эльви, но котелок (видимо, третий или пятый) еще не остыл.

— Как вы жить-то будете, два дурня? — спросила Трюдда, налив девушке душистого травяного отвара.

— Как я раньше одна жила, так теперь вдвоем станем, — пожала плечами Люта. — Не пропала же.

— Тебя отец учил, а мальчик…

— А его я научу, — перебила Люта. — Он правда много чего не умеет. Зато умеет другое, чего я не знаю. Мы будем учиться друг у друга.

Трюдда долго молчала, потом сказала:

— Летом ты хоть приходишь, а зимой… Хоть спой мне на полную луну, а?

Воцарилось молчание.

— Отец сказал, да? — проговорила Люта.

— Нет. Сама догадалась. По его обмолвкам… да много, по чему! И нет, не сверкай глазами — никому не выдам… зачем бы? Живешь себе и живешь, нас не трогаешь. Никто не выдаст.

— Даже эта малахольная? — фыркнула Люта. — Швея наша?

— Даже она. Иди сюда, обниму…

Люта хотела сказать, что у нее и так есть, кому обнять, но не стала. Зачем обижать-то? И объятия Эре совсем не то, что Трюддины.

— Я тебе обязательно спою. Ты слушай — мой голос отличишь, — быстро выговорила она, отстранилась и выбежала из лавки.

И чуть не столкнулась с Эре.

— Стоило немного поговорить, и у лавочника нашлось то, что не продают простому люду, — протянул он, подхватив споткнувшуюся Люту. — Глянь — хорошо?

— Ох, хорошо… — только и смогла она сказать, посмотрев на ружье, но тут же спохватилась: — А о чем ты с ним говорил?

— Лишнего не сказал, не бойся.

— Я не боюсь, я…

— Боишься, чую.

— Так за тебя, дурак! — Люта несильно ударила его в грудь кулаком и пошла к завалу на тропе, где давно уже ждал навьюченный осел.

Тот сам дошел до нужного места — привык уже. Да и… свернуть некуда, а упавшую сосну ему не одолеть. Но там уж недолго перетаскать самим… или она одна перетаскает, если Эре решит остаться с людьми, он ведь теперь знает, как, и нож она отдала ему! Вот поверит как следует, и…

— Ну зачем ты сама-то волочишь мешок, меня подождать не могла? — услышала она голос Эре и ответила:

— Нет. Я привыкла сама. И отвыкать не буду.

— Хорошо, не отвыкай, — тихо сказал Эре. — Но пока я с тобой — мешки буду таскать я, договорились?

Люта стояла и хватала теплый весенний воздух ртом, а Эре уходил выше и выше… И тогда она догнала его и подхватила тяжелый мешок снизу — так было хоть немного, но легче нести…

Эпилог

— Глядите, князь едет, настоящий князь!

— Детей зови, когда еще такое увидишь!

— Всех зови!..

Князь Иритор благосклонно улыбался людям, глядящим на него и добычу его охотников — не серого, седого от старости волка в клетке. Угодил в капкан, надо же, удача какая! Такого одинца поди излови живым!

По ту сторону перевала уверяли, что это оборотень, но как проверишь? Луна-то едва на убыли, жди-пожди…

— Эй, пошла с дороги! — кто-то из свиты замахнулся кнутом на немолодую, но еще крепкую, жилистую женщину, вставшую на пути, но князь успел схватить его за руку. Не хватало со старухами воевать!

— Иди поздорову, — сказал он ей.

— Да ты смеешься, что ли? — ответила она и вскинула голову. — Отдай мне моего мужа, светлый князь. Довольно ты его мучил прежде, теперь снова настиг?

— О чем ты? Это что, ваша полоумная? — оглянулся князь, но никто даже не улыбнулся.

Лошади попятились, нервно всхрапывая, когда женщина коротко взвыла, а ей — вот тут князь не поверил собственным ушам — ответила воем чуть не половина деревни: парни и девицы, подростки, дети… А вот княжеские охотничьи псы что-то попятились, прижали уши, поджали хвосты, словно услышали настоящую стаю.

— Отдай. Моего. Мужа, — повторила она. — Иначе отсюда никто не уйдет, обещаю. А если что сделаешь с ним, клянусь: не я, так мои потомки найдут тебя, всех твоих чад и домочадцев.

— Перестрелять — и дело в сторону… — подал голос кто-то из свиты.

— Люди же! Не смеете без доказательств! — ответил другой.

— Это вольная деревня, нешто забыли? — крикнул кто-то из толпы.

«Вольная Волчья», — вспомнил вдруг князь. Хотел спросить, откуда такое название, да забыл… а теперь, развернув коня, посмотрел на волка в клетке.

Глаза у него были не волчьи, серо-голубые. И цепочка на шее — он видел такую!

— Отомкните замки, — велел князь, и оборотень, припадая на заднюю лапу, опасливо ступил наземь… и тут же получил по загривку от той женщины.

— Дурак! Говорила тебе не соваться в тот лес, а ты… «Я лучше знаю, я лучше знаю!» Что ты узнал, дубина? На вот, держи!

Она бросила что-то наземь, и волк мигом обратился в невысокого роста сухопарого человека. Дети еще засмеялись, глядя, как он неловко кувырнулся после жениной затрещины.

— Да могу я раз в жизни тебя ослушаться?

— Не мо-ожешь! — радостно заржала та часть деревни, что выла в поддержку.

— Иди домой… Ухитриться надо такой капкан не заметить! Ослеп на старости лет, что ли?

— Да ну тебя, Люта…

Князь смотрел на него — до чего профиль знаком! И коротко остриженные волосы, светлые, с проседью уже… И глаза — словно вчера видел в отражении или…

— Эретор? — негромко окликнул он, и князю показалось, будто спина оборотня-подкаблучника дрогнула. — Это ты?

— Не пойму, о чем ты, князь, — тот обернулся и поклонился не земно, но почтительно.

Они долго смотрели друг на друга в упор, и наконец князь выговорил:

— Он сказал, ты сможешь жить обычной жизнью. А вышло…

— Я и живу обычной жизнью. И вины моей в том, что случилось, нет.

— Я знаю. Он сам и… — князь отвел взгляд. — Думал, я послушный, не как ты. Думал, стану выполнять приказы.

— И что же вышло?

— Когда я догадался и объяснил все верным людям… он умирал очень долго, — Иритор снова встретился глазами с братом. — Весь город собрался посмотреть. Жаль, ты не видел.

— Я, знаешь, предпочитаю всадить пулю в лоб или затянуть петлю. Пытки — не по мне, — сказал Эре и отвернулся, — кем бы ни был тот мерзавец… Пойдем, Люта.

— О чем это он? — шепотом спросил кто-то.

— Да кто его поймет, он странный малость… — ляпнул какой-то мальчишка. — Живут с теткой Лютой там, куда никому не долезть, зверей стреляют. Одичали небось…

— Я т-те дам тетку! — красивая девица дала ему затрещину. — Не такая мамка старая…

— Да как не старая! Вдова Эльви давно умерла, лет через пятнадцать после того, как Люта с отцом пришли, а Эльви было вот как тебе, да, тебе, — вступила незнакомая тетушка, указывая на средних лет женщину. — Помирать уж точно не собиралась!

— И оружейник! Их трое уже сменилось, а Люта так и ходит за патронами!

— А ну тихо! — рявкнула еще одна женщина, на голову выше остальных, локтями прокладывая себе путь сквозь толпу. — Опять все пропустила, что ли? Ишь какая медленная стала, ну да лет-то мне сколько…

— Ага! — выскочил мальчишка. — Гляди — это князь, он волка поймал, только это был не волк, а дядька Эре, а тетка Люта…

— Умолкни, — попросила Трюдда, а это была именно она. — Без сопливых разберусь.

С годами она сделалась еще массивнее и, она сама говорила, крепче. Ружейный залп бы точно выдержала: известно же, что к старости великаны превращаются в камень. Она, пусть и не чистокровная, следовала дорогой предков.

— Светлый князь, — сказала Трюдда наконец, — прости этих болванов: они не ведают, что болтают. И не слушай наветов: никогда деревня не страдала от оборотней. Вру! Один раз пришлый явился, черный… И охотник был пришлый. Убил черного — и стало спокойно.

— Значит, оборотней нет? — проговорил Иритор. — А что я видел сию минуту? Или меня глаза обманули, и мужчина не сделался из волка человеком?

— Так он не оборотень, те-то за горой живут, — невозмутимо ответила Трюдда. — Расплодились что-то, вот там капканов и понаставили, так что это вы Эре поймали, охотника. Заколдовали его когда-то давным-давно, ну да он не шибко жалуется. Говорит, охотиться сподручнее, а вот ружье носить — не особенно. Сами в зубах этакую железяку по кустам потаскаете — поймете.

— А женщина?..

— Жена его. Сами знаете: муж и жена — одна плоть.

Иритор мог бы еще поспрашивать, но на него смотели десятки пар одинаковых светло-карих… желтых на свету глаз. И ему — чтоб его! — стало страшно.

— Ну что ж, раз никто вас не тревожит, проследую дальше, — выговорил он.

Будь проклята эта обязаннность — раз в году хоть куда-то да наведайся! Вот, пришел черед этой всеми богами забытой деревушки…

Эретор — тот носился бы, наверно, по всему невеликому княжеству, а Иритор терпеть этого не мог. Жаль, стать наследнком Эретор не мог… Но если… Если вдруг…

— Женщина, — поманил он к себе Трюдду. — Передай — пускай этому вашему Эре и его жене отпускают столько патронов и прочих припасов, сколько понадобится. Эй, ты там! Запиши!

— Пф! Припасов они сами добудут и нам подкинут… а вот патроны денег стоят, это да, — сказала та и прикрыла глаза вроде бы от солнца.

Как же! У князя и Эре лица одинаковые, только у второго высушенное на горном ветру, черное от солнца, не белое и холеное, пускай он и моложе.

А деньги никогда лишними не будут, вот и пускай князь платит. У этих двоих уже внуки подрастают — волчата же, быстро взрослеют. Всех одень, обуй, ружье купи…

С высоты Волчьего домишки, как называли хижину в деревне, за отбывающей кавалькадой наблюдали двое.

— Как же ты попался, а? Ну нельзя в твоем-то возрасте быть таким дурнем…

— Сколько ты ворчишь — тронуться недолго! — перебил Эре. — Попался, да. Привык, что у нас тут спокойно. Откуда я знал, что там капканов понаставили?.. А плакать зачем?

— Ну а если бы я не успела? И увезли тебя на потеху невесть куда?!

— Да кому я сдался? Без ножа бы не превратился, а старый волк — так себе развлечение.

— Ну и отдали бы собакам на поживу!

— Нет. Вы бы их догнали, — они же медленно едут, — клетку открыли… вот и всё. Люта! Хватит драться!

— Ничего не хватит! — она оскалилась. Зубы были белые, молодые. — Сказал бы, что хочешь брата увидеть, мы бы что другое придумали, а так… ну… ну глупо же!

— Так он, сколько я его помню, на глупое и клевал, а ваши с Трюддой хитрые планы и не заметил бы, — улыбнулся Эре и обнял Люту. — Всё. Я услышал, что хотел. А из Иритора получился недурной князь, а?

— Ничего, — проворчала она и потерлась щекой о его небритую щеку. Целоваться, как люди, ей не нравилось, предпочитала вот так. — Сгодится. Наследники у него есть, не знаешь?

— Взрослые уже, женатые.

— Жаль. Поучить бы их!

— Внуков, может, пришлет, — Эре зажмурился и помотал головой. — Нет, какое там… Не рискнет.

— Ты откуда знаешь? Не такой дурак твой брат, каким кажется! И вообще, давай сюда лапу, старый ты пень…

— Сама заживет, — ответил он. — и вовсе я не старый, а пожитой. И довольно вокруг меня скакать, пойдем лучше капканы снимем, пока в них какой-нибудь молодой дурак не попался. И выясним, кто их ставит.

— Идем, — кивнула Люта. — Ружья только оставим. Давай!..

Она убежала в дом — все такая же легконогая, как много лет назад, а Эре подумал: что случилось бы с ним, не встреть он Люту? Он умер бы, ясное дело, но как именно?

Не хотелось рассуждать об этом, когда пригревало солнце и старые сосны пахли так сладко…

— Пошли, что раздумался? — хлопнула его по загривку Люта, перекатилась по земле и встала, отряхиваясь.

Ему до сих пор сложнее было оборачиваться по собственной воле, даже с волшебным — как они решили — ножом, но как же не угнаться за подругой жизни? Эре и пустился вслед, взвыв на бегу, чтобы окрестные оборотни знали, кто идет, и не совались под ноги.

Дочка охотника и сын князя — представить такую связь можно, но то, что они проживут вместе много лет и наплодят детей… Хорошо, Ири об этом не узнал, развеселился Эре, и в то же мгновение грянул залп. Он успел скатиться в овраг, а Люта — следом. Ее подранили, но не серьезно, только шкуру задели, он чуял.

«Повеселимся?» — ухмыльнулся он, ползком подобравшись ближе и зализывая ей царапину.

«Спрашиваешь!» — оскалилась она.

Это не княжьи охотники, а те, что пошли за оборотнями, да сунулись не туда. Не повезло им: на свою землю Люта и Эре никого не пускали. Беглецов — еще туда-сюда, но не людей…

Переливчатый волчий вой раздался из оврага, и в деревне многие бросили кто шитье, кто кувалду.

— Я к маме пойду, — сказала та самая красивая девица и погладила по руке ухажера, здоровенного кожемяку. Скок — и нет ее, стой, протирай глаза!

— За детьми смотри как следует, — велел жене нынешний оружейник. — Вам на все хватит, если с умом станешь тратить.

— Куда!..

— Тетке помощь нужна, — только и сказал он, тоже прыгнул через прилавок и исчез.

— Говорила мать, не связывайся… — начала она и едва успела схватить старшего сына за хвост. — Ты-то куда, дитя неразумное…

И заплакала, когда он цапнул ее за руку — не всерьез, но дал понять, что вырос уже, может идти с отцом…

Трюдда стояла, смотрела вверх — спасибо, глаза остались прежними, — и думала о том, что не зря помогла Тану, тогда еще не старому, а потом его маленькой дочке, которой даже и не видела, пока та сама не пришла. Любовь — она бывает разная, и она сквозила в каждом слове Тана, в каждом жесте, когда он говорил о Люте. А Люта не в него, недобрая и нелюдимая, лишний раз не обнимешь, выворачивается, но когда смотрит на своего Эре — делается другой. Глаза вспыхивают золотом, улыбается даже, и шрам на лице делается незаметным…

«Сказал бы кто, какая я была, когда смотрела на Тана, — подумала Трюдда. — Эльви могла, так померла уже. Никого не спросишь».

Из-за перевала раздался волчий переклик, несколько выстрелов… и все смолкло.

Деревенские вернулись к ночи — кто целый, кто немного оцарапанный пулей, но все живые. И на вопрос Трюдды, который она задавала решительно всем, спускавшимся с перевала, отвечали:

— Да целые они, что им сделается? Еще тебя переживут!

«Пусть так и будет, великие камни! — подумала она впервые за много лет, до того отвыкла взывать к кому-то. — Пусть переживут!..»

И услышала наконец голос Люты — та ведь обещала петь для старой тетушки, и пускай теперь была не полная луна, Люта все-таки напомнила о себе. А еще с ней пел Эре, и это было… красиво.

— Одним целым звучат, — вслух сказала Трюдда. — Повезло же…


home | my bookshelf | | С волками жить... |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу