Book: Сумерки вождей



Сумерки вождей

Леонид Млечин

Сумерки вождей

Предуведомление от автора

Совпадение действующих в этой книге лиц и описываемых событий с реальными − не случайность.

Герои не вымышлены. Реплики и монологи, которые они произносят, и поступки, которые совершают, − подлинные.

Все, как говорится, имело место.

Автору фантазии недостает?

Жизнь такая, что и придумывать ничего не надо.

Главные действующие лица

В 1917 году:

Владимир Ильич Ленин − член ЦК партии большевиков, жена − Надежда Константиновна Крупская, бесконечно преданная мужу.

Иосиф Виссарионович Сталин − член редколлегии центрального партийного органа большевиков газеты «Правда», вдовец.

Лев Давидович Троцкий − председатель Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.

Григорий Евсеевич Зиновьев − верный друг и единомышленник Ленина; во второй раз женат на Злате Лилиной, которая родила ему сына Степана.

Яков Михайлович Свердлов − руководитель секретариата ЦК партии большевиков, то есть партийного аппарата; говорил, что весь отдел кадров ему заменяет записная книжка.

Глеб Иванович Бокий − секретарь Петроградского комитета партии большевиков, один из будущих руководителей ведомства госбезопасности.

Юлий Осипович Мартов − член ЦК партии меньшевиков, прежде работал с Лениным.

Сергей Яковлевич Аллилуев − рабочий электрической подстанции в Петрограде. Социал-демократ по взглядам, как и жена − Ольга Евгеньевна. Две дочери на выданье. Младшая, Надежда, станет женой Сталина и покончит с собой. Старшая, Анна, напишет воспоминания о Сталине и сядет.

Александра Михайловна Коллонтай − член исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, затем первая в России женщина-министр и женщина-посол.

В 1953 году:

Иосиф Виссарионович Сталин − секретарь ЦК КПСС, председатель Совета Министров СССР.

Георгий Максимилианович Маленков − заместитель председателя правительства и секретарь ЦК, воспринимался как наследник вождя.

Лаврентий Павлович Берия − заместитель председателя правительства, в недавнем прошлом и ближайшем будущем хозяин Лубянки.

Юрий Андреевич Жданов − заведующий отделом естественных и технических наук и высших учебных заведений ЦК; сын члена политбюро и зять генерального секретаря.

Николай Сидорович Власик − генерал-лейтенант, бывший начальник главного управления охраны Министерства госбезопасности, заключенный.

Семен Денисович Игнатьев − министр государственной безопасности, сердечник.

Часть первая

Знакомство

Со страшным скрипом башмаки

У заветной двери они появились втроем − Георгий Максимилианович Маленков в наглухо застегнутом сером френче, Лаврентий Павлович Берия в мятом двубортном черном пиджаке и помощник коменданта ближней дачи в новеньком мундире с погонами майора госбезопасности.

Уже пробило три часа ночи, и лица у обоих были заспанными. В прихожей, стараясь не шуметь, они сделали первые осторожные шаги, и новенькие ботинки Маленкова предательски заскрипели. В полной тишине звук показался неприлично громким.

Майор взглянул на него с ужасом. Пузатый Маленков застыл на месте. На одутловатом неподвижном лице выделялись только внимательные черные глаза. Георгий Максимилианович прислонился к стене и, с трудом поднимая одну ногу за другой, кряхтя и потея, стащил с себя ботинки. И дальше пошел босиком, держа ботинки в руках. Насмерть перепуганные Маленков и Берия пытались идти на цыпочках, но не получалось − ноги не слушались.

Майор распахнул дверь и отступил в сторону, пропуская Берию и Маленкова. Георгий Максимилианович движением головы предложил Берии первым переступить порог. Лаврентий Павлович благоразумно отказался от этой чести. Не решаясь войти, оба замерли на пороге. Вытянув головы, они смотрели в одном направлении.

В прекрасно знакомой им малой столовой все было, как и день назад, когда они в последний раз приезжали на ближнюю дачу по приглашению вождя. В центре большой стол, чуть подальше − выход на застекленную веранду. Рядом находилась спальня с ванной комнатой.

На сей раз вождь их не встречал. Он лежал на диване, укрытый одеялом, и никак не реагировал на их появление. Отдыхает? Дремлет? Гостям было сильно не по себе.

− Ну, так в чем дело? − недовольно буркнул Маленков, стараясь не шуметь. − Зачем нас побеспокоили?

Он испытывал страстное желание поскорее уйти. Пока вождь не проснулся, пока не открыл глаза и не увидел непрошеных гостей.

− Товарищ Маленков, Георгий Максимилианович, − громким шепотом принялся объяснять помощник коменданта ближней дачи. − Обстоятельства дела такие. Прикрепленные подполковник Старостин и подполковник Туков, как положено, в десять утра приступили к дежурству. Я с ними дежурю. С утра ждали распоряжений товарища Сталина, но… Конечно, мы знаем, что товарищ Сталин ложится очень поздно, отдыхает иногда до обеда. Но сегодня он вообще не вышел из комнаты! Мы ориентируемся по электроосвещению. Включил товарищ Сталин свет − мы знаем, где он. Долго не решались его побеспокоить. Он же строго-настрого запретил беспокоить, пока сам не выйдет. Не любил, когда мы появлялись. Вообще-то товарищ Сталин спит в другой комнате, но здесь есть диван. Он всегда может прилечь, отдохнуть. Товарищ Сталин ничего не ел целый день! Обед перестоял, несколько раз грели… Пробовали, боялись, невкусным станет. В 22.30 фельдсвязь доставила свежую почту из ЦК. Обычно я почту приносил, когда замечал, что он встал… Но тут решился. Я с пакетами по коридору пошел, заглянул в малую столовую: товарищ Сталин − на полу, возле дивана, на ковре! Рядом лежат часы и газета «Правда». Подбежал. Спрашиваю: «Что с вами, товарищ Сталин? Может, врача вызвать?» В ответ что-то, чего разобрать не могу. Вроде спит. Но хрипит сильно. И он… Неловко мне как-то говорить. Он был в ночной сорочке и пижамных штанах, а штаны…

Охранник замолчал. Маленков покосился на него:

− Ну?

− Штаны мокрые, − обреченно признался майор. − Товарищ Сталин обмочился.

− Ты − парень молодой, еще мало что понимаешь, − вмешался Берия. − Что особенного? Вождь устал невероятно − вся страна на плечах! Где был, там и прилег, сморило его. А штаны… У мужчин с возрастом бывают проблемы. Постареешь − вспомнишь мои слова.

− Я по внутреннему телефону вызвал обоих прикрепленных − Старостина и Тукова и подавальщицу Бутусову. Они бегом сюда. Спрашиваем: «Товарищ Сталин, вас положить на кушетку?» Показалось, он головой кивнул. На диван переложили, укрыли пледом, наверное, он озяб. − Охранник торопился все рассказать, словно облегчить душу. − Стали звонить нашему министру. Так положено по инструкции! Товарищ министр государственной безопасности Игнатьев говорит: что вы мне звоните? Докладывайте товарищу Маленкову.

− Когда зашли в комнату? − уточнил Георгий Максимилианович.

— Около половины одиннадцатого вечера.

Берия удовлетворенно хмыкнул.

— Ясное дело! Самое время отдыхать.

Маленков, не отводивший взора от лица Сталина, жестом остановил Берию. Он увидел, что вождь приоткрыл один глаз.

— Просыпается, — радостно прошептал майор, его лицо просветлело. — В себя приходит. Слава богу!

Лаврентий Павлович вонзился в вождя ястребиным взором. Им с Маленковым даже почудилось, будто Сталин хитровато подмигнул им полуоткрытым глазом! И Берия в страхе опустился на колени перед диваном.

— Товарищ Сталин, ты слышишь нас? Это мы, ваши друзья и ученики! — громко произнес он, преданно глядя на вождя. — Как вы себя чувствуете?

Маленков растерялся. Может, и ему последовать примеру Лаврентия? Встать на колени рядом с ним?

Но все это продолжалось буквально мгновение. Сталинский глаз закрылся. И все кончилось. Маленков вздохнул и как-то странно покачал головой. Лицо Берии, только что выражавшее счастье и восторг, поскучнело. Он не без труда поднялся с колен. Отряхнул брюки. Ему показалось, что он испачкался, и он брезгливо вытер руки белоснежным платком.

Маленков осторожно отступал назад. Только в коридоре посмел повернуться к вождю спиной. Берия сделал нетерпеливый жест рукой, чтобы майор побыстрее закрыл дверь. С видимым облегчением они поспешили к выходу. На прощанье Георгий Максимилианович демократично протянул офицеру вялую руку. Лаврентий Павлович, прежде чем выйти, громким шепотом наставительно произнес:

— Паникуете по пустякам. Делом займитесь! Распустил вас министр. Вождю в штаны не заглядывают!

Через парк они пошли к внутренней автостоянке, где их ждали черные лимузины. Подъезжать к крыльцу двухэтажного дома в Волынском имел право только сам вождь.

Снять белые перчатки

Сталин остался в овальном зале совершенно один. Только теперь стало видно, что его глаза открыты. Лежа на диване, он настороженно-внимательно наблюдал за тем, как уходят Берия и Маленков, как по-дружески прощаются с сотрудником его охраны, жмут офицеру руку. Благодарят? За что?

Как только он их увидел, сразу заподозрил неладное.

С какой целью Георгий с Лаврентием заявились на ближнюю дачу?

Без вызова! Без приглашения! Не испросив разрешения!

Да еще когда он отдыхает!

Как посмели?

Он хотел негодующим движением правой руки отослать непрошеных гостей, но обнаружил, что рука ему не подчиняется. Недоуменно глянул на бессильную руку. Она лежала недвижимо и не желала исполнять его команды. Он отвык от того, что его приказы не выполняются.

Сталин вернулся к беспокоившей его мысли. С каких это пор члены президиума ЦК запросто приезжают на ближнюю дачу? Кто позволил им войти? Почему, интересно, их допустили? Даже его собственные дети могли навестить отца, только когда он желал их видеть.

Он только что сменил руководство управления охраны МГБ, считая прежних ненадежными. Разленились, утратили хватку, обросли сомнительными связями, занялись устройством собственных делишек. Какие из них чекисты?

Разогнал всех! На даче сменил охрану и прислугу — за исключением трех человек. Взял новых, молодых, рьяных, ни с кем в Москве не связанных. Считал, что они преданны ему одному. И что же? Не спросив позволения, впустили в его дом гостей.

Никому нельзя доверять.

Он всегда это знал. Ничего не меняется… Расслабился, проявил благодушие, доверился кому-то − нож в спину воткнут.

Так что здесь делали Берия и Маленков?

Очень подозрительно их появление.

Неужто смелости набрались и убить его приходили? Георгий бы сам никогда не решился, трусоват. Это Лаврентий! Интриган и авантюрист. К нему спиной не поворачивайся.

Неужто на его место метят?

Он нисколько не ужаснулся этой мысли. Сколько бы он ни очищал свое окружение от опасных людей, все равно враги просачиваются в аппарат.

Пока он размышлял на эти горестные темы, в дальнем углу точно так же, запросто и без доклада, появилась коренастая фигура.

Это еще кто?

Один, без присмотра, запросто разгуливает по его даче. Час от часу не легче! Сюрприз за сюрпризом!

Вокруг дома расставлены посты. Причем каждый офицер наружной охраны видит соседей и справа. Так что посторонний никогда не войдет в дом, и никто из офицеров не может покинуть пост, чтобы незаметно для других проникнуть туда, куда вход запрещен.

Так где же охрана?

Совсем, мерзавцы, обленились!

Разъелись на его харчах.

Или сознательно впустили.

Советская власть, что ли, кончилась?

Когда он распорядился арестовать недавнего начальника главного управления охраны генерал-лейтенанта Николая Сидоровича Власика, ждал, что следователи вскроют его связи, заставят его рассказать, что задумал человек, который столько лет стоял за спиной вождя. А следователи обвинили Власика всего-навсего в том, что он пил и гулял за казенный счет, гонял служебную машину на дачу вождя за коньяком и продуктами для пьянок с проститутками!

Кого это волнует?

Конечно, чекисты не посмели взяться за Власика всерьез. Свой! Начальник главного управления охраны МГБ СССР! Генерал-лейтенант! Доверенное лицо вождя!

Узнав, что Власика на допросе даже не били, он отчитал министра госбезопасности Семена Денисовича Игнатьева:

— Своих жалеете?

Распорядился:

— Снять белые перчатки и бить смертным боем.

Как же он был прав! Власик точно связался с американскими шпионами, перед которыми раскрыл святая святых − систему охраны вождя.

Вот результат!

Коренастый незнакомец в белой рубашке с расстегнутым воротником двигался по малой столовой неспешно и уверенно. Не так робко, как Маленков с Берией, а по-хозяйски.

Шарит по ящикам стола. Его стола! Ведет себя так, словно он у себя дома! Берет Его трубку. Вытаскивает коробку с Его табаком. Закуривает.

Да что же он себе позволяет?

От кого, интересно, он узнал, где что находится? Конечно, от подлеца Власика! Повесить того мало!

Но фигура, поворот головы, манера держать трубку казались ему странно знакомыми.

И вдруг понял: это же он сам!

Только молодой.

Очень молодой!

Каким был в семнадцатом году, когда все еще только начиналось.

Черноволосый и черноусый Сталин без стеснения распахнул платяной шкаф, вытащил полувоенный френч с отложным воротничком, в котором его привыкла видеть вся страна, надел его и, застегивая пуговицы, направился к зеркалу. Придирчиво осмотрел себя, расправил усы. И остался доволен. Слегка улыбнулся.



Швейцарский шоколад

Пока Сталин смотрелся в зеркало, сцена, на которой разворачиваются описываемые события, осветилась и полностью переменилась.

За окнами разными голосами и не очень в лад распевали русскую «Марсельезу»:

На воров, на собак − на богатых!

Да на злого вампира-царя!

Бей, губи их, злодеев проклятых!

Засветись, лучшей жизни заря!

В скудно обставленной комнате с революционными плакатами на стенах стоял большой деревянный стол и несколько простых стульев. Стол был завален газетными подшивками. Молодой Сталин сидел с краю, курил трубку и с пером в руке правил верстку завтрашнего номера «Правды».

В коридоре, оживленно беседуя, появились Владимир Ильич Ленин, Надежда Константиновна Крупская, Яков Михайлович Свердлов, Лев Давидович Троцкий, Григорий Евсеевич Зиновьев, еще какие-то люди. Ленин с «Правдой» в руках вошел в комнату.

− Здравствуйте, Владимир Ильич. − Сталин широко улыбался. − Здорово, что зашли к нам, порадовали.

Ленин, судя по недовольному выражению его лица, отнюдь не был расположен кого-то радовать. Без предисловий пожаловался — по-свойски:

— Опять привели ко мне эту дуру, которая твердит, что она симпатизирует партии и желает помочь деньгами.

— А «Правде» нужны деньги, — заинтересованно напомнил Сталин.

− Денег-то она и не принесла, − отмахнулся Ленин. − Эта дура уже сидела у меня два часа, оторвала от работы, своими расспросами и разговорами довела до головной боли. Ушла и еще стала сетовать, что я был к ней невнимателен! Неужели она думала, что я за ней буду ухаживать? Ухажерством я занимался, когда был гимназистом, но на это теперь нет ни времени, ни охоты.

Сталин, двусмысленно улыбаясь, не согласился с вождем большевиков:

− Нам, мужчинам, плохо без женщин. У нас на Кавказе…

Ленин не без удивления посмотрел на него:

— О чем вы говорите? Решается судьба партии, революции, России, может быть, всего мира! А ваши мысли чем заняты?

И без перехода сообщил:

— Жалуются на вас, батенька.

— Так врут наверняка, — с деланным равнодушием ответил Сталин, — как эта ваша дура.

— Неужели? — сощурился Ленин. — Я тоже очень недоволен позицией «Правды». Вы же идете против меня. Фактически поддерживаете Временное правительство.

Он раскрыл номер, который держал в руке:

— Я выдвинул лозунг «Вся власть Советам». Что пишет «Правда»? «Схема т. Ленина представляется нам неприемлемой, поскольку она исходит от признания буржуазно-демократической революции законченной и рассчитана на немедленное перерождение этой революции в социалистическую».

— Ваши слова? — грозно осведомился Ленин.

Сталин поднялся.

— Обязан напомнить, что я принужден был взять на себя редактирование «Правды», потому что газета до моего прихода прозябала, — принялся объяснять Сталин. От его улыбки не осталось и следа: — А не взялся бы, пропала бы газета, ей-богу. Вся редакционная работа была в развале. Толковых помощников днем с огнем не отыщешь.

— Я помню, — остановил его Ленин. — В верхнем уголке второй полосы было напечатано: «Приехавшие из ссылки товарищи, член Центрального органа партии т. Ю. Каменев и член Центрального Комитета партии т. К. Сталин, вступили в состав редакции «Правды»… С девятого номера вы взяли на себя редактирование газеты. Содержание девятого номера уже отличалось от прежней линии «Правды». И в некоторых районных организациях даже потребовали исключить вас из партии. Злые были высказывания насчет «нарушения большевистской политики товарищами, которых во времена царизма привыкли считать руководителями».

— Владимир Ильич, вас неверно информировали. — Желтоватые глаза Сталина сверкнули. — Бюро ЦК совместно с представителями Петроградского комитета собралось в помещении редакции «Правды» здесь, на Мойке. Заседания были весьма бурные. Но все претензии ко мне затем были сняты.

— Сейчас о другом речь. Вы отстаивали позицию, что буржуазная революция еще не завершена и рано ставить вопрос о свержении Временного правительства, — пристально глядя на Сталина, перечислял его грехи Владимир Ильич. — Так? А ведь вы знали, что я думаю иначе. Когда в «Правду» пришли мои статьи, как вы поступили? Вычеркнули из них критические оценки Временного правительства. Не отрицаете? Вы выступали с докладом «Об отношении к Временному правительству». И что же? Вы предостерегли от «форсирования событий», призвали поддержать правительство − условно, как вы выразились. Так? Хуже того! Вы согласились с предложением презренного меньшевика Церетели объединить большевиков и меньшевиков в одну партию. Что вы сказали? «Мы должны пойти на это. Внутри единой партии мы будем изживать мелкие разногласия». Хватит делиться на беков и меков, то есть на большевиков и меньшевиков… Так? А когда бюро ЦК обсуждало мои апрельские тезисы, вы не поддержали мою идею перерастания буржуазнодемократической революции в социалистическую. Выступили против моих тезисов: «Это схема, нет фактов, поэтому не удовлетворяет». Так?

Григорий Евсеевич Зиновьев крикнул из коридора:

— Владимир Ильич, вы нам срочно нужны!

Ленин вполголоса говорил Сталину, глядя ему прямо в глаза:

— Политики, которые заседают в парламенте, любят полутона, недомолвки, намеки. Мы такими играми не занимаемся. Мы будем брать власть. Но даже с нашими недотепами-противниками это смертельно опасно. А в борьбе не на жизнь, а на смерть нет места неопределенности и сомнениям. Надо делать выбор. Или со мной, или против меня. Не просчитайтесь…

— Еще договорим, батенька, — бросил Ленин и отошел.

В дверях он столкнулся с Надеждой Константиновной Крупской. Она хотела что-то сказать мужу. Но Ленин стремительно выскочил в коридор, пообещав:

— Наденька, я вернусь.

— Приветствую, Надежда Константиновна, — мрачновато сказал Сталин, увидев жену Ленина.

— Шоколада не хотите? — любезно предложила Крупская.

Достав из сумочки раскрытую плитку, отломила себе дольку, остальное выложила на заваленный газетами стол. Пояснила:

— Швейцарский, лучше не бывает. Взяли в дорогу. А весь не съели. Волновались, как здесь встретят. Аппетита не было.

— Я не ем шоколада, — грубовато отказался Сталин. — Не приучен. В тюрьме и ссылке, знаете ли, нас шоколадом не кормили. А за границей я не жил, с тамошней жизнью мало знаком.

— Вы меня, кажется, упрекаете, что мы с Ильичом, спасаясь от охранки, уехали за границу? — удивилась Крупская.

— Не упрекаю, — резко ответил Сталин. — Вы меня неправильно поняли, Надежда Константиновна. Просто мы, русские работники ЦК, не имели таких возможностей, как те товарищи, кто жил за границей. Иностранных языков не изучали, к европейской литературе доступа не имели и швейцарского шоколада не пробовали.

И вдруг добавил:

— Ничего, наверстаем.

Крупская слушала его вполуха.

— Пойду за Володей, а то он застрянет, — озабоченно сказала Надежда Константиновна. — С минуты на минуту начнется заседание. Ему надо идти, опаздывать нельзя.

Занятая своими мыслями, она пропустила слова Сталина мимо ушей. Когда Крупская отошла, Сталин взял плитку и отправил шоколад в рот. Обертку смял и кинул в угол. Хотел попасть в урну. Но не попал. Взялся за трубку и стал набивать ее табаком.

Когда Ленин вновь стремительно ворвался в комнату, он был еще больше недоволен. А сталинская мрачность, напротив, рассеялась. Он хотел понравиться Ленину.

— Владимир Ильич, я не отрицаю, что в марте, когда я только вернулся из ссылки и был оторван от политической жизни, у меня были отдельные колебания. — Сталин волновался, и грузинский акцент ощущался сильнее. — Но буквально одну-две недели. Потом я разобрался в текущем моменте, и все колебания отпали. С тех пор я твердо стою с вами в одном строю. Разве не так?

— Так, — согласился Ленин.

Настало время ему соглашаться с собеседником. Сталин говорил не так быстро и не так темпераментно, но ясно и просто. Словно гвозди вколачивал.

— Я знаю, что про меня за спиной небылицы рассказывают, — продолжал Сталин, повышая тон разговора. — Когда я вернулся из ссылки, здесь, в Питере, меня пригласили на заседание Русского бюро ЦК. И стали высказываться на мой счет так, будто я начинающий работник, а не заслуженный революционер, у которого за спиной годы борьбы, тюрем и ссылок. Дескать, ввиду некоторых «личных черт», присущих мне, бюро ЦК приглашает меня только с совещательным голосом.

Последние слова он произнес презрительно:

— Они все совещаются! А надо делом заниматься. Вокруг столько врагов, против которых нужно развернуть борьбу! Выдают себя за настоящих революционеров и путают людей. Кто они такие? Один — старый дурак, совсем из ума выжил. Другой — старая неисправимая болтунья-баба. Бить их некому, черт меня дери! Вот я и подумал: неужели так и останутся они безнаказанными?! Потому взялся редактировать «Правду». И появился орган, где наших врагов будут хлестать по роже, да порядком, да без устали.

Он сделал паузу:

— Про меня говорят: грубый.

Движением руки он отвел ожидаемые возражения, но Ленин и не думал возражать.

— Может, я и в самом деле грубый, — продолжал Сталин, — но я не один такой. Вон Красиков на каждом углу кричит: наша тактика всем — в морду! Кадет — так кадету в зубы! Эсер — так эсеру в ухо! Меньшевик — так меньшевику в рыло. Но не в грубости дело.

Он уже спокойнее добавил:

— Я не такой говорун и краснобай, как некоторые, которые целыми днями на митингах ораторствуют. Но что они умеют? Сами себя организовать не в силах. Зато я − человек дела.

И одной фразой подвел итог:

— Другого такого работника, Владимир Ильич, не найдете.

Ленин подошел к Сталину вплотную, так что стоявшим в коридоре его слова не были слышны:

— Я вас ценю. И вижу большое будущее для вас в партии. Мы заняли у Союза трактирщиков двадцать тысяч рублей, так что «Правда» будет выходить. Но… я запомню ваши колебания в решающий для революции час. Колебания, которые кто-то другой мог бы счесть недостойными стойкого большевика и не совместимыми с высоким званием члена ЦК. Кто-то другой. Не я. Поэтому вы и остаетесь в ЦК.

Он отошел от Сталина и направился к появившейся в дверях Крупской:

— Наденька, ты говорила, у тебя остался швейцарский шоколад. И где же он?

Теперь они нас перестреляют

Сцена опять полностью переменилась. Все происходит в частной квартире.

Из глубины квартиры раздался девичий смех. Появился заспанный Сталин в окружении смеющихся дочерей рабочего питерской электростанции Сергея Яковлевича Аллилуева − старшей Анны и младшей Нади.

— Что случилось? — потребовал объяснений Сергей Аллилуев, несколько смущенный непринужденным поведением дочерей в присутствии гостей.

— Иосиф-то! Иосиф! — Указывая на Сталина, Анна Алилуева пыталась объяснить, что именно приключилось.

Но она просто заходилась от смеха. В конце концов выяснилось, что в соседней комнате Сталина разморило и он задремал с дымящейся трубкой в руке.

— Проснулся, когда комната уже наполнилась гарью: тлело одеяло, прожженное огнем из трубки! — Девушек это почему-то страшно веселило.

− Это со мной не впервые,− с досадой объяснил Сталин, − как ни креплюсь, а вдруг и задремлю.

— Ну, ты и ленивец! — не выдержал Свердлов. — Так все на свете проспишь!

Повернувшись ко всем, Яков Михайлович стал рассказывать:

— Мы же вместе отбывали ссылку в Туруханском крае. Места, понятное дело, курортные, так что приходилось самим о себе позаботиться, иначе пропадешь. Хозяйство какое-никакое завели. Печку надо топить, а то замерзнешь, как цуцик. Убираться, чтобы в грязи не утонуть. Готовить. Словом, договорились с Иосифом − дежурим по очереди.

— И как у вас получалось совместное хозяйство? — заинтересовалась Надежда Константиновна Крупская. — Мы с Володей тоже через это прошли в Шушенском. Но мы приехали с мамой, она обо всем позаботилась. И девушку наняла − в помощь по дому.

— Иосифа не знаете? — фыркнул Свердлов. — Отлынивал от всего! А я же не мог допустить, чтобы заслуженный кавказский большевик мерз и голодал.

Сталин и не стал ничего отрицать. Ему нравились эти воспоминания:

— Сколько раз старался провести тебя, увильнуть от хозяйства. Проснусь, бывало, в свое дежурство и лежу, будто заспался.

— Ты думаешь, что я этого не замечал? − рассмеялся Свердлов. — Прекрасно замечал.

Звонок в дверь.

— Это он! — обрадовался Сергей Яковлевич Аллилуев. — Я открою!

Он привел Ленина. Крайне озабоченный и даже, пожалуй, испуганный Владимир Ильич первым делом обратился к хозяйке:

− Ольга Евгеньевна, покажите-ка мне все входы и выходы в квартире.

Ольга Аллилуева повела его на кухню:

— Эта дверь ведет на черную лестницу.

Ленин не поленился − поднялся еще и наверх, осмотрел чердак. Вернулся несколько успокоенный. День выдался жаркий и невыносимо душный. Ленин снял пиджак, но остался в жилете и рубашке с галстуком. Сделал Сталину приглашающий жест рукой. Отвел его в сторону.

— Я вам давал задание. И что же?

— Какое задание? — поинтересовалась Крупская.

Сталин неодобрительно взглянул на нее. С какой стати женщина вмешивается в важные мужские дела? Ильич не в состоянии объяснить жене ее место. Либерал.

— Я попросил Иосифа Виссарионовича по-свойски уговорить председателя ВЦИК Чхеидзе не публиковать идиотские материалы о том, будто мы с тобой получали деньги на революцию от германского Генштаба, — объяснил жене Ленин. — Кавказские люди лучше понимают друг друга.

Повернулся к Сталину:

— Так что же?

— Николай Семенович ко мне прислушался, — с достоинством принялся рассказывать Сталин. — При мне обзвонил редакции с просьбой воздержаться от публикации сомнительных материалов. И все редакции согласились этого не делать. Кроме одной — газеты «Живое слово». Там ответили, что доверяют этим материалам, потому что они получены от министра юстиции Временного правительства.

Сталин пожал плечами:

— Извините, всего одну газету остановить не удалось.

— Ее одной хватило с лихвой, — обреченно махнул рукой Ленин. — Вон что творится!

— Утром, — вступил в разговор Свердлов, — «Живое слово» опубликовало материал под шапкой «Ленин и компания — шпионы!». Идея одна — большевики получили большие суммы денег от немецкого Генерального штаба.

— Видели уже, — нетерпеливо дернул головой Ленин. — Читали!

— Кто автор? — поинтересовалась Крупская.

— Подписи две, — пояснил Свердлов, — бывший депутат Думы Алексинский и член ЦК партии эсеров Панкратов.

— Знаем товарищей − и Григория, и Василия, — кивнула Крупская.

— Я себе цену не набиваю, — упрямо продолжал Сталин. — Но представляете себе, если бы эта клевета появилась во всех газетах одновременно?

— Теперь со всех сторон, — продолжил Свердлов, — слышим одно и то же: «Изменники! Немецкие шпионы! Смерть большевикам!» И все у них сходится! Немцы наступают, а в Петрограде — волнения. Мятеж совпал с немецким наступлением — значит, организован на немецкие деньги. Вывод: большевики выполняют задания немецкого Генерального штаба.

— Негодяи! — не выдержала Крупская.

— Мы из Таврического дворца − от греха подальше − поехали в редакцию «Правды», — добавил Григорий Зиновьев. — На подножках авто моряки с винтовками − для охраны. А утром толпа устроила настоящий погром и в редакции «Правды». Кричала, что это «немецкое гнездо».

Сталин стоял на своем:

— Не думайте, что уговорить Чхеидзе поддержать нас было легко и просто! При нынешних-то настроениях. Слышали про речь Ираклия Церетели на президиуме съезда Советов и исполкома Петросовета?

— И что же говорил этот ничтожный грузинский меньшевик? — Лицо Ленина стало очень бледным.

— Могу себе представить, — буркнул Зиновьев.

— Он сказал, что большевики в июле устроили в Петрограде заговор для свержения правительства и захвата власти. Заговор раскрыт и обезврежен. Но, по его словам, стало ясно, что большевики сменили оружие критики на критику с помощью оружия. Пусть же извинят нас большевики — теперь и мы перейдем к другим мерам борьбы. Большевиков надо обезоружить. Вот его речь дословно.

— Мерзавец, — констатировала Крупская. — А ведь как его расхваливали — умелый организатор, наладил работу Советов, высокоморальный революционер.

— На бесптичье соловей, — буркнул Владимир Ильич.

Подошел Сергей Аллилуев:

— Прошу к столу. Жена собрала перекусить.

Услышав, о чем шел разговор, заметил:

— Зашел в июльские дни в «Правду» к Иосифу. Ему при мне звонит моряк из Кронштадта, спрашивает: на демонстрацию выходить с оружием? Иосиф, не выпуская изо рта трубку и поглаживая усы, отвечает: «Вот мы, писаки, свое оружие, карандаш, всегда таскаем с собой… А как там вы со своим оружием, вам виднее».



Зиновьев недовольно бросил:

— Вот этого сейчас точно рассказывать не следует.

Сталин повернулся к Ленину. Со значением произнес:

— Так что я свое обещание исполнил.

— А что толку? Ордер на арест выдан. Повсюду объявления расклеены: министр юстиции распорядился: «Ульянова-Ленина Владимира Ильича арестовать в качестве обвиняемого по делу о вооруженном выступлении третьего и пятого июля в Петрограде». Полгорода за мной охотится!

— Володю ищут, — подтвердила Крупская. — Занимается этим полковник Никитин.

— Кто такой? — спросил Ленин.

— Борис Владимирович Никитин, начальник контрразведки Петроградского военного округа, — пояснил Зиновьев. — Он нас с вами считает платными немецкими агентами.

— Никитин заявился к нам на квартиру с помощником прокурора и кучей солдат, — рассказала Крупская. — Звонок и громкий стук в дверь. Открыли. И в одну минуту вся квартира наполнилась свирепой толпой юнкеров и солдат с ружьями. Искали Ильича всюду, где только можно предположить, что здесь способен спрятаться человек: под кроватями, в шкафах, за занавесками. Содержимое корзин и сундуков прокалывали штыками. Жандармы! Совсем как при старом режиме! Я им сказала все, что о них думаю. Меня повезли на допрос. Правда, потом отпустили. Но тебя, Володя, они не отпустят.

Ленин обреченно сказал:

— Теперь они нас перестреляют. Самый для них подходящий момент.

Вас арестуют, меня повесят

С улицы доносились злобные выкрики, отзвуки гневных речей.

— Читайте сегодняшние газеты! Документы подтверждают: большевистские лидеры получают деньги от немецкого Генерального штаба. Немецкие шпионы! Изменники! Убийцы! Смерть им! Смерть большевикам!

Зиновьев — его одутловатое лицо покрылось потом — не выдержал:

— Нельзя ли наконец закрыть окно!

— Жарко сегодня в городе, — робко заметила жена хозяина квартиры Ольга Евгеньевна Аллилуева. — Душно станет, задохнемся.

— Не задохнемся, — успокоил ее Зиновьев. — Нас быстрее передушат.

Все перешли в столовую и устроились за обеденным столом, накрытым белой скатертью. Стол находился в самом центре комнаты. В углу печка. Рядом горка для посуды, столик с самоваром. На стене часы с боем.

— Надо уходить на нелегальное положение, — предложил Свердлов. — В город вошли верные правительству войска. Все воинские части, которые выступили на нашей стороне, капитулировали и ушли в казармы. Всему конец.

Лица у всех были хмурые. Нервы — на пределе. Хозяйка дома разливала чай из самовара. Рука дрогнула, граненый стакан полетел на пол и со звоном разлетелся на куски. Все вздрогнули. Свердлов ринулся к двери, Зиновьев встал у окна и, приоткрыв занавеску, стал смотреть, что происходит на улице. Член ЦК и секретарь Петроградского комитета партии Глеб Иванович Бокий выхватил из-за пояса револьвер.

Сталин бросил в стакан крепко заваренного чая два больших куска рафинада, шумно поболтал ложечкой:

— А варенья домашнего не найдется? Или меда?

Хозяйка квартиры подобрала осколки разбитого стакана и протерла тряпкой мокрое пятно. В коридоре раздался звонок.

— Вы кого-то ждете? — тревожно спросила Надежда Константиновна.

Сергей Аллилуев недоуменно пожал плечами:

— Все, кого приглашали, собрались.

Гости насторожились.

Ольга Евгеньевна побежала открывать:

— Я знаю, кто пришел!

Через секунду в столовую заглянула Надя и таинственно подмигнула Сталину:

— Иосиф, вы нам очень нужны!

Сталин неспешно поднялся и вышел, провожаемый недоуменными взглядами.

— Что случилось? — недовольно спросил Свердлов.

Старшая дочь Аллилуевых простодушно объяснила:

— Принесли костюм, который мы купили Иосифу.

Возмущенный Зиновьев выскочил вслед за Сталиным.

— Какой еще костюм! Куда ты уходишь? Надо решать, идти нам на допрос или нет. Судьба партии решается!

— Ты − еще не вся партия, — приостановившись на мгновение, холодно заметил Сталин. — Я сейчас вернусь. Попей пока чаю.

Зиновьев, взъерошенный, вернулся на кухню.

— Костюм у него был один, давнишний, очень потертый, — объясняла Анна оставшимся в комнате. — Мама два дня назад взялась починить пиджак и после тщательного осмотра заявила: «Нельзя вам больше, Иосиф, ходить в таком обтрепанном костюме. Обязательно нужен новый». Сталин говорит: «Мне времени нет этим заняться. Вот если бы вы помогли». Мама вместе с тетей Маней обошли магазины и раздобыли Иосифу костюм.

В соседней комнате на кровати разложили новенький мужской костюм. Сталин, довольно потирая руки, с готовностью сказал:

— Надо бы примерить. Вдруг не подойдет.

Размер его вполне устроил. Попросил Ольгу Евгеньевну:

— Сделайте мне под пиджак теплые вставки. Галстуков я все равно не ношу. А горло часто болит. Нам, кавказцам, питерский климат не подходит.

Ольга Евгеньевна, складывая костюм, спросила:

− Иосиф, а вы как считаете, Ленину и Зиновьеву нужно являться на суд?

Анна вмешалась:

− О чем ты говоришь, мама? Да их же могут убить! Кто тогда встанет во главе партии?

− Иосиф! − вмешавшись в разговор, вместо матери ответила Надя. Повернулась к сестре: − А что ты так на меня смотришь? Неужто Иосиф не справится?

Она произнесла эти слова взволнованно и искренне. Сталин внимательно посмотрел на девушку, зардевшуюся под его взглядом. Скромно, но с достоинством заметил:

— Я не так известен, как Владимир Ильич.

А в столовой Ленин допытывался у собравшихся:

— Что армия? Какие настроения в казармах? Солдатская масса за нас или против нас?

— Армии больше нет, — отмахнулся Глеб Бокий. — Воевать не хотят. Солдаты приходят к нам в Петроградский комитет, жалуются: «Товарищи, мы уже не в силе стоять против такой механической и машинной бойни, мы уже потеряли свое здоровье, испортили нашу кровь. Во сне снится, что летит снаряд или аэроплан, вскакиваешь, кричишь».

− Повоевали — и хватит, говорят солдаты, − добавил Свердлов, − пора по домам, там хозяйство и семья. Они же думают о том, что жены остались одни. В казармах только и рассказывают, что пленных используют на работах в деревне и они сходятся с солдатками.

— Значит, на армию Временное правительство рассчитывать не может! — обрадовался Ленин.

— Мы тоже, — охладил его восторг Глеб Бокий. — Я же говорю: армии нет. Есть толпа людей в серых шинелях. Они без оружия, расхристанные, болтаются по городу, толкаются и грызут семечки.

— Да, — кивнула Крупская, — заметно стало. Улицы не убирают, поэтому тротуары и мостовые в шелухе… В рядах, где торгуют квашеной капустой, утром вижу такую картину. Подходит солдат − видно, что после вчерашнего перепоя. Кланяется продавцу в ноги: «Яви божескую милость! Христа ради!» Продавец, понимая его состояние, наливает ковшик огуречного рассола, чтобы солдатик опохмелился.

— Я ехал в трамвае, — рассказал Бокий. — Вошли солдаты − шинели расстегнуты, карманы полны семечек, в зубах − папиросы. Увидели офицера. Сели напротив, курят и пускают ему дым в лицо. Говорят: не хотим служить, хотим домой. Офицер их спрашивает: «Что же станет с матушкой-Россией, если никто о ней думать не будет, а каждый из вас заботиться будет только о себе?» Они отвечают, что это не их дело, они хотят домой — жить спокойно и припеваючи. «То есть грызть семечки и играть на гармошке?» − «Точно так!» И хохочут страшно довольные.

Глеб Бокий резюмировал:

− Ни воевать, ни участвовать в революции они не в состоянии.

− Они нас поддержат, когда мы уберем офицеров из армии, − возразил Зиновьев. − И введем выборность командиров.

− Я видел самосуд над офицерами. Страшная картина стихийного и слепого мщения.

− Там много уголовного элемента, − пожал плечами Зиновьев.

— И мало наших товарищей, — заметил Ленин. — Впрочем, на баррикадах и такие понадобятся. Нам сейчас все нужны, кто против Временного правительства.

Владимир Ильич вдруг поднялся, распрямил плечи и решительно произнес:

— А не попробовать ли нам прямо сейчас взять власть и со всем этим покончить? И скрываться не придется, а?

В его глазах что-то сверкнуло. Минуту, высоко подняв голову, он всматривался куда-то вдаль, словно ему открылось нечто, недоступное остальным. Но порыв так же быстро погас. Никто не успел отозваться на его слова. Ленин, вздохнув, сам же и ответил на собственный вопрос:

— Нет. Невозможно. Слишком рано. Еще не те настроения. Ни провинция, ни фронт нас не поддержат. Фронтовик придет и перережет питерских рабочих… И нас заодно.

Мрачно сказал:

— Мне предстоит принять самое трудное решение в моей жизни. И самое опасное.

— Идти на допрос или нет? — уточнил Сталин.

Примерка новенького костюма привела его в превосходное расположение духа:

— Жаль, вы не слышали, как Серго Орджоникидзе, по-нашему, по-кавказски, хватаясь за несуществующий кинжал, кричал: «Кинжалом того колоть буду, кто хочет, чтобы Ильича арестовали!»

Сталин захохотал. Ленину было не до смеха.

Владимир Ильич, уставившись куда-то в угол, обреченно произнес:

— Они нас прикончат. Самый для них подходящий момент.

— Неужели они посмеют? — возмутилась Ольга Аллилуева. — У нас же не старый режим.

Владимир Ильич повернулся к ней всем корпусом и успокоил:

— Вас, самое большее, арестуют, а меня повесят.

Если меня укокошат

Владимир Ильич на минуту вышел из комнаты и вернулся с париком.

— Неужели я в самом деле должен это надеть? Невероятная нелепость! На кого я буду похож? На плохого артиста из кафе-шантана. Представляете, как они будут надо мной издеваться, если поймают? Я вижу заголовки в газетах: «Вождь большевиков схвачен в парике».

— Для того парик и нужен, чтобы не арестовали, — рассудительно заметил Сталин.

— Володя, ты же весной был готов возвращаться в Россию из Швейцарии с документами Карпинского и в парике, — робко напомнила Надежда Константиновна. — Тогда парик тебя не смущал. А теперь ситуация-то пострашнее. Тебя по всему городу ищут. И они похуже царских жандармов.

Ленин вдруг заразительно расхохотался:

— Помнишь, я даже готов был выдавать себя за глухонемого шведа.

— Почему глухонемого? — удивился Бокий.

— Шведского-то я не знаю, — объяснил Ленин. — А документы предлагали шведские и вполне надежные.

Смех прекратился, улыбка исчезла, лицо вновь помрачнело. Настроение у него всегда менялось стремительно. Ленин присел за стол:

— А мне чаю никто не нальет?

Хозяйка побежала за чистым стаканом. Ленин взял вилку и стал тыкать в какую-то закуску на тарелке. Озабоченно поинтересовался у Надежды Константиновны:

— Мне это можно?

— Надо выпить хорошего вина, тогда все можно! — вмешался Сталин.

Ничто не могло испортить его хорошего настроения.

Ленин глянул на него неодобрительно:

— Батенька, я получил сведения, что вы там пьянствуете: сами пьете и других спаиваете. Революционеру это не к лицу!

— Нам, кавказским людям, без вина нельзя. — Сталин обиделся.

Хозяйка поставила перед Владимиром Ильичом чай и пирожки:

— Сама испекла. Но цены! Вчера масло отдавали за два с полтиной, сегодня просят четыре рубля! Представляете? Ну, куда это годится! Вот еще сахару надо раздобыть. Сахаришку достанешь фунт-другой — глядишь, и живы полмесяца.

Ленин с аппетитом принялся за пирожки.

− Ну, теперь, Ольга Евгеньевна, − гоните меня, я все равно не уйду. Уж очень мне у вас нравится.

— Ольга Евгеньевна — мастерица, отличная хозяйка, — поддержал его Сталин, — потому что она наша, из Тифлиса. Даже говорит с грузинским акцентом.

Яков Свердлов, щелкнув крышкой карманных часов, деловито напомнил всем, зачем они собрались.

— Выданы ордера на арест всех видных большевиков, начиная с вас. — Яков Михайлович обратился к Ленину: — Требуют, чтобы вы явились к следователю. Вы и Зиновьев. Как будем реагировать?

Аппетит у Ленина сразу пропал.

— Надо принимать решение, — отозвался он. — Решается не только наша с Григорием судьба. Являться или не являться? Или идти к ним на суд, понимая все возможные последствия, включая немедленную расправу. Или скрываться, уходить на конспиративное положение. Тогда срочно подобрать надежные квартиры. А то и вовсе уехать на время из города, потому что искать будут повсюду.

Он обратился к присутствующим:

— Что вы думаете? Как нам следует поступить? Высказывайтесь, товарищи.

Наступила тишина.

Сталин заговорил первым.

— Ясности и определенности нет, так как существуют различные течения. — Он всегда говорил неспешно, а сейчас, можно сказать, цедил каждое слово. — Но думать надо прежде всего о партии, Владимир Ильич. Если, спасаясь от ареста, вы исчезнете, многие обвинят вас в трусости, в том, что вы сбежали и спрятались в то самое время, когда ваши друзья и товарищи по партии уже арестованы. А вы же знаете, обвинения в личной трусости действуют гораздо сильнее, чем самые серьезные политические обвинения. Это больно ударит по репутации большевиков.

Ленин с нескрываемым удивлением смотрел на Сталина. Хотел что-то сказать, но удержался.

— Но, конечно, просто так являться нельзя, — увесисто и неторопливо продолжал Сталин. — Думаю, товарищ Ленин может явиться и уверенно доказать на суде свою полную невиновность и снять с партии тяжкие обвинения в предательской работе на немцев. Если, разумеется, Временное правительство гарантирует наших товарищей от насилий. А мы со своей стороны в отсутствие Владимира Ильича возьмем все партийные дела на себя. В атмосфере войны и разрухи, в атмосфере разгорающегося революционного движения на Западе и нарастающих побед рабочей революции в России может удержаться и победить только одна власть, власть социалистическая. В такой атмосфере пригодна только одна тактика, тактика Жоржа Дантона: смелость, смелость и еще раз смелость!

Никто с ним не согласился.

— Мы ни в коем случае не должны выдавать Ленина! — взорвался Глеб Бокий.

Он повернулся к Сталину:

— Вы с такой легкостью говорите: пусть сдадутся властям, потому что вам лично ничто не угрожает!

Не удержавшись, едко добавил:

— Они охотятся на вождей. Вас-то никто не ищет!

Яков Свердлов более спокойно, но столь же однозначно поддержал Бокия:

— Я тоже против явки.

— И я, — присоединилась к ним Крупская. — Я же видела людей, которые тебя ищут.

Ленин размышлял вслух:

— Время на нашей стороне. Ситуация в стране ухудшается стремительно. Те, кто сегодня громче всех кричит против нас, завтра присоединятся к нам. Сейчас главное − сохранить силы и людей. Все остальное не имеет значения. На нормы буржуазного формального правосудия мы плюем. Мы признаем только революционный правопорядок. Все, что выгодно революции, — то и законно.

Ленин немного успокоился и обвел собравшихся повеселевшими глазами:

— Значит, большинство против явки. Подчинимся большинству.

Обратился к Крупской:

— Надя, иди сейчас же к Каменеву. Перескажешь Льву Борисовичу, что мы договорились — не являться к ним на суд и расправу. Пусть передаст членам ЦК.

— Хорошо. — Надежда Константиновна послушно встала и начала собираться.

— Подожди, я ему записку напишу, — остановил ее Владимир Ильич.

Ленин поискал глазами бумагу и карандаш. Сталин вырвал листок из блокнота и протянул ему. Ленин быстро писал, сильно щуря левый глаз. Пожаловался:

— Темно как-то. Ничего не видно.

− Да, светло еще, − заметила Крупская. − Очки тебе нужны — при твоей-то близорукости. Возьми мои.

Пояснила Сталину:

— У Володи левый глаз сильно близорук, поэтому он и щурится, пытаясь что-то рассмотреть. Левым глазом он читает, а правым смотрит вдаль.

Она вытащила из сумочки очки и попыталась нацепить их на нос Ленину. Он брезгливо отстранился:

— Очков мне только не хватало. Лидер пролетарской партии − в очках. Очень убедительно. Как раз то, что надо для победы революции.

Покачав головой, Крупская аккуратно сложила в сумочку очки и бумаги со стола. Озабоченно пошла к двери.

— Надюша, подожди, — остановил ее Ленин.

Она удивленно оглянулась.

— Давай попрощаемся, — необычно серьезно произнес Владимир Ильич, — может, не увидимся больше.

Она вздрогнула и замерла. Ленин подошел, и они неловко обнялись.

— А ты знаешь, — вдруг сказала Крупская, — когда мне было пять лет, мама сочинила книжечку в стихах под названием «Детский день». Ее издали в Варшаве на русском и польском языках. Это описание жизни девочки Нади. Начиналось оно так:

Солнце чуть в окно заглянет,

Надя вмиг с постельки встанет,

Не лежит напрасно в ней.

А оденется скорей.

Ленин погладил ее по щеке:

— Такой ты и осталась. Я бы без тебя не справился.

Крупская хотела его успокоить и ободрить.

— Помнишь, когда в 1914 году началась война, тебя арестовали в Австро-Венгрии как подданного Российской империи. И ты очень достойно перенес заключение, поэтому в тюрьме тебя прозвали «бычий хлоп» — в смысле крепкий, сильный.

— Но тогда государство не охотилось на меня, — ответил Ленин.

Депутат австро-венгерского парламента социал-демократ Виктор Адлер попросил за Ленина министра внутренних дел Австро-Венгрии Оттокара Чернина.

— Вы уверены, что господин Ульянов — враг российского правительства? — переспросил у депутата министр.

— О, да! — уверенно ответил Адлер. — Больший, чем вы, ваше превосходительство!

Ленина выпустили.

— Владимир Ильич! — Свердлов и Зиновьев позвали Ленина к столу.

Сталин, провожая Крупскую, на прощанье пожал ей руку и вполголоса заметил:

— Мы же с вами понимаем, что Ильичу являться никак нельзя. Юнкера даже до тюрьмы не доведут. Убьют по дороге.

— Почему же вы только что говорили обратное? — поразилась Крупская.

— Одно дело − мои личные симпатии к Ильичу, другое − мой долг как одного из руководителей партии, — объяснил Сталин. — Каждое слово, сказанное сегодня, со временем будет изучаться историками. Но Ильич − молодец, держится мужественно, великолепно. Даже смерти не боится. Пример для всех нас.

Выйдя за дверь, Надежда Константиновна проверила, все ли взяла с собой, и при этом выронила записку, адресованную Льву Каменеву. Подняла ее с пола и невольно прочитала вслух, едва шевеля губами, только что написанные Лениным слова:

«Если меня укокошат, прошу издать книгой материалы тетради «Марксизм о государстве». Синяя обложка, переплетенная».

Пальто и кепка от дворника

Проводив жену, Ленин настроился на деловой лад:

— Для поездки понадобится другая одежда, чтобы на улице не узнали и филёры не прицепились.

— Одежду даст Аллилуев, во всяком случае обещал, — заметил Зиновьев. — У Сергея Яковлевича нашлось лишнее пальто.

— Буржуй, — весело буркнул Свердлов. — Революционеру ничего лишнего не нужно.

— Хорошее пальто − не лишняя вещь, особенно в петроградской сырости, — не согласился с ним Сталин.

— Иосиф, похоже, Аллилуеву в зятья набивается, — ухмыльнулся Зиновьев.

— А кто ему нравится? Старшая или младшая? — заинтересовался Бокий. — Я бы выбрал младшую, Надю. Наивная и романтическая девушка.

— В ней есть что-то восточное, похожа на грузинку, болгарку или цыганку, — заметил Свердлов.

— Наверное, от того, что Надежда родилась в Баку, а выросла на Кавказе. Хотя у родителей разные крови намешаны.

— Слишком молода, — отозвался Свердлов. — У революционера жена должна быть еще и соратником.

— Зато Надя талантливая, — возразил Бокий. — Музыкой занимается. Сергей ей пианино купил. Питерские рабочие неплохо зарабатывают. Сергей сто пятьдесят рублей получает. На свою заплату и семью кормит, и такую квартиру может себе позволить. Еще детям на учебу хватает. Старшая, Анна, учится в Психоневрологическом институте. Надю отдали в частную гимназию, в казенной ей не понравилось.

— Вот предусмотрительный Иосиф и заботится, чтобы тесть имущество не разбазаривал, — ехидно заметил Зиновьев, — и дал бы невесте богатое приданое.

— Я слышал, на Кавказе, наоборот, жених выкуп за невесту платит, — так же серьезно продолжал Свердлов.

— Нет, лучше у нас жениться, чем на Кавказе, — подхватил Бокий. — Это я вам как тифлисец говорю.

Сергей Аллилуев вмешался в разговор, совершенно серьезно пояснил:

— Вообще-то вещи, приготовленные для маскировки, не мои. Я их взял у дворника — и пальто, и кепку.

Все рассмеялись. Гостям явно хотелось сменить тему и поговорить о чем-то менее тягостном. Но Сталин не был расположен к шуткам на свой счет. Не желал, чтобы кто-то себе позволял нечто подобное. Он принялся отчитывать Глеба Бокия, метя и в остальных балагуров.

— Плохо, когда товарищи судят о том, чего не понимают и понять не хотят. На Кавказе много полезных и ценных проверенных веками народных традиций, которые и русским товарищам следовало бы знать. Если такая сила, как великорусский шовинизм, расцветет пышным цветом и пойдет гулять, — никакого доверия со стороны угнетенных народов не будет. И уж как минимум следует уважать товарищей с национальных окраин. Иное в нашей партии недопустимо. И недостойно настоящего большевика.

Уязвленный сталинскими словами Глеб Иванович поднялся со своего стула, чтобы ответить. Назревал серьезный конфликт с выяснением отношений. Но Ленин не дал ему разразиться. Он обратился к Бокию:

— Нам с вами надо сообща разработать маршрут. Вы ведь пойдете с нами?

— Конечно. Я специально взял оружие.

— Главное − не бояться врага, — напыщенно сказал Зиновьев. — Пусть они нас боятся. Ильич − наше главное оружие. Знаете, как моя жена Злата познакомилась с Ильичом? Владимир Ильич весной 1903 года приехал в Берн прочитать три лекции по аграрному вопросу. А Юлий Мартов в одной из статей в «Искре», не помню, по какому поводу, назвал Ленина «змеем-искусителем». И Злате горячо захотелось познакомиться с Лениным — «змеем-искусителем»», о котором все говорят и пишут, с Лениным, который занимает умы всех, и друзей, и врагов. Представляла она его почему-то крупным мужчиной, вроде Плеханова.

Доклад Ленина был назначен в одном из кафе Берна. Публика собралась заблаговременно. Когда Злата пришла, зал был уже полон. Помню, на вопрос кого-то из товарищей, почему так поздно, она шутливо ответила:

— Змей-искуситель без меня не начнет.

— А вы в этом уверены? — спросил ее показавшийся ей невысоким широкоплечий человек со сверлящими глазами и с улыбкой во все лицо.

— Уверена, — задорно ответила Злата.

— Тогда прикажете начинать? Я докладчик.

Она обмерла. Как! Она с самим Лениным говорила в таком тоне…

Свердлов посмотрел на него иронически.

Сергей Аллилуев укоризненно заметил Ленину:

— До Приморского вокзала-то мы с Глебом Ивановичем вас проводим. Мне тут все повороты известны. Так что этот участок маршрута в порядке. Дальше вы на дачном поезде едете до станции Разлив. Но меня беспокоит тот, кто обещал ожидать вас на вокзале!.. Какого ненадежного человека вы выбрали себя в провожающие! Он же бывший уголовник!

Ленин отмахнулся:

— У нас хозяйство большое, а в большом хозяйстве всякая дрянь пригодится. Бебель сказал: если нужно для дела, хоть с чертовой бабушкой войдем в сношения. Бебель-то прав, если нужно для дела, тогда можно и с чертовой бабушкой.

— Разве можно доверять таким людям? — сокрушался Аллилуев. — Неужели бы мы не нашли для такого важного дела товарища с безупречной репутацией?

Ленин посмотрел на него не без иронии.

— Помните владельца мебельной фабрики на Пресне Николая Павловича Шмита? Он нам очень помогал деньгами. Потом его посадили − за то, что он в революцию 1905 года создал на фабрике вооруженную дружину. А он взял и покончил с собой в изоляторе Бутырской тюремной больницы. Разбил окно и порезал себя осколками… Совсем был молодой человек, двадцать четыре года, а тюрьмы не выдержал… Ну, мы долго возились, чтобы его деньги получить. От имени младшего брата покойного, Алексея Павловича, ему восемнадцать лет было, составили заявление в суд об отречении от своей доли наследства. Так что всеми деньгами распоряжались сестры Шмита Екатерина и Елизавета. Двое большевиков, выполняя решение партии, к ним посватались. История была долгая и муторная. Но один из них…

— Виктор Константинович Таратута, — подсказал Зиновьев.

— Верно, Виктор, — повторил за ним Ленин. — Так вот Виктор женился на Елизавете и первым делом позаботился о том, чтобы жена все деньги отдала нам, в партийную кассу. 190 тысяч рублей золотом, перевели их за границу, получили в Париже 510 тысяч франков. Таратута резкий парень был. На одном совещании, когда страсти накалились, он металлическим голосом произнес: «Кто будет задерживать деньги, того мы устраним». Я его за рукав дернул, чтобы он не откровенничал…

Аллилуев неопределенно кивнул. Он слышал об этой истории, но деталей не знал.

— Вот вы смогли бы ухаживать за богатой девушкой ради ее денег? — прямо спросил его Ленин.

— Нет.

— И я бы не смог перебороть себя, — меланхолически добавил Зиновьев.

— А Виктор Таратута смог, — заключил Ленин. — Очень полезный человек, потому что он ни перед чем не остановится ради партии. Мы его на лондонском съезде кандидатом в члены ЦК избрали. Нам такие люди позарез нужны. А если у кого-то и были грешки в царские годы, мы на их прошлое оглядываться не станем. Партия — не пансион для благородных девиц. Нельзя к оценке партийных работников подходить с узенькой меркой мещанской морали. Иной мерзавец может быть для нас именно тем и полезен, что он мерзавец…

— Что же вторая сестра? — поинтересовался Аллилуев.

— Екатерина Шмит не хотела отдавать все, — неохотно сообщил Ленин, — ссылалась на то, что у нее обязательства перед рабочими отцовской мебельной фабрики. Она вышла замуж за помощника присяжного поверенного Николая Адамовича Андриканиса. Тоже социал-демократ, а с деньгами расставаться не желал. Только треть наследства нам перевел.

— Да еще и скандал устроил, — добавил Зиновьев. — Мартов за него вступился. Третейский суд устроили. Получилось: меньшевики бескорыстные, а мы на чужие деньги заримся. А время какое было! Черная реакция, партия в подполье, деньги позарез нужны.

Ольга Евгеньевна предложила:

— Владимира Ильича положим спать в комнате Феди, сына, — на кровати у окна. А из комнаты дочерей перенесем диван для Григория Евсеевича. Поставим его к той стенке, под портретом Байрона. Вам обоим необходимо выспаться перед дорогой. А у нас все условия.

— Главное, чтобы никто не шумел, — озабоченно сказал Ленин. — Я плохо сплю.

— На цыпочках будем ходить, — обещал Аллилуев. — В вашу комнату никто не зайдет. У нас места достаточно.

— У Аллилуевых замечательная квартира, четырехкомнатная, — одобрительно заметил Сталин. — У них есть даже медная ванная с горячей водой, она греется на кухне и поступает прямо в ванную. Видели уже? В баню ходить не надо.

Ольга Евгеньевна посоветовала для маскировки забинтовать Ильичу лицо и лоб:

— На улице сколько угодно раненых − война!

Ольга Аллилуева принесла широкий бинт и предложила свои услуги:

— Я же медсестра.

Но Ленину идея не понравилась:

− Пожалуй, не стоит. С этой повязкой я скорее привлеку к себе внимание. Не лучше ли просто побриться? Посмотрим, каков я без усов и бородки.

Поинтересовался у хозяйки квартиры:

— А где у вас зеркало? Ищу и не могу найти.

— Сейчас принесу.

— Никогда не уделял столько внимания своей внешности, — иронически заметил Владимир Ильич, разглядывая себя в зеркало.

— Я могу вас побрить, — предложил свои услуги Сталин. — Мне нужны только бритвенные принадлежности.

— У нас все есть, — сказала Ольга Аллилуева. — Прошу в ванную комнату.

Все последовали за ней.

— Вот бритва, помазок, мыло.

Владимир Ильич принялся намыливать себе лицо.

Сергей Аллилуев вытащил из комода пузырек с одеколоном и протянул Сталину. Тот вполголоса доверительно поделился с хозяином квартиры:

— Ильич совсем пал духом. Даже страха своего скрыть не может. Понимаю, у него же старшего брата повесили. Такое не забывается. Но ведь Ильич прав — жизнь важнее всего. Я тут встретил одного деятеля. Он рассказывает: «Иду по улице. По обеим сторонам улицы солдаты и проститутки занимаются непотребством. Одна раскрашенная девица обращается ко мне: «Товарищ! Слышали лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь»? Пошли ко мне домой». Вот что значит революционные лозунги завоевывают широкие массы трудящихся!..

И Сталин весело рассмеялся.

Судьба страны решается не на выборах

Квартира Аллилуевых. Сергей Яковлевич Аллилуев сорвал листок с календаря − сегодня 25 октября 1917 года.

— Погода − типично питерская, промозглая, холодная. Над Невой молочный туман. На улицу выходить неохота. Как они тут живут?

— Тише, папа! — предостерегающе сказала Надя. — Иосиф еще отдыхает.

— Пора бы и встать, — ворчал Аллилуев. — Уж обеденное время. Хорошо быть профессиональным революционером − спи сколько пожелаешь. У нас на электростанции такого себе никто не позволяет.

— Он очень поздно ложится, — заступилась за гостя Надя.

Сергей Яковлевич пожал плечами:

— Я проголодался и иду на кухню.

Девушки остались одни.

— А помнишь, — сказала сестре Надя, — еще на той квартире Сталин заходил к нам поздно вечером совершенно усталый? Сидел на диване в столовой, и у него глаза закрывались. А мама ему предложила: «Если хотите немного отдохнуть, Coco, прилягте на кровать в угольной комнатке. В этом гаме разве дадут задремать».

— Мама помогала Сталину, когда его сослали. — Надя подошла к трюмо и достала из шкатулки письмо. — Видела? Это он маме написал: «Очень вам благодарен, глубокоуважаемая Ольга Евгеньевна, за Ваши добрые и чистые чувства ко мне. Никогда не забуду Вашего заботливого отношения ко мне! Жду момента, когда я, освободясь из ссылки и приехав в Петербург, лично поблагодарю Вас, а также Сергея, за все».

— Ты, конечно, не помнишь, как Иосиф в первый раз пришел к нам, — сказала Анна. — В черном пальто, в мягкой шляпе. Тогда он был очень худым. Бледное лицо, внимательные карие глаза под густыми, остро изломанными бровями. Он мне сразу понравился. А ты была еще слишком маленькая! Папа знал его еще в Тифлисе и Баку. Рассказывал, что Coco несколько раз арестовывали и ссылали. А в Батуме его прозвали Коба, что по-турецки означает «неустрашимый».

— Мне партийные клички не нравятся, — поморщилась Надя. — Такое хорошее имя − Иосиф. А помнишь, как зимой он нас прокатил? В феврале, на масленицу? Кучеры − все финны. Они на своих низких саночках завлекали: «Садись, прокачу». И вдруг Сосо: «А ну, кто хочет прокатиться? Живо, одевайтесь, поедем сейчас же!» Мы с тобой шубы надели — и вниз. Coco подзывает кучера. Рассаживаемся в санках. Каждое слово вызывает смех. Coco хохочет и над тем, как мы визжим при каждом взлете на сугроб, и над тем, что вот-вот мы вывалимся из санок.

— А тебя не было дома, когда он вновь появился у нас весной, сразу, как вернулся из ссылки, — продолжала вспоминать Анна. — Я первая пришла домой. На вешалке незнакомое мужское черное драповое пальто. На столике длинный теплый полосатый шарф. Сталин! Иосиф! Вернулся! Я не видела его четыре года. Он в темном костюме, в синей косоворотке. Странными только показались валенки. Он не носил их раньше. А вот лицо изменилось. И не только потому, что осунулся и похудел. Так же выбрит и такие же, как и раньше, усы. Но лицо стало старше − значительно старше! А глаза те же. Та же насмешливая улыбка. И трубка, без которой с тех пор я не могу его представить. «Как вы нас отыскали?» — «Отыскал. Пошел, конечно, на старый адрес, на Выборгскую. Там объяснили… И куда вас в этакую даль занесло? Ехал на паровике, ехал, ехал, думал − не доеду». «Вы, наверное, голодны. Хотите поесть? Я сейчас приготовлю». Он ответил: «Не откажусь… От чаю не откажусь». Только я разожгла самовар и захотела приготовить сосиски, которые нашлись в шкафу, как ты появилась на кухне.

— Я даже не успела снять свою шапочку и пальто. А ты радостно говоришь: «Иосиф приехал, Сталин». Я — в столовую. Все собрались — отец, мама, Надя, Федя. Все смеются… Помнишь, как Сталин в лицах изображал встречи на провинциальных вокзалах, которые устраивались возвращающимся из ссылки товарищам. Показывал, как ораторы били себя в грудь: «Святая революция, долгожданная, родная, пришла наконец».

— Ага, очень смешно изображал их Иосиф. Он же любит давать клички людям. Если в хорошем настроении, то «Епифаны-Митрофаны» — «Ну как, Епифаны? Что слышно?» Если его поручение не выполнено: «Эх, Митрофаны вы, Митрофаны!» Иногда зло, иногда добродушно.

— Спать его уложили в столовой, где спал папа, на второй кушетке. Мы ушли в нашу комнату. А спать не хочется. Болтаем, шепчемся. Не можем удержаться и фыркаем в подушки. Мы знаем, что за стеной ложатся спать, но чем больше стараемся удержать смех, тем громче наши голоса. Стук в стенку. Это отец: «Да замолчите вы наконец! Спать пора!» Иосиф за нас вступился: «Не трогай их, Сергей! Молодежь, пусть смеются».

— А ведь я знаю, что Иосиф был женат, — тихо произнесла Надя. — У него есть сын Яков.

— Так это было давно, — отозвалась Анна. — Его жена умерла лет десять назад. На похороны Иосифа отпустили из бакинской тюрьмы. А мальчика он с тех пор не видел.

— Столько лет совершенно один, без близкого человека рядом. — Грустный голос Нади прозвучал совсем тихо.

Анна удивленно взглянула на младшую сестру. Она все поняла и вдруг произнесла:

— У вас большая разница в возрасте. Двадцать два года!

— Мама тоже была совсем юной, когда вышла за папу, — с вызовом ответила Надежда Аллилуева. — Папа на двадцать три года старше мамы.

Анна поняла, что Надя размышляла на эту тему. Значит, все серьезно. Она смотрела на младшую сестру так, словно впервые ее увидела:

— Так ты об этом думаешь…

— Ладно, надо папу кормить и убираться, — сказала Надя как отрезала.

Она любила, чтобы в доме был образцовый порядок. Принялась за уборку. На шум выглянул заспанный Сталин. Увидел Надю с щеткой в руках.

− Что это тут творится? Что за кутерьма? А, это вы! Ну, сразу видно − настоящая хозяйка за дело взялась!

− А что! Разве плохо? − встала в оборонительную позу Надя.

− Нет! Очень хорошо! — добродушно одобрил ее Сталин. — Наводите порядок, наводите. Покажите им всем.

Он не мог скрыть своей симпатии к младшей Аллилуевой.

— За вами уж два раза из Смольного присылали, — сообщила Надя.

— Что-нибудь рассказывали? — поинтересовался Сталин. — Как там дела, не говорили?

— Нет, просто просили передать, что товарищи вас ждут.

— Думаете, пора? — задумчиво переспросил Сталин. — Не люблю торопиться. Надо уметь ждать.

Он зашел на кухню, Анна налила ему чая и вдруг сказала:

— Имейте в виду: Надя — в папу, а он по характеру горд, строптив и непокорен.

Сталин не успел ответить. Вошел Сергей Яковлевич. Поинтересовался у Сталина:

— Хотел спросить, а что Чхеидзе, где он?

— Сложил полномочия вместе со всем президиумом Петроградского Совета. Пост председателя Петросовета перешел к Троцкому. А Чхеидзе уехал в Грузию. У него нет будущего, — презрительно сказал Сталин.

— А ведь одно время его воспринимали как президента будущей Российской республики, — не без иронии вспомнил Сергей Аллилуев. — Он уже и вел себя соответственно.

— Мне рассказывали, как назначенный министром иностранных дел Милюков позвал товарищей по кадетской партии в свои министерские апартаменты! — со злой усмешкой произнес Сталин. — Хвастался. Шелк, золото, лакеи. И кто он теперь? Никто! Дилетанты! Ночью поделили должности и думали, что вечно будут на вершине. Не понимают, что борьба за власть не прекращается ни на минуту. И желающие отнять должность толпятся у тебя за спиной.

Сталин закончил завтрак и потянулся за трубкой.

— Я хотел спросить, — неуверенно начал Аллилуев. — Конечно, с февраля численность нашей партии выросла в десять раз. Но нас все равно только лишь двести сорок тысяч. Не маловато ли для реального влияния на огромную страну? За нас рабочие и солдаты, но страна-то крестьянская. Дойдет дело до выборов в Учредительное собрание, крестьяне за эсеров проголосуют, это их партия.

— Ты правильно отметил, Сергей, — ответил Сталин. — За нас рабочие и солдаты. Это главное. У них реальная сила. С ними мы выкинем Временное правительство, всех этих болтунов. Возьмем власть. И уже никому ее не отдадим.

Он посмотрел на часы:

— Наверное, мне пора.

Вновь обратился к Аллилуеву:

— Судьба страны, Сергей, решается не на выборах. И не на митингах. Мы шестой съезд партии провели в полулегальной обстановке. Протокола даже не вели − на случай если полиция нагрянет. Без Ленина, без Зиновьева. Записных ораторов не было. Главный доклад мне поручили. И все нужные решения приняли. Пугали нас: как без Ленина? Справились. Партия под нашим руководством только крепче стала.

Он стал не спеша одеваться. Ольга Аллилуева отгладила ему недавно купленный костюм.

Сергей Яковлевич Аллилуев достал газету:

— Я тут встревожился, когда купил «Петроградский листок». Не читал?

Сталин покачал головой:

— А что там?

— Заметка, которая меня напугала. Читаю:

«Вчера в цирке «Модерн» при полной, как говорится, аудитории прекрасная Коллонтай читала лекцию. «Что будет 20 октября?» — спросил кто-то из публики, и Коллонтай ответила: «Будет выступление. Будет свергнуто Временное правительство. Будет вся власть передана Советам», то есть большевикам. Можно сказать спасибо г-же Коллонтай за своевременное предупреждение. Третьего дня Луначарский клялся, что слухи о выступлении — злая провокация».

Аллилуев отложил газету:

— Чуть ли не дату вооруженного восстания назвали! Разве так можно?

— И что же? Ничего, — снисходительно сказал Сталин. — Наши враги бессильны. Они только красиво говорить умеют. Действовать не умеют. Могли нас в июле передушить, как слепых котят. Духу им не хватило! Выступали, совещались, резолюции принимали… Все профукали. А теперь поздно. Сила на нашей стороне. И когда Зиновьев с Каменевым выступили против вооруженного восстания, это нам на самом деле тоже никак не помешало. Предупредили Временное правительство? А что Керенский может? Ничего! Ему никто не подчиняется. Проступок Зиновьева и Каменева в другом. В партии должна быть железная дисциплина, и все обязаны ей подчиняться. Дисциплина хромает. Людей надо подтянуть. Так что, не тревожься, Сергей, нас теперь никто не остановит.

Сталин похлопал Аллилуева по плечу:

— Совершим революцию, пришлю сватов.

Когда он спустился вниз, старик-швейцар, отставной солдат, предупредительно распахнул перед ним тяжелую дверь. Сталин равнодушно кивнул ему и хотел пройти. Словоохотливый швейцар заговорил с ним:

— А я раньше в гостинице работал. Однажды сам Александр Федорович Керенский, председатель Временного правительства, к нам приехал. Я дверь распахнул, а он вместо денег подал мне руку. То ли дело раньше, приедет какой-нибудь генерал да рубль на чай даст. Вот это я понимаю. А то руку сует. На что она мне…

И швейцар выжидающе посмотрел на Сталина.

— Правильно, отец, — одобряюще кивнул Сталин. — Революционно мыслишь.

Он засунул руки в карманы пальто, поднял воротник и зашагал в сторону Смольного.

Младшая дочь Аллилуева Надя, несмотря на октябрьскую свежесть, распахнула окно, чтобы проводить его взглядом.

Вы любите ли сыр? Я вкус в нем нахожу

В Смольном по темному, заплеванному коридору Сталин прошел в Большой зал. Шло заседание. Председательствовал глава Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов член ЦК партии большевиков Лев Давидович Троцкий.

— От имени военно-революционного комитета объявляю, что Временное правительство больше не существует!

В зале началась овация.

— Отдельные министры подвергнуты аресту, — продолжал Троцкий. — Другие будут арестованы в ближайшие часы.

Зал опять зааплодировал.

— Революционный гарнизон, состоявший в распоряжении Военно-революционного комитета, распустил собрание парламента.

Шумные аплодисменты.

— Нам говорили, — продолжал Троцкий, — что восстание гарнизона вызовет погром и потопит революцию в потоках крови. Пока все прошло бескровно. Мы не знаем ни одной жертвы. Власть Временного правительства, возглавлявшегося Керенским, была мертва и ожидала удара метлы истории, которая должна была ее смести. Обыватель мирно спал и не знал, что одна власть сменялась другой.

Он горячо говорил:

— Советам солдатских, рабочих, крестьянских депутатов предстоит небывалый в истории опыт создания власти, которая не знала бы иных целей, кроме потребностей рабочих, крестьян и солдат. Государство должно быть орудием масс в борьбе за освобождение от всякого рабства. Необходимо установить контроль над производством. Крестьяне, рабочие и солдаты должны почувствовать, что народное хозяйство есть их хозяйство. Это основной принцип Советской власти. Введение всеобщей трудовой повинности — одна из ближайших наших задач.

Сталина остановил один из меньшевиков, ухватив его за рукав, горячо втолковывал:

— Вы что, не понимаете? Большевистская авантюра будет ликвидирована не сегодня завтра! Ваша власть эфемерна и не продержится дольше нескольких дней. Нужен единый демократический фронт, соглашение всех социалистических партий, коалиционное правительство.

Сталин молча отодвинул его в сторону и пошел дальше.

— Восстание народных масс, — тем временем чеканил с трибуны Лев Троцкий, — не нуждается в оправдании. То, что произошло, это восстание, а не заговор. Народные массы шли под нашим знаменем, и наше восстание победило. А теперь нам предлагают: откажитесь от своей победы, идите на уступки, заключите соглашение. С кем? Я спрашиваю: с кем мы должны заключить соглашение? С теми жалкими кучками, которые ушли отсюда или которые делают это предложение? За ними нет никого в России. И с ними должны заключить соглашение как равноправные стороны миллионы рабочих и крестьян, представленных на этом съезде? Нет, тут соглашение не годится. Тем, кто отсюда ушел, мы должны сказать: вы — банкроты! Ваша роль сыграна и отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории!

Зал был полон. Взад-вперед сновали вооруженные люди.

Двое видных большевиков беседовали вполголоса. Проходя мимо, Сталин услышал их разговор. Один горячился:

— Вот пришла великая революция и чувствуется, что, как ни умен Ленин, а начинает тускнеть рядом с гением Троцкого. Ленин как-то стушевался, а имя Троцкого гремит!

Второй рассудительно заметил:

— Ленин лишился симпатий из-за нежелания предстать перед судом. На массы такого рода вещи действуют сильнее, чем любые политические обвинения. Струсил! Спрятался в то время, когда его товарищи по партии арестованы. Вот как это выглядит.

Сталин, ничего не сказав, прошел дальше. Тем временем Троцкий предоставил слово Ленину. Встретили его восторженно. Владимир Ильич предстал перед публикой впервые после четырехмесячного пребывания в подполье. На трибуну поднялся казавшийся незнакомым совершенно лысый и чисто выбритый человек. В таком виде, без бороды и усов, его многие поначалу и не узнали. Но только не Сталин, который собственноручно сбрил ему бороду и усы.

Сталина увидел Анатолий Васильевич Луначарский:

— Идете на заседание? Будем составлять кабинет министров… Сначала Ленин не хотел войти в правительство. Я, говорит, буду работать в ЦК партии… Но мы говорим — нет. Мы на это не согласились. Заставили его самого отвечать в первую голову. А быть только критиком всякому приятно…

Члена ЦК партии большевиков Александру Михайловну Коллонтай, которая с пакетом в руках куда-то спешила, остановил Глеб Бокий:

— Хочу тебя познакомить.

Он указал на молодую женщину:

— Это американская журналистка Бесси Битти. Она приехала в Россию вместе с Джоном Ридом и тоже поддерживает нашу революцию.

Бокий повернулся к американке:

— А это Александра Коллонтай. Она встречала вернувшегося из эмиграции Ленина на Финляндском вокзале в Петрограде.

Александра Михайловна рассмеялась:

— Я вручила Ленину букет цветов, с которым он не знал, что делать. Пожала ему руку, а кто-то говорит: «Да хоть поцелуйтесь с Ильичом!»

Бокий пояснил американке:

— Коллонтай — одна из самых популярных ораторов и вождей нашей партии. Она прекрасно выступает, искренне, с чувством.

— Да, в эти месяцы пришлось много выступать. То на Марсовом поле, то на площадях, с броневика или на чьих-то плечах. Под моросящим дождем… Женщины плачут, а солдаты перебегают от трибуны к трибуне, чтобы еще раз послушать «эту самую Коллонтай». Я сама горела, и мое горение передавалось слушателям.

Журналистка Бесси Битти без околичностей осведомилась у Коллонтай:

— Я знаю, что вас прочат в состав нового правительства, которое сейчас формируют большевики. Так вы скоро будете министром?

— Конечно, нет, — искренне ответила Коллонтай смеясь. — Если бы мне пришлось стать министром, я стала бы такой же глупой, как и все министры.

Сойдя с трибуны, Ленин по длинному коридору поспешил на совещание.

В небольшой комнате прямо на письменном столе, отодвинув бумаги и газеты, член ЦК партии большевиков Александра Коллонтай резала круглый красный голландский сыр тонкими ломтиками, а крошки старательно собирала и отправляла в рот. Ленин, проходя мимо, поинтересовался:

— Откуда?

— Подарок шведских товарищей.

Владимир Ильич очень спешил, но остановился:

— Сыр все-таки вещь хорошая.

— Хотите кусочек? — угадала его желание Коллонтай.

— Давайте.

Александра Михайловна ловким движением отрезала ему полумесяц и завернула в какой-то революционный плакат.

Ленин с пакетиком вошел в комнату, забитую людьми. По-хозяйски устроился за столом. Рядом расположился еще кто-то из руководителей партии. Места остальным не хватило. Стояли или усаживались прямо на пол.

— Ну, что же, если сделали глупость и взяли власть, — несколько иронически сказал Лев Борисович Каменев, — то надо составлять министерство.

— У кого хороший почерк? — Ленин настроился на деловой лад.

— Владимир Павлович Милютин − лучший из нас писарь.

Будущему наркому земледелия советской России очистили место за столом. Он вооружился карандашом и бумагой.

— Так как назовем наше правительство? — задал кто-то первый вопрос. — Министры-то хоть останутся?

Ленин рассуждал вслух:

— Только не министры! Гнусное, истрепанное название.

— Можно было бы комиссарами назвать, — предложил Лев Троцкий. — Но только теперь слишком много развелось комиссаров. Может быть, верховные комиссары? Нет, «верховные» звучит плохо. Нельзя ли «народные»? Народные комиссары.

— Что же, это, пожалуй, подойдет, — одобрил Ленин. — А правительство в целом?

— Правительство назвать Советом народных комиссаров, — предложил Каменев.

— Это превосходно! — образовался Ленин. — Ужасно пахнет революцией. Принято. Начнем с председателя.

Он увидел перед собой множество глаз. Одни смотрели на него с любопытством, другие — с волнением. Почему-то обратил внимание на сидевшего с края Сталина. Тот не сводил с него глаз, словно чего-то ожидая.

Ленин предложил:

— На пост председателя — Троцкого.

Сталин на минуту прикрыл глаза.

Лев Давидович запротестовал:

— Это неожиданно и неуместно.

Ленин настаивал на своем:

— Отчего же? Вы стояли во главе Петроградского Совета, который взял власть.

Троцкий не согласился:

— Этот пост должны занять вы как лидер победившей партии.

Владимир Ильич не стал возражать. Занесли в протокол. Ленин снова обратился к Льву Давидовичу:

— Тогда − вы нарком по внутренним делам, будете давить буржуазию и дворянство. Борьба с контрреволюцией важнее всего.

Троцкий отверг и это предложение. Объяснил откровенно:

− Будет гораздо лучше, если в первом революционном советском правительстве не будет ни одного еврея.

Ленин презирал антисемитов, поэтому он вспылил:

— Ерунда. Все это пустяки. У нас великая международная революция, какое значение могут иметь такие пустяки?

— Революция-то великая, — ответил Троцкий, — но и дураков осталось еще не мало.

— Да разве ж мы по дуракам равняемся?

— Равняться не равняемся, а маленькую скидку на глупость иной раз приходится делать: к чему нам на первых же порах лишнее осложнение? Я бы охотнее всего продолжил занятия журналистикой.

Тут уже против высказался секретарь ЦК партии Яков Свердлов:

— Это мы поручим Бухарину.

Практичный Свердлов сам же и нашел работу для Троцкого:

— Льва Давидовича нужно противопоставить Европе. Пусть берет иностранные дела.

— Какие у нас теперь будут иностранные дела? — недоуменно пожал плечами Ленин, как и все, ожидавший мировой революции, но, подумав, согласился.

Наркомом по внутренним делам назначили Алексея Ивановича Рыкова. Он вытащил и показал наган, который носил с собой. Кто-то недоуменно спросил:

— Зачем он тебе?

— Чтобы перед смертью хоть пяток этих мерзавцев пристрелить, — мрачно ответил новый нарком.

Дальше составление правительства пошло быстрее.

— Нарком по продовольствию?

Кто-то выкрикнул:

— Предлагаю Ивана Адольфовича Теодоровича.

Ленин согласно кивнул, но мрачно пошутил:

— Жалко его. Надо бы кого-нибудь похуже, его ж все равно через неделю в Мойке утопят.

— Земледелия?

Кто-то выкрикнул:

— Милютин.

— Труда?

− Шляпников.

— Торговли и промышленности?

− Ногин.

— Народного просвещения?

− Конечно же, Анатолий Васильевич Луначарский!

— Финансов?

− Скворцов-Степанов.

— Почт и телеграфов?

− Авилов-Глебов.

Сталин молча ожидал, назовут ли его имя.

Составили первое временное рабочее и крестьянское правительство. Временное — потому, что оно должно было работать до созыва Учредительного собрания. Ленин пробежал глазами список:

— Вроде все. Никого не забыли?

Он увидел глаза Сталина.

— Нам еще нужен нарком по делам национальностей. В нашей стране − наиважнейшее дело. Предложим этот пост товарищу Сталину-Джугашвили. Возражений не будет?

Жена Троцкого Наталья Ивановна Седова записала в дневнике:

«Я вошла в комнату Смольного, где увидела Владимира Ильича, Льва Давидовича, кажется, Дзержинского, Иоффе и еще много народу. Цвет лица у всех был серо-зеленый, бессонный, глаза воспаленные, воротнички грязные, в комнате было накурено… Мне казалось, что распоряжения даются как во сне».

Коллонтай сочла неудобным идти на заседание с сыром. Оставила свою долю в канцелярии вместе с консервами. На столе возле Ленина лежал отрезанный ему полумесяц сыра с приклеившимся сбоку обрывком свинцовой бумажки. Коллонтай поглядывала на этот кусочек и радовалась своей доле, рассчитывала, что угостится сыром дома после заседания. Но когда заседание окончилось, в канцелярии она не нашла ни сыра, ни консервов. Кто-то их «экспроприировал».

Ленин вручил Александре Михайловне Коллонтай удостоверение, отпечатанное на бланке Петроградского военно-революционного комитета: «Республиканское Правительство (Совет Народных Комиссаров) уполномочивает товарища А. Коллонтай народным комиссаром общественного призрения».

Американская журналистка Бесси Битти остановила Коллонтай в коридоре:

— Мне надо с вами обсудить, как будет организовано распределение сгущенного молока, полученного Красным Крестом из Соединенных Штатов.

И не без ехидства напомнила новому наркому о недавнем разговоре:

— Вы же так уверенно сказали, что не желаете становиться министром, потому что министры глупеют.

— А я действительно глупею, — ответила Коллонтай. — Но что делать? Нас так мало, а работы много.

Чаепитие в буфете Смольного

Из переполненного коридора слегка прихрамывавший лидер меньшевиков Юлий Осипович Мартов попал в буфет Смольного. Там была давка и свалка у прилавка. В укромном уголке он натолкнулся на Льва Борисовича Каменева, впопыхах глотавшего чай.

— Ну что же, стало быть, вы одни собираетесь нами править? — мрачно осведомился Мартов.

— А вы разве не с нами?

— Смотря по тому, в каких пределах и смыслах. Вот только что во фракции левых эсеров я убеждал всеми силами препятствовать вам установить диктатуру одной вашей партии…

Каменев рассердился:

— Ну если так — о чем же нам с вами разговаривать! Вы считаете уместным ходить по чужим фракциям и агитировать против нас.

— А вы уже считаете это неприличным и недопустимым? — перебил его Мартов. — Быстро! Стало быть, своим правом слова я не могу пользоваться в любой аудитории? Ведь если нельзя в Смольном, то нельзя и на заводе.

Каменев сейчас же смягчился и заговорил об успехе большевистского переворота: Временное правительство никто не поддержал.

— Так вы окончательно решили править одни? — вернулся Мартов к тому, что его больше всего волновало. — Я считаю такое положение совершенно скандальным. Боюсь, что, когда вы провалитесь, будет поздно идти назад.

— Да, да, — нерешительно и неопределенно выговорил Каменев, смотря в одну точку.

— Хотя… почему мы, собственно, провалимся?

— Я сейчас рассмотрел Владимира Ильича, — заметил Мартов. — И невольно подумал: «Как он постарел!» В нем нет ничего от того молодого, живого Ленина, которого я когда-то видел в скромной квартире в Женеве и в 1905 году в Петербурге. А сейчас это бледный изношенный человек с печатью явной усталости. Да, он дорого платит за свою победу. Не знаю другого человека, который бы двадцать четыре часа думал о власти.

— Ну, вы не первый это говорите, — недовольно заметил Каменев.

Мартов вдруг улыбнулся:

— Помните Марию Эссен?

— Еще бы, — кивнул Каменев, — не так уж много в начале века было членов ЦК − большевиков. Но она от нас отошла после первой революции.

— Она рассказывала, как вместе с Лениным в Швейцарии отправилась в горы. Они доехали на пароходе до Монтрё. Побывали в мрачном Шильонском замке, красочно описанном Байроном — «На лоне вод стоит Шильон». Решили подняться на одну из снежных вершин. Мария Эссен, захваченная красотой этих мест, поворачивается к вашему Владимиру Ильичу. Он сидит, крепко задумавшись, и вдруг выпаливает: «А здорово гадят меньшевики!»

Каменев, хорошо знавший Ленина, пожал плечами:

— Ну что тут скажешь!

Подошел возмущенный Глеб Бокий:

— Слышали, что заявил Плеханов? Георгий Валентинович выступил против нас! Он сказал: «Меня не радует, что пало коалиционное правительство Керенского и политическая власть перешла в руки Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Меня эти события огорчают. Несвоевременно захватив политическую власть, русский пролетариат не совершит социальной революции, а только вызовет гражданскую войну». И это говорит человек, которым мы восхищались!

Он повернулся к Мартову, спросил насмешливо:

— Ну что, меньшевики растерялись? Не ждали от нас такого успеха?

— Самое страшное, чего можно было ожидать, совершилось, — ответил Юлий Мартов, — Ленин и Троцкий захватили власть в такой момент, когда и менее безумные люди, став у власти, могли бы наделать непоправимые ошибки.

— И что вы намерены делать? — поинтересовался Глеб Бокий.

— В создавшейся ситуации? Умыть руки и отойти в сторону.

После первого заседания Совета народных комиссаров Владимир Ильич Ленин, который только что вернулся из подполья, чтобы возглавить правительство огромной страны, стоял в окружении соратников. Он, кажется, еще не сознавал, что отныне отвечает за все, что происходит в России… Забыв о большой политике, соратники делились житейскими заботами.

— В городе ужасно. Грязь, мерзость и запустение. Улицы загажены, экскременты, шелуха семечек. Трамваи не ходят; газет нет. Спасительный картофель все лезет вверх, сегодня фунт стоит уже рубль! А картофель — мерзлый, да земли на нем еще на гривенник.

— Я на поезде приехал. Вагоны нетопленные, окна выбиты, обивка со скамеек срезана мародерами-солдатами. В туалет зайти нельзя. Пассажиры прямо в окно справляют нужду. Представляете себе картину?

— Электричества нет. Сидеть в темноте при теперешнем настроении — это кошмар, хуже голода; даже не почитаешь. Кругом вооруженные грабежи, кражи; вчера толпа расправилась самосудом с двумя пойманными около нас ворами. Вообще самосуд начинает прививаться; он дает хоть какой-то ответ на общий вопль — найти где-нибудь защиту. Интересно, что в самосуде принимают участие многие интеллигентные по виду зрители и даже дамы.

— Вы не видели, как после штурма Зимнего по всему городу ошалевшие солдаты искали винные погреба. Мы пытались этому помешать. Бутылки разбивали и выкачивали паровыми насосами на улицу. Эти потоки текли по улице, смешиваясь с грязью и лошадиным пометом. И что же? Толпа с жадностью набрасывалась на грязную кровяную жидкость и хлебала ее прямо с земли.

Ленин не желал все это слышать. Жалобы на неустройство жизни его вовсе не интересовали. Не для того он брал власть, чтобы озаботиться уборкой улиц или туалетами в поездах. Он был больше озабочен выборами в Учредительное собрание, которое должно было установить форму правления в России и принять конституцию страны.

— Надо отсрочить, — предложил он, — надо отсрочить выборы. Обновить избирательные списки. Наши собственные списки никуда не годятся… Корниловцев, кадетов объявить вне закона.

Кто-то возразил:

— Неудобно сейчас отсрочивать. Это будет понято как ликвидация Учредительного собрания. Тем более что мы сами обвиняли Временное правительство в оттягивании Учредительного собрания.

— Почему неудобно? — возразил Ленин. — А если Учредительное собрание окажется кадетски-меньшевистски-эсеровским, это будет удобно? Надо разогнать Учредительное собрание. Вот теперь нам понадобится армия.

Ленин распорядился доставить в Петроград один из латышских полков, состоявший в основном из вчерашних рабочих.

— Мужик может усомниться в случае чего, а тут нужна пролетарская решимость.

К Сталину обратились два корреспондента петроградских газет. Отвели в сторону и попросили дать им интервью. Объяснили:

— Мы готовим большой материал под общей шапкой: «Откроется ли Учредительное собрание?» Задаем вопросы представителям различных партий. Нам сказали, что от большевиков лучше всего обратиться к вам. Как ваша партия поведет себя в отношении Учредительного собрания? Вы же по существу проиграли выборы.

Член ЦК партии большевиков Иосиф Виссарионович Сталин-Джугашвили в интервью высказался крайне осторожно:

— Если большевики окажутся в меньшинстве в Учредительном собрании, они останутся в нем для внутренней органической борьбы… Левые элементы Учредительного собрания, в том числе и большевики, не собираются срывать Учредительное собрание, что было бы неразумно и непатриотично.

Когда все разошлись, Сталин подошел к Ленину − поблагодарить.

— Я добра не забываю. И зла тоже, — зачем-то добавил Сталин.

Вполголоса по-свойски заметил:

— А все-таки видно, что Троцкий − не настоящий большевик. Правильно вы о нем когда-то отзывались. Как можно отказываться от власти, если предлагают? Большевик обязан взять власть, держать покрепче и никогда не выпускать ее из рук.

Усталый Ленин только хмыкнул:

— В одиночку власть держать и трудно, и опасно. Прежде всего нужен коллектив единомышленников. Хорошие товарищи.

Сталин не согласился:

— За товарищами тоже надо присматривать, а то свернут куда не надо. Природа человеческая не меняется. Не досмотришь, что у тебя за спиной делается, — предадут. Кому можно доверять?

Ленин пожал плечами:

— Я же доверяю и вам, и Троцкому, и Зиновьеву, и Свердлову, и еще множеству товарищей.

Сталин посмотрел на него не без сочувствия.

— Владимир Ильич, за эти месяцы я многому у вас научился. Но так огульно доверять всем… И позволять всем болтать что бог на душу положит? Нет, вы не правы! Это гнилой либерализм. Наша сила в единстве, в единомыслии, и пора положить конец дискуссиям. Кто не за генеральную линию, тот фактически уже вне партии… Извините, нельзя зевать и спать, когда стоишь у власти!

Ленину не хотелось продолжать разговор, казавшийся ему ненужным.

— Вы самый жестокий член партии. Конечно, большевики часто чересчур добродушны, а мы иногда должны применять силу. Так что вы нужны в руководстве партии. И вы умелый организатор − тоже редкость среди нашей безалаберной публики. Но скажу вам по-дружески: вы наживете себе много врагов. А вы, я смотрю, человек одинокий. Без большого круга сторонников, без надежных друзей и единомышленников, без тех, кто вас поддержит…

Его слова звучали как предупреждение.

Сталин выслушал его внимательно. Произнес уверенно:

— Друзья будут. А врагов я не боюсь. Ненавидеть тоже надо уметь. Знаете, какое для меня лучшее наслаждение? Наметить врага, подготовиться, отомстить как следует, а потом пойти спать. Я умею ждать. Так что рано или поздно врагов у меня не останется.

Подошла озабоченная Надежда Константиновна Крупская:

— Володя, мы с Маняшей присмотрели тебе зимнее пальто с каракулевым воротником, шапку-ушанку, теплые перчатки и шерстяную вязаную кофту. Надо бы поехать купить, пока есть. Зима ожидается холодная.

Вечером Ленин и Крупская заехали к старой знакомой — Маргарите Васильевне Фофановой, депутату Петроградского совета.

— Как же вы добрались так поздно? — удивилась она. — Вероятно, трамваи-то уже и не ходят.

Владимир Ильич, быстро вошедший во вкус своего нового положения, удивился ее наивности:

— Какая вы чудачка — мы на машине приехали.

Революция любви не помеха

Первое заседание большевистского правительства происходило в Смольном, в кабинете Ленина, где за некрашеной деревянной перегородкой поместили телефонистку и машинистку. Первыми явились Троцкий и Сталин, которых никто бы не решился назвать друзьями. Воцарилось неловкое молчание. Лев Давидович и Иосиф Виссарионович не знали, о чем говорить. Но тут выяснилось, что еще один министр пришел раньше их.

Из-за перегородки доносился сочный бас признанного вождя балтийцев Павла Дыбенко. Он разговаривал по телефону с командированной в Финляндию − налаживать отношения с местными революционерами — Александрой Михайловной Коллонтай. Разговор, как поняли Троцкий со Сталиным, носил скорее нежный характер. Двадцатидевятилетний чернобородый матрос, веселый и самоуверенный гигант, сблизился незадолго перед тем с Коллонтай, женщиной аристократического происхождения, владеющей полудюжиной иностранных языков и старше его на полтора десятка лет.

Коллонтай, член ЦК большевистской партии и член Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, с первого взгляда влюбилась в матроса Павла Ефимовича Дыбенко, председателя высшего выборного коллектива военных моряков — Центрального комитета Балтийского флота. Она нашла мужчину, которого искала всю жизнь. Инженеры, ученые, профессиональные революционеры, все, кто прошел через ее постель, могли только красиво говорить. А он умел любить женщину.

Когда большевики взяли власть и они оба вошли в правительство, Коллонтай назначили наркомом государственного призрения, Дыбенко — наркомом по морским делам.

Любовная история внутри первого советского кабинета министров породила множество сплетен в партийных кругах. Сталин, который до того времени ни разу не вел личных разговоров с Троцким, подошел к Льву Давидовичу и сказал хихикая:

— Это он с Коллонтай, с Коллонтай…

Его жест и его смешок показались Троцкому неуместными и невыносимо вульгарными, особенно в этот час и в этом месте. Лев Давидович ответил сухо:

— Это их дело.

Лицо Сталина сразу изменилось, и в желтоватых глазах появились искры враждебности. После этого заседания они уйдут, еще менее симпатизируя друг другу, чем прежде.

За оборону Петрограда, который едва не взяли белые, политбюро постановило отметить Троцкого недавно учрежденным орденом Красного Знамени. Постановление Всероссийского Центрального исполнительного комитета Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов от 20 ноября 1919 года гласило:

«В ознаменование заслуг тов. Л.Д. Троцкого перед мировой пролетарской революцией и Рабоче-крестьянской Красной Армией РСФСР Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет постановил: наградить Л.Д. Троцкого орденом Красного Знамени.

Товарищ Лев Давидович Троцкий, взяв на себя по поручению ВЦИК задачу организации Красной Армии, проявил в порученной ему работе неутомимость, несокрушимую энергию. Блестящие результаты увенчали его громадный труд.

Товарищ Троцкий руководил Красной Армией рабочих и крестьян не только из центра, но неизменно переносил свою работу на те участки фронта, где задача была всего труднее, с неизменным хладнокровием и истинным мужеством идя наряду с героями красноармейцами навстречу опасности.

В дни непосредственной угрозы красному Петрограду товарищ Троцкий, отправившись на Петроградский фронт, принял ближайшее участие в организации блестяще проведенной обороны Петрограда, личным мужеством вдохновлял красноармейские части на фронте под боевым огнем».

И тут же председатель Моссовета Лев Борисович Каменев, который в отсутствие Ленина вел заседание политбюро, предложил отметить орденом и Сталина.

— За что? — спросил простодушный председатель ВЦИК Михаил Иванович Калинин. — За что Сталину орден, не могу понять?

Менее наивные члены политбюро только переглянулись. В перерыве Николай Иванович Бухарин, главный редактор «Правды», принялся вразумлять Калинина:

— Как же ты не понимаешь? Это Ильич придумал: Сталин не может жить, если у него нет чего-нибудь, что есть у другого. Он этого не простит.

Конфликт между Троцким, который покинул наркомат иностранных дел и возглавил Красную армию, и Сталиным быстро созрел, и в него вовлекались другие видные фигуры.

Выпускник юридического факультета Петербургского университета и поклонник изящной словесности, сам не чуждый литературного труда Вячеслав Рудольфович Менжинский в 1919 году возглавил особые отделы при ВЧК, которые должны были бороться с контрреволюцией и шпионажем в армии и на флоте.

Так появилась военная контрразведка, которая ввиду высокого положения и авторитета председателя Реввоенсовета республики и народного комиссара по военным и морским делам Льва Троцкого поначалу находилась под контролем Реввоенсовета. Менжинский докладывал о работе особых отделов, о ситуации в армии (и не только в армии) не своему непосредственному начальнику — председателю ВЧК Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому, а Троцкому. Он был куда более важной фигурой, чем Дзержинский.

Троцкий вспоминал, как Менжинский появился в его вагоне с докладом по делам особых отделов в армии. Закончив с официальной частью визита, он стал мяться и переминаться с ноги на ногу с вкрадчивой улыбкой, которая у его собеседников вызывала одновременно тревогу и недоумение. Спросил председателя Реввоенсовета:

— Знаете ли вы, что Сталин затеял против вас сложную интригу?

— Что? — спросил Троцкий в совершенном недоумении, так как был далек тогда от каких бы то ни было мыслей или опасений такого рода.

— Да, он внушает Ленину и еще кое-кому, что вы группируете вокруг себя людей специально против Ильича…

— Да вы с ума сошли, Менжинский, — высокомерно и самоуверенно бросил Троцкий, — проспитесь, пожалуйста, а я разговаривать об этом не желаю.

Начальник особых отделов ушел, перекосив плечи и покашливая.

Часть вторая

Младший вождь становится зрелым

Кабинет Ленина

Политическая жизнь страны сосредоточилась в двух служебных кабинетах.

В одном — у себя в Кремле − сидел в кресле смертельно усталый и очевидно нездоровый Ленин. Он работал из последних сил. Глаза больные, лоб потный, он постоянно вытирал его платком. Действовала только левая рука. Правая, пораженная параличом, бессильно лежала на ручке кресла. Всякое усилие давалось ему с большим трудом. Но Владимир Ильич не хотел на покой.

По другому кабинету — в здании ЦК партии на Воздвиженке (потом аппарат переехал на Старую площадь) — с трубкой в руке расхаживал бодрый и веселый Сталин в новеньком френче. Трубку он держал в левой руке, которая с детских лет плохо сгибалась и разгибалась. Ничего тяжелее трубки он левой рукой держать не мог. Зато правой он действовал крайне энергично.

Присев за стол, Сталин принялся заполнять анкету. В графе «Образование» написал: окончил духовную семинарию. И пометил: православную. Он только в одном завидовал Ленину − русский и дворянин. А ему-то еще придется доказывать, что он свой.

Искры, воспламенявшие страну, поочередно высекались то в одном, то в другом служебном кабинете.

В разгар Гражданской войны, 17 декабря 1919 года, Надежда Константиновна Крупская получила телеграмму от Татьяны Филипповны Крупской, жены двоюродного брата, с отчаянным призывом о помощи: «Надюша, Владимир Ильич, муж лежит в госпитале в Эстонии, сообщил бежавший коммунист, обмен пленных возможен, выручайте, дорогие. Жду ответа, послала заказное письмо».

Эстония, взявшаяся за оружие, к тому времени уже отделилась от советской России. Надежда Константиновна передала записку мужу со своим комментарием: «С Григорием я говорила, но обмен пленными зависит, вероятно, не от него, скажи кому надо, чтобы выменяли Шуру на эстонца».

Григорий — это Григорий Евсеевич Зиновьев, старый друг ленинской семьи, а в ту пору член политбюро, хозяин Ленинграда и всего Северо-Запада. Крупская аккуратно приписала имя-отчество своего родственника: «Александр Александрович, имя жены его: Татьяна Крупская, адрес: Мариенбург, Петроградская губерния, Мариенбургская ул., дом 4».

Ленин, исполняя просьбу жены, обратился к человеку, чью надежность и исполнительность высоко ценил, — к Эфраиму Марковичу Склянскому, заместителю Троцкого в Реввоенсовете Республики и наркомате по военным и морским делам:

«т. Склянский!

Это — родственник моей жены. Кому и как дать телеграмму (составьте проект)».

Советская власть пустила в ход все рычаги, и родственника Надежды Константиновны вызволили из неволи. 5 марта 1920 года Александра Крупского эстонцы освободили. Ленин написал торговому уполномоченному РСФСР в Эстонии Исидору Эммануиловичу Гуковскому, недавнему наркому финансов: «Благодарю за Крупского, его отправьте в Гатчину».

Владимир Ильич позаботился и о его детях. Сын двоюродного брата Надежды Константиновны — Михаил Александрович Крупский по рекомендации Ленина поступит в инженерное училище, на флоте дослужится до вице-адмирала. А племянница Крупской станет трудиться в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. В советское время это была престижная работа.

Чем хуже чувствовал себя сам Ленин, с тем большей готовностью он откликался на просьбы тех, кого знал и ценил.

Секретарь доложила Владимиру Ильичу:

— Очень болен Юлий Осипович Мартов. Он плох.

Лидера меньшевиков Юлия Мартова называют «великим неудачником», потому что он потерял свою партию. На первом съезде Советов в июне 1917 года меньшевиков было в два с половиной раза больше, чем большевиков. Совет рабочих и солдатских депутатов в Петрограде создали меньшевики. Во ВЦИК меньшевики в сентябре-октябре 1917 года играли ведущую роль.

А после большевистского переворота другие левые социалисты растерялись. Меньшевики не могли понять, как их товарищи по подполью и эмиграции могли узурпировать власть. Сам Мартов был избран членом ВЦИК, затем депутатом Моссовета. Но умеренность в России не ценится, и меньшевики быстро утратили свои позиции.

— Что врачи говорят? — огорчился Ленин. — Диагноз поставили?

— Туберкулез.

— Так немедленно ехать в Швейцарию, в санаторий!

— Дорогое удовольствие.

— Надо помочь, — констатировал Владимир Ильич. — Почему он сразу ко мне не обратился?

— Вы же знаете щепетильность Юлия Осиповича.

— Попросите Сталина оформить решением политбюро выделение денег − ну, сколько нужно, − Мартову на лечение.

Кабинет Сталина

Помощник вошел к генеральному секретарю ЦК партии большевиков с отпечатанным на пишущей машинке проектом решения политбюро.

— Владимир Ильич просил оформить.

Сталин небрежно просмотрел текст и, не подписав, вернул ему страницу.

— Чтобы я стал тратить деньги на врага рабочего дела? Ищите себе для этого другого секретаря, — грубо ответил Сталин.

— Владимир Ильич будет чрезвычайно расстроен и рассержен, — предупредил помощник.

Сталин только хмыкнул − пренебрежительно. Он не сомневался, что, заняв принципиальную позицию, поступил правильно, по-ленински.

«Если дышит — душите»

Задолго до Октября один социал-демократ, слушатель эмигрантской партийной школы во французском городке Лонжюмо, решительно не согласился с молодым тогда Владимиром Ильичом, который уверенно предсказывал: в будущей революции меньшевики не будут союзниками, они могут только мешать нам, большевикам. После занятия он неодобрительно заметил Ленину:

— Уж очень вы, Владимир Ильич, свирепо относитесь к меньшевикам.

Все-таки и большевики, и меньшевики принадлежали к одной и той же партии — социал-демократической, разделяли базовые ценности и идеи. До 1917 года революционеры легко переходили из одного крыла в другое. Разногласия касались тактики и методов. Меньшевики, скажем, были противниками терактов и ограблений банков, как тогда говорили, — эксов, которыми занимались, добывая деньги, большевики.

Ленин, усевшись на велосипед, выслушал его без интереса и посоветовал:

— Если схватили меньшевика за горло, так душите.

— А дальше что?

— Прислушайтесь: если дышит, душите, пока не перестанет дышать.

И укатил на велосипеде.

На заседании ЦК партии большевиков вскоре после революции Ленин недовольно заметил товарищам:

— Мы часто чересчур добродушны. Мы должны применить силу.

14 ноября 1917 года Ленин выступал на заседании Петербургского комитета партии:

— Когда нам необходимо арестовывать — мы будем… Когда кричали об арестах, то тверской мужичок пришел и сказал: «Всех их арестуйте». Вот это я понимаю. Вот он имеет понимание, что такое диктатура пролетариата.

На съезде Советов Ленин объявил:

— Ни один еще вопрос классовой борьбы не решался в истории иначе, как насилием. Насилие, когда оно происходит со стороны трудящихся, эксплуатируемых масс против эксплуататоров, — да, мы за такое насилие!

Некоторые большевики пугались ленинских слов.

Александра Михайловна Коллонтай недолго пробыла министром. Не согласившись с мнением большинства наркомов, демонстративно вышла из состава правительства. Сидя теперь уже не в президиуме, а в зале, внимательно следила за разгоравшейся на партийном съезде дискуссией о методах управления — страной и партией.

Ленин назвал внутрипартийную демократию вредной, считая, что излишние дискуссии и выборность руководителей должны остаться в прошлом:

— Это был период сплошной коллегиальности. Из этого исторического факта не выскочишь. Но когда говорят, что коллегиальность — школа управления… Нельзя же все время сидеть в приготовительном классе школы! (В зале аплодисменты.) Этот номер не пройдет. Мы теперь взрослые, и нас будут дуть и дуть во всех областях, если мы будем поступать, как школьники… Все эти крики о назначенцах, весь этот старый, вредный хлам, который находит место в разных резолюциях, разговорах, должен быть выметен… Некоторые меньшевики и эсеры требуют замены единоличия коллегиальностью. Извините, товарищи, этот номер не пройдет! От этого мы отучились.

На трибуну вышла Александра Коллонтай. Она рассказала, как партийные секретари мешали ей излагать ее взгляды и в результате она с трудом издала брошюру «Рабочая оппозиция» тиражом всего полторы тысячи экземпляров:

— Товарищи, каждый из нас, кто работает на местах, в массе, знает, что приходится сталкиваться с ужасающими картинами условий, в которых находятся наши товарищи-рабочие, и замалчивать этого нельзя, незачем. Наоборот, нужно вскрыть эту болезнь. Несмотря на все наше личное отношение к Владимиру Ильичу, — я думаю, что мы все в глубине души имеем к нему исключительное чувство, — несмотря на это, мы не можем не сказать, что его доклад мало кого удовлетворил. Ждали от него ответа на те события, которые происходят у нас в советской трудовой России, — события грозные, чреватые последствиями. Мы ждали, что в партийной среде Владимир Ильич скажет, какие меры ЦК принимает, чтобы эти события не повторялись. Но Владимир Ильич обошел вопрос о Кронштадте и вопрос о Питере и о Москве…

Коллонтай не понимала и не принимала происходивших в партаппарате перемен:

— Партия требует голого подчинения, механической дисциплины. А мы должны обеспечить широкую, развернутую демократию. Если партия не хочет превратиться в секту, оторванную от народа, надо признать право различных партийных течений на свободные дискуссии, дать им возможность защищать свои взгляды через массовую печать, выпускать любые «вредные» брошюры, как, например, моя брошюра «Рабочая оппозиция»…

Владимир Ильич отверг все критические замечания оппозиции и отстаивал право партии монопольно управлять всем и вся:

— Пока мы, ЦК партии и вся партия, будем администрировать, то есть управлять государством, мы никогда не откажемся от «перетряхивания», то есть смещения, перемещения, назначения, увольнения и прочего. Не надо теперь оппозиции, товарищи: не то время! Либо — тут, либо — там. И я думаю, что партийному съезду придется этот вывод сделать, что для оппозиции теперь конец, крышка, теперь довольно нам оппозиций! (Аплодисменты.) У вас есть желание дискутировать, но, кроме общих заявлений, вы ничего не даете. Вместо этого вы занимаетесь чистейшей демагогией… Это демагогия, на которой базируются анархистско-махновские и кронштадтские элементы.

Руководители партии никогда не видели Ленина таким разъяренным.

Его слова другие воплощали в жизнь.

Нарком юстиции с декабря 1917 года по март 1918 года левый эсер Исаак Захарович Штейнберг, совершенно отчаявшись, обратился к Ленину:

— Для чего же тогда народный комиссариат юстиции? Назвали бы его комиссариатом по социальному уничтожению, и дело с концом!

— Великолепная мысль, — моментально отозвался Ленин. — Это совершенно точно отражает положение. К несчастью, так назвать его мы не можем.

Без билета мы нули

— Слышали новый стишок, Владимир Ильич? — спросила секретарь.

Ленин вопросительно посмотрел на нее.

— А вот. — Она держала в руках свежий номер сатирического журнала:


Партбилетик, партбилетик,

Оставайся с нами.

Ты добудешь нам конфет,

Чая с сухарями.

Словно раки на мели

Без тебя мы будем.

Без билета мы нули,

А с билетом люди.


Дочитав, спросила:

— Правда, смешно? И похоже на правду.

Она не развеселила Ленина.

От желающих вступить в партию, стоявшую у власти, отбоя не было. Новые люди хлынули в партию. Но они не радовали вождя.

Слова Владимира Ильича можно было принять за жалобу:

— Новое поколение партийцев не очень ко мне прислушивается. Тут интрига сложная. Используют, что умерли Свердлов, Загорский и другие. Есть и предубеждение, и упорная оппозиция, и сугубое недоверие ко мне… Это мне крайне больно. Но это факт… Новые пришли, стариков не знают. Рекомендуешь — не доверяют. Повторяешь рекомендацию — усугубляется недоверие, рождается упорство. «А мы не хотим!»

— А что же делать?

— Ничего не остается, — бодрился Ленин, — начать сначала, боем завоевать новую молодежь на свою сторону.

Свободная камера на Лубянке

Неспешно, расхаживая по комнате, Сталин возмущенно внушал своим помощникам:

— Старики мешают новым кадрам продвигаться. В основном это эмигранты, которые полжизни прожили вне России. Эти люди на самом деле партии не знали. От партии стояли далеко. Их следовало бы назвать чужестранцами в партии… В партии нет порядка. А Владимир Ильич болен. Все вожди тянут в свою сторону. Превратились в удельных князей, у каждого свое хозяйство, и к нему не подступись. Надо заставить всех грести в одну сторону.

В стране Сталина практически не знали. В революционные месяцы и в годы Гражданской войны он был мало заметен. Но в качестве государственного чиновника оказался на месте. Видных большевиков вообще было немного, и в основном государственная работа у них не получалась. А Сталин принимал одну должность за другой и справлялся. Ему хватало для этого характера, воли и настойчивости.

В кабинет генерального секретаря ЦК вошел председатель ГПУ Феликс Эдмундович Дзержинский. Сталин обратился к нему:

— Товарищ Дзержинский, вот мой помощник Григорий Каннер подал заявление − просит отпустить его на учебу. Что вы об этом думаете?

— Это очень хорошо, — немедленно ответил Дзержинский, — у меня как раз есть свободная камера на Лубянке. Пусть садится. И учится.

У Ленина секретарями работали женщины. У Сталина − только мужчины. Но после слов Дзержинского и у них − словно мороз по коже. На Каннера старались не смотреть.

На заседании оргбюро ЦК под председательством Сталина обсуждался список должностей в системе госбезопасности, включенных в номенклатуру ЦК: назначать на эти должности можно было только с санкции партийного руководства.

Дзержинский возмутился: он руководит госбезопасностью, он кандидат в члены политбюро — и ему не доверяют? Не он будет решать, кто ему нужен на той или иной должности, а аппарат ЦК станет проверять чекистов и говорить, годны они или не годны?

Но Сталин твердо стоял на своем:

— Нет, Феликс, ты не прав. Речь идет о системе партийного контроля, о системе партийного руководства. Нужно, чтобы партия назначала руководящих людей. И ты должен быть благодарен ЦК, а не спорить.

Неужто коммунисты против грибов?

Ленин не одобрял, когда Надежда Константиновна задерживалась у себя в наркомате просвещения, где она руководила Главным политико-просветительным комитетом республики (сокращенно — Главполитпросвет). Пропагандистский главк Крупская намеревалась превратить в орган идейного влияния диктатуры пролетариата на массы и коммунистического воспитания трудящихся.

Владимир Ильич отправлял за женой машину. Звонил ее секретарю:

— Верочка, гоните Надю домой, машину я послал.

Секретарь заходила в кабинет и начинала собирать ее портфель.

— Что, уже звонил? — спрашивала Крупская.

— Звонил, звонил, Надежда Константиновна. Машина сейчас придет.

В Кремле им подобрали бывшую прокурорскую квартиру на третьем этаже большого здания судебных установлений, в конце коридора, где находились и зал заседаний Совнаркома, и служебный кабинет главы правительства. Подниматься на третий этаж в свою квартиру при очень высоких кремлевских потолках Крупской было трудновато, больное сердце давало о себе знать. Ленин попросил устроить лифт.

Он и сам очень уставал. Оттого нервничал. Все больше полагался на лекарства, прежде всего успокаивающие препараты. Писал записки:

«В Кремлевскую аптеку

Прошу отпустить мне брому в облатках, штук двенадцать, такой дозы, чтобы можно было рассчитывать на действие одной облатки, а если не действует, принимать и по две».

Однажды утром, когда одевался, он почувствовал сильное головокружение. Не смог устоять на ногах. Держась за кровать, опустился на пол, но сознания не терял. Головокружение продолжалось несколько минут и прошло бесследно, посему Владимир Ильич не придал ему значения.

Второе головокружение произошло тоже утром, когда он возвращался из уборной в спальную. Но в этот раз он потерял сознание. Очнулся на полу около стула, за который, видимо, схватился, пытаясь устоять на ногах.

— Это первый звонок, — обреченно сказал Ленин.

Его осмотрел профессор-невропатолог Ливерий Осипович Даршкевич. Владимир Ильич жаловался, что иногда совсем не может уснуть. Тяжело переживал свое состояние. Боялся полностью утратить способность работать интеллектуально. Обреченно говорил:

— Я совсем стал не работник.

Описав синдромы своего недуга, Ленин прямо спросил профессора:

— Это не грозит сумасшествием?

Вот что его пугало!

Как-то на совещании Владимир Ильич подсел к командующему войсками Московского военного округа Николаю Ивановичу Муралову. Спросил не без зависти:

— Вы с Троцким частенько охотитесь?

— Бывает.

— Ну и как, удачно?

— Случается и это.

— Возьмите меня с собой, а? — попросил Ленин.

— А вам можно? — осторожно поинтересовался Муралов.

— Можно, можно, разрешили… Так возьмете?

— Как же не взять, Владимир Ильич!

— Так я звякну, а?

— Будем ждать, Владимир Ильич.

Но вместе поохотиться им не пришлось…

Пост № 1 караула у мавзолея Ленина будет установлен приказом Муралова. Самого Николая Ивановича арестуют в апреле 1936 года как друга Троцкого, поскольку он откажется давать нужные показания, станут пытать и расстреляют в начале 1937 года…

Когда Ленин шел по коридору, у него произошел сильный спазм — отказала правая нога. Паралич. Он рухнул на пол. Мужчин рядом не оказалось. Женщины − жена и сестра — поднять его не могли. Ленин, в личной жизни крайне деликатный, не велел никого звать. Через несколько минут нога вновь стала действовать. Он сам поднялся, дошел до своей комнаты и прилег.

Через день все повторилось. Ночью рвота и головная боль. Утром правая рука и правая нога отказываются служить. Плохо говорит, не может писать и читать… Когда приехала сестра Ленина, встревоженный начальник охраны поделился с Марией Ильиничной:

— С Владимиром Ильичом творится что-то неладное. Он на ногах, но не всегда может найти нужное слово. В поведении заметно что-то необычное.

«Вызванные из-за границы немецкие профессора Фёрстер и Клемперер не нашли, как и русские врачи, у Владимира Ильича ничего, кроме сильного переутомления, — вспоминала Мария Ульянова. — Они констатировали «возбудимость и слабость нервной системы, проявляющуюся в головных болях, бессоннице, легкой физической и умственной утомляемости и склонности к ипохондрическому настроению».

Сам Ленин лучше медиков понимал — с ним что-то не так:

— Какое странное заболевание.

Владимир Ильич упорно не желал признавать себя больным. Вынужденно отстраненный от государственных дел, живо интересовался всем происходящим вокруг. А его старались отгородить от всех дел, чтобы не утомлять. Многое скрывали от него. Владимир Ильич спросил Крупскую:

— Что тебе дороже: я или партия?

Она растерялась, но быстро нашлась:

— И ты дорог, и партия дорога.

Ленин тут уже возразил:

— Партия — это все. А так как партией руковожу я, то обязан все знать.

К Надежде Константиновне приехал ее сослуживец по наркомату просвещения. Они уединились и долго беседовали. Ленин позвал сестру Марию Ильиничну:

— Не знаешь, он уехал или еще здесь?

— Только что уехал.

— А его накормили? Дали ему чаю?

— Нет.

— Как, — воскликнул Владимир Ильич, — человек приехал к нам в дом и его не подумали даже накормить, дать ему чая!

— Я думала, Надя сама сделает это.

— Надя! — Ильич был не очень высокого мнения о хозяйственных способностях Надежды Константиновны. — А ты-то что думала?

Он не хотел, чтобы товарищи раньше времени списали его со счетов. Отправил записку Сталину:

«Врачи, видимо, создают легенду, которую нельзя оставить без опровержения. Они растерялись от сильного припадка в пятницу и сделали сугубую глупость: попытались запретить «политические» посещения…

Я чрезвычайно рассердился и отшил их. В четверг у меня был Каменев. Оживленный политический разговор. Прекрасный сон, чудесное самочувствие. В пятницу паралич… Только дураки могут тут валить на политические разговоры. Если я когда волнуюсь, то из-за отсутствия своевременных и политических разговоров. Надеюсь, Вы поймете это и дурака немецкого профессора и компанию отошьете».

После того как в него стреляла эсерка Фанни Каплан, Ленин пролежал дома полтора месяца. В него попали две пули.

В середине сентября 1918 года секретарь ЦК и председатель ВЦИК Яков Михайлович Свердлов поручил своим подчиненным найти место за городом, где бы вождь «мог как следует отдохнуть и окончательно окрепнуть». Выбрали бывшее имение московского градоначальника Анатолия Анатольевича Рейнбота. В конце сентября Ленина и Крупскую повезли смотреть имение, которое переименуют в Горки Ленинские.

Узнав, кто живет по соседству, в Горки наведались местные крестьяне. Дежурный чекист из службы охраны доложил Владимиру Ильичу:

— Крестьяне хотят с вами поговорить.

— Ну, хорошо, позовите их.

Владимир Ильич предложил гостям сесть, поинтересовался:

— Как у вас дела, как сельсовет работает?

Они рассказали.

— Что вы от меня хотите? — спросил Ленин.

— Нам нужно сменить попа. Он, сукин сын, большие деньги берет за похороны, за венчанье, за крестины — до тридцати рублей.

Владимир Ильич просьбе не удивился.

— Что же, раз надо, значит, надо. Я напишу в Моссовет.

В Горках вождя возили на охоту. Когда проезжали по аллее, увидели женщин, собиравших грибы. Владимир Ильич любезно поздоровался и поинтересовался:

— Есть грибы?

— Нет, батюшка. Как коммунисты появились, так грибы как сквозь землю провалились.

Владимир Ильич ничего им не ответил, а потом сокрушался:

— Ну, темный народ. Если грибов нет, посади хоть царя, их не будет. Неужели коммунисты против грибов?

Ходить под Сталиным

26 мая 1922 года у Ленина случился удар − частичный паралич правой руки, ноги, расстройство речи. Через полгода, 16 декабря, последовал второй удар.

В узком кругу Сталин хладнокровно констатировал:

− Ленину капут.

Иосиф Виссарионович поторопился. Владимир Ильич оправился. Но к полноценной работе уже не вернулся. Все партийное хозяйство оказалось в руках Сталина.

Его ближайший помощник Амаяк Маркарович Назаретян по-дружески писал первому секретарю Закавказского крайкома Серго (Григорию Константиновичу) Орджоникидзе:

«Ильич совсем поправился. Ему разрешено немного заниматься. Не беспокойтесь. Сейчас совсем хорошо. Вчера Коба был у него. Ему приходится бдить Ильича и всю матушку Расею. Сталин очень хитер. Тверд, как орех. Его сразу не раскусишь. Сейчас все перетряхнули. ЦэКа приводим в порядок. Аппарат заработал хоть куда, хотя еще сделать нужно многое. Коба меня здорово дрессирует. Но все же мне начинает надоедать это «хождение под Сталиным». Это последнее модное выражение в Москве касается лиц, находящихся в распоряжении ЦэКа и ожидающих назначения, висящих, так как сказать, в воздухе. Про них говорят так: «ходит под Сталиным».

Дайте мне яду!

Ленин скоро осознал, что оказался в политическом одиночестве, что ему не на кого опереться. В эти месяцы он обратился к Троцкому как к союзнику и единомышленнику. Когда разгорелась дискуссия о внешней торговле, мнения Ленина и Сталина разошлись.

12 декабря 1922 года Ленин написал своим единомышленникам:

«Ввиду ухудшения своей болезни я вынужден отказаться от присутствия на пленуме. Вполне сознаю, насколько неловко и даже хуже, чем неловко, поступаю по отношению к Вам, но все равно выступить сколько-нибудь удачно не смогу.

Сегодня я получил от тов. Троцкого прилагаемое письмо, с которым согласен во всем существенном, за исключением, может быть, последних строк о Госплане. Я напишу Троцкому о своем согласии с ним и о своей просьбе взять на себя ввиду моей болезни защиту на пленуме моей позиции».

15 декабря Ленин информировал Сталина, что заключил «соглашение с Троцким о защите моих взглядов на монополию внешней торговли… и уверен, что Троцкий защитит мои взгляды нисколько не хуже, чем я».

А Сталин больше всего боялся блока Ленина с Троцким. Генсек тут же отказался от своей прежней позиции, чтобы не оказаться под двойным ударом.

Вскоре Ленин вновь прибег к помощи Троцкого. По существу предложил ему союз против Сталина:

«Уважаемый товарищ Троцкий, я просил бы вас очень взять на себя защиту грузинского дела на ЦК партии. Дело это находится под «преследованием» Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их беспристрастие. Даже совсем наоборот. Если бы вы согласились взять на себя его защиту, то я бы мог быть спокойным».

В Горках настелили новые полы. Вероятно, из сырого материала. Пол, высыхая, трещал. В тишине ночи этот треск раздавался как ружейная пальба. Владимир Ильич, страдавший бессонницей, жаловался Надежде Константиновне, что это мешает ему спать, и возмущался:

— Понятно, почему пол трещит. Клей-то советский!

Он требовал от врачей ответа: каков прогноз?

Его осмотрел офтальмолог академик Михаил Иосифович Авербах.

Ленин явно был возбужден и искал все возможности остаться с профессором наедине. Предчувствуя тяжелый для него разговор, профессор всячески избегал быть с ним с глазу на глаз, но такая минута все же выпала. Схватив профессора Авербаха за руку, Владимир Ильич с большим волнением спросил:

— Говорят, вы хороший человек, скажите же правду — ведь это паралич и пойдет дальше? Поймите, для чего и кому я нужен с параличом?

Профессор не успел ответить, потому что вошла медсестра.

Ленин попросил Крупскую принести ему труды по медицине. Хотел понять, что с ним происходит. Читал их — в основном по-английски. И, похоже, все больше осознавал, что ему грозит.

С горечью сказал Григорию Евсеевичу Зиновьеву:

— Помяните мое слово, кончу параличом.

Он страшно этого боялся. В мае 1922 года, после спазма сосудов, в присутствии профессора-невропатолога Алексея Михайловича Кожевникова произнес:

— Вот история, так будет кондрашка.

В начале зимы 1923 года поделился с тем же Кожевниковым и другим профессором-невропатологом Василием Васильевичем Крамером:

— Мне много лет назад один крестьянин сказал: «А ты, Ильич, умрешь от кондрашки». На мой вопрос, почему он так думает, ответил: «Да шея у тебя больно короткая».

Осмотрев его, профессоры Кожевников и Крамер записали в истории болезни:

«Нервы несколько разошлись, и временами появляется желание плакать, слезы готовы брызнуть из глаз, но Владимиру Ильичу все же удается это подавить, не плакал ни разу. Сегодня председательствовать в Совнаркоме ему было легче. Ошибок он не делал. Вообще работой себя не утомляет. Изредка немного болит голова. Но быстро проходит».

Когда это прежде Владимиру Ильичу Ленину хотелось расплакаться?

30 мая 1922 года он потребовал, чтобы к нему в Горки вызвали Сталина. Тот приехал вместе с Николаем Ивановичем Бухариным. Сталин прошел в комнату больного, плотно прикрыв за собой дверь.

Бухарин остался с сестрой вождя. Таинственно заметил:

— Я догадываюсь, зачем Владимир Ильич хочет видеть Сталина.

Через несколько минут Сталин вышел. Вместе с Бухариным они направились во двор к автомобилю. Мария Ильинична пошла их проводить. Они разговаривали друг с другом вполголоса. Сталин обернулся, увидел ее и, обращаясь к Бухарину, заметил:

— Ей можно сказать, а Наде не надо.

Сталин поведал Марии Ильиничне, что Владимир Ильич вызывал его для того, чтобы напомнить обещание, данное ранее: помочь ему вовремя уйти со сцены, если вождя разобьет паралич.

— Теперь момент, о котором я вам раньше говорил, наступил, — сказал павший духом Ленин. — У меня паралич, и мне нужна ваша помощь.

Владимир Ильич попросил Сталина привезти ему яда. И Сталин обещал.

Но пересказав этот разговор Бухарину и Ульяновой, он сам стал сомневаться: не понял ли Владимир Ильич согласие помочь ему уйти из жизни таким образом, что момент покончить счеты с жизнью уже наступил и, следовательно, надежды на выздоровление больше нет?

— Я обещал привезти яда, чтобы его успокоить, — объяснил Сталин, — а вдруг он и в самом деле истолкует мои слова в том смысле, что надежды больше нет? Выйдет как бы подтверждение безнадежности?

Втроем они решили, что Сталину следует еще раз зайти к Владимиру Ильичу и сказать: он переговорил с врачами, они заверили его, что положение совсем не так безнадежно, болезнь излечима, так что с исполнением просьбы Владимира Ильича можно подождать…

Через десять лет, осенью 1932 года, на квартире у Алексея Максимовича Горького, где руководители партии встречались с писателями, Николай Иванович Бухарин вдруг вспомнил этот эпизод. Предложил Сталину:

— Расскажи, как Ленин просил у тебя яд, когда ему стало совсем плохо. Он считал, что бесцельно существование, при котором он точно заключен в склеротической камере для смертников — ни говорить, ни писать, ни действовать не может. Что тебе тогда сказал Ленин? Повтори то, что ты тогда говорил на политбюро.

Сталин неохотно, но с достоинством сказал, откинувшись на спинку стула и расстегнув свой серый френч:

— Ильич понимал, что умирает, и он действительно сказал мне — я не знаю, в шутку или серьезно, — чтобы я принес ему яд, потому что с этой просьбой он не может обратиться ни к Наде, ни к Марусе. «Вы самый жестокий член партии», — ленинские слова Сталин повторил с оттенком некоторой гордости…

Дмитрий Ильич Ульянов, назначенный главноуполномоченным наркомата здравоохранения по курортам Крыма, спросил старшего брата:

— У тебя есть револьвер?

— Есть, — ответил Владимир Ильич.

— А где?

Вождь пошарил в письменном столе. Оказалось, что браунинг действительно лежит там — черный, без кобуры и давно нечищенный, так как Владимир Ильич оружием не интересовался. Дмитрий Ульянов взял револьвер и привел его в порядок.

Пустить себе пулю в лоб? Руки не слушались.

Извиниться или порвать отношения

К Сталину в кабинет без объяснений могли проникнуть только члены политбюро и секретари ЦК партии. Остальным, в том числе работникам его аппарата, следовало заранее договориться по телефону − испросить аудиенцию, осведомиться, в какое время можно зайти.

«Сто раз подумаешь, прежде чем позвонить ему, — вспоминал служивший в его секретариате Алексей Павлович Балашов, — но я не помню случая, чтобы он отказал. Говорил — заходите сейчас или через полчаса. В приемной Товстухе докладываешь, что тебя вызвали. Мы же все подчинялись Товстухе и Мехлису. Надо еще подумать, а как они посмотрят на то, что ты действуешь через их голову».

Иван Павлович Товстуха в 1911 году был сослан в Иркутскую губернию, в 1912 году бежал за границу, в 1913-м присоединился к большевикам. Вернулся на родину после Февральской революции. Работал у Сталина в наркомате по делам национальностей, в 1922 году стал его помощником в ЦК.

«Истинный тип коммуниста-большевика из каторжан или голодных эмигрантов — таким Товстуху увидел невзлюбивший новую власть профессор Московского университета, — желчный, раздражительный, угрюмый, злой, худой, быть может, чахоточный, несомненно ненавидящий и презирающий всех не-большевиков».

Льва Захаровича Мехлиса Сталин приметил еще в Гражданскую войну, после войны взял его в наркомат рабоче-крестьянской инспекции, став генсеком, забрал в ЦК. Мехлиса, глубоко преданного вождю, ждала завидная карьера…

Утром первый или второй помощник докладывал Сталину наиболее важные документы, телеграммы и письма. Записывали распоряжения вождя и распределяли работу между сотрудниками аппарата.

Сталин не любил, когда помощники задавали ему вопрос: «Что делать?» Неизменно отвечал: «А вы как думаете?» Все это хорошо знали и уж второй раз не попадались. Если идешь к генсеку, то неси готовое решение. Он мог и не согласиться, предложить свое, но не смотрел на помощника исподлобья.

Алексей Балашов ночью дежурил в приемной генсека. Важные сообщения, в том числе и из-за границы, поступали круглосуточно. Утром надо было доложить обо всем Сталину. Проснувшись, генсек звонил дежурному, и тот сообщал всю информацию, пришедшую за ночь, делал краткий обзор поступивших газет.

После полуночи неожиданно появились рабочие. Управляющий делами ЦК Иван Ксенофонтович Ксенофонтов прислал их сделать мелкий ремонт в кабинете Сталина. Балашов рабочих не пустил, отправил назад. Через некоторое время позвонил взбешенный Ксенофонтов:

— Ты что себе позволяешь, почему не выполняешь мои распоряжения? Молод еще!

Балашов уверенно ответил, что Сталин ему о ремонте не говорил, а без его распоряжения никого в кабинет не пустит.

— Я тебя уволю! — пригрозил Ксенофонтов.

— Доложу о вашем решении товарищу Сталину, — хладнокровно ответил Балашов.

Утром, когда пришел генсек, Балашов оставил ему докладную записку относительно ночного происшествия и ушел домой отсыпаться. К вечеру вернулся на работу и узнал от коллег, что приходил Ксенофонтов, но Сталин посчитал правым своего секретаря.

В небольшой проходной комнате между приемной и кабинетом находился личный телефонный коммутатор Сталина. Там посменно дежурили две девушки-телефонистки. Напрямую связаться со Сталиным можно было только по вертушке, аппарату правительственной связи, остальных соединяли телефонистки. Такие же коммутаторы стояли и у других членов политбюро, наркомов, командующих военными округами. Возле личного телефонного коммутатора председателя Совнаркома сидел чекист. Внезапно появился Ленин. Дежурный вскочил и, как положено, приложил руку к козырьку. Владимир Ильич понимал, что должен ответить на приветствие, но поскольку в армии он не служил и не знал, как это положено делать, то приложил левую руку к непокрытой голове.

Во всех дискуссиях того времени — о внешней торговле, о принципах создания союзного государства − Ленин атаковал Сталина. 21 декабря 1922 года Владимир Ильич продиктовал Крупской записку, адресованную Троцкому, с просьбой продолжить совместные действия:

«Как будто удалось взять позицию без единого выстрела простым маневренным движением. Я предлагаю не останавливаться и продолжать наступление и для этого провести предложение поставить на партсъезде вопрос об укреплении внешней торговли и о мерах к улучшению ее проведения. Огласить это на фракции Съезда Советов. Надеюсь, возражать не станете и не откажитесь сделать доклад на фракции».

Генсек установил, что с Троцким по просьбе Ленина связывалась Крупская и передала ему продиктованную Владимиром Ильичом просьбу. Сталин не сдержался, позвонил жене вождя и обрушился на Надежду Константиновну с грубой бранью:

— Как вы посмели принять диктовку? Это запрещено!

— Я не буду говорить с вами в таком тоне! — возмутилась Крупская.

— Я вас заставлю! — вышел из себя Сталин.

Он категорически потребовал, чтобы Крупская не смела втягивать больного Ленина в политику: политбюро запретило его беспокоить! Пригрозил напустить на жену вождя партийную инквизицию — Центральную контрольную комиссию:

— Потянем в ЦКК!

— Я действую с согласия врачей, — напомнила генсеку Крупская, — и как жена знаю, что ему можно.

— Мы еще посмотрим, какая вы жена Ленина, — многозначительно бросил Сталин.

Его слова читались как намек на роман вождя с революционеркой Инессой Федоровной Арманд, которую Ленин поставил во главе отдела ЦК по работе среди женщин. Она умерла от холеры в сентябре 1920 года… Об этой любовной истории давно шушукались партийные товарищи. И слова генсека звучали крайне оскорбительно.

«Разговор этот чрезвычайно взволновал Крупскую, нервы которой были натянуты до предела. — Мария Ильинична Ульянова запомнила этот эпизод. — Она была не похожа на себя, рыдала».

Такая болезненная реакция означала, что нервная система несчастной Надежды Константиновны была истощена. Она сама нуждалась в лечении и заботе. Муж ничем не мог ей помочь. Она обратилась за защитой к старому другу Каменеву, который во время болезни Ленина председательствовал в политбюро:

«Лев Борисыч, по поводу коротенького письма, написанного мною под диктовку Влад. Ильича с разрешения врачей, Сталин позволил себе вчера по отношению ко мне грубейшую выходку. Я в партии не один день. За все тридцать лет я не слышала ни от одного товарища ни одного грубого слова, интересы партии и Ильича мне не менее дороги, чем Сталину.

Сейчас мне нужен максимум самообладания. О чем можно и о чем нельзя говорить с Ильичом, я знаю лучше всякого врача, так как знаю, что его волнует, что нет, и во всяком случае лучше Сталина.

Я обращаюсь к Вам и к Григорию (Зиновьеву. — Авт.), как наиболее близким товарищам В.И., и прошу оградить меня от грубого вмешательства в личную жизнь, недостойной брани и угроз. В единогласном решении Контрольной комиссии, которой позволяет себе грозить Сталин, я не сомневаюсь, но у меня нет ни сил, ни времени, которые я могла бы тратить на эту глупую склоку. Я тоже живая, и нервы напряжены у меня до крайности».

Кабинет Ленина

Секретарь очень волновалась. Ленин никогда ее такой не видел.

— Не хотела вам говорить, Владимир Ильич. Но звонил Сталин и обрушился на Надежду Константиновну с грубой бранью. Требовал, чтобы она не смела втягивать вас в политику, ничего вам не рассказывала о текущих делах. Надежду Константиновну этот разговор взволновал чрезвычайно: она была совершенно не похожа сама на себя. Конечно, она, вас жалеючи, ни словечком не пожаловалась. Но теперь как-то всем стало известно о происшедшем. И я решила, что вы должны знать.

Сидевший в кресле Ленин выслушал ее молча. Он не мог ни встать, ни стукнуть кулаком по столу. Тело его не слушалось. Только высокий лоб покрылся обильным потом. Он тихо сказал:

— Садитесь. Я вам сейчас продиктую письмо. Личное и строго секретное.

Видно было, что эмоции его переполняют. Но слова он произносил ясно и отчетливо:

«Уважаемый т. Сталин!

Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее. Хотя она Вам и выразила согласие забыть сказанное, но тем не менее этот факт стал известен через нее же Зиновьеву и Каменеву. Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным и против меня.

Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения».

Я же его всей душой люблю!

Сталин вызвал к себе сестру Ленина — Марию Ильиничну Ульянову. Она с давних пор состояла на посту секретаря газеты «Правда».

Маня, Маняша — звали ее домашние, — «с высоким лбом и неподвижным взглядом умных черных глаз исподлобья, была молчалива, внимательна и серьезна». Такой ее запомнили. Замкнутая, не просто сходилась с людьми. Не имея собственной семьи, полностью посвятила себя Владимиру Ильичу.

Ленин отзывался о младшей сестре вполне определенно:

— Ну, что касается Мани, она пороху не выдумает…

Сталин имел расстроенный и огорченный вид. Ища сочувствия, поделился с Марией Ильиничной:

— Я сегодня всю ночь не спал. За кого же Ильич меня считает? Как он ко мне относится! Как к изменнику какому-то. Я же его всей душой люблю. Скажите ему это как-нибудь.

Совсем он не умный

Мария Ильинична пошла к брату. Пересказала весь разговор. Добавила от себя:

— Мне жаль Сталина. Мне показалось, что он искренне огорчен размолвкой между вами. Сталин просил передать тебе горячий привет, просил сказать, что любит тебя.

Владимир Ильич усмехнулся и промолчал.

— Что же, — растерянно спросила Мария Ульянова, — передать ему и от тебя привет?

— Передай, — ответил Ильич довольно холодно.

— Но, Володя, он все же умный, Сталин.

— Совсем он не умный, — ответил Ильич, поморщившись.

Мария Ильинична Ульянова потом говорила, что эмоции не имели значения для ее старшего брата:

«Слова о том, что Сталин «вовсе не умен» были сказаны Владимиром Ильичом абсолютно без всякого раздражения. Это было его мнение о нем — определенное и сложившееся. У В.И. было очень много выдержки. И он очень хорошо умел скрывать, не выявлять отношения к людям, когда считал это почему-либо более целесообразным… Тем более сдерживался он по отношению к товарищам, с которыми протекала его работа. Дело было для него на первом плане, личное он умел подчинять интересам дела, и никогда это личное не выпирало и не превалировало у него… Но еще до первой болезни Ленина я слышала о некотором недовольстве Сталиным…

В.И. был рассержен на Сталина. Большое недовольство к Сталину вызвал у В.И. национальный, кавказский вопрос. В.И. был страшно возмущен и Сталиным, и Орджоникидзе, и Дзержинским. Этот вопрос сильно мучил Владимира Ильича».

4 января 1923 года Ленин продиктовал добавление к письму, которое он адресовал делегатам предстоящего партийного съезда − понимал, что в силу своего физического состояния не сможет на нем присутствовать:

«Сталин слишком груб… Этот недостаток становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив… меньше капризности и т. д. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью… Но с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношениях Сталина и Троцкого, это не мелочь или это такая мелочь, которая может получить решающее значение».

Ленин поспал два часа. Когда проснулся, позвал сестру, но почти не мог с ней разговаривать. Хотел попросить сестру сходить за Надеждой Константиновной, но не мог назвать ее имени. Когда пришла жена, Владимир Ильич почти ничего не в состоянии был сказать и, не находя слов, повторял:

— Ах черт, ах черт.

Крупская тотчас же вызвала врачей. Когда они приехали, Владимир Ильич лежал с растерянным видом, выражение лица испуганное, глаза грустные, взгляд вопрошающий, из глаз текут слезы. Ленин волновался, пытался говорить, но слов ему не хватало:

— Ах черт, ах черт. Вот такая болезнь, это возвращение к старой болезни.

Он все время просил лед:

— Больше льда, больше льда, надо больше, надо большие запасы льда.

Владимиру Ильичу дали два раза бром. Но это его не удовлетворило:

— Йод надо, надо йод.

Ему дали две лепешки препарата под названием йодфортан — Владимир Ильич их проглотил и через несколько минут заметил:

— Йод помог, если это йод.

По-видимому, подозревал, что ему дали какое-либо другое лекарство. Профессор Кожевников сделал ему инъекцию папаверина. Речь улучшилась. Владимир Ильич немного успокоился.

Он часто пытался выразить какую-то мысль, что-то объяснить или попросить о чем-то, но ни сестра, Мария Ильинична, ни жена, Надежда Константиновна, не в состоянии были его понять. Крупская все это страшно переживала.

Под утро в комнате, где дежурила медицинская сестра, появлялась измученная мрачными мыслями Надежда Константиновна:

— Пойди, Таиса, отдохни, теперь я побуду с Володей.

Один из охранников, исполняя роль парикмахера, спросил:

— Владимир Ильич, как прикажете вас подстричь?

Ленин неожиданно громко расхохотался. Санитар, изучивший своего пациента, показал, что следует сделать. Голову постригли машинкой. Бородку сделали клинышком, подровняли усы. Владимир Ильич повернулся на коляске и уехал к себе в спальню.

В Горки приехал Евгений Алексеевич Преображенский, известный партийный экономист, в недавнем прошлом секретарь ЦК и член оргбюро. Он не принадлежал к сталинскому окружению и постепенно лишился высоких постов. Генсек убрал его и с должности одного из редакторов «Правды».

Евгений Алексеевич напросился к Ленину, видимо, не без задней мысли найти поддержку у вождя. Рассчитывал на понимание. Тем более что с Крупской они еще недавно вместе трудились в наркомате просвещения.

Впечатления от поездки в Горки Преображенский подробно описал Бухарину:

«Дорогой Ника!

Во время первого посещения Старик находился в состоянии большого раздражения, продолжал гнать даже Фёрстера и других, глотая только покорно хинин и йод, особенно раздражался при появлении Надежды Константиновны, которая от этого была в отчаянии. И все-таки к нему ходила.

Второй раз, четыре дня назад… Я не знал точно, как себя держать и кого я, в сущности, увижу. Он крепко мне жал руку, я инстинктивно поцеловал его в голову. Но лицо! Мне стоило огромных усилий, чтоб не заплакать, как ребенку. На его лице как бы сфотографировались и застыли все перенесенные им страдания за последнее время…

Меня позвали за стол пить вместе с ним чай. Он угощал меня жестами малиной и сам пил из стакана вприкуску, орудуя левой рукой. Он все понимает, к чему прислушивается. Но я не все понимал, что он хотел выразить.

У него последние полторы недели очень значительное улучшение во всех отношениях, кроме речи. Я говорил с Фёрстером. Он думает, что это неслучайное и скоропроходящее улучшение, а что улучшение может быть длительным».

Но поговорить о важном Преображенскому не удалось. И ободряющие прогнозы докторов не оправдались.

Ленин обреченно сказал жене:

— Дело иметь с врачами бесполезно, так как все равно вылечить они не в состоянии — ходить не могу, руки не действуют, речи нет.

Однажды он спросил давнего знакомого:

— Знаете, какой самый большой порок?

Тот не знал. Ленину объяснил:

— Быть старше пятидесяти пяти лет.

Клянемся тебе, товарищ Ленин

Сталин у зеркала репетировал свою речь на предстоящем траурном заседании Съезда Советов:

— Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать высоко и хранить в чистоте великое звание члена партии. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним твою заповедь… Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить единство нашей партии как зеницу ока. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь… Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить и укреплять диктатуру пролетариата. Клянемся тебе, товарищ Ленин…

Пуговицы к пальто

Лев Борисович Каменев и Григорий Евсеевич Зиновьев были друзьями и соратниками Владимира Ильича. О Зиновьеве говорили, что он следует за Лениным как нитка за иголкой. Каменева, которого товарищи считали излишне мягким и интеллигентным, вождь ценил как дельного администратора и мастера компромиссов, поэтому сделал заместителем в правительстве и поручал в свое отсутствие вести заседания политбюро и Совнаркома.

17 декабря 1922 года на торжественном заседании, посвященном празднованию пятой годовщины ВЧК, председательствовал Дзержинский. Он предоставил слово Льву Борисовичу Каменеву:

— Да здравствует новый председатель Московского совета товарищ Каменев!

Каменев говорил:

— Мы не знаем ни одного отказа от исполнения какого бы то ни было приказания, которое пришло бы в ВЧК. Мы не видели ни разу колебания в рядах передовых бойцов ВЧК. Мы всегда могли рассчитывать, что любой приказ, переданный по этой боевой колонне нашей армии, будет исполнен и исполнен во что бы то ни стало и чего бы это ни стоило тем или другим бойцам ВЧК.

Когда Ленин заболел, Зиновьев находился на вершине власти. В 1924 году его родной город Елизаветград переименовали в Зиновьевск. Без одобрения Григория Евсеевича не принималось ни одно важное решение. Тем более что Зиновьева во всем поддерживал Каменев. Вместе со Сталиным они образовали руководящую тройку.

В январе 1924 года на XIII партконференции к новым вождям партии обратился едкий Давид Борисович Рязанов, директор Института Маркса и Энгельса:

— Как вы, друзья, ни садитесь, все же в Ленины не годитесь. Пойте соло, запевайте дуэт, трио, квартет и квинтет, но вам не заменить Ленина.

Григорий Евсеевич обиделся, и слова Рязанова из стенограммы вычеркнули.

Зиновьев в душе полагал, что он и один вполне способен заменить Владимира Ильича в Кремле. Он настоял на том, чтобы очередной съезд партии прошел не в Москве, а в Ленинграде. Это бы означало, что, если столица и не возвращается в Ленинград, то как минимум оба города обретают равный статус. И, соответственно, хозяин Ленинграда Зиновьев получает в стране дополнительный вес.

Но Григорий Евсеевич недолго наслаждался своим положением. Как только с его же помощью Сталин расставил на ключевых постах своих людей, он — через несколько месяцев после смерти Ленина — обвинил Зиновьева в крупных ошибках и отменил решение провести съезд в Ленинграде. Полтора года по указанию Сталина партийный аппарат сокрушал авторитет ближайшего ленинского соратника.

Сталин играючи избавился от Зиновьева с Каменевым. Поначалу они не понимали, что происходит. На XIV съезде партии, который проходил 18–31 декабря 1925 года, пытались сопротивляться генсеку.

Против Сталина выступила ленинградская партийная организация, которой руководил Зиновьев. Каменев говорил на съезде:

— На фоне всеобщего оживления, повышения активности всех слоев населения необходима внутрипартийная демократия, необходимо ее дальнейшее развитие.

Лев Борисович в первый и последний раз высказался очень откровенно:

— Мы против того, чтобы создавать теорию вождя, мы против того, чтобы делать вождя… Именно потому, что я неоднократно говорил это товарищу Сталину лично, именно потому, что я неоднократно говорил группе товарищей-ленинцев, я повторяю на съезде: я пришел к убеждению, что товарищ Сталин не может выполнять роли объединителя большевистского штаба.

Ему снисходительно ответил новый нарком по военным и морским делам Климент Ефремович Ворошилов:

— Товарищи, которые думают, что можно руководить партией по-иному, можно изменить руководство, — предаются совершенно праздным и вредным мечтам. У товарища Сталина имеется в руках аппарат, и он может им действовать, двигать, передвигать и прочее.

Сталина критиковали за то, что он запретил публиковать статьи самой Надежды Константиновны Крупской, которая вступилась за своих друзей. Генсек ответил с трибуны партийного съезда:

— Теперь нас хотят запугать словом «запрещение». Но это пустяки, товарищи. Мы не либералы. И почему бы не запретить к печатанию статьи тов. Крупской, если этого требуют от нас интересы единства партии? А чем, собственно, отличается тов. Крупская от всякого другого ответственного товарища? Не думаете ли вы, что интересы отдельных товарищей должны быть поставлены выше интересов партии и единства? Разве товарищам из оппозиции неизвестно, что для нас, большевиков, формальный демократизм — пустышка, а реальные интересы партии — все?

Председатель Ленинградской губернской контрольной комиссии Иван Павлович Бакаев возмущался торжествующей в аппарате системой:

— Я не могу равнодушно отнестись и к тем нездоровым нравам, которые пытаются укоренить в нашей партии. Я имею в виду культ доносительства. На вопросы так называемого доносительства у меня есть определенные взгляды, но если это доносительство принимает такие формы, такой характер, когда друг своему другу задушевной мысли сказать не может, на что это похоже?

Его резко отчитал член секретариата Центральной контрольной комиссии Сергей Иванович Гусев:

— Я думаю, что тов. Бакаев, которого я люблю и уважаю, впал в фальшь. Фальшивишь, ты, Бакаич, фальшивишь, поверь мне. Ленин нас когда-то учил, что каждый член партии должен быть членом ЧК, то есть смотреть и доносить. Я не предлагаю ввести у нас ЧК в партии. У нас есть ЦКК, у нас есть ЦК, но я думаю, что каждый член партии должен доносить. Если мы от чего-либо страдаем, то это не от доносительства, а от недоносительства.

Сергей Гусев умер в 1933 году, и его похоронили у Кремлевской стены. Его дочь Елизавету в декабре 1936 года посадили − как оппозиционерку. Ивана Бакаева к тому времени уже расстреляли.

Клавдия Ивановна Николаева, член оргбюро и заведующая отделом работниц ЦК партии, считала ненормальным, когда «двое поговорили по душам по вопросам жизни партии или вообще о политике, один обязательно напишет в ЦКК»:

— Загоняется внутрь недовольство, заставляют молчать и не обмениваться мнениями мыслящих членов партии, думающих о ее судьбах и о вопросах, с которыми нас сталкивает жизнь… Тов. Гусев сегодня с этой трибуны сказал: что же, мы за доносы, такие доносы должны быть в партии, ибо каждый коммунист должен быть чекистом. Товарищи, что такое чекист? Чекист — это есть орудие, которое направлено против врага, против классового врага, против буржуазии. Разве можно, товарищи, сравнивать то, что мы должны были быть чекистами в период Гражданской войны и в настоящее время? Доносы на партийных товарищей, доносы на тех, кто будет обмениваться по-товарищески мнением с тем или иным товарищем, это будет только разлагать нашу партию.

Представителей Ленинграда возмутило то, что руководители ЦК комсомола просто изгнали тех, кто не был с ними согласен. Секретарь ЦК комсомола Александр Иванович Мильчаков по-свойски ответил ленинградцам:

— Когда нам говорят: пятнадцать человек из ЦК выкинули, мы отвечаем: экие вы демократы! Товарищ Сталин говорил, что для нас формальный демократизм — пустышка; я осмелюсь это повторить. Для нас интересы партии и партийного влияния на движение, в котором 3 миллиона комсомольцев и пионеров, — все.

«Накануне съезда, — рассказывал Александр Мильчаков, — когда комсомол и его актив играли немалую роль во внутрипартийной борьбе, Сталин особенно часто беседовал с нами, секретарями ЦК комсомола. Раз он пригласил первого секретаря ЦК РКСМ Николая Чаплина и меня к себе домой. В назначенный час мы стояли у дверей сталинской квартиры. Позвонили. Дверь открыла Аллилуева, пригласила войти, а сама ушла в другую половину квартиры.

Мы оказались в комнате, уставленной книжными полками. В глубине через раскрытую дверь видны кабинет, письменный стол, лампа. Сталин разговаривал по телефону. Он вышел к нам, поздоровался, пригласил сесть:

— И курите, не стесняйтесь.

Сталин решил в домашней обстановке, спокойно и неторопливо поговорить с нами о положении в партии. Он говорил об оппортунизме Зиновьева и Каменева, об их «штрейкбрехерстве» в октябре, брал с полки книги Ленина, зачитывал ленинские характеристики Зиновьева и Каменева. Останавливался на последних ошибках зиновьевцев, на их «вылазках» в ленинградской печати. Он едко высмеивал их отрыв от практики, от жизни, называя их интеллигентами, вельможами, ничего не смыслящими в деревенской жизни.

Далее Сталин раскритиковал Бухарина, снова привлекал ленинские оценки теоретических заблуждений Бухарина. Досталось Бухарину и за правый уклон, и за «всегдашнее трусливое примиренчество», и за совпадение его взглядов с настроением Н.К. Крупской, «которая скатывается в объятия оппозиции».

Казалось, секретарь партии учит уму-разуму молодых коммунистов, секретарей комсомола. Но Сталин не мог скрыть, да и не скрывал личной неприязни к названным лицам. Получалось, что лидеры оппозиции и «примиренцы к ним» − люди конченые, отпетые враги. Сталину заранее известно, что в лоно партии они не вернутся, вопрос их отсечения − лишь дело времени.

Поразил руководителей комсомола заключительный штрих в беседе. Сталин прошел в кабинет, взял со стола список членов и кандидатов ЦК:

− Абсолютное большинство в ЦК − за генеральную линию партии, оппозиционеров всех мастей − меньшинство. Есть еще незначительная кучка людей, представляющих «болото». Таким образом − все ясно. Оппозиционерам − крышка.

Когда Чаплин и Мильчаков собрались уходить, Сталин сказал:

− Я провожу.

Накинул на плечи меховую куртку, надел на голову шапку-ушанку и вышел с нами. Часовому показал книжечку члена президиума ЦИК СССР:

− Пропустите товарищей, они были у Сталина.

Чаплин и Мильчаков медленно шли к Дому Советов.

− Ну как, что скажешь?

− Все бы хорошо, да уж больно он злой…

− Да, их он ненавидит.

− Он для себя, как видно, давно решил вопрос об их судьбе, из ЦК их уберут…

− А список цекистов с пометками: «за», «против», «болото»? Организатор он отменный, у него все подсчитано…

− Но Ильич не хотел, чтобы лидер партии обладал такими чертами характера, как грубость, нелояльность к товарищам…

− Он их давно не считает товарищами, он и нам внушает: это − враги, враги, враги…

Николая Чаплина расстреляли в 1938 году. Александра Мильчакова в том же году арестовали. Он отсидит шестнадцать лет…

Глава ведомства госбезопасности Дзержинский написал длинное прочувствованное письмо Сталину о Зиновьеве и Каменеве, которые «подняли борьбу за свою власть». Возмущался: «Удалось Зиновьеву предварительно, по-заговорщически, деморализовать всю официальную Ленинградскую организацию и привлечь Надежду Константиновну».

Письмо Дзержинский, не доверяя секретарям, написал от руки. Хотел послать копию Крупской, но передумал.

Надежда Константиновна пыталась поддержать своих личных друзей и друзей ее покойного мужа Зиновьева и Каменева против Сталина. Не понимала, насколько это опасно. Она получила слово на съезде и произнесла самую свою знаменитую речь. Больше она так откровенно не высказывалась.

Надежда Константиновна призвала делегатов съезда и всю партию сохранить атмосферу свободного высказывания различных точек зрения:

— В борьбе с меньшевиками и эсерами мы привыкли крыть наших противников, что называется, матом. Нельзя допустить, чтобы члены партии в таких тонах вели между собой полемику. Необходимо поставить определенные рамки, научиться говорить по-товарищески. Сомнения, взгляды должны обсуждаться на страницах прессы. Последнее время этого не было, отдельные мнения не получили выражения на страницах нашего центрального органа… Я думаю, тут неправильно раздавались выкрики по адресу товарища Зиновьева, что это позор, когда член политбюро высказывает особую точку зрения. Съезду каждый должен сказать по совести, что волновало и мучило его последнее время.

Она говорила долго, превысила регламент. Председательствующий поинтересовался:

— Надежда Константиновна, сколько времени вам еще нужно?

Раздались голоса:

— Продлить время!

И тут Крупская произнесла слова, взорвавшие зал:

— Нельзя успокаивать себя тем, что большинство всегда право. В истории нашей партии были съезды, где большинство было не право. Вспомним, например, стокгольмский съезд. Большинство не должно упиваться тем, что оно большинство, а беспристрастно искать верное решение. Если оно будет верным, оно направит нашу партию на верный путь.

В зале зашумели. Все поняли, что она имеет в виду. На IV (объединительном) съезде партии, проходившем еще до революции в Стокгольме, большевики имели меньше мандатов, чем меньшевики.

Раздались недовольные голоса делегатов:

— Это тонкий намек на толстые обстоятельства.

Вдову Ленина съезд проводил без аплодисментов.

Сталин возмутился ее словами. Инструктировал секретаря ЦК Вячеслава Михайловича Молотова: «Крупская — раскольница (см. ее речь о «Стокгольме»). Ее и надо бить, как раскольницу».

На заседании политбюро обрушился на вдову Ленина:

— Насчет Крупской. Крупская — сознательно или бессознательно, я не берусь утверждать — в своей аналогии насчет Стокгольма первая бросила семя раскола, идею раскола.

Слово на съезде предоставили Марии Ильиничне Ульяновой. Она тоже укорила вдову покойного брата:

— Товарищи, я взяла слово не потому, что я сестра Ленина и претендую поэтому на лучшее понимание и толкование ленинизма, чем все другие члены нашей партии.

В зале аплодисменты.

— Я думаю, что монополии на лучшее понимание ленинизма родственниками Ленина не существует и не должно существовать… И напоминать здесь, товарищи, о стокгольмском съезде нельзя. Это вредно, это опасно!

В зале аплодисменты и одобрительные крики:

— Правильно!

Мария Ульянова продолжала:

— Для того чтобы выполнить те крупные задачи, которые стоят перед нами, нужна полная сплоченность. И необходимость подчинения решениям съезда должны осознать не только вожди, но и все рядовые члены нашей партии!

Бурные аплодисменты.

Крупской пришлось полностью отречься от оппозиции. И тогда вдову Ленина вроде как простили. С каждым годом ей становилось все более очевидным, что надо помалкивать.

После смерти Ленина в Москве открыли посвященный ему музей. Подъехала машина. Надежда Константиновна выходит в старенькой шубке.

— Что это вы в такую жару в шубке?

— Знаю, что тепло, да некогда искать летнее пальто. Мария Ильинична уехала в командировку и куда-то запрятала ключ от шкафа.

Одна пионерка встречала Крупскую у входа. Надежда Константиновна, здороваясь, протянула ей руку как взрослой. Девочка решительно заявила:

— В нашей организации мы руки не подаем.

В пионерском отряде отменили рукопожатия.

«Надежда Константиновна просматривала экспозиции залов, давала ценные советы, указания, рекомендации, — вспоминала лектор Центрального музея Ленина. — Будучи уже больной, она ходила с нами по залам музея, слушала наши объяснения экскурсантам, а затем обсуждала вместе с нами, что особенно важно не упустить при раскрытии образа Ленина, чего следует избегать».

Экскурсоводы этого не понимали, а Надежда Константиновна отстаивала свое право на память о муже, внутренне протестуя против догматической сталинской историографии.

В одном из залов музея экспонировалось пальто Владимира Ильича (очень небольшое по размеру, посетители поражались, каким же невысоким был вождь мирового пролетариата). Кто-то из бдительных лекторов поразился:

— Надежда Константиновна, а почему же на пальто разные пуговицы, кто же их пришил?

Крупская рассмеялась:

— Ну, если разные, то это, наверное, я пришила.

Сувенир для наркома

Крупская отправила Сталину письмо:

«Иосиф Виссарионович!

Я как-то просила Вас поговорить со мной по ряду текущих вопросов культурного фронта. Вы сказали: «Дня через четыре созвонимся». Но нахлынули на Вас всякие дела, так и не вышло разговора».

Сталин не принял вдову Ленина.

На XVII съезде партии, вечером 27 января 1934 года председательствующий Калинин предоставил слово Крупской. Бурные, продолжительные аплодисменты.

— Товарищи, — начала она, — партия, рабочие, колхозники, вся страна с волнением ждали XVII съезда и с особенным волнением ждали доклада товарища Сталина, потому что для всех было ясно, что этот доклад будет не просто отчетным докладом, — это будет подведение итогов того, что сделано в осуществление заветов товарища Ленина.

Крупская уже твердо знала, чего именно от нее ждут:

— Если бы победила линия правых, то не было бы коренной перестройки нашей экономики. Если бы победила линия Троцкого, не было бы победы на фронте социализма, — линия Троцкого привела бы страну к гибели.

Еще недавно она иначе относилась к первому председателю Реввоенсовета Республики. Через несколько дней после смерти Ленина Крупская написала Троцкому письмо:

«Дорогой Лев Давидович!

Я пишу, чтобы рассказать вам, что то отношение, которое сложилось у Владимира Ильича к вам тогда, когда вы приехали к нам в Лондон из Сибири, не изменилось у него до самой смерти. Я желаю вам, Лев Давидович, сил и здоровья и крепко обнимаю».

Но теперь с партийной трибуны Крупская говорила:

— Каждый знает, какую громадную роль в этой победе играл товарищ Сталин (аплодисменты), и поэтому то чувство, которое испытывает съезд, вылилось в такие горячие приветствия, в горячие овации, которые съезд устраивал Сталину.

Каменева и Зиновьева выставили из политики.

Григория Евсеевича в Ленинграде заменил Сергей Миронович Киров. На собрании актива ведомства госбезопасности Киров напутствовал чекистов:

— Надо прямо сказать, что ЧК — это орган, призванный карать, а если попросту изобразить это дело, не только карать, а карать по-настоящему, чтобы на том свете был заметен прирост населения благодаря деятельности наших чекистов.

Льву Борисовичу Каменеву принадлежит крылатая фраза: «Марксизм есть теперь то, что угодно Сталину». Но Лев Борисович же одним из первых отказался от политической борьбы против генерального секретаря. Надеялся, конечно, что судьба переменится к лучшему, думал, что настроение генсека переменится…

Каменев с удовольствием взялся руководить Институтом мировой литературы имени А.М. Горького и книжным издательством «Академия», написал для серии «Жизнь замечательных людей» книгу о Чернышевском. По его совету и Зиновьев писал статьи на литературные темы и даже сочинял сказки.

«Каменев, окончательно выбитый из своих политических позиций, оказался на посту заведующего издательством, — рассказывал историк Дмитрий Петрович Кончаловский. — Помню, он разговаривал со своими сотрудниками и, вынув портсигар, хотел взять из него папиросу, но таковой не оказалось. Вот, подумал я, человек свалился со своей неожиданной высоты и приходится ему просить папироску у незнакомых по старой привычке интеллигента! Уходя из издательства домой, я был свидетелем, как Каменев спешил вместе с мной на трамвай и вскарабкался на площадку, наполненную публикой. По новому его посту заведующего издательством автомобиля ему не полагалось».

Они пытались начать новую жизнь. Наивно надеялись, что под прошлым подведена черта и больше претензий к ним не будет. Но они состояли в черном списке. Сталин не мог успокоиться, пока не добивал противника, даже если тот не сопротивлялся.

Сталин обвинил их в убийстве хозяина Ленинграда Сергея Мироновича Кирова, чтобы возбудить в стране ненависть к «врагам народа». Политическую оппозицию приравняли к террористам, уголовным преступникам.

Зиновьев не понимал, что происходит. Оказавшись в тюрьме, писал вождю, с которым столько лет сидел за одним столом в Кремле:

«Я дохожу до того, что подолгу пристально гляжу на Ваш и других членов Политбюро портреты в газетах с мыслью: родные, загляните же в мою душу, неужели Вы не видите, что я не враг Ваш больше, что я Ваш душой и телом, что я понял все, что я готов сделать все, чтобы заслужить прощение, снисхождение?»

Сталина такие послания только веселили. Сентиментальным он не был. Военная коллегия Верховного суда приговорила Зиновьева и Каменева к смертной казни. Ночью того же дня Льва Борисовича и Григория Евсеевича расстреляли.

При исполнении приговора присутствовали нарком внутренних дел Генрих Григорьевич Ягода и его будущий сменщик на Лубянке секретарь ЦК Николай Иванович Ежов (ему Сталин вскоре поручит расстрелять Ягоду).

Пули, которыми убили Зиновьева и Каменева, Ежов хранил у себя в письменном столе — сувенир на память. Пока не расстреляли и самого Николая Ивановича.

Глазами скульптора

Военный моряк Федор Федорович Раскольников, сыгравший большую роль в революции и в Гражданской войне, заместитель Дыбенко в наркомате по морским делам и тоже влюбленный когда-то в Александру Коллонтай, в мирное время стал дипломатом.

После возвращения из Афганистана, зимой 1923–1924 годов, Раскольников обосновался в наркоминдельском особняке. Как-то вечером, когда он вернулся домой, дежурный сказал ему:

— Вам звонил товарищ Сталин. Он просил вас приехать в Кремль.

Раскольников вытребовал из автобазы наркоминдела дежурную машину, сел на промерзшее клеенчатое сиденье и поехал в Кремль. Сталин жил в маленьком двухэтажном выбеленном домике у крепостной стены около Троицких ворот. Квартира генсека находилась на втором этаже.

В небольшой столовой сидели Сталин и главный кавалерист Красной армии Семен Михайлович Буденный. Сталин взял со стола бутылку кавказского хереса и налил гостю полный стакан.

— Спасибо, Иосиф Виссарионович. Я водки не пью, а вино пью, — отказался Раскольников.

Хозяин не настаивал:

— Я тоже не пью водки.

И стал подробно расспрашивать об Афганистане, который, как все страны Востока, очень интересовал генсека.

Когда Раскольников рассказал о смерти в Кабуле турецкого политического деятеля, который, по слухам, был отравлен, Сталин лукаво подмигнул Буденному, который молча пил херес, и сказал:

— Видите, как там кончаются дискуссии.

Буденный взглянул на него осоловелыми глазами и кивнул. В то время дискуссия с Троцким была в самом разгаре.

После Афганистана Федор Раскольников получил назначение в наркомат просвещения — начальником главного управления по делам искусств.

Известный скульптор Сергей Дмитриевич Меркуров, будущий академик и народный художник СССР, завершил монументальную работу «Похороны вождя». Несколько обнаженных мужчин в античном стиле несли на носилках тело Владимира Ильича. Скульптура поражала мощью фигур, сосредоточенным выражением лиц и необычайным сходством лица Владимира Ильича: Меркуров снимал с него посмертную маску.

Но член Центральной контрольной комиссии Матвей Федорович Шкирятов настоял на политбюро на удалении скульптуры с выставки. При встрече в совнаркомовской столовой Раскольников выразил ему свое удивление.

— Как ты не понимаешь? — горячился, размахивая руками, Шкирятов. − Ты подумай, труп Владимира Ильича несут какие-то голые люди, у которых видны х… Разве можно разрешить такую скульптуру? Это осквернение памяти Ленина.

Сколько Раскольников ни доказывал абсурдность его слов ссылкой на античные греческие и римские статуи, партийный инквизитор настаивал на своем.

Федор Федорович напрасно старался. Матвей Шкирятов никогда и ничему не учился, он был неграмотным, писал с невероятными ошибками − прочитать письма партийного инквизитора было совершенно невозможно. Но его эстетические предпочтения возобладали. Скульптору предложили переделать композицию, и он прикрыл обнаженных людей плащами.

Скульптор Мария Давидовна Рындзюнская работала над бюстом Сталина. Жена вождя, Надежда Сергеевна Аллилуева, высказала естественное пожелание, чтобы скульптурное изображение мужа получилось максимально похожим.

Мария Рындзюнская возразила и обратилась к Сталину:

— Я работаю не для семьи, а для народа. Вот, например, у вас подбородок имеет линию уходящую, а я вам сделаю его вперед, и так все остальное. Мы с вами жили при царе — помните, как народ, проходя мимо портрета царя, хотел видеть и понять по изображению — почему он царь. А теперь я хочу, чтобы публика, проходя мимо моего изображения, поняла — почему вы один из наших главков.

Сталин оценил правильный подход скульптора:

— Вы совершенно правы.

Люди должны увидеть его не таким, каков он есть, а каким он должен быть. Скульптор Рындзюнская профессиональным взглядом ухватила важную особенность его внешнего облика:

«Точно вылитая из одного металла, с торсом, сильно развитой шеей голова, со спокойным твердым лицом… Сила, до отказа поражающая и захватывающая, с крепко сидящей головой, которая не представляешь себе, чтобы могла повернуть направо и налево, только прямо и только вперед».

Чуткий генсек

В Москве в ноябре 1927 года проходил Всемирный конгресс друзей СССР. Александру Михайловну Коллонтай пригласили в тщательно охраняемую комнату, где в перерывах между заседаниями собирались в узком кругу члены высшего партийного руководства. Это был знак особого доверия:

«Политбюро совещалось по поводу текста резолюции съезда. Принесли чай, бутерброды. Ели на ходу, курили до невозможности. Но настроение веселое. Рассказывали анекдоты. Особенно Бухарин. Рыков шутит над «свободной выпивкой» после отмены стеснений по продаже алкоголя.

Подошел Иосиф Виссарионович, выслушал анекдот, посмеялся. Рыков отошел к другой группе. Сталин спрашивал меня, как Ольга Давыдовна (сестра Троцкого) реагирует на совершающееся?

Сталин выглядит хорошо. Он спокойнее других и меньше всех «ораторствует». Больше внимательно слушает. Глаза его явно не видят окружающего. Послушает, даст высказаться, даст поспорить, но последнее четкое и веское предложение за ним».

Недавняя бунтарка, искренне возмущавшаяся бюрократизмом в партийном аппарате, отчаянно спорившая с Лениным, Коллонтай теперь непрерывно восхищалась Сталиным. Это началось пять лет назад, в 1922 году, когда ей пришлось заново выстраивать свою жизнь.

Она лишилась высоких постов. И потеряла молодого мужа, изменявшего ей с бутылкой и более молодыми женщинами. Александра Михайловна укоряла Павла Ефимовича Дыбенко: «Твой организм уже поддался разъедающему яду алкоголя. Стоит тебе выпить пустяк, и ты теряешь умственное равновесие. Ты стал весь желтый, глаза ненормальные».

Коллонтай в 1922 году исполнилось пятьдесят лет. В то время для женщины полувековой юбилей считался солидным возрастом. Измена Павла Дыбенко, ради которого она пожертвовала всем, была первым звоночком. Больше мужчины не станут из-за нее стреляться. Но она не собиралась ставить на себе крест. Поняла — она должна пересмотреть свою жизнь:

«Голова моя гордо поднята, и нет в моих глазах просящего взгляда женщины, которая цепляется за уходящее чувство мужчины… Хочу разработать тему об отрыве любви от биологии, от сексуальности, о перевоспитании чувств и эмоций».

Понимая, что ей нужно вырваться из прежней жизни, Александра Коллонтай нашла в себе силы изменить все! Рухнул брак. Не удалась политическая карьера. Она решила не цепляться за прошлое, а начать все заново на другом поприще.

И тогда она обратилась за помощью к Сталину.

Сознавала: в большую политику ей хода нет. Ленин на ее просьбы не откликнется — она дважды вставала к нему в оппозицию. Зиновьев ее не любит, а Троцкого не любит она сама. А только что ставший генеральным секретарем Сталин охотно обзаводился сторонниками.

Александра Михайловна пометила в дневнике: «Я написала Сталину все как было. Про наше моральное расхождение с Павлом, про личное горе и решение порвать с Дыбенко». Откровенно поведала ему, что не может больше работать в Международном женском секретариате — сотрудничество с председателем исполкома Коминтерна Григорием Евсеевичем Зиновьевым для нее невозможно.

Коллонтай просила генерального секретаря ЦК партии определить ее куда-нибудь подальше — на новую работу. Может быть, на Дальний Восток, где Гражданская война затянулась и еще шла борьба за советскую власть. Или командировать рядовым работником в одно из заграничных представительств, скажем, корреспондентом РОСТА (Российского телеграфного агентства, предшественника ТАСС).

Сталин благожелательно отнесся к просьбе Коллонтай. Ответ пришел по телеграфу: «Мы вас назначаем на ответственный пост за границу. Сталин».

Описывая это событие в воспоминаниях, Александра Михайловна добавила:

«Этого счастливого, светлого дня, этого подарка в моей жизни я никогда не забуду». Правя рукопись, к слову «подарка» приписала от руки: «огромного».

Ее решили послать в Лондон. Она отправилась в наркомат по иностранным делам. Дипломатическое ведомство после Троцкого возглавлял Георгий Васильевич Чичерин. На него ее чары не действовали — он женщинами не интересовался.

«Передо мной, — вспоминала Александра Коллонтай, — стоял человек, закутанный шарфом, среднего роста, с маленькими пронзительными карими глазами, бородкой и усами, и смотрел на меня поверх очков. Тонким голосом он сказал, указывая на кресло:

— Садитесь».

Георгий Васильевич был крайне недоволен вмешательством партии в кадровые дела его наркомата. Они были прекрасно знакомы с Александрой Михайловной по временам эмиграции. Чичерин знал ее как пламенного агитатора. Но ему нужны были не революционеры, а дипломаты, которые сумеют ладить с иностранцами! И нарком не счел нужным скрыть свое раздражение:

— Как это ЦК затевает такое щекотливое дело, не поговорив предварительно с наркоминделом? Нашумевшая по всему свету большевистская агитаторша и вдруг — советник советского полпредства! Это неудобно! И особенно некорректно навязывать именно вас Англии. Вы для Британской империи особенно одиозная фигура. Не понимаю, — добавил Чичерин раздраженным тоном, — зачем нам провоцировать отказ в агремане, когда отношения с Лондоном и без того натянуты?

Коллонтай ушла от наркома ни с чем. Казалось, дипломатическая карьера рухнула не начавшись. Но ей симпатизировал нарком внешней торговли Леонид Борисович Красин. По-дружески сказал: не стоит отчаиваться — если откажет Англия, надо попробовать поехать в Норвегию.

Александра Михайловна опять отправилась в ЦК. Только генсек мог заставить наркома по иностранным делам все-таки согласиться с ее кандидатурой. Сталин принял ее. Спросил сочувственно:

— Что же мы с вами будем делать? Не хотят вас. Есть ли страны, где вы меньше нашумели?

Коллонтай назвала Норвегию.

Сталин сделал пометку на листе бумаги, лежавшем перед ним:

— Попытаемся и там.

Идея оказалась разумной. Агреман из Осло пришел быстро.

Перед отъездом Коллонтай вновь побывала у Сталина − благодарила.

Ее недавних единомышленников − вольнодумцев и бунтарей, борцов за права рабочих − вызывали на допросы и сажали. И ее тоже пригласили на весьма неприятную беседу в Центральную контрольную комиссию. Инквизиторы пришли к выводу, что ей нельзя доверять. Этого вывода было достаточно для того, чтобы остаток своей жизни Коллонтай провела в общении с чекистами. Ее бывшие товарищи по «рабочей оппозиции» отправились в лагеря и погибли.

Александра Михайловна подробно описала встречу с генсеком:

«Свидание состоялось около часу дня. Я прошла в комнату, смежную с его кабинетом. Секретарь сказал, что мне придется обождать, у товарища Сталина идет совещание. Но ждать мне пришлось недолго.

— Мои личные отношения к Зиновьеву и Троцкому вам известны. Я целиком поддерживаю генеральную линию и полностью разделяю вашу установку в курсе внешней политики. Но есть некоторые вопросы внутрипартийной демократии, в которых я еще на перепутье.

Сталин:

— Где вы стоите, это уже вопрос вашей партийной совести, и тут вас никто неволить не станет. Но как же вы мыслите взаимоотношения с оппозицией? Стоите вы за фракционность, что ли?

Мы долго и искренне говорили о больных вопросах. Я сказала, что фракции уже существуют. Если их задушить силой, они опять возникнут. Сталин перебил меня:

— Не силой, а партийной логикой и дисциплиной. Если партия хочет сохранить свою силу, она не может, не должна допустить фракций. Дискуссия уже сейчас выливается за пределы партии. Парламентаризма в партии мы не допустим.

Он привел ряд фактов, доказывающих, что рабочие массы резко восстают против «всяких теоретических споров», считая их выдумкой интеллигентов. Рабочие определенно заявляют:

— На что нам фракции? У нас разногласий нет, ссорятся только верхи…

Сталин решительно не допускал даже мысли о группировках в партии и заявил, что если бы их допустить, они неизбежно выродятся в образование второй партии:

— Наша сила в единстве, и пора положить конец дискуссиям. Кто не за генеральную линию, тот фактически уже вне партии…

У дверей я остановилась:

— Могу я рассчитывать при затруднениях на поддержку ЦК?

Сталин:

— Можете писать прямо мне. Где надо, поддержим.

Наша беседа длилась около полутора часов».

Эта клятва в верности Сталину имела для него большое значение. Он ценил то, что Александра Коллонтай однозначно приняла его сторону. В тот момент Сталину требовались все союзники, которых он только мог привлечь в свой лагерь. Ради этого он простил Коллонтай ее прежние шашни с «рабочей оппозицией», потерявшей политическое значение.

На прощанье Александра Михайловна с чувством произнесла:

— Я вам за многое неизменно благодарна. Ваша товарищеская отзывчивость, вы такой чуткий…

Сталин насмешливо переспросил:

— Даже чуткий? А говорят — грубый.

Движением руки отвел ее возражения:

— Может, я и в самом деле грубый, но не в этом дело…

Генеральный секретарь взял ее под свое покровительство. Докладная записка ЦКК, которая могла поставить крест на карьере Коллонтай, а может, и точку в ее жизни, отправилась в архив.

Утром стук в ее дверь в «Метрополе». В дверях — Женя и Вера Комиссаржевские, обе в слезах:

— Папа арестован!

Речь шла о брате Веры Федоровны Комиссаржевской, чудесной актрисы и друга большевиков. «Этого еще не хватало, — записала Коллонтай в дневнике. — Расспросила. За ним, конечно, ничего не могло быть преступного. «Божья коровка», и ничего больше. Могла быть только политически наивная глупость с его стороны».

Александра Михайловна поехала к Менжинскому на Лубянку.

30 июля 1926 года, через десять дней после смерти Дзержинского, его заместитель и недавний глава особых отделов Менжинский был назначен председателем ОГПУ. Он занимал этот пост восемь лет, пока не ушел в мир иной. Вячеслав Рудольфович часто болел и, даже приезжая на Лубянку, принимал посетителей лежа. Никого это не удивляло.

Сначала председатель ОГПУ уперся:

— ОГПУ обязано знать все, что происходит в Советском Союзе, начиная от политбюро и кончая сельским советом. И мы достигли того, что наш аппарат прекрасно справляется с этой задачей.

Но сам же вспомнил Веру Комиссаржевскую, ее неоценимые заслуги перед партией большевиков. Поморщился и вызвал помощника. Велел принести дело арестованного.

«Вместе с помощником я рассмотрела все бумаги, — записала в дневнике Коллонтай. — Ничего серьезного. Комиссаржевский мыслит по старинке, хочет помочь товарищу по гимназии, что «попал в беду». Пишет ему успокаивающее, дурацко-наивное письмо, шлет деньги. Безобразно глупо… Комиссаржевский на другой день вернулся домой. Телефонировал, добивался встречи. Но я не хотела видеть ни его, ни его семью».

Оказать по старой памяти услугу — одно. Общаться с теми, кто разгневал чекистов, другое. Понимала, что и отпущенные с Лубянки вовсе не реабилитированы, находятся под наблюдением. Общение с ними — опасно. А ведь несчастного Комиссаржевского арестовали только за то, что он, подчиняясь обычным человеческим чувствам, поддержал попавшего в беду старого друга…

Коллонтай покинула Москву и вернулась к месту дипломатической службы. Александра Михайловна — после скудной советской жизни — откровенно наслаждалась комфортом на шведском пароходе «Биргер Ярл». Записала в дневнике:

«Завтрак был чудесный. Длинный, во всю столовую каюту стол, уставленный закусками. Целые пирамиды аппетитного финского масла с соленой слезой, рядом пирамиды разных сортов шведского хлеба, селедки во всякими приправами, блюда горячего отварного картофеля, покрытого салфеткой, чтобы не остыл, копченая оленина, соленая ярко-красная лососина, окорок копченый и окорок отварной с горошком, тонкие ломтики холодного ростбифа, а рядом сковорода с горячими круглыми биточками, креветки, таких крупных нет и в Нормандии, блюда с холодными рябчиками, паштеты из дичи, целая шеренга сыров на всякие вкусы, к ним галеты и на стеклянной подставке шарики замороженного сливочного масла.

И за все эти яства единая цена за завтрак, ешь сколько хочешь. Если блюда на столе опустеют, их пополняют. Я набрала себе тарелку по вкусу и, сев за отдельный столик, заказала полбутылки легкого финского пива».

Норвежский пограничник, увидев ее, спросил:

— Вы мадам Коллонтай? Добро пожаловать к нам.

Девочки и вредители

Женские истории Павла Дыбенко и его разгульное поведение вождя не тревожили.

— Нет людей без недостатков, — объяснял Сталин, обращаясь к военным. — Один любит выпить. У других это превращается в болезнь. Таких людей мы лечим, но из партии не гоним. Таких людей мы перевоспитываем. Иные любят девочек. Это тоже нас мало интересует. Пусть себе с ними возятся сколько им угодно… Ничего страшного в этом нет.

Дыбенко расстреляли за «подрывную вредительскую деятельность по заданию германской разведки».

2 июня 1937 года Сталин, выступая на расширенном заседании военного совета при наркоме обороны, потряс слушателей неожиданным открытием:

— Дзержинский голосовал за Троцкого, не только голосовал, а открыто Троцкого поддерживал при Ленине против Ленина. Вы это знаете? Он не был человеком, который мог оставаться пассивным в чем-либо. Это был очень активный троцкист и все ГПУ он хотел поднять на защиту Троцкого. Это ему не удалось.

В зале многие вздрогнули. Как? Даже Железный Феликс, рыцарь и страж революции, первый чекист советской России? Кому же тогда верить?

Сталин словно невзначай назвал и другое имя:

— Андреев был очень активным троцкистом в двадцать первом году.

Кто-то из сидящих в зале спросил недоуменно:

— Какой Андреев?

— Секретарь ЦК, Андрей Андреевич Андреев, — как ни в чем не бывало пояснил Сталин. — Были люди, которые колебались, потом отошли, отошли открыто, честно и в одних рядах с нами очень хорошо дерутся с троцкистами. Товарищ Андреев дерется очень хорошо.

Вождь дал понять, что все, даже члены политбюро, самые проверенные люди, могут оказаться врагами, и он один имеет право карать и миловать.

Андрей Андреев по распределению обязанностей вел заседания оргбюро, руководил промышленным отделом и управлением делами ЦК. Сталин отправил его в Воронеж провести большую чистку. По его указанию снимали с должностей и арестовывали целыми списками.

Андреев шифротелеграммой доложил Сталину:

«По Воронежу сообщаю следующее:

Бюро обкома нет, за исключением одного кандидата все оказались врагами и арестованы, новое будет избрано на пленуме обкома. На половину секретарей райкомов есть показания о причастности к антисоветской работе, а они остаются на своих постах, из них часть мы решили арестовать, а часть освободить с постов, заменив новыми…

Очевидно, что самое большое вредительство в Воронеже было по скоту и прежде всего по тяглу. Травили и убивали скот, якобы больной и зараженный. Расчистка в этом направлении еще далеко не закончена, указания НКВД мы дали, будут также дополнительно на днях проведены два открытых процесса по вредителям в животноводстве и один по свекле… Был я на самолетном заводе, завод с большими возможностями и по площади цехов, и по оборудованию, но сейчас еще сильно дезорганизован и работает с большими простоями оборудования и рабочих, наркомат недостаточно помогает заводу. Новый директор завода из парторгов производит неплохое впечатление, но ему надо помочь посылкой группы инженеров вместо арестованных вредителей».

Письмо Андреева позволяет представить, какой разгром был учинен в городе. Его рвение, которое многим людям стоило жизни и свободы, объяснялось среди прочего и желанием замолить грех политической юности.

В расстрельном списке, принесенном вождю, мелькнула фамилия из давней жизни.

Наркомат внутренних дел запрашивал его санкции на вынесение Военной коллегией Верховного суда смертного приговора арестованному начальнику 9-го отдела главного управления государственной безопасности комиссару госбезопасности 3-го ранга Глебу Ивановичу Бокию.

Надо же, подумал вождь, дослужился до генеральского звания. 9-й отдел, вспомнил он, секретно-шифровальный. Не самый главный на Лубянке, мягко говоря. А ведь был одно время членом коллегии. Еще бы, бывший секретарь Петроградского горкома партии, рядом с Лениным, в революцию гремел… Значит, сознательно отошел в сторону, думал, о нем забудут… Сталин часто поражался наивности людей.

На обеде у наркома обороны маршала Ворошилова вождь обещал:

— Мы уничтожим каждого врага, будь он хоть старым большевиком. Мы уничтожим весь его род, его семью. Мы беспощадно будем уничтожать тех, кто своими действиями и мыслями — да, и мыслями! — посягает на единство социалистической державы. За полное уничтожение всех врагов — их и их рода!

Раздались одобрительные возгласы:

— За великого Сталина!

Вечером 21 декабря 1939 года в Екатерининском зале Кремля состоялся товарищеский ужин по случаю шестидесятилетия Иосифа Виссарионовича Сталина. Собралось человек семьдесят−восемьдесят, многие пришли с женами. Сталин появился последним, со всеми поздоровался за руку.

Сталин порадовал гостей сообщением о предстоящем включении в советскую сферу влияния Финляндии, Бессарабии и Северной Буковины:

— А то тесновато стало.

Обязанности тамады исполнял Вячеслав Михайлович Молотов. Стараясь не заикаться, произнес пышный тост:

− Многие из нас долгие годы работали с товарищем Лениным, а теперь работают с товарищем Сталиным. Большего гиганта мысли, более великого вождя, чем Ленин, я не знаю. Но должен сказать, что товарищ Сталин имеет преимущество перед Лениным. Ленин долгие годы был оторван от своего народа, от своей страны и жил в эмиграции, а товарищ Сталин все время живет и жил в народе, в нашей стране. Это, конечно, позволило товарищу Сталину лучше знать народ, быть ближе к нему. Вот почему товарища Сталина можно по праву назвать народным вождем.

Званый ужин затянулся. Из Екатерининского зала гости перешли в Георгиевский − там был устроен концерт. Потом застолье продолжилось. Молотов был в ударе − пел и танцевал. Разошлись только в восемь утра.

Среди отметивших день рождения вождя были двое, чьи имена у многих советских людей вызывали отвращение.

Фюрер и имперский канцлер Адольф Гитлер тоже поздравил Сталина с юбилеем:

«Ко дню Вашего шестидесятилетия прошу Вас принять мои самые сердечные поздравления. С этим я связываю свои наилучшие пожелания. Желаю доброго здоровья Вам лично, а также счастливого будущего народам дружественного Советского Союза».

Отдельно поздравил Сталина министр иностранных дел Третьего рейха Иоахим фон Риббентроп, недавно дважды побывавший в Москве и подписавший два договора с Советским Союзом:

«Памятуя об исторических часах в Кремле, положивших начало повороту в отношениях между обоими великими народами и тем самым создавших основу для длительной дружбы между ними, прошу Вас принять ко дню Вашего шестидесятилетия мои самые теплые поздравления».

Вождь ответил Риббентропу:

«Благодарю Вас, господин министр, за поздравление. Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной».

Переписку с Берлином опубликовала «Правда».

Часть третья

Одиночество

Домашние тапочки

Когда вождь в декабре 1945 года после длительного отпуска возвращался из Сочи в Москву, в одном месте проехать по железной дороге не удалось. Через перевал Сталина повезли на автомобиле. А спецвагоны погнали кружным путем, через Грузию. Поезд ждал его за перевалом.

Но в предотъездной суете комендант государственной дачи, где отдыхал вождь, совершил чудовищную ошибку.

«У И.В. Сталина были домашние тапочки, с которыми он не расставался и всегда брал с собой, когда ехал отдыхать на юг, — рассказывал капитан госбезопасности Юрий Сергеевич Соловьев, офицер выездной охраны подразделения № 1 Управления охраны Министерства государственной безопасности СССР. — Уезжая, не успели эти домашние тапочки положить в поезд!»

Из-за анатомических особенностей ноги у него болели, поэтому Сталин не любил новой обуви, предпочитал разношенную. В управлении охраны представляли себе, как разгневается вождь, не обнаружив на ближней даче в Волынском привычной обуви. Но выход нашли. Даже в разрушенной войной стране сталинская охрана ни в чем не знала стеснения.

Капитан Соловьев получил от коменданта государственной дачи № 1 города Сочи пакет с тапочками вождя и самолетом вылетел в Москву. Соловьев до конца жизни гордился точно исполненным важнейшим поручением: «Тапочки-путешественницы прилетели в Москву раньше их хозяина и оказались на традиционном месте у постели». Капитан прослужил в охране Сталина с 1943 до самой его смерти в 1953 году.

Пришлось посадить

Постаревший Сталин вошел в прихожую ближней дачи. Сбросил шинель и по шерстяному ковру медленно направился к себе в кабинет. На сопровождавшем вождя начальнике личной охраны лица не было.

Сталин пребывал в страшном гневе:

— Вы возите меня по одному и тому же маршруту. Под пули возите!

Он захлопнул дверь перед носом начальника охраны. Тот остался один, потоптался несколько минут, прислушиваясь к тому, что происходило внутри. Понял, что иных распоряжений не последует. И обреченно ушел.

Вечером появились обычные гости — Георгий Максимилианович Маленков и Лаврентий Павлович Берия, с ними первый заместитель главы правительства Николай Александрович Булганин и секретарь ЦК и хозяин Москвы Никита Сергеевич Хрущев.

Когда каждый из них подъезжал к деревянным воротам, сидевший рядом с водителем офицер личной охраны приоткрывал дверцу машины, чтобы его можно было увидеть, и называл фамилию − свою, а не члена президиума ЦК, которого сопровождал.

Старший наряда охраны дачи в свою очередь выходил из калитки, чтобы взглянуть на пассажира. В ярком свете прожекторов лицо сидящего в машине было хорошо видно. Тем более что офицеров, которые несли охрану ворот, о появлении гостей заранее предупреждал дежурный.

Хозяин с гостями вместе поужинали. Сталин вновь возвратился к мысли о стариках и молодых:

— Старики должны понять, что если молодых не допускать до руководства, то это гибель. Мы, большевики, тем и сильны, что смело идем на выдвижение молодых. Старики должны охотно уступать власть молодым.

Вдруг вспомнил Ленина. Поучающе заметил:

— Вот сегодня здесь произнесено много хвастливых речей. У наших вождей от успехов кружится голова, у них не хватает скромности. А мы должны помнить, что все мы птенцы по сравнению с гигантом Лениным. Ленин нас воспитывал, учил, таскал за уши и нас, замухрышек, вывел в люди. Ленин — это настоящий гигант, и мы все должны подражать нашему учителю Ленину… Я предлагаю выпить за великого человека — Ленина…

В дверях появился сотрудник охраны. Он хотел что-то сказать, но Сталин махнул ему рукой, поднялся со своего места и вышел в соседнюю комнату. Сотрудник охраны вытянулся и доложил:

— Вы вызывали главного редактора «Правды». Он приехал, ждет.

Сталин сделал жест рукой, который можно было истолковать как приглашение: пусть войдет. Когда редактор «Правды» Леонид Федорович Ильичев вошел, вождь в одиночестве прогуливался по кабинету. Он пребывал в прекрасном настроении. Заговорил, хитро улыбаясь в усы:

− Хочу порекомендовать вам одного молодого автора. Может, он, несмотря на свою молодость, заинтересует «Правду». А он, поверьте, просто гений. Вот он написал статью. Она мне понравилась. Сколько у нас молодых и талантливых авторов, а мы их не знаем! Кто-то должен изучать кадры, кто-то должен привлечь хороших талантливых людей. Когда я редактировал «Правду», мы искали молодых авторов.

Он взял со стола рукопись и протянул ее главному редактору центральной партийной газеты. Ильичев, выпускник Института красной профессуры, переведенный вождем из журнала «Большевик» в газету «Известия», а затем и в «Правду», старательно шевеля губами, быстро ее прочитал. Дойдя до последней страницы, увидел внизу знакомую подпись — Сталин.

Леонид Федорович с воодушевлением на лице поднялся:

− Товарищ Сталин, мы немедленно останавливаем печать газеты, сейчас наберем и заверстаем эту замечательную статью в завтрашний номер.

Вождь сам радовался тому, как он ловко разыграл главного правдиста.

− Ну что, удивил? − довольно спросил он.

− Удивили, товарищ Сталин, — охотно подтвердил Ильичев.

− Талантливый молодой человек?

− Талантливый, − со всем пылом согласился Ильичев.

− Ну что же, печатайте, коли так считаете, − великодушно разрешил вождь. — Пришлите мне верстку, я по старой памяти сам ее вычитаю и выправлю.

Главный редактор «Правды», пятясь, покинул сталинский кабинет.

Оставшись один, Сталин подошел к окну, всматриваясь через стекло: нет ли на земле следов, не подходил ли кто-то чужой к дому? Он запретил сгребать снег — на снегу скорее разглядишь следы. Все ветки на расстоянии полутора метров от земли спилили, чтобы просматривалась вся территория парка. Сталин смертельно боялся покушений. Терзаемый страхом, ночь проводил, просматривая поступавшие к нему бумаги.

Плохо быть одному.

А он один с тех пор, как застрелилась Надежда. Одна пуля из «вальтера», и жизнь переломилась.

Когда-то давно он предложил выпить за Надю и горько добавил:

— Как она могла застрелиться?

Кто-то из родственниц осуждающе заметил:

— Как она могла оставить двух детей!

Сталин прервал ее:

— Что дети! Они ее забыли через несколько дней, а меня она искалечила на всю жизнь.

Хотя вождь и должен быть одиноким.

Великим и непостижимым.

И женщине не место рядом с ним.

Люди должны считать, что он думает только о государстве.

Старшая сестра Надежды — Анна Сергеевна Аллилуева − после войны вдруг взяла и написала воспоминания. Кто ее просил? О себе решила напомнить? Думала сделать ему приятное? Дура. Для всех советских людей он бог, а свояченица позволила себе описать, каков он в жизни.

Пришлось посадить.

Велел дать пять лет.

Потом распорядился увеличить до десяти.

Зачем нам прибыль

По его заданию советские экономисты трудились над текстом нового учебника — «Политическая экономия». Авторов Сталин подбирал сам.

Будущий секретарь ЦК и министр иностранных дел Дмитрий Трофимович Шепилов рассказывал, как в воскресенье вечером с женой отправился в Театр оперетты. Он обожал музыку, мальчиком ходил в церковный хор, мог пропеть десяток опер и помнил наизусть около сотни романсов.

Его нашли в зрительном зале:

− Товарищ Шепилов, вас срочно просят позвонить.

Он набрал номер секретариата генсека. Его соединили со Сталиным. Вождь пребывал в хорошем настроении, благодушно поинтересовался:

− Говорят, вы в театре? Что-нибудь интересное?

− Да, такая легкая музыкальная комедия, − осторожно ответил Шепилов.

Сталин демонстрировал исключительную любезность:

− Если вы в состоянии оторваться, может быть, приедете?

Сталин одну за другой читал главы нового учебника по политэкономии, сам правил текст. Свои замечания разослал членам ЦК. Через две недели в десять часов вечера Сталин собрал авторов учебника и видных партийных экономистов — специалистов в области политэкономии социализма, науки, которой никогда не существовало. Вождь щедро поделился с ними своими научными открытиями:

— В капиталистических странах банки способствуют разорению трудящихся и обнищанию народа. У нас деньги и банки имеют другие функции… Наши предприятия могут быть рентабельными, могут быть и совсем нерентабельными. Но последние у нас не закрываются. Для наших предприятий достаточна и минимальная прибыль, а иногда они могут работать без прибыли…

Поставил задачи:

— Надо колхозное производство постепенно приближать к общенародному. Надо приучать колхозников, чтобы они больше думали об общественном деле…

Оценил ситуацию в стране:

— Дела у нас идут хорошо. Пути ясны, дорожки все указаны.

Вождь пребывал в отличном расположении духа. Кто-то спросил, можно ли опубликовать его замечания. Он пошутил:

— Публиковать не следует. Но если кому-нибудь из вас нравится какое-то положение в моих замечаниях, пускай он изложит его в своей статье как свое мнение, я возражать не стану…

Собравшиеся охотно захохотали.

Говори громче, кричи!

В номенклатуре возникла важная вакансия − должность первого секретаря ЦК ВЛКСМ. Сталин предполагал поручить комсомол своему зятю Юрию Жданову, сыну покойного члена политбюро Андрея Александровича Жданова.

Юрий Андреевич в сорок первом закончил Московский государственный университет, получил диплом химика-органика. По специальности поработать не удалось. Проницательные кадровики сразу разглядели в сыне влиятельного отца политические таланты. И Жданов-младший трудился в аппарате ЦК. Такая династия вполне устраивала вождя. Он благоволил к младшему Жданову.

После разговора с вождем Юрий Андреевич приехал в ЦК комсомола знакомиться. Собрали секретарей ЦК. Жданов объяснил:

— Товарищ Сталин просит меня стать первым секретарем. Расскажите, что вы делаете.

Секретари один за другим отчитались, кто чем занят.

Жданов взмолился:

— Ребята, милые, я в этом ничего не понимаю и не могу вами руководить. Я сейчас же пойду к Иосифу Виссарионовичу и откажусь.

Юрий Андреевич, кабинетно-бумажный человек, предпочел остаться в аппарате ЦК партии. Вождем ВЛКСМ сделали профессионального комсомольского работника Александра Николаевича Шелепина, «железного Шурика». Должность высокая, ему предстояла встреча с вождем.

Председатель внешнеполитической комиссии ЦК партии Ваган Григорьевич Григорьян предупредил комсомольского секретаря:

— Докладывать надо очень кратко — пять-семь минут. Скажешь главным образом о международном молодежном движении.

Шелепина отвели к Маленкову, который так его напутствовал:

— Имей в виду, он почти ничего не слышит, поэтому надо говорить громко, даже кричать. Во-вторых, когда придешь к нему в кабинет, ничего в руках не держать: ни папок, ни бумаг.

Через неделю позвонили:

— Иди.

Александр Николаевич открыл дверь, зашел, очень громко произнес:

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

А он склонился над столом и молчит. Шелепин подошел вплотную и почти крикнул:

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

Он поднял глаза и пальцем показал на стул. Шелепин сел. Начал докладывать — вождь встал. Махнул ему рукой — сиди. Шелепин доложил обстановку в международном молодежном движении. Вождь выслушал. Ничего не спросил, вопросов не задавал. Вдруг сказал:

— Вам надо войти членом в общесоюзный славянский комитет. Это очень важная организация.

— Хорошо, товарищ Сталин, — с готовностью произнес Шелепин.

И тогда он заключил:

— Ну, все, спасибо.

Новый руководитель комсомола встал:

— До свидания, товарищ Сталин.

Вождь не ответил.

Там холодно и нужно выпить

Сталин вызвал руководителя Союза писателей СССР Александра Александровича Фадеева, которому симпатизировал:

— Где вы пропадали, товарищ Фадеев?

— Был в запое, — честно признался руководитель Союза писателей.

— А сколько у вас длится такой запой? — поинтересовался вождь.

— Дней десять-двенадцать, товарищ Сталин.

— А не можете ли вы, как коммунист, проводить это мероприятие дня в три-четыре? — поинтересовался вождь.

Фадеев приходил пьяный и на заседания комитета по присуждению сталинских премий в области литературы и искусства. Не без интереса наблюдавший за ним вождь благодушно говорил членам политбюро:

— Еле держится на ногах, совершенно пьян.

Все это сходило Фадееву с рук.

А он не мог без алкоголя. Говорил так:

— Когда люди поднимаются очень высоко, там холодно и нужно выпить. Спросите об этом летчиков-испытателей.

Фадеев достиг таких высот, где страшно было находиться.

— Слушайте, товарищ Фадеев, вы должны нам помочь, — сказал Сталин. — Вы ничего не делаете, чтобы реально помочь государству в борьбе с врагами. Мы вам присвоили громкое звание «генеральный секретарь Союза писателей», а вы не знаете, что вас окружают крупные международные шпионы.

— А кто же эти шпионы? — изумленно спросил Фадеев.

Сталин улыбнулся одной из тех своих улыбок, от которых некоторые люди падали в обморок и которая, как Фадеев знал, не предвещала ничего доброго.

— Почему я должен вам сообщать имена этих шпионов, когда вы обязаны были их знать? Но если вы уж такой слабый человек, товарищ Фадеев, то я вам подскажу, в каком направлении надо искать и в чем вы нам должны помочь. Во-первых, крупный шпион ваш ближайший друг Петр Павленко. Во-вторых, вы прекрасно знаете, что международным шпионом является Илья Эренбург. И наконец, в-третьих, разве вам не было известно, что Алексей Толстой — английский шпион? Почему, я вас спрашиваю, вы об этом молчали? Почему вы нам не дали ни одного сигнала?

Иногда даже Фадеева охватывал ужас. Комсомольский писатель Марк Борисович Колосов, который много лет был близок к Фадееву, рассказывал:

— Саша пришел. Выпил, но немного. И вдруг, зарыдав, упал на пол. Он повторял: «Не могу… больше не могу».

Сочинский бильярд

Николай Александрович Дыгай, бывший котельщик Таганрогского металлургического завода, после войны, в 1947 году, был назначен министром строительства военных и военно-морских предприятий. Его вызвали в Сочи на доклад.

Скучавший в одиночестве Сталин оставил министра обедать, затем пригласил сразиться на бильярде. Дыгай выиграл три партии подряд. Сталин посмотрел на него тяжелым взором и сказал:

— Правильно мне докладывают, что вы плохо строительством руководите. Все шары катаете!

У министра сердце ушло в пятки, руки затряслись, и он стал проигрывать. Тут Сталин и говорит:

— И строительством плохо руководите, и в бильярд играть не умеете…

Торт от Лаврентия Павловича

Первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко, любимец Сталина, был приглашен на ближнюю дачу.

Официантки приносили еду, ставили закуски на один стол, супы — на другой стол. Все приглашенные подходили и брали что хотели. По ходу застолья Пономаренко пошел что-то положить в тарелку, вернулся на свое место и почувствовал, что уселся на нечто мягкое и скользкое. Обомлел, сидел и не решался встать. Все отправились курить на террасу, и руководитель Белоруссии остался за столом один.

Его позвал Сталин − присоединяйтесь.

Пономаренко робко объяснил:

— Я во что-то сел.

Сталин подошел, взял его за локоть и поднял.

Позвал Берию:

— Лаврентий, иди сюда. Когда ты кончишь свои дурацкие шутки? Зачем подложил Пономаренко торт?

Хитрый парень из Совмина

«Сидели у т. Сталина часов до семи утра, — вспоминал заместитель главы правительства Вячеслав Александрович Малышев. — Пели песни, разговаривали. Тов. Сталин много рассказывал о своей жизни и, в частности, провозгласил тост «за стариков, охотно передающих власть молодым, и за молодых, охотно принимающих власть».

Во время войны Сталин поставил Малышева во главе наркомата танковой промышленности. Отличал его даже больше, чем Дмитрия Федоровича Устинова. Сделал Малышева заместителем главы правительства и членом президиума ЦК КПСС. Дал ему погоны генерал-полковника, золотую звезду Героя Социалистического Труда, четыре ордена Ленина, две Сталинские премии.

Малышев в присутствии вождя лишнего себе не позволял. Сталин это заметил:

— Э-э… машиностроители малолитражками пьют! Не годится!

Взял два рога, подошел к Малышеву, налил в роги вина и предложил с ним выпить. Выпили. От такой «порции» у заместителя главы правительства перед глазами все поплыло. Сталин рассмеялся:

— Он хитрый парень, хитрый!

Выпить не возбранялось.

Коллега Малышева по правительству Анастас Иванович Микоян, ведавший торговлей и пищевой промышленностью, объяснил линию партии:

— Почему шла слава о русском пьянстве? Потому, что при царе народ нищенствовал, и тогда пили не от веселья, а от горя, от нищеты. Пили, именно чтобы напиться и забыть про свою проклятую жизнь. Достанет иногда человек на бутылку водки и пьет, денег при этом на еду не хватало, кушать было нечего, и человек напивался пьяным. Теперь веселее стало жить. От хорошей и сытой жизни пьяным не напьешься. Весело стало жить, значит и выпить можно, но выпить так, чтобы рассудка не терять и не во вред здоровью.

Хотите меня отравить?

Адмирал Иван Степанович Исаков, начальник главного морского штаба, удостоился чести ужинать у Сталина в кремлевской квартире. Они вдвоем шли по коридорам. На каждом повороте — охранник, деликатно отступавший в проем, как бы упуская из глаз проходящих, но на самом деле передававший их глазами другому охраннику, который стоял у следующего поворота и в свою очередь передавал дальше.

Адмиралу не по себе стало. Он возьми и брякни:

— Скучно тут у вас…

— Почему скучно? — удивился вождь.

— Да вот — за каждым углом…

— Это вам скучно, — ответил Сталин, — а мне не скучно: я иду и думаю, кто из них в меня выстрелит. Заметили, сколько их там стоит? Идешь каждый раз по коридору и думаешь: кто из них? Если вот этот, то будет стрелять в спину, а если завернешь за угол, то следующий будет стрелять в лицо. Вот так идешь мимо них по коридору и думаешь.

Сталин любил пошутить со своими врачами. Поинтересовался у одного из них:

— Скажите, доктор, вы читаете газеты?

— Конечно, Иосиф Виссарионович.

— Какие же газеты вы читаете?

— Центральные — «Правду», «Известия».

— Вы думаете, это газеты печатают для вас? — изумлялся Сталин. — Вы же умный человек, доктор, и должны понимать: в них нет ни слова правды…

Несчастного доктора охватил ужас. Он не знал, что сказать. Вождь наслаждался растерянностью врача. Вдруг спросил его:

— Доктор, скажите, только говорите правду, будьте откровенны: у вас временами появляется желание меня отравить?

От испуга и растерянности доктор и вовсе не знал, что ответить. Посмотрев на него внимательно и, убедившись, что этого человека ему опасаться не следует, Сталин добавил:

— Я знаю, вы, доктор, человек робкий, слабый, никогда этого не сделаете. Но у меня есть враги, которые на это способны.

Никогда здесь не хлопайте!

Перед началом каждого пленума ЦК члены высшего руководства по традиции собирались в комнате президиума рядом со Свердловским залом. Обыкновенно Сталин приходил за десять-пятнадцать минут до начала и, если намечались кадровые перемены, предупреждал своих соратников о намерении кого-то снять или назначить.

На первый пленум последнего при жизни Сталина XIX партийного съезда вождь пришел только к самому открытию, заглянул в комнату президиума и, не присаживаясь, распорядился:

— Пойдемте на пленум.

Все, что происходило потом, стало сюрпризом даже для его близких соратников.

Начало пленума не предвещало никаких неожиданностей. Когда появился вождь, новенькие члены ЦК встали и с энтузиазмом зааплодировали. Сталин недовольно махнул рукой и буркнул:

— Здесь этого никогда не делайте.

Сталин посмотрел в зал желтыми немигающими глазами.

— Чего расхлопались? — спросил он глухо и неприязненно. — Что вам тут, сессия Верховного Совета или митинг в защиту мира?

Члены ЦК растерялись.

— Садитесь! — повелительно произнес Сталин. — Собрались решать важные партийные дела, а тут устраивают спектакль.

Когда приступили к выборам секретариата ЦК, Сталин зачитал фамилии новых секретарей. Себя не назвал. Сидевший в президиуме Маленков протянул руку в направлении трибуны, где стоял Сталин. Из зала раздался хор голосов, так как жест был всем понятен:

— Товарища Сталина!

Вождь негромко произнес:

— Не надо Сталина, я уже стар. Надо на отдых.

А из зала неслось:

— Товарища Сталина!

Все встали и зааплодировали.

Сталин махнул рукой, призывая успокоиться:

— Нет, меня освободите от обязанностей и генерального секретаря ЦК, и председателя Совета министров.

Все изумленно замолчали. Маленков поспешно спустился к трибуне и сказал:

— Товарищи, мы должны все единогласно просить товарища Сталина, нашего вождя и учителя, быть и впредь генеральным секретарем.

Опять началась овация:

— Просим остаться! Просим взять свою просьбу обратно!

Сталин прошел к трибуне:

— На пленуме ЦК не нужны аплодисменты. Нужно решать вопросы без эмоций, по-деловому. А я прошу освободить меня от обязанностей генерального секретаря и председателя Совета министров. Я уже стар. Бумаг не читаю. Изберите себе другого!

Поднялся маршал Семен Константинович Тимошенко, бывший нарком обороны:

— Товарищ Сталин, народ не поймет этого. Мы все как один избираем вас своим руководителем. Иного решения быть не может.

Зал стоя аплодировал. Сталин долго стоял и смотрел в зал, потом махнул рукой, словно в досаде:

— Ну ладно, пусть будет и Сталин.

Слабые люди, думал он. Пасуют перед трудностями. Нет в них настоящей стойкости. Впадая в дурное настроение, вождь часто упрекал соратников:

— Что с вами будет без меня? Пропадете. Вас передушат.

Головой в колодец

Осенью 1951 года Сталин поехал отдыхать на озеро Рица, где ему построили новую дачу. Отпуск вождь взял себе долгий — пять месяцев. Но уже в середине октября вызвал к себе нового министра государственной безопасности Семена Денисовича Игнатьева.

Выбор казался странным. Игнатьев — чиновник. До перехода на Лубянку заведовал в аппарате ЦК отделом партийных, профсоюзных и комсомольских кадров, то есть был главным кадровиком. Но Сталину и понадобился человек со стороны. Он сознательно назначил министром чужого для чекистов аппаратчика.

Появившись на сталинской даче, новый министр увидел старого человека, несколько сгорбленного, с опущенными плечами. Но по-прежнему внушавшего страх.

Вождя интересовало, как идут допросы бывшего министра госбезопасности генерал-полковника Виктора Семеновича Абакумова, которого до ареста считали сталинским любимцем. Распорядился на его счет:

— Заковать в кандалы.

Сталин поинтересовался, как работает аппарат госбезопасности. Игнатьев бодро ответил, что после ареста прежнего министра среди личного состава наблюдалась некоторая растерянность.

— Теперь чекисты подтянулись, работают лучше.

Сталину благодушие нового министра не понравилось.

— Разведчик должен быть как черт: никому не верить, даже самому себе.

Вождь не мог скрыть недовольства чекистами. Бранил аппарат Лубянки. Укорял министра госбезопасности:

— Слепой вы человек, не видите, что вокруг вас делается. Чекисты разучились работать, ожирели, растеряли и забыли традиции ЧК времен Дзержинского.

Приказал продолжить чистку на Лубянке. Распорядился арестовать раскритикованного Игнатьевым заместителя министра генерала Евгения Петровича Питовранова и с ним еще группу крупных чекистов. Хотя еще недавно подумывал, не поставить ли именно Питовранова во главе всего министерства… Философски заметил:

— У чекиста есть только два пути — на выдвижение или в тюрьму.

Вождь пребывал в дурном настроении:

— Чекисты оторвались от партии, хотят встать над партией… Имейте в виду − старым работникам МГБ я не очень доверяю.

Сталин приказал арестовать начальника Лечебно-санитарного управления Кремля профессора Петра Ивановича Егорова, который должен был заботиться о здоровье вождя и его соратников. Как только его взяли, спросил:

— Надели ему кандалы?

Услышав, что профессор не в наручниках, разразился злобной тирадой:

— Вы политические слепцы, а не чекисты. С врагами нигде так не поступают, как поступаете вы. Вы ни черта не понимаете в чекистском деле, а в следствии в особенности.

Сталин был недоволен неумелостью и нерасторопностью следователей. Требовал бить арестованных, чтобы они во всем признались. И к удивлению Игнатьева, злобно матерился. Вождь подошел к Игнатьеву вплотную:

— Я не проситель у МГБ. Я могу и потребовать, и в морду дать, если вами не будут исполняться мои требования. Мы вас разгоним, как баранов. Если не вскроете террористов, американских агентов среди врачей, которые проникли в Лечебно-санаторное управление Кремля, чтобы губить вождей партии, то окажетесь там же, где и Абакумов.

А Игнатьев сталинских надежд не оправдал. Партийный функционер, чинуша, он пунктуально передавал подчиненным указания вождя, требовал, чтобы те выбивали нужные показания, а сам не покидал письменного стола. Слабаком оказался.

Разочарованный Сталин ему прямо сказал:

— Ты что, белоручкой хочешь быть? Не выйдет. Забыл, что Ленин дал указание расстрелять Каплан? Хотите быть более гуманными, чем был Ленин? А Дзержинский приказал выбросить в окно Савинкова. У Дзержинского были для этой цели специальные люди − латыши, которые выполняли такие поручения. Дзержинский − не чета вам, но он не избегал черновой работы, а вы, как официанты, в белых перчатках работаете. Если хотите быть чекистами, снимайте перчатки. Чекистская работа − это мужицкая, а не барская работа.

И добавил:

— Будешь чистоплюем, морду набью.

Сталинские угрозы звучали зловеще.

15 ноября 1952 года у министра госбезопасности случился сердечный приступ, сваливший его с ног. Вызванные врачи поставили пугающий диагноз — инфаркт. На свое счастье, министр выпал из игры. После смерти Сталина на скамью подсудимых посадят не его, а других.

Вместо Игнатьева верными помощниками вождя стали генерал-лейтенант Сергей Иванович Огольцов и генерал-полковник Сергей Арсеньевич Гоглидзе. Обоих назначил первыми заместителями министра госбезопасности. В начале ноября 1952 года вождь устроил разгон своим чекистам. В крайне раздраженном состоянии выговаривал им за то, что медленно идет следствие по делу кремлевских врачей:

— Следователи работают без души. Неумело используют противоречия и оговорки арестованных для их разоблачения. Неумело ставят вопросы. Не цепляются, как крючки, за каждую, даже мелкую возможность, чтобы поймать, взять в свои руки арестованного. Среди чекистов много карьеристов, шкурников, бездельников, ставящих личное благополучие выше государственных интересов.

«Сталин, — вспоминал генерал Гоглидзе, — считал, что благодаря политической беспечности, близорукости и благодушию работников МГБ, граничащих с преступлением, не была своевременно разоблачена террористическая группа в Лечсанупре Кремля.

Когда Игнатьев слег, Сталин вызвал к себе Гоглидзе и Огольцова. На сей раз обрушился на них за то, что они отказались от применения против врагов за границей диверсий и террора:

— Прикрываясь гнилыми и вредными рассуждениями о якобы несовместимости с марксизмом-ленинизмом диверсий и террора против классовых врагов, вы скатились с позиции революционного марксизма-ленинизма на позиции буржуазного либерализма и пацифизма.

Сталин в тот же день назначил Гоглидзе первым заместителем министра и поручил ему руководить следствием по особо важным делам. Сергей Арсеньевич занимался арестами и допросами чекистов, вышедших из доверия, и врачами-убийцами. Он докладывал Сталину почти ежедневно.

На заседании президиума ЦК 1 декабря 1952 года вождь вновь завел речь о «неблагополучии» в ведомстве госбезопасности:

— Лень и разложение глубоко коснулись МГБ, у чекистов притупилась бдительность.

Требовал полностью перекроить аппарат.

«Обсуждение проекта реорганизации МГБ, — вспоминал Гоглидзе, — проходило в крайне острой, накаленной обстановке. На нас обрушились обвинения, носящие политический характер». Вождь не стеснялся в выражениях, обещал провести «всенародную чистку чекистов от вельмож, бездельников и перерожденцев».

Сталин выговаривал руководителям Министерства госбезопасности за то, что у них нет преданных делу по-настоящему революционных следователей, что следователи, работающие на Лубянке, − бонзы, паразиты, меньшевики, не проявляют никакого старания, довольствуются только признаниями арестованных.

4 декабря Сталин подписал разгромное постановление ЦК «О положении в МГБ и о вредительстве в лечебном деле», где говорилось, что многие работники госбезопасности «поражены идиотской болезнью благодушия и беспечности, проявили политическую близорукость перед лицом вредительской и шпионско-диверсионной работы врагов».

Вождь почти ежедневно интересовался ходом следствия по «делу врачей».

«Разговаривал товарищ Сталин, как правило, с большим раздражением, — вспоминал Гоглидзе, — бранил, угрожал, требовал арестованных бить: «Бить, бить, смертным боем бить».

Протоколы допросов в полном объеме сразу же пересылались вождю. Он не позволял их редактировать и сокращать. Сказал:

— Мы сами сумеем определить, что верно и что неверно, что важно и что не важно.

Следователи, напуганные сталинским гневом, хотели отличиться, старались, из кожи вон лезли. Арест следовал за арестом.

«Достаточно было какому-либо арестованному назвать нового врача, — вспоминал Гоглидзе, — как правило, следовало указание товарища Сталина его арестовать».

Сталина раздражало, что чекисты «проморгали», как он выразился, врагов внутри страны. 15 декабря на заседании им же назначенной комиссии по реорганизации ведомства госбезопасности никак не мог успокоиться. Пригрозил:

— Коммунистов, косо смотрящих на разведку, на работу ЧК, боящихся запачкаться, надо бросать головой в колодец…

В январе 1953 года министр госбезопасности, подлечившись, вновь появился на Лубянке.

— Докладываю вам, товарищ Сталин, что после болезни я приступил к работе, — стараясь выглядеть браво и говорить по-военному четко, отрапортовал Игнатьев. — Мы сосредоточиваем все внимание и усилия на том, чтобы на основе честного выполнения решений ЦК и ваших указаний в короткий срок навести порядок в работе органов МГБ, покончить с благодушием, ротозейством, трусостью и укоренившейся среди многих работников привычкой жить былой славой.

В поисках завещания

С внешней стороны ближней дачи все оставалось по-прежнему. Колючая проволока, высокий двойной забор, между стенами забора деревянный настил, на котором дежурили часовые — в специальной мягкой обуви, чтобы не шуметь. Мышь не могла проскочить мимо них.

На внешнем обводе дачи установили фотореле, которые срабатывали при любом движении. В основном реагировали на зайцев. Люди к сталинской даче не приближались. По внутренней территории ходили патрули — настороженные офицеры управления охраны Министерства госбезопасности со служебными собаками, срывавшимися с цепи.

Зато внутри дома все переменилось.

Вождь неподвижно лежал на диване в большой столовой, куда его перенесли охранники. Диван отодвинули от стены, чтобы врачам было удобнее осматривать пациента. Дом наполнился людьми, которых здесь прежде никогда не видели.

Уже без всякого стеснения вошел Маленков, который теперь и не замечал скрипа своих ботинок. За ним, уверенно ступая, следовали ухмылявшийся Берия, настороженный Хрущев, поникший Ворошилов, озабоченный Булганин… От прежнего страха ни осталось и следа. Члены президиума ЦК что-то громко и горячо обсуждали.

Перепуганные врачи следили за ними, не зная, чего им ожидать, если пациент не выживет. У дивана поставили ширму, притащили столы, на которых разложили лекарства и необходимый инструментарий. Внесли громоздкое медицинское оборудование, которое спешно развертывали и налаживали.

Булганин в маршальской форме настороженно спросил:

— Профессор Мясников, отчего это у него рвота кровью?

Александр Леонидович Мясников, известнейший в стране кардиолог, осторожно ответил:

— Возможно, это результат мелких кровоизлияний в стенке желудка сосудистого характера в связи с гипертонией и мозговым инсультом.

— Возможно? — с нескрываемой иронией повторил маршал Булганин. — А может быть, у него рак желудка? Смотрите, а то у вас все сосудистое да сосудистое, а главное-то и пропустите.

— Вы мне точный диагноз дайте, — шипел Лаврентий Павлович Берия. — А то одни говорят − инфаркт, другие − инсульт! Ошибетесь, поедете туда, куда Макар телят не гонял.

Предупредил в своей пугающей манере:

— У нас в тюрьме места всем хватит.

Занятый другими делами Маленков остановил его:

— Не трать время, пусть медики спокойно работают. Они сами разберутся, что делать. Пойдем − надо кое-что важное обсудить.

Члены президиума ЦК отошли. Булганин вполголоса заметил:

— Вроде у него была черная тетрадь, куда он что-то записывал. Но она исчезла. А там могло быть завещание.

Берия ухмыльнулся:

— Завещание, Николай, ищешь? Сомневаюсь, чтобы оно существовало. Он же намеревался жить вечно.

Маленков с еле уловимой улыбкой добавил:

— Думаю, что мы, его воспитанники и соратники, и без завещания знаем, что и как предстоит сделать в стране.

Георгий Максимилианович и Лаврентий Павлович деловито вышли, провожаемые подозрительными взглядами товарищей.

Посмертная судьба Сталина уже была решена.

Долгопрудненскому камнеобрабатывающему заводу срочно заказали новую гранитную лицевую панель для мавзолея со словами «Ленин − Сталин».

В спецлаборатории готовились забальзамировать тело усопшего вождя, которому предстояло занять в мавзолее на Красной площади место рядом с Лениным.

Отгладили парадный шитый золотом мундир генералиссимуса с золотыми же пуговицами, в котором он предстанет перед посетителями, которым отныне суждено было благоговейно взирать на двух вождей.

Введение погон в Рабоче-крестьянской Красной армии стало большим событием, поскольку служили еще те, кто с гордостью рассказывал, как в Гражданскую «рубал золотопогонников». Будущего маршала Константина Константиновича Рокоссовского в первых числах февраля 1943 года с Донского фронта вызвали в Ставку. На Центральном аэродроме в Москве он увидел офицеров с золотыми погонами и недоуменно спросил:

— Куда это мы попали?

Мундир Сталину сшили под личным руководством начальника Тыла Красной армии генерала Андрея Васильевича Хрулева. Принесли первый вариант. Вождь даже не стал мерить, решив, что стоячий воротник ему не подходит. Сказал о себе в третьем лице:

— Товарищу Сталину этот воротник не подходит, сделайте отложной.

Хрулев осторожно доложил:

— Сшили в соответствии с приказом и утвержденным вами образцом. Рисунок формы опубликован в печати.

— А приказ кто подписал? — неожиданно весело сказал вождь. — Сталин. Значит, Сталин может его и изменить, хотя бы для себя.

Покинувший в 1922 году советскую Россию поэт Георгий Владимирович Иванов − из старого дворянского рода — в эмиграции сочинил эти строки:


Двухсотмиллионная Россия, —

«Рай пролетарского труда»,

Благоухает борода

У патриарха Алексия.

Погоны светятся, как встарь,

На каждом красном командире.

И на кремлевском троне «царь»

В коммунистическом мундире.


В овальном зале ближней дачи в Волынском, обставленном казенной мебелью с бирками и импортной техникой − подарками иностранных гостей, на диване осталось прикрытое одеялом и никому уже не нужное неподвижное тело.

Вокруг него, действуя строго по инструкции, все еще хлопотали люди в белых халатах. Они просто не решались признаться, что больше им здесь делать нечего. И надо бы сворачиваться и возвращаться назад… Они, единственные, продолжали его страшиться.

Врачи исполняли свой долг, делали то, что полагалось. Но лежавший на диване Сталин по глазам своих давних соратников, которых он просто не узнавал, − они совершенно переменились, взирали на него без всякого интереса, абсолютно равнодушно! — осознал, что помочь ему даже кремлевская медицина не в силах.

Все действительно кончено?

Он умрет.

Судя по поведению соратников, очень скоро.

Но как же так? Он совершенно не собирался умирать!

Он вдруг вспомнил, как в тот январский день 1924 года позвонила из Горок Мария Ильинична Ульянова и произнесла всего три слова:

— Ленина больше нет.

Все! Прежняя жизнь кончилась и не вернется. Он ощутил тогда невероятный подъем. Почувствовал, как неостановимо пошли незримые часы, ускоряя ход времени, его времени. Конечно, Ленин не хотел, чтобы он ему наследовал. Очень даже не хотел. Приложил немалые усилия, чтобы ему помешать. Но никто не смог его остановить…

Приятно вспомнить.

Но другая мысль болезненно отдалась в его умирающей голове.

Теперь, выходит, кто-то другой уверенно и самовластно расположится в его кресле.

Кто же, интересно, осмелится?

Кого-то он недооценил?

Не убрал вовремя.

Недоглядел.

Сплоховал.

Первый раз в жизни…

Если бы он мог смеяться, захохотал бы во весь голос. Наивные! Глупцы! Ха, неужто кто-то всерьез полагает, будто способен заменить его? Что кто-то иной способен править страной?

Почему-то решительно никто в комнате не обращал внимание на второго Сталина − молодого и черноволосого, который, ни на что не обращая внимания, самозабвенно подстригал усы, сидя перед зеркалом. И казалось, решительно ничто иное его в тот момент не интересовало.

Умирающий старик возмущался: отчего же он не проявляет ни малейшего желания вмешаться? Что за самовлюбленность? Индивидуализм? Ведь он единственный может и просто обязан ему помочь! От кого же еще ждать помощи, как не от него!

Сталин, лежавший недвижимо на диване, пытался подозвать себя молодого и полного сил, сидевшего у зеркала и не сознававшего, что происходит.

Как подать ему сигнал тревоги?

Пусть что-нибудь предпримет!

Пока не поздно!

Поможет!

Спасет!

Но ни рука, ни язык не желали выполнять его команд.

Ему вообще больше ничто не подчинялось.

И никто.

Тем временем молодой Сталин завершает филигранную работу над своими усами. Откладывает ножницы. Глядя в зеркало, откровенно любуется собой. Он вполне доволен увиденным. Поднимается со стула. Расправляет френч, застегивает верхнюю пуговицу. Горделиво поднимает голову. Появляется легкая полуулыбка.

Он в расчудесном настроении. Абсолютно уверен в себе. Не знает сомнений, препятствий и преград… И куда-то деловито направляется.

Словно ему много чего предстоит совершить и сотворить. А он соскучился без дела!

И словно его ждут. Просят вернуться. Умоляют! И уже замерли в ожидании. Скорее бы! Заждались!


home | my bookshelf | | Сумерки вождей |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу