Book: Дикий барин в домашних условиях



Дикий барин в домашних условиях

Джон Шемякин

Дикий барин в домашних условиях

© Д. Шемякин, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

***

Подробно обо мне

Фигурки

В библиотеке моей на верхних полках в прихотливых позах стоят фарфоровые фигурки дель арте.

Они мне достались по наследству. Я рассчитывал получить в наследство дом на берегу. Но выдали только коллекцию фарфора.

Я попросил выдать мне всё же дом. Но когда пришли забирать фарфор, я согласился на фарфор.

Постепенно привык к нему. Особенно к фигуркам этим. Смотришь на них и вспоминаешь, что мир полон чужой жадностью.

И не одной! Чужие жадности охотятся за моей маленькой круглоглазой жадностью. Она у меня трогательная, беззащитная. Как зайчонок какой. А у других жадности – ого! Размером с плотоядную лошадь, с полярного медведя, доедающего Санта-Клауса. Зубищи!

Чужие жадности не дают жизни моей крошечной жадности. Они преследуют её и терзают. Это ужасно. Ужасно.

Я вот думаю устроить фотосессию. Мои личные грехи в интерьере. Симпатичное Чревоугодие сидит с аккуратной Похотью в гостях у доброй Лени. Потрескивают дрова в чистеньком камине. Чай. Монокли. Умное Уныние играет с прекрасным Гневом в шахматы. Смотрят друг на друга ласково. Тщеславие протирает тарелки. Зависть разносит печенье. Чашки. Молочники со сливками.

А в заиндевевшие окна на это Рождество смотрят перекошенными злобными рожами пять моих забытых в овраге добродетелей. Сердечность тянет из валенка финкарь:

– Погреемся тута… Ничё… Целомудрие! Или как тебя там?! Обойди дом сзади! И Кротость прихвати, как огонь зачнётся – первыми ринетесь! Щедрость растолкайте, на ней вывозить будем кое-что кусками на выбор!

Инкубатор

Раньше я был нормальным. А теперь – нет.

Мозг постепенно порабощает моё жаркое ладное тело. Вероятно, это старость.

Раньше мой мозг был маленьким и робким, не встревал в принятие важнейших решений. Как и у любого мужика, мозг мой был досадной нагрузкой на органы репродукции. И спирт помогал нагрузку мозговую на органы репродукции снизить до нормального уровня «выкл.».

А теперь мозг как-то осмелел, смотрю. Диктует условия, выявляет логику происходящего.

Страшно. Чувствуешь себя мозговым инкубатором вроде гражданки Рипли.

Катастрофа

Как всем прекрасно известно, работаю я с восьми лет. Как женился.

Меня сразу погнали взашей из второго класса, и я был вынужден пойти работать в ближайшие каменоломни.

Потом был танкер. Списан. Сучкоруб. Леспромхоз. Потом я мыл золото на драге. Сидел. Академия наук.

Потом мне исполнилось десять. У меня уже дети, я пошёл в бизнес. Начал очень удачно. Биржа, опционы, залоги, кредиты на системе, снова биржа, успех за успехом. Через три года успехов в бизнесе и коррупционных скандалов с генеральным прокурором, слава богу, нашёл на улице триста рублей и купил себе первые в жизни штаны. Ношу не снимая до сих пор.

А дальше уже по накатанной всё. Тридцать лет – лейтенант! Сорок лет – старший лейтенант! Сорок пять лет – младший лейтенант! Азартная попытка государственной измены. Сразу капитана дали. Вставили зубы. Запись в личном деле: «склонен к карьеризму, завистлив, седобород, не спит годами, отлично смотрится в чёрном».

Теперь сторожу склады. Семья счастлива. Смотрю на прохожих дерзко.

И всю жизнь меня окружают алярмисты всякие, катастрофисты и свидетели Армагеддона. Они рассказывают мне про то, как все будет ужасно. А я ещё из себя всю пыль каменоломни не выдохнул. Но слушаю их, румяных. Про грядущий кошмар.

Совещание сегодня было посвящено неизбежному и кошмарному концу ужаса катастрофического апокалипсиса последних дней гибели обречённого светопреставления.

Нынешние алярмисты – они как и прежние алярмисты. Но, конечно, гораздо более готовые, умелые и решительные. Знают решительно всё. Не подохнут, как прежние, из-за подмёрзшей картошки и драки над ней.

Один купил дизель. Вторая качается в спортивном зале для Армагеддона. Третий хочет спасти свою маму. Зачем? Что она такого должна увидеть радостного, чтобы для этого её ещё и спасать из радиации? Всадников четырёх? Горящие крылья ангелов? Дождь из серы над озером из лавы? Летящего в небе мэра Москвы с черепом лося на голове?..

Эти люди, кстати, имеют прямой доступ ко мне. И прекрасные работники. Вносят бумаги, выносят мозг, вносят бумаги. Хорошие. Но вот что у людей за стратегия такая в головах?

Я послушал всех и приказал учения провести. В ближайшие выходные. Я в кино не хожу, так хоть так. Я хочу посмотреть, как люди будут менять меж собой обезболивающее и алкоголь на алкоголь и обезболивающее. Как спасут маму. Как качающаяся для Армагеддона впервые, кусая губы и краснея, наденет на своё мускулистое – кружевное, чтобы раздобыть пол-литра керосина, несмело предлагая себя у дюралевых ангаров.

Про керосин, кстати, все забыли! Все! Кроме меня. Ибо я мудр. И пол-литра керосина приготовил, Катя!

И хлебца с солью для коня белого.

Манифест

Манифестом моего отношения к миру является следующее.

Кто-то говорит мне: я видел вчера Богородицу в своей тарелке со щами. И я думаю: какая странная тарелка. Я не думаю: какой странный человек. И не думаю: что забыла Богородица в тарелке у этого человека? Я просто думаю: странная тарелка. Вот и весь манифест моего отношения к миру. Которое я считаю единственно верным, конечно.

Манифестом моего отношения к политике служит соображение, что человек теряет возможность стать мэром Краснодара, выучив латынь.

Манифестом моего отношения к семье является мой семейный альбом с фотографиями. Кто-то испытывает гордость за прошлое своей семьи. Камергеры сплошь. Защитники. Командиры линейных крейсеров. Я, разглядывая фотографии предков, остро горжусь сегодняшним днём своей семьи. Спим в тепле, едим горячее по разрешённым дням.

Манифестом моего отношения к будущему служит проект моего надгробия. На надгробии я размещу загадку и гарантию выплаты в случае отгадки. Это обеспечит моему надгробию интересную судьбу, постоянный приток людей и, надеюсь, блокбастер по итогу.

Манифестом моего отношения к образованию служит призыв: верните в школы логику, риторику и как можно больше физкультуры.

Мангифестом моего отношения к воспитанию является лозунг: «Награда только для победителей!» Меня так воспитывали, наград вообще не получал никогда. Радовался солнечному зайчику.

Мама поцеловала один раз. Мне было пять лет. Был праздник. И мама перепутала меня с моей сестрой.

В детском саду скандировал истины простые и великие: хлеб – хозяину, мясо – Господу! Жизнь была понятна и хороша: тощих жалели, волосатых стригли, бездельников наказывали. С уроков отпускали только на казни государственных преступников.

Теперь же, смотрю, награды полагаются всем! Чуть ли не «за участие».

До добра не доведёт поощрение просто участия.

Реальность как-то настораживает. Мелочность детенышей возмущает. Чувствуешь себя питекантропом в аэропорту. Голый, дикий, злобный. Бежишь на полусогнутых. Понятно, что без билета не пустят в бизнес-класс. Придется в экономе лететь, выкусывая блох. Жизнь свистит мимо.

Какой смысл в детском конкурсе, если проигравших не волокут за ноги на расправу? В чем тогда смысл победы?!

Коротко обо всём

Немногие знают, что я:

а) Работал год коком на танкере в Тихом океане.

б) Шесть месяцев носил имя Евгений.

в) Был импрессарио у колдуньи Любы.

г) Играл на сцене адмирала Нахимова.

д) Учился в духовной семинарии.

е) Трудился в 93-м заместителем руководителя аппарата Демократической партии России.

ж) Публиковал в журнале «Пионер» стихи про любовь.

з) В 1984 году ездил в Никарагуа на сбор кофе.

и) Был укушен ядовитой змеёй.

к) Получил отравление хлором при производстве ремней для джинсов «Ранглер».

л) Принимал пустые бутылки у водочного магазина, в котором работал продавцом, числясь по кафедре всеобщей истории университета преподавателем.

Коротко обо всём – 2

Немногие также знают, что я:

а) До пяти лет был абсолютно лысый.

б) Довольно сильно заикаюсь в минуты волнения.

в) Награждён медалью ВДНХ за изобретение рецептуры консервов «Печень трески с мясом белокорого палтуса».

г) Люблю спать на полу.

д) Читаю в парной журналы и газеты.

е) Люблю есть лимоны целиком, откусывая как от яблока.

Генетика

Тут недавно предложили мне провериться в генетическом плане.

Я на всякий случай сначала обиделся и стал шипеть с дерева, на которое меня загнали незнакомые собаки в парке.

Всякие анализы вызывают у меня дикий ужас. Ну, кровь – ладно, хотя раньше вакуумных пробирок не было и кровь из пальца у меня сосали через резиновый шланг с причмокиванием. А вот когда меня в пионерские вожатые забривали, в КВД такое со мной учудить надумали посредством ватки, намотанной на проволоку, что я сразу на колени упал, умолял не губить и даже кусочек мыла, сберегаемый для военного комиссариата, не пожалел – пустил такую пену изо рта, что потом уборщицы меня в этом КВД хвалили и ставили в пример.

Кстати, симулировать надо с мылом «Дегтярным» – от него запах естественный. А то были случаи: лежит рабочий паренёк, а исходит от него, как от отрока Варфоломея, благоухание редкое. Видно, что мамаша евонная о себе заботится и на сыне решила не экономить, запихнула ему в пасть кусок мыла «Консул» да перекрестила на дальнюю дорогу. Вы таких казусов старайтесь избегать.

Снова отвлёкся, извините.

Значит, генетическую пыточную предложили посетить. Стало многим любопытно, что из этого выйдет, какие корни мои выявит эта генетическая лаборатория. Потому как если насчёт меня экспертиза не соврёт, то и про других правду скажет.

Я поясню. Во мне столько разнонационального и разнорасового намешано, что, по идее, я должен был подохнуть в корчах уже на этапе детского сада. Но я предпочёл служить эталонным проверочным образцом для коммерческих исследователей.

Шотландцы, ирландцы, маньчжуры, немцы – это ещё ладно, с кем не бывает. Но вот прадед негр – это как?! Или вон мордовские предки смотрят из-за замшелого родового пня весьма строго.

А легендарный русский прапрадед, что по-чичиковски уверенно кронштадтской таможней управлял?! Его как в мои предки занесло? На что он-то рассчитывал?!

И ещё многие удивляются, глядя на меня, что, мол, такое за хлебушком зашло, хлопая лучистыми глазыньками на коричневом лице, полном живого лукавства и губ? Откуда ты, прелестное дитя?

Одного опасаюсь: от перегрева может рвануть генная лаборатория-то. Я говорю, риск есть, товарищи. Полыхнёт над горизонтом, потом гул, потом акустический удар, а потом только хищных лаборантов в обгорелых халатах лови по лесам, одичалых страдальцев, стреляй их с вертолётов. Карантин объявят, снимут художественный фильм, возможно, звуковой.

А может, и ну их. Пусть полыхнёт. И для верности я им туда слюнные пробы деток своих запсочу. Я ведь не скучал, выводил особую породу, к моему генетическому абсурду удачно присоединились ещё украинские и французские составляющие. Вот чего бойся, исследователь!

Не выдавайте пока меня.

Флегматически

Сидите вы с шампанским, женщинами и планами. Пена дней, буржуазные желания. Всё пышет жаром и грядущим восторгом. Билеты в Париж! Ласка бриза на щеках! Сердце стучит в такт паровому двигателю лайнера! В иллюминатор вдуваются легчайшие занавески. Лионский шелк.

И тут дверь со скрипом открывается. На пороге отсыревший дядечка. Слепой, очевидно. Входит. Холодными руками ощупывает ваше лицо. Говорит:

– Шума не люблю.

Утренний я.



Элегия

А ещё бывает такое состояние, что вот как будто ты козёл. Такой, знаете, блудливый козёл, который жрёт, растопырив мятые уши и пованивая, чужую сочную капусту.

Стоишь под дождиком осенним. Похожий чем-то неуловимым на царесексуалиста-гипнотизёра Г. Е. Распутина. Ноги свои козлиные, разъезжающиеся в грязи, пытаешься как-то хоть подсобрать. И жрёшь удивительно вкусную, такую свежую, такую прекрасно не свою капусту. Просто вгрызаешься в неё, упиваешься сочностью и хрустом.

Жрёшь и внутренне стонешь от наслаждения и надвигающейся боли. К тебе ведь уже бегут с жердями злые мужики, чтобы бить. И вот ты стоишь, смотришь на них сквозь козлиную чёлочку, в глазах у тебя мудрость, тревога, серое небо и приближающиеся неминучие звездюли. Сладко, страшно и неповторимо. Ведь вот она, капуста, вот кривой тополь, вот прореха в заборе, вот и мужики с их нестерпимым грубым азартом, – а убежать не можешь.

Поэтому стоишь, думаешь, торопливо хрустя и кося, что завтра ведь солнце взойдёт всё равно. Наверное.

И дождичек между рогов семенит чáстенько – тык-тык-тык.

Психо

Племяннице пришёл журнал.

Все журналы племянницы содержат статью про то, что надо съесть, чтобы испытать оргазм, или статью, как испытать оргазм, чтобы что-то съесть. Плюс письма читательниц про их способы заполучить некоторое удовольствие с помощью, честно скажу, всего!

И этот журнал не был исключением. Цензурю я партийную периодику племянницы в лифте, там же показываю журнал случайным спутникам, выразительно дыша и закатывая глаза. Цокаю языком. Племяннице ничего не говорю, так как боюсь её.

А мне в почтовый ящик опустили брошюру, название которой сначала меня не насторожило совсем, а теперь, наверное, уже поздно. «Способы ранней диагностики когнитивных расстройств». Два автора. Монреальская какая-то схема выявления. Ещё одна схема.

Хорошо, что я ни хрена не понимаю!

Психо-2

Овладеваю брошюрой про диагностику когнитивных расстройств.

В брошюре предлагают вырезать несколько картинок, наклеить их на картон и тренироваться в плане умственной сохранности. Не знаю… Я сломался на уровне «проклейте уголки».

Забросив картинки, зачитал симптомы деменции. В списке «Нарушения интеллекта» обнаружил у себя из семи критических показателей пять: нарушение ориентации, расстройство внимания, нарушение аналитико-синтетических функций, нарушение подвижности и целенаправленности ассоциативного процесса, нарушение критики.

Как вы только что поняли, нарушений шесть, а не пять. Не заметили? Тогда вилькоммен нах менталише клиник «АКЕ ауфтштанд-31».

Далее. Раздел «Нарушения эмоционально-волевой сферы». Тут у меня и раньше-то было не ахти. Из шести – пять! Уплощение и однообразие аффекта, эйфория-депрессия, апатия. И моя любимица – расторможенность влечений. В этом пункте я как рыба в воде: собирание хлама, гиперсексуальность, нарушение контроля над первоначальными импульсами. Как на ладони.

Раздел «Нарушение личности». Из трёх пунктов – два. Ослабление морально-этического контроля (неуместные шутки, нарушение принятых в обществе норм, несоблюдение правил гигиены) и нарастающий эгоцентризм. Всем страдаю с двух лет. Тут норма.

Сейчас читаю про лобно-височную дегенерацию и ингибиторы фосфодиэстеразы: пентоксифиллин и винпоцетин. Выписываю на бумажку средства, которые могут хоть как-то поддержать на плаву.

С вероятностью в сто процентов я, оказывается, наслаждаюсь (не привык страдать) шизофреническим патопсихологическим симптокомплексом. Загибаем пальцы:

Восприятие. Ограниченность, нереалистичность или фантастичность (по Романову и Носачёву) характера восприятия.

Мышление:

1. Искажение процесса обобщения по типу актуализации несущественных (преимущественно латентных или гиперабстрактных) признаков, частая опора на второстепенные, поверхностные, лично-значимые признаки. Читать перестал после слова «латентных», понятно. Вступила в действие опора на лично-значимые признаки. Даже не спрашивайте.

2. Разноплановость. Суждение о каком-либо явлении протекает в разных плоскостях, выводы не представляют собой планомерного и целенаправленного высказывания. Воробей, это, паровоз, кто красный вода там, мнемозина идти, а с другой стороны! и тут, и где, где?! Лоханка!

3. Резонёрство. Склонность к рассуждательству со своеобразной аффективной захваченностью, сужением круга смыслообразующих мотивов, повышенной тенденцией к резко очерченным оценочным суждениям. А? А?! Как можно так?! Это же ужасно! Только в этой стране так безбожно!.. так бессмысленно и грязно!.. Пидорасы, задрали!

4. Нарушение критичности мышления. Я верю всему.

5. Воображение. На ранних этапах болезни (тут я улыбнулся) отличается высокой продуктивностью. Характерна разнородность образов, их нереалистичность, сверхоригинальность. На более поздних стадиях, при которых расстройство операционного и мотивационного компонентов носят развёрнутый характер, обнаруживается снижение уровня воссоздающего и творческого воображения. То есть я, Жванецкий, Акунин и Лев Толстой. К сожалению, болезнь прошла стороной мимо писателя Дж. Мартина.

6. Речь. Характерны изменения семантической стороны (шизофазия, неологизмы, изменения значения слов, избыточная смысловая насыщенность речи). Возможно преобладание монологовой активности. Далее авторы забыли, что врачи, и дописали как бы сбоку: «набивка речи: заполнение пустых пространств листа, орнаментация, привнесение символики, персеверация элементов». Как так можно?! Я могу говорить об этом часами перед йохирдунтами чвырлозными, говорить, говорить, говорить!

7. Эмоциональная сфера. Снижение нюансировки, адекватности эмоциональных реакций на стандартные стимулы и ситуации. Неадекватность амплитуды реакции на повседневность. Обеднение всех параметров эмоционального ответа. Не знаю, не знаю. Два часа красиво простоял перед зеркалом – ничего не заметил такого, просто орал от великолепия увиденного. Нормальная реакция, так скажу.

8. Нарушение структуры и иерархии потребностей, ослабление потребностей в интеллектуальном развитии… Чё за гон?!

Старик

Ещё вчера, звонко смеясь, я верхом носился по выгоревшей степи, вздымая под великим безразличным небом золотую ханскую пайцзу. Ещё вчера я дышал ковылями и чадом сгоревших посевов, любуясь отчаянием белокурых селян. Ночью пел гортанные напевы далёкого Каракорума.

А сегодня вернулся в город и внезапно осознал, что казавшийся таким долгим путь от юного баловника до старого дурака мною успешно пройден.

Загрустил. Решил освежить себя видами отдыхающих горожан и повелел нести меня на нашу гранитную набережную.

Пил, обмахиваясь новой панамой, шипучую минеральную воду с лаймом на набережной и увидел свою судьбу. Не представляю как, но пробрался на охраняемую веранду могучий нищий старик, из таких стариков, что к забору отшатнёшься, повстречавши глухой ночью в заборчатом переулке, заранее вытягивая из жилетного кармана часы.

Нищий старик имел при себе в нагрудной сумке одноглазого кота. Тоже очень впечатляющего. Кот с башкой размером с многодетную кастрюлю сверлил меня единственным глазом. На обгрызенном ухе сидела муха.

Вот есть коты, глядя на которых живо представляешь себе бабушку-вязальщицу в чепце с потёртыми лентами, постреливающую угольками печь, половик на восковых половицах. А есть такие коты, что сразу кровь, тоскливый утробный вой за мшистой крепостной стеной и седой сутулый инквизитор потирает заросший щетиной подбородок в отсвете факела.

Представленный моему вниманию кот был из последних. Они с дедом были похожи на ветеранов Скорцени.

Дед протянул мне бумагу, на которой было достаточно уверенно начертано: «Прошу для котика! Будь человеком!»

Таким вот почерком обычно предлагалось собраться с вещами к полудню у здания вокзала для отправки к небесным антресолям.

Театр

Начитанность и искушенность моих друзей и друзей друзей, которых имею я в житейском обозрении, поражает меня.

Белинский в восторге, чуть задыхаясь Дорониной, спрашивает у нас:

– Любите ли вы театр так, как я люблю его, то есть всеми силами души вашей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому только способна пылкая молодость, жадная и страстная до впечатлений изящного?

Набирает воздуха в грудь…

А мы успеваем быстро и хором ответить:

– Да! Любим! Ещё как!

Хлопаем в ладоши. Я встаю и кланяюсь на четыре стороны и в угол ещё. Хлопки усиливаются. Я стыдливо закрываю лицо руками, но быстро и счастливо разнимаю их и вновь кланяюсь.

Белинский топчется на месте в горьком недоумении несправедливо осаженного рысака, плюет в зал и уходит.

– Твари, глядь, тупые… – из кулис.

Мы в зале с пониманием смотрим друг на друга в лорнеты.

Выходит Гоголь. Нет, не выходит, вылетает! Какой там выходит… Летит! Летит! Сам чёрт ему не брат, а кумов попередник! Крылатка стремительна всем на диво на нем! Что за чудо, а не крылатка!..

– Знаете ли вы, что такое украинская ночь? – говорит Николай Васильевич в сладком волнении.

– Да, да! Конечно! – кричим мы. – Конечно, знаем!

Некоторые достают шампанское и с шумом его откупоривают. Легкий гул по рядам. Свет люстр удачно ложится на меха и дробится в камнях. Вносят фазанов. Свист. Осетры. Кто-то вскакивает уже с пучками петрушки в ушах. Смех. Одобрения. С потолка сыпятся 100, 5000 и 500 в разном исполнении.

Из кулис выбегает Белинский с молотком:

– Коля! Коля! Пригнись!..

Лев Николаевич Толстой выводится напряжёнными театральными служителями на сцену. Упирается могучими стопами. Служители отдирают руки прозаика от бутафорских колонн. Граф могуче и отрицательно водит головой. Басит себе в босые ноги:

– Свобода? Зачем свобода? Счастие только в том, чтобы любить и желать, думать её желаниями, её мыслями, то есть никакой свободы, – вот это счастье!

Мы, развалясь в атласных жилетах, скандируем:

– «Анна Каренина», часть пятая, глава вторая! В курсе!

Принуждённые лакеи послушно пляшут в проходах. Из лож сыпятся конфеты, пирожные в креме и орехи в сахаре. Звук разрываемых кружев и согласный визг повсеместно.

Набугрившегося гения, рванувшего цепь, с натугой заматывают на вороте обратно за кулисы. Рык, звуки борьбы. Выстрел ружья, висящего на сцене. В зал падает чайка. Вносят на блюдах горками сладкие пирожки. Рвем пирожки руками, бросаем на пол. Служители в белых перчатках режут семиярусный торт тяжёлыми двуручными лопатками.

Гоголь пытается встать с молотком в руке, Белинский просит у него прощения, возвращая какие-то письма. Рёв Льва Николаевича не стихает.

Входит Достоевский, иконописно смотрит на всех и, не поворачиваясь спиной, уходит. Из кулис разноголосо:

– Да ты! и ты! а я право имею!

Мы хлопаем и кричим: «Бис!»

Лицо

Или вот, к примеру, словосочетание «ход мыслей». Какой еще ход? Куда там эти мысли ходят-выходят?

Мысли вколачиваются и торчат столбами. Столбы разные. Есть столбики ещё от ограды детского сада. Есть бетонные надолбы образования, постепенно погружающиеся в трясину. Есть следы попыток высадки штамбовых роз. Поваленного много вкривь и вкось. Раньше-то всё что ни попадя зарывал. Торчат по периметру предковые традиции, всякие там чуры и мокоши. Подгнившие, но крепкие ещё на вид. Над всем этим волшебством луна, а то и не одна. Тихо. Остров Пасхи как он есть, после того как короткоухие островитяне перебили длинноухих. Ходишь между этими развалинами, трогаешь их, вроде как процесс осмысления производишь. Меж столбов перелетает сыч. Вот куда сыч сядет – тут тебе и мысль, вот ты её по сотому разу и обдумываешь. Смотришь на сыча, сыч смотрит на тебя.

Нет, конечно, завозят тебе в голову всякое. Подойдёшь, попинаешь ногами подвезённое. Нет, ребята, это уж я не осилю. Увозите обратно. А вдогонку беспомощно крикнешь ещё: с картинками, с картинками привозите! И краски весёлой!..

Брился утром перед зеркалом. И подумал. Кто делает и изменяет наши лица? Смотришь и видишь, как твою изощрённую душу заслоняет какой-то обжорливый подбородок. Он-то откуда, он-то зачем?! Кто сделал мои глаза, например? Почему в них не так чтобы много цивилизованной терпимости и равнодушной доброты? А больше выслеживания из кустов подходящей по размеру добычи и очень много поразительного бесстыдства. Пудришь лицо книжной пылью, а умнее не кажешься. Засовываешь в уши Моцарта, а слышишь всё равно скрип, лязг и визг охоты.

Так что видишь на себе какие-то деревенские прегрешения, бегство от хозяев, средневековые грехи и каменновековые страхи.

Как на себя ни посмотри – лицо унаследованное. А что там мне могли передать по наследству? Скажем прямо – мало хорошего.

Вывод: побит в поединке своим же лицом.

Лень

Я очень ленивый человек.

Это достоинство у меня с детства. В раннем детстве меня сажали на пол и через два часа находили на том же месте лежащим. Относили в лес, громко говоря встречным, что «идём все вместе! вернёмся вместе! такая мы дружная семья!». Через неделю по приметам обнаруживали меня, уютно приткнувшегося к стволу, меж мощных корней.

Позднее лень моя стала приобретать законченные черты мудрости. Это в третьем классе уже было.

Ленивыми глазами смотрю я на мир. И вижу в этом мире странное.

Если я прихожу с работы и валюсь на диван, чтобы скорее отдаться мудрости, на меня рушится град язвительных упрёков, намёков каких-то, недовольства, небрежно замаскированного в иронию. Вот, мол, полюбуйтесь, каков! Не снять ли вам, батюшка, ботиночки? Уж позвольте! Подушечку взбить ли? И прочее.

И эти же люди недовольны мной, когда я, бодро разбрасывая искры и гудя перегретым паром в котлах, ухаживаю за их подругой, используя весь арсенал подсобных средств, найденных в комнате.

Недовольны мной, когда я так активен! Задорен! И чертовски гибок! Когда я прыгаю барсёнком со стола на люстру и качаюсь на ней, прелестно и зазывно крича на разные голоса.

Люди хотят на меня монополию, что правильно. Но какое-то убежище у меня должно быть, чтобы я мог в нём расстегнуться совсем и упасть на диван. Не могу же я постоянно ишачить в режиме отбойной самопрезентации?

Не хотите, чтобы я валялся на диване, – выкидывайте диван! Тогда начнётся движуха. Где диван? Мы его выбросили! Ты на нем валяешься! Ах, вот как?! Позвольте уж я вас сейчас за волосики, что ли, потаскаю по этажам?! Нет, не хотите?! Где мне теперь валяться?! Жду ответа! Я дверь плечом выбью, не волнуйтесь там! Просто ждите. Скоро увидимся, этаж у нас высокий, к окну бежать странно! И прочее такое…

Не хотите, чтобы я валялся на диване, – носите чёрный корсет с кружевами, бушлат на голое тело, парадоксально танцуйте на столе, не знаю, что и посоветовать ещё. Говорите со мной голосом, хриплым от спирта, мороза и лука. Или иное что. Может быть, виолончель. Спорный вариант, но попробовать-то надо! Мобилизуйте, иными словами. Напрягите силы!..

Последнюю фразу я бурчу уже в подушку. Которая одна не продаст, не унизит.

42

Вот цифра 42, например. Что можно сказать о ней?

Цифра 42 – это, согласно книге «Автостопом по галактике» автора Д. Адамса (1952–2001), «ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого».

И одновременно 42 – это сумма очков на двух игральных костях-кубиках. И сумма всех дублей в стандартном наборе домино.

Вижу в этом некоторую закономерность.

В группу «G-20» входят 42 страны.

42 – это номер дома, в котором до пожара находился роддом, в котором я родился перед пожаром. На улице им. Коминтерна (ныне ул. Сергия Радонежского).

Сорок второй размер обуви я ношу.

Сорок второй размер воротника рубашки у меня.

Из мелочей отмечу, что сорок два пророческих месяца, или 1260 земных дней (или лет), будет длиться царство Антихриста на Земле согласно тринадцатой главе «Апокалипсиса».

Тринадцать – это сумма шести и семи. А умножение шести на семь даёт нам что? Сорок два! Размер моей обуви!

Библия Гуттенберга называется «сорокадвухстрочной». Адово изобретение Гуттенберга могло печатать только по 42 строки на печатном листе.

В египетской «Книге мёртвых» перечислено 42 греха, за которые амба.

В сорок второй квартире живёт агент Малдер.

Сорок две секунды горит фитиль на баркасе Верещагина.

И сорок два раза я пытался бросить курить за последние тринадцать лет.

Как всё взаимосвязано в этом мире! Жалко, что не доучился я в католической семинарии на инквизитора. Как бы я мог использовать свои способности на этом поприще, увязывая и уминая доказательства абсолютной и неисправимой греховности любого встречного!

Методика

Продолжаю терзать «Мёртвые души» Н. В. Гоголя. Во-первых, я его люблю. А во-вторых, интересно же.

Затея Чичикова с покупкой формально живых крепостных с целью заклада в опекунский совет по 200 рублей за штуку казалась мне преступно оригинальной и поэтому неотразимой. На уникальности идеи настаивает и известный сюжет, что А. С. Пушкин, подаривший, а отчасти и сам переживший интригу «Ревизора» Гоголю, презентовал Николаю Васильевичу и интригу «Мёртвых душ».

По поводу «Ревизора» Пушкин сокрушался, что подарил. Жене жаловался. Александр Сергеевич бывал иногда удивительно рачительным, особенно в разговорах с женой.



А по поводу «Мёртвых душ» А. С. Пушкин не сокрушался. Не из-за того, что был убит. А из-за того, что идея мутной продажи мутно обретённого для моей страны – это её хлеб, её сон, её воздух, её мечта, её финансовый хребет и надежда на светлое будущее, её интеллектуальный вклад в Давос. На этой идее бюджет формируется у меня в стране. И идёт её, страны, слава богу, великое возрождение. И электрический свет проводят в село Лопатино, что в 18 км от Самары.

Следите за руками. В черновике шестой, «плюшкинской», главы Гоголь описывает деревню, состоящую из убогих домиков, настолько ветхих, что странно, что такие развалюхи не попали в «Музей древностей», «который не так уж давно продавался в Петербурге с публичного торга вместе с вещами, принадлежавшими Петру Первому, на которые, однако ж, покупатели глядели сомнительно».

Чичиков приезжает объегоривать сквалыгу Плюшкина, а при чём тут музей?

А при том. «Музей древностей» – это «Русский музеум» Свиньина. Павел Петрович Свиньин был двоюродным дядей М. Ю. Лермонтова и тестем А. Ф. Писемского, автора романа «Тысяча душ», написанного так, как будто Чичиков переродился и стал вице-губернатором. Этого Павлу Петровичу, наверное, показалось мало, и он обзавёлся ещё одним родственником – пресловутым графом П. А. Клейнмихелем.

Бенкендорф тоже в родственники набивался. Но решили просто дружить.

С такой роднёй заурядностью быть невозможно. Павел Петрович заурядностью и не был. Он был неутомимым собирателем русских древностей и академиком Академии художеств.

И вот тут настала пора рассказать про «трюмо Петра Великого», которое Свиньин нашел в Ропше.

В 1820 году Свиньин в Ропше обнаружил в каком-то мокром погребе «наваленную кучу из обломков орехового дерева». Ропшинский руководитель г-н Лалаев, поднятый по тревоге, сообщил «после долгих раздумий», что обнаруженная куча – это «трюмо работы Петра Первого».

Я могу понять г-на Лалаева. Я тоже всегда отвечаю, что обнаруженная у меня на дворе куча – это проделки пса Савелия Парменыча. Его-то ругать не будут, а на меня закономерных подозрений будет возведено меньше.

Кучу обломков Свиньин увёз в Петербург. Г-н Лалаев провожал исследователя до заставы и благодарил. Дальше Свиньин позвал на восстановление трюмо работы Петра Первого столяра иностранного («кичливого француза») по фамилии Гроссе. Гроссе посмотрел на «груду священных обломков» (по определению самого Свиньина) и от работы отказался, сославшись на невозможность восстановления «эдакой дряни» (определение самого Свиньина).

Павел Петрович огорчился. Но вспомнил, прихлопнувши себя по лбу, про «русского мастера Василия Захарова».

Василий Захаров немедленно приступил к работе. Более недели он прикидывал, «как истинный россиянин, не приходящий ни от чего в затруднение», как, куда и что тут из груды священных обломков взаимно прилагается и совокупно лепится. Свиньину, который прибегал справляться, Василий бодро рапортовал, что «отгадывает форму, которую сии святые щепы имели, выйдя из-под руки державного мастера».

Через неделю Павел Петрович Свиньин съездил сначала в Академию художеств, пошуршал с обучающимися художниками, а потом снова зашел к Василию. И произошло чудо!

«Внезапно мы дошли, – пишет потрясённый Свиньин, – до первоначального его (трюмо) образования и увидели изящнейшую форму!» Мастер угадывания форм Василий стоял рядом и тоже благоговел, потрясённый не менее. За спинами у них стоял ангел, укрыв белоснежными крылами свои глаза. Наверное, плакал от счастья тоже.

От бордюра, который когда-то обрамлял зеркало, в распоряжении компаньонов были обломки максимальной шириной в вершок. Но «мой смышлёный предприимчивый Захаров, – пишет Павел Петрович, – не убоялся сего и взялся всё исправить». В итоге кипучей взаимопомощи академика и столяра подлинное трюмо работы Петра Великого, святые щепы и священные обломки, совокупно объединённые святым прозрением и дополненные подручными материалами, найденными в иных подвалах, стали за деньги показывать всем желающим. А потом решили продать в казну.

Тут в дело зачем-то стал вмешиваться г-н Лалаев, но его утихомирили некоторыми доводами, присовокупив на прощание и маршрутную карту следования на побережье студёного Охотского моря.

Трюмо Петра Великого Свиньин продал в казну вместе с другими реликвиями («обломком инструмента музыкального Петра Великого», «частью токарного станка Петра Великого» и «частью челюсти, прооперированной Петром Великим»).

А куда казне деваться? Казна купила. Свиньин устроил аукцион «в Космораме г-на Палацци на углу Большой Морской и Кирпичного переулка». Нанятый оркестр играл государственный гимн. При дверях стоял караул с ружьями. Флаги реяли по ветру.

Павел Петрович провёл решительную рекламную кампанию. И взывал публично к государству, обрушиваясь на заевшееся барство, «которое торгуется из-за каких-то трёхсот рублей, проев и пропив перед этим у Смурова на пятьсот!». Казна прислала какого-то подьячего для экспертизы. Граф Уваров (министр просвещения) вякал что-то про необходимость проверки подлинности рукописей шестнадцатого века, которые Свиньин продавал там же. Пушкин что-то сомневался и ёрничал. Но подьячему, сказав предварительно и дословно: «Доказательства не продаются», вручили некоторые доводы, присовокупив печальный рассказ про г-на Лалаева. Подлинность была доказана!

Николай Васильевич Гоголь в это время жил на Малой Морской улице, неподалёку от заведения г-на Палацци, и на аукцион заходил неоднократно. И со Свиньиным был отлично знаком. Ведь писал же Н. В. Гоголь своей маме: «Мама, пришлите же мне раритеты для одного вельможи, страстного любителя отечественных древностей, которому я хочу прислужиться» (письмо от 2 февраля 1830 года). Вероятно, мама изыскала на своём хуторе раритеты, но Н. В. Гоголь больше об их судьбе ничего не пишет. Наверное, купила их казна заодно с трюмо Петра Великого. И из шестой главы Гоголь пассаж про музей решительно вычеркнул. Чего там старое ворошить?

Поэтому версию, что идею «Мёртвых душ» подсказал Пушкин, Гоголь не отрицал, а напротив. Пушкин придумал всё! Пушкин, господа! Пушкин!

Опрощение

Какое счастье, какое облегчение испытывает заплаканная женщина, когда понимает, стоя у зеркала, что не морщины это у неё на лице, а следы от чужих вельветовых штанов, на которых она так качественно выспалась у бассейна.

Это не встреча сокурсников была, а какой-то, исусиоборони, панкратион…

Откуда у людей столько прыти, хотелось бы мне узнать?! Откуда столько жизнелюбия? Ходили буквально по краю!

Обратил внимание на тенденцию, начавшую распространяться среди моих знакомых. Опрощение – имя ей. Но какое-то странное это опрощение.

Я могу понять и принять ситуацию, когда мы, босые, в домотканой простоте, идём дымчатым утром, шумно грызя репчатые луковицы, по росной траве на покос, неся на плечах умело оббитые литовки. Бабы наши шустрят перед немцем-управляющим, привставшим в бдительности на дутом тарантасе, поют, сгребают в тугие лохматые увязки снопы, носят нам квасы всяческие в щербатых крынках, счастливо охнув порой, утицами ныряют в рожь – рожать и пуповину перекусывать под тяжкий шмелиный гул.

Или вот мы, поскидавши тесноватые пиджаки, враскачку бичевой идём, тянем хлебную баржу, оступаясь в рыхлом, с прозеленью, волжском песке. Ой-да-да-ой-да! Распляли-ы-ы мы-ы бярозу, распляли-ы-ы мы кудряву! От-наддай! От-наддай! А на барже самоваром вскипает богатей, лается и бесчестит наше обчество… Знай себе бреди, надрывая жилы, член правления!

Такое вот я могу понять в плане возврата к естественности. Закинул айфон в соминый омут, неловко подпрыгивая на одной ноге, стянул с себя ботиночки с капризной перфорацией, рванул махом с шеи галстук, и вон уже бежишь, счастливо хлопая себя по мускулистому телу, к свиноферме, где ждёт тебя новая жизнь. Крутенько присолил крупной солью горбушку аржаную, увязал в тряпицу, идёшь на конюшню баловать Заседателя.

А тут со знакомыми творится не пойми что…

Третьего дня сломалась у меня кофейная машина. Полагаю, что от натуги изошлась. Полюбовался на умершую любимицу (см. блоковское «красивая и молодая»), упал лицом в ладони.

По дому залязгали запоры, застукали ставенки, кто-то счастливо спрыгнул со второго этажа – и зигзагом к забору. Всем известно, что без дозы кофеина по утрам я особенно как-то взыскателен к окружающему миру, начинаю в тягостной ломке задавать всякие неожиданные вопросы, гоняюсь со счётами по помещениям, наматывая на свободный кулак чьи-то русые тугие косы и наступая на кальсонные завязки.

Реанимация кофейной машины ни к чему не привела. Хотя был момент, когда казалось, что всё, заработала, судя по нутряному хрусту и вспыхиванию индикаторов. Ан нет!

В полном обалдении пошёл по гостям, вымаливать себе кофейку. Для того, чтобы пустили, лицемерно улыбался, а бидон прятал за спину, вроде как просто соскучился по общению.

В одном доме меня всё ж пустили.

Играя бровями, выразительно подтолкнул хозяйку на кухню, та аж обмерла. После трудного объяснения недовольная хозяюшка шваркнула передо мной чашку с капучино, к которой я жадно и припал, суча под столом ногами.

Между первой и второй прибежал и хозяин. Говорит:

– Давай я тебе новый гастрономический фокус покажу!

Спихивая хозяйку с колен, говорю весьма бесшабашно:

– А что, час ранний, до больницы не очень далеко. Показывай свой гастрономический фокус!

И протягивают мне тут стакан воды из-под крана. Запивай, мол, наше капучино этой известняковой степной водой с огромным индексом жёсткости, испытаешь удовольствие! Только не перепутай: сначала приторный капучино, а потом вот эту белесоватую воду, которая всё оттенит и подчеркнёт, а иначе, если водицей кофий обгонишь, то может и вывернуть с непривычки.

– И давно вы тут этим занимаетесь? – строго спрашиваю. – Давно вы тут забавам таким отдаётесь?! – А сам к двери, там у них в коридоре я топор видел.

– Давно! – отвечают. – Это нас в Риме научили! Мы теперь к простоте тянемся, к нахождению нового в неожиданном!..

– Вы это… – говорю. – Совсем уж тут!..

Не сразу нашёлся, что сказать. А когда нашёлся и рот уж раскрыл, то понял, что бреду по раскалённой поселковой улице, загребая ногами пухлую пыль.

Сволочи какие! Хорошо, что я у них молочник в суете увёл.

Симпозиум

Принимал посильное участие в научном симпозиуме.

Обычно я принимаю участие в симпозиумах в качестве капризного наглядного пособия. Сижу на столе, болтаю ногами и лучисто гляжу на собравшихся бездонной синью своих смышлёных глаз. Иногда просят посчитать до десяти, попрыгать, сложить несложный пазл. Когда я случайно угадываю последовательность чисел, прыгаю без судорог и пены и заколачиваю последний пазл кулаком, все радуются, хлопают друг друга по спинам и обнимаются. Иногда даже качают на руках самого старенького и взопревшего.

А тут принял участие практически как равный среди равных.

Поскольку так называемой наукой я не занимаюсь уже изрядное количество времени, было очень интересно. Проще говоря, десятилетия паутинного забвения в чулане не прошли для меня даром. Только я начинал как-то понимать, о чём идёт речь, только я открывал рот для изречения (изречения!), а с трибуны слышалось, что вот то, что я только собирался произнести, давно уже отвергнуто, давно вызывает смех, и двоих доцентов уже повесили за это дело в университете города Назрани по приговору шариатского суда.

Концепция Козюлькина отметена. Книга В. Протезина изъята из библиотек. Расчёты Тер-Погосяна оказались расчётами его дяди Гамлета и не оправдались. Экспедиция Слёзкина пропала совершенно, видели, правда, самого Слёзкина, но только на экране радара, над Аризоной и всего две секунды. Да и с назранскими доцентами не всё гладко прошло, хотя и надеялись. Прикладная кафедра теперь прячется в горах от кафедры теоретической. Ректорат в растяжках. Семь кандидатов искусствоведения в заложниках сидят в Ньютон-кале.

Все козыри оказались выбиты из моих рук. В активе только замшевые ботинки и мания величия.

И всё!

Чувствовал себя голым, ей-богу. Голым и растерянным.

Первый раз подумал, что случайность, старик, случайность! Не беда! Паника, прочь! Попей воды, ободрись, и снова в полёт! Сейчас ты им врежешь!..

Второй раз я уже совсем было расправил крыла и даже азартно попрыгал, как стервятник какой на ветке, готовясь к пикированию. Срезали очередью на взлёте! Едва дотянул до аэродрома, захлёбывась и дымя мотором.

После перерыва решил не рыпаться, разулся, распахнул халат и размышлял под учёный гул на крайне интересную тему. Вот третий размер, например, это размер груди или бюстгальтера? И в чём измеряются эти размеры? Или это чистая визуализация?

Расплата

Утром мне позвонил женский голос.

Указывал я уже, и читали про то помятые дьячки с крыльца распевно и с соблюдением, что не люблю я, когда мне звонят вообще, а тем более по утрам. Когда я, весь в тягостных думах, сижу с одиноким носком в руке посреди зеркал, куафёров, растерянных, выигранных недавно негритят. Сижу я в пудромантилье, на досадном кресле, поражённый собственным утренним несовершенством и скудостью возможностей. Всё равно как убитый недавно случившимся электричеством академик Рихман, коего даже чудотворные слёзы друга, «тож академика» Ломоносова, вокресить не смогли…

А тут звонок!

– Халлоу… – говорю чувственным своим баритоном. – Чё звóним по людям? Чё хочем услышать?

Из трубки же донеслось мелодичное:

– Вас из библиотеки беспокоят! Вы…

Тут я сразу трубку на рычаг положил. И желваками поиграл.

Добрались они до меня, добрались…

Глухомань

Ездил в глухомань опять.

В глухомани не протолкнуться, понятное дело. Все хотят в глухомани с собачками гулять и не бояться.

Зайди за мусорный бак в городском дворе. В центре. Ни-ко-го. Пой, пляши, веселись – пустыня за мусорным баком. Заверни за угол дома – вымерло всё уснувшее.

А в глухомань зайди – Пикадилли. Не рыбаки, так грибники. Не грибники, так пикники. Не пикники, так собачники. Не собачники, так молись, что этот дядя, бегущий за тобой с таким топором, в таком плаще и с таким взглядом, – Александр Сергеевич Пушкин, пиит известнейший, тончайший лирик.

В городе выбежишь в одной накинутой простыне из подъезда – никому не интересно, пару раз лениво сфотографируют, и это почётный максимум. Хотя и зима, и простыня, а ты генерал полиции и к тому же блондинка скандинавского типа. Все пресыщены.

В глухомани просто скинешь ватник на траву, достанешь простыню – по зарослям негодующие вскрики и адский испуг. Тётка в резиновой шапке лицом вниз всем телом с векового ясеня молча – хлоп! В кустах – бегство, крики, предостерегающий мат, щелканье курков. Из дупла – тонкий девичий вой.

Обрыв. Под обрывом – омут. Сомы по три метра на дне брёвнами вповалку лежат. Вспоминают, как жрали монахов в XVIII веке. Обрыв – грязь и мокрая трава.

Пошёл к обрыву. Из-под обрыва – ор: не ходите сюда, мы переодеваемся!

– В кого?! – ору в ответ. – В кого вы там, глядь, переодеваетесь?! Там десять метров полёта и коряги из воды колами торчат! В кого вы там переодеваетесь?!

Отошёл от обрыва – лицом в паутину. Поляна. На поляне люди в шафрановом сидят и ноют с колокольчиками. Капает сверху. Поныл тоже. Мимо бабка с ножом деловито прошла. Рядом суют собачку. В брезентовую трубу, что ли? А в трубе кто-то сидит и собачку ждёт активно. А собачка не очень хочет в трубу, но она такса и поэтому выбора нет. Ногами сучит, хвостом можно доску пробить, уши забросила. Готова! Господа, я готова!

Снова бабка с ножом, но куртка другая и на башке пакет ашановский от сырости.

В городе если и глазеют, то чтобы рассказать. А кому рассказывать? А некому. Поэтому хэштеги и лекарство горстями.

В глухомани глазеют, чтобы самим не участвовать. Это тонкость важная.

Опустошенцы

У нас в компании закадычной двое есть моральных опустошенцев. И-н и я.

Мы с И-ным постоянно находимся в женатом состоянии. Кажется, что как только принесли нас из роддома, так сразу подложили нам в кроватки каких-то сморщенных новорождённых баб, проштамповали нам пелёнки, внесли посильные записи в тяжеленные книги, а потом сели вкусно и весело выпивать за счастье недовольных молодых.

Не буду утверждать, что не бросал из люльки соблазнительных взглядов на сторону.

Может быть, «честным пирком да за свадебку» произошло с нами чуть позже. Я не помню! Может, ехал я к себе в апартаменты на дутых шинах с собрания октябрятской звёздочки, и тут меня, молодого лорда Фаунтлероя, подманили к какой-нибудь злобной от девичьей тоски ровеснице раскрошенной печенькой и оженили.

Что там говорить? Неженатым я себя не помню. Причина проста: без штемпселя в паспорте мне решительно не давали. А я азартен. Поэтому не успевал я развестись с какой-то очередной женой, а уже новая жена, маша зонтом, въезжала в имение, тяжело прыгая с рессорной брички на тучные покосы. Не успевал я проводить лакированными сапогами предыдущую принцессу Грёзу, а новая царица Ночи тут как тут – в фате крепко сидит на лавке и смотрит на меня с некоторым вызывом, который я долгое время принимал не за спорт, а за чувство.

Ладно ещё, что награбил я по персиянским брегам столько, что пока хватает на многое и многих. Рукой махнул, давай, ору в припадке, всех из города сюда привозите, раз такое дело! На всех, тать, женюсь по разумной очередности!

Иной раз выскочу в исподнем на крыльцо и, поклонившись перед зрителями на три стороны, начну неистовствовать и кукишем тыкать, при этом приговаривая такие выговорки, что самому бывает даже совестно потом.

И если я являюсь продуктом развращённости, то И-н – романтик чистейшей воды. Оттого страдает, в отличие от меня, безвинно. Всё ищет созвучную душу.

Последняя его находка – девушка, укравшая у него почерк. Честное слово! Украла роспись и столько всего надписала, что даже смотреть теперь на И-на как-то неохота.

Охота

Вечером уезжаю на охоту.

Буду с грустным лицом ловить доверчивых девиц и с весёлым лицом буду ловить недоверчивых животных. Потом, ближе к ночи, обниму свою плеть, свитую из кож поэтов и прозаиков нашего пограничного с южными варварами уезда, и буду смотреть в квадратный пруд, усеянный круглыми черепаховыми островками.

Вновь буду переживать чувство государственной нежности и собственного бессилия.

Снова и снова подают вокруг меня челобитные об упадке народной нравственности и школьного образования. Сорок тысяч учителей вышли на площадь перед уездным судом и, плача слезами, встали на колени. Стали крутить над своими головами зонтики с вышитыми на них правилами и лозунгами и бить поклоны перед мозаичным черепом Народного Просвещения. Наемные арбалетчики, опасаясь бунта мудрецов, рассредоточились на полусогнутых по крышам соседних с управой зданий. Я в это время пил полуденный чай в своём выгнутом углами золотом присутствии и обратился к своим друзьям, подозреваемым в богатстве, облокотясь о лаковый столбик цвета киновари:

– Велите их топтать конями, господа!

Потому как в последнее время томим ощущением собственного невежества.

Вот выезжаю я в свое имение и ничего о нём не знаю. Самый распоследний дядя Толя, неволей удерживаемый в разуме, на грани похмелья и белого водочного безумия, знает о лесе больше, чем я. Знает названия деревьев хотя бы, которые жарко обнимает по дороге к дому. Я же, выходя из загородного дома, крепко стоящего на спинах трёх земных и семи водных драконов, чувствую себя бессильным, словно очутился в каком-нибудь трансваале. Иду в лес – не знаю названий деревьев, иду в сад – кроме яблонь опознать могу разве что пихту. Чем удобрять, когда обрезать? Каково направление спила? Чем замазывать?..

Подхожу к своим фашистским собакам в вольере и тут понимаю, что если бы не специальная девушка-собачатница, то мои немецко-фашистки померли бы или с голодухи, или от обжорства. Не говоря уже про чистку ушей и всяких там желез под хвостом. А девушка-собачатница всё это знает и умеет ещё глистов выводить, ей легко будет семью свою построить.

В доме котлы какие-то, манометры, тумблеры, трубы… Обхожу всю эту «Аврору» стороной.

Завёлся где-то жучок в стенах. С умным видом ходил за спецами, тоже стучал по стенам и кивал со значением. Стыдно же.

Тот же дядя Толя. Ведь если с ним не говорить о политике, то ответы его внятны, точны и корректны, а суждения здравы. Он как зеркальное отображение моих кафедральных знакомых, которые здравы только в политике, а в остальном как-то так.

А всё это проистекает от имитации сельской жизни. Когда зарабатываешь в городе и зависишь от городских упырей, времени и желаний на поклонение богам сельской округи уже нет. А все эти сельские божества мстят нам, городским. Насылают на нас сон выходного дня, например. Это типичное аграрное проклятие. Когда только приехал в имение и рот раскрыл с желанием, наблюдая разгрузку женского хора, только чихнул от их перьев, а глаза раскрываешь – уже утро понедельника, идёт дождь и ты в одном носке стоишь на чужом огороде, поджимая дарованное природой под спокойным взглядом внимательного соседского козла.

На меня сельские хтонии насылают ещё природную тупость. А другие жрут.

Недоразумение

Был сегодня в центре города на заседании совета директоров. Решил пройтись пешком и, кутаясь в пальто, ловил языком снежинки.

Не догадался, что в сквере у оперного театра это смотрелось неким знаком для балетоманов.

Произнёс фразу «Нет-нет, спасибо, я к невесте!» пять раз за пять секунд с разными интонациями.

К балету у меня отношение сложное.

Я часто ною. Щедрые люди не ноют, кстати. Ноют исключительно жадные люди. Они с котомкой своего закрысенного сала сидят и ноют. Нытьё – это страх потерять.

Ной заразителен. Человек ноет, чтобы все вокруг ныли. Ему и помощь не нужна, кстати. Ему надо, чтобы ныли все рядом. Когда все ноют, то не до сала в котомке. Трудно отбирать сало и ныть одновременно.

Поэтому все должны ныть.

Камчадалы во время сезонных кочёвок считают нытьё заразной болезнью. Лечат подручными средствами. Заставляют плясать.

Городские думают, что танец для камчадала – это состояние естественное. Это не так. Во время трансового танца (а танец у камчадала всегда трансовый) подошва традиционной обуви стирается за три часа. Дальше человек танцует в своей крови на острых камешках. Потом такому танцору ноги присыпают золой и уезжают. Нагоняет танцор товарищей уже немного другим человеком.

Балетоманы слушали мой рассказ с прелестным изумлением.

Больничка

Вернулся из больницы.

Чуть не отодрал к чёрту входную дверь. А потом чуть не обрушил балкон, захлопывая многострадальную дверь. А потом, шумно водя боками, пил холодную воду и велел ещё из кадки липовой мне на голову её лить.

Потому как немного расстроен посещением клиники «Медгард». Название которой, как и полагается, удачно рифмуется с «ад» и «исподлобья взгляд».

У меня заболело плечо. Причём заболело так, что спать я стал в перерывах между поворотами в кровати. А так как из-за нечистой совести и богатой фантазии сплю я беспокойно, ворочаюсь, всхлипываю и причитаю, то и плечо по ночам не скучает. Только повернусь – и уже резкая боль, вот я и просыпаюсь. И не могу сказать, что, проснувшись, я радуюсь и улыбаюсь. Нет, скорее, я шиплю сквозь зубы и негромко, с чувством употребляю разнообразные слова и их причудливые сочетания, не ожидаемые многими от меня в три часа пополуночи.

Многие утром смотрят на меня с лёгким недоумением и даже испугом. Как же так, как бы спрашивают меня недоуменные бездонные глаза, ведь позиционировался ты совсем недавно как немолодой, но бравый ещё интеллектуал, как интеллигент с выправкой и возможностями, которые трудно скрыть. Предъявлял собой на ярмарке провинциальных женихов фигуру пусть не вполне желанную, но отличную от того стада, что бесновалось в пивном загоне…

А тут что же выходит?! На что ж мне теперь рассчитывать, девушке из столицы, если, мол, мат твой по ночам стоит такой, что в кубрике на барже матросик с верхней коеечки на боцмана упал, и живут с той поры два котиколова всем на зависть! Я к такому не привыкла, я из семьи профессорской с немецкими корнями! И прочее…

Истошная женская красота делает меня беспомощным. Так бы я терпеть мог ещё долго. Тем более что обезболивающие лекарства щедро дарят мне и свежесть восприятия мира, и лёгкость общения. И неуловимое обаяние порока. Взойдёшь к себе в кабинет, горсть опрокинешь в пасть и с хаусовской лёгкостью начинаешь работу с персоналом.

А так утром меня нарядили в праздничное пальто, надели шапочку с помпоном, варежки продели на резинках через рукава, препоясали ремнём с пряжкой и сунули в карман записку с домашним адресом, именем и телефоном. Шмыгая носом, сжал в руке краюшку хлебца с крупнопомольной солью, сел в автомобиль и поехал, гордо подпрыгивая на заднем сиденье, в больничку.

Больницу выбирали самую хорошую, то есть, понятное дело, дорогостоящую. Поэтому дали мне с собой денег в платке. И наставление о том, как деньги те с умом тратить и честь свою при этом не потерять.

Подъехали к «Медгарду». По поводу этого названия ещё пошучу, конечно. Начну прямо сейчас, и некоторые меня поймут. Подъехали к «Assguard»’у. Подъезд сопровождён уместным шлагбаумом, и при шлагбауме стоят несколько мордастеньких. Лица очень симпатичные, прохладного брейгелевского письма. За въезд в чертоги медицинского всеобщего спасения попросили денег. Я подумал, что странновато это, наверное, деньги брать за въезд на больничную территорию, которая на самом деле, скорее всего, просто кусок общественной муниципальной земли, обнесённый невысоким забором, ну да ладно. Отдал горсть мелочи из окна.

В регистратуре спрашивают паспорт. Меня эта просьба несколько удивила. Даже стал спрашивать:

– А зачем вам мои паспортные данные? Денег я принёс – хотите, пересчитайте, вдруг не хватит?! Паспорт-то для чего? А если у меня гонорея?! – Это я специально громко спросил, чтобы на меня все посмотрели – очень я был сегодня красивый. – Или вдруг к вам дочка чья-нибудь придёт для абортации – вы тоже спрашиваете паспорт?! Вы же коммерческое учреждение, оказывате за деньги медицинскую помощь. В ресторане паспорт у меня не спрашивают. В университете не спрашивают паспорт. Не спрашивают у меня паспорт и в прочих учреждениях. Зачем вам? Ответьте, молю… Или давайте устроим перекрёстную проверку документов! Я же вас совсем не знаю, хотя уже очарован и смят…

Вместо ответа протянули договор – зелёный на белом. Попросили расписаться в договоре.

Понятно, что боль в плече толкает и на бóльшие безрассудства. Подписал я договор размером с акт о безоговорочной капитуляции не читая. Хрен его знает, что делают с теми, кто не согласен с пунктом, например, 12.9 или 19.5? Может, вносят изменения в договор, а может, гонят взашей и смеются, стоя на крыльце, над хромающим по дороге занудой.

Подписал, короче. Только моноклем сверкнул и щекой аристократично дёрнул. Тут мне и паспорт вернули, переписав из него забытый мной адрес прописки и повздыхав слабо над моей паспортной фотокарточкой. Я на ней сижу верхом на буланом Сиваше (сыне Свияша и Вешенки) с обнажённой саблей и в полуметровых усах. Очень старался – всем моя фотокарточка на паспорт нравится.

Тут же, не успел я подписать договор, попросили вежливо ещё денег. Больше, чем за въезд на территорию, но терпимо: за консультацию – 750 рублей. И подчеркнули голосом, что это только для начала.

Сбегали за сдачей. Недолго отсутствовали. Верно, есть куда сбегать разменять.

Скинул праздничное зелёное пальто с лисьим воротником, запихнул в рукав шапку с помпоном, содрал с себя варежки и, прыгая через две ступеньки, кинулся лечиться. Но перед этим решил попить кофе из красиво расставленных кофейных аппаратов.

Подхожу к одному из аппаратов, широко улыбаясь. Это происходит не от моего природного добродушия, как думают некоторые, а строго от моего отношения к природе вещей. Ко всему, чей принцип действия мне не понятен, особенно к тому, внутри чего бушует электричество и кипяток, взнузданный паром, я подхожу с деликатностью и коварством. Рукой нащупываю рубильник на спине, а другой рукой глажу по лицу агрегата, спускаясь плавно к кнопкам, и внезапно целую прорезь для принятия купюр. Или что там есть ещё, не всегда могу подобрать название. К розетке же проскальзываю боком, как бы случайно, а потом в прыжке всовываю в неё приготовленный и трепещущий в руке штепсель.

С микроволновкой отношения сложные. Как с капризной, но доступной соседкой-выпивашкой. Пользуюсь, но жду подвоха. Телевизор я смазываю барсучьим жиром и танцую перед ним. За это он мне показывает новости из Судана, судя по простыням, развешенным в студии за двумя истерически орущими дикторами в полосатых накидках на голое тело.

А кофейный аппарат – это как английский гвардеец на посту. Огромное желание дать пинка или всунуть ему что-нибудь инородное под шапку. Однако люди кругом, и вообще…

Вот так я отношусь к кофейным аппаратам. Достаю двадцать целковых из пропотевшего кармана – заказать хочу капучино. Только из-за названия. А меня сестра в морковного цвета ансамбле останавливает. Весело кричит через весь коридор:

– Вы в него денег не суйте! Он деньги берёт, а кофе не даёт!

Такая добряшка! Так смеётся! Как Вешенка – мать Сиваша, жена Свияша.

Это хорошо, что я ей понравился, а то могла бы и смолчать. Что ей до меня? Аппарат ведь стоит, приветливо помаргивая включёнными лампами, заманивает болезных лохов. Так ведь гораздо интереснее: деньги брать, а давать кофе – шиш. Почему не выключили, почему не вывесили кривенькое объявленьице – тоже понятно. Если за парковку у больницы брать деньги, за первоначальный приём тоже, чего ж не попользоваться народной трудовой копейкой за бесплодные ожидания кофе?..

Кабинет врача на втором этаже. Между стоматологией и родильным отделением. Из родильного отделения при звуках моих скачков вылезло несколько разнообразных женских лиц. Из числа тех, наверное, кто вовремя паспорт не показал или не спросил, не знаю. Кто не отказал своевременно, вот!

В ожидании врача сидел рядом с двумя сутуленькими и одним откровенно горбатым. Вот ведь как, думал я, складывается человеческая жизнь. Долгие годы лепишь из себя образ победителя и всестороннего гения, а потом звонят тебе: «Мы из клиники современной эстетической медицины! Не могли бы срочно подъехать к нам?» Подъезжаешь, выпиваешь чаю, а просыпаешься уже в румынских Карпатах, на проволоке под куполом замковой церкви, с огромным носом и взрезанным от уха до уха ртом.

Я люблю иногда пофантазировать на эту тему. Особенно в такие минуты, когда ты сидишь на одной скамейке с горбатыми, а на тебя смотрят через стекло беременные.

Продолжая мысленно пробираться мокрыми горными тропами к Бухаресту, отбиваясь от волков горящим поленом, болтал ногами и приветливо смотрел по сторонам. Сосед слева, тот, который горбатенький, листал журнал, остановился на статье «Позы, необходимые для зачатия» и повернулся ко мне с некоторой даже обидой. Как мне показалось.

Продолжая болтать ногами, притворился глубоко спящим и немного похрапел для убедительности. Всё ж я хитрый парень, да. Лис этакой.

А тут и врач вызывает меня, молча открыв двери. Я люблю, когда так. Без лишних слов и суеты, без грохота дежурных фраз. Хорошо: дверь открылась, ты зашёл, дверь закрылась, врач поднимает бровь, ты скидаешь с себя заскорузлые галифе, врач поднимает вторую бровь – всё! Дверь хлоп-хлоп! Ис-це-лён! Ис-це-лён! С трёхлитровой банкой ртутной мази бежишь в расположение части, только уши пунцовеют от радости: столько внимания тебе, уважения столько! А то взяли моду – трендеть с пациентами. Паспорт переписали, 750 рублей на кассу занёс – сиди, входи в любую открывшуюся дверь. За каждой тебя ждёт избавление от мук, душ и присыпка.

Захожу в кабинет. Не сказать, чтобы роскошь меня в этом кабинете окружила. Скорее спартанский дух и самоотречение, нежели нега и довольство.

– На что жалуетесь? – слышу вопрос.

Отвечать-то как, думаю, с причитаниями и тонким воем или деловито, рубая стол ребром ладони?

Отвечаю, что так, мол, и так, две судимости, по ранению представлен к снятию, плечо вот, поднять не могу, опустить тоже, постоянно ожидание боли сводит на нет медикаментозные попытки вернуть меня в мир добрых людей и пр. Всю правду рассказываю.

– Раздевайтесь! – команда.

Ну, я, худо-бедно, вроде как под музыку начинаю раздеваться, стараясь выгодней, выигрышней смотреться при свете дня на фоне салатовых стен. Цвет стен вообще очень удачно выбран. На фоне такой покраски любой кажется бесконечно далёким от счастья. Но я не унываю, напеваю себе, продолжаю раздеваться, вытаскиваю из-за ремня свитер, он в брюки у меня заправлен всегда удачно, комков почти не бывает. Парам-да-да-дам-парам…

Обычно в меня влюбляются немолодые, не очень здоровые женщины с тяжёлым характером.

Очень много среди них женщин с трудной биографией, в которой по трассе идут ночью грузовики-большегрузы с окатышем, бьются волны о гранит японских береговых укреплений на Сахалине, армяне – начальники базы, дети, арестованные за кражу сестры, парализованная бабушка за ситцевой занавеской ждёт своей отправки в Казань с билетом в вставных зубах, слегка придавленная чемоданом, на котором в такт слабому ее дыханию качаются поллитровочка, стаканчики и чья-то русая есенинская голова.

У некоторых таких женщин есть мужья – поэты или научные работники средней руки. Женщины эти влюблённо и тяжело смотрят на меня, пишут стихи и хотят жениться.

Эта ситуация кажется мне несколько несправедливой.

Вокруг меня происходят удивительные вещи: студентки-миллионщицы уходят за плешивыми старшими преподавателями в коммунальные квартиры. Модели верхней женской одежды отказываются от благ жизни на Остоженке и безвольно бредут, скользя на подгибающихся от нежности ногах, за сноровистым дедушкой-гэтэошником в синем тренировочком костюме с надписью «Спортивное общество „Пищевик“». Какие-то перспективные бизнес-леди в притворно-деловых нарядах под музыку фотографируют себя на телефоны для отправки MMS в посёлок Сусуман, в отряд № 4, идущему на УДО Корбузякину Илье Михайловичу.

А в центре всего этого логичного, выстроенного немецкой классической философией мира стою я.

Перед рентгенологом. В которой начинает закипать ко мне чувство…

В чертоги принцессы Радиации я попал после всестороннего осмотра у травматолога-ортопеда. Подробный осмотр меня занял у квалифицированного медика ровно две минуты. Это вместе с моим раздеванием и принятием рекомендованных пластических поз. Поз было две. Первую позу я назвал «Нет, я не приму эту жертву!», вторая поза, в которой я застыл, звеня напряжёнными нервами, теперь называется «Стремление к несбыточному».

Пока я, шипя сквозь зубы, продевал больную руку в рукава кацавейки, доктор выписал мне направление к рентгенологу.

К которому я и направился.

Дверь у рентгенолога была хорошая – железо, глазок. Всё так, как я люблю.

Рядом с дверью, на которой знак опасности, прикручен крепко ящик для приема пожертвований, икона, лампада. Подергал ящик, подергал замок на ящике, пытался заглянуть в прорезь. Доверие покинуло наш мир, в который раз убеждаюсь. Палец застрял в ящичной прорези. Проктолог из меня никакой, судя по всему.

Судорожно выдергивал, улыбаясь по сторонам.

Кругом античный мир – много гипса и страдающих лиц.

Следопыт

Проснулся от сдавленных визгов.

Нет лучшего воспитателя для семилетней девочки, чем шестилетняя девочка или наша домоправительница Татьяна.

Я очень люблю нашу домоправительницу. Она принадлежит в редкому типу женщин. Такие женщины, например, носят шляпы, красиво курят и наряжаются перед приездом пожарных. Они бы для пожарных ещё и танцевали. Но в вихре искр и истошном вое погорельцев для пожарных танцую я. Танго «Пепел страсти».

Из-за предпраздничного бардака в доме накидано повсюду огромное количество всяких вредных сладостей. Разных. Конфеты такие, и такие, и такие. Местные сладости тут же валяются – там, чистый сахар, орехи и какая-то халвообразная ересь в бумажке. Фасованный диабет. Лежит ещё шоколад – простой и кондитерский. Кондитерский шоколад – в толстенных плитках. Невозможно крепких. Его надо, по логике, растапливать и поливать какие-то кексы и пудинги.

Ни разу не видал шоколадной глазури у себя за столом. Ни разу.

Неутомимые погрызы, обломки, крошки, куски фольги.

В детстве читал про следопытов. Они по следам на снегу рассказывали детям, что «вот заяц пробежал, вот след куропатки, а вот и лисичка тянет свою ниточку по белой странице лесной книги». Я с этим шоколадом стал зубопытом. Наклон погрыза, плоскость откуса, отпечаток резца. Тут скол под углом, а тут вонзали нижние клыки, а потом башкой вверх, а плитку пальцами вниз. Глаза к небу, мольба, чтобы ничего не поломать, и шоколадные слюни по уголкам рта. Остановиться-то невозможно. Караваджо.

А это кто тут так меленько обкусал? Торопился кто-то… Ого! А этот бивень мне знаком! Фольгу вмял, шоколадная лёжка матёрого самца-сластееда. Все характеры как на ладони.

Один работает как бобр: обточка шоколадной плиты основательная и всесторонняя, дуга обкусов ровная, ширина – три пальца, тип резца «лопаточный», выемка с тыльной стороны, азиатские гены, проворен, уверен.

Другая же грызла, стыдясь. Обгрызы чуть истеричны. Грызла и каялась. Ночная работа. Крошки на полу.

А этот руками ломал – самый опасный. Крошил пальцами толстенную плитку. Самодоволен.

Утром домоправительница Татьяна решила не дожидаться, что мы её покормим, и спустилась на кухню приготовить нам кашу. Заодно, наверное, посмотреть, нет ли где пожара?

Застала Е. Г. Шемякину. Нашего неутомимого грызуна.

Началась педагогика.

Застал финал. Татьяна с коробкой шоколадных конфет стоит над нашим сокровищем. Говорит:

– Ешь, Лиза, сколько хочешь. Пока не станет тебе СТЫДНО!

Лиза жуёт, а сама складывает конфеты себе в пижаму. Оттопырила полу, и туда. По одной. Демонстрация.

Увидела меня. И совершенно староверским голосом, с твердостью протопопа Аввакума, говорит раздельно:

– По-ка не стыд-но!

Это в ней бабушка моя проснулась. Безжалостная голубизна глаз и сталь.

Расскажу сегодня ей про Жанну д’Арк.

Настроение сезона

После того, как я нашёл в супермаркетовской тележке в снегах палку вкуснейшей колбасы «Еврейская» и упаковку сырников, нет человека, более меня верящего в рождественские чудеса.

Каждый сочельник я иду к магазину, в котором сбываются мечты, а в случае с колбасой «Еврейская» – и тайные желания. Ведь я смотрел на эту колбасу целую неделю, пока она ждала своей участи в холодильнике, жмурился, улыбался, трогал руками.

Тут ведь дело не столько в моей фартовости и экономности, а и в осознании того факта, что где-то в родном мне городе застыла в скорби семья иудеев. Вот папа разводит руками, вот мама капает себе лекарство, дети держат себя за щёки и качаются из стороны в сторону за пустым столом.

А у меня в доме ломота от щирости, треск от сытости и истома упоения. Когда ломтём ветчины обмахиваешься в перерывах между танцами на столах.

Ко мне в такие минуты заходят соседи с поздравлениями. Имеют при этом выражения лиц, которые любой может себе представить. Вспомните, как девушки приходят к своей подруге, которая живёт у зажиточного мужика в доме уже вторую неделю. «Зина! Давайте я ваши цветы отнесу – в воду поставлю!» И охапку роз у постели сгребает.

Вот если ей в этот момент в лицо посмотреть – сходство с моими визитёрами стопроцентное. Чрезвычайно смешанная гамма переживаний.

Вчера решил повторить свой колбасный успех. Но уже в другом месте, понятно. Никогда не возвращайся туда, где счастлив был. Поэтому поехал в другой супермаркет.

Ехал отлично. Слушал музыку, звонил по телефону, немного орал в морозную ночь, опустив стекло, на постороннего неприятного дядечку, потом выслушал самарское радио, зеленея лицом и держа перчатки у рта в виде этакого ковшичка. Сорок минут простоял у парка Гагарина, наблюдая заходящих в парковую темень и выходящих оттуда. Очень интересное наблюдение. Заходят люди в парк всё больше группами парней с пивом, веселыми, в чёрных трикотажных шапках, а выходят поодиночке, оглядываясь, и женщинами в песцовых шапках набекрень.

Оказался заинтригован и хотел было сам развести ветки волшебства, выйти на залитую лунным светом поляну, проследить волшебные метаморфозы, но тут что-то с движением случилось, и все ринулись, как бараны, выгадывать друг у друга лишние десять метров у следующего светофора. Ну и я, конечно, ринулся…

Колбасы в тележке не было. Специально прогуливался по парковке, беззащитно заглядывая встречным в глаза. За одной тароватой парой даже пробежался, забегая и оглядываясь, потом незаметно подпрыгивал рядом, придерживая рукой полы шинельки, пока они свои покупки в багажник складывали. Был уверен, что при виде меня занервничают и многое просыплют, а то и оставят в тележке. Куда там…

Понурый, зашёл в магазин.

«Вот тебе и Рождество, – грустно думалось мне, – вот тебе и надежды, чудеса всяческие, руки сирот, принимающие дары из золочёных карет! Вот тебе, ветеран, миска горячей похлёбки и хоралы под сводами!»

У остальных людей лица были праздничные и светлые. Многие пришли в магазин не только закупиться, но и для уместной прогулки. Меха, шутки, многие, уже выпивши, бредут семействами. Раньше так у городской церкви прогуливались.

Купил себе гусей и тмина, мандаринового джема, телятины купил, азартно помогал ловить в бассейне рыбу, приценивался к костюму Снегурочки, вздохнув, два раза прошёлся мимо стеллажей с колбасой.

Светлая грусть. Настроение сезона.

Мораль

Я с большим и сердечным интересом наблюдаю за поведением высокоморальных знакомых. Учусь у них редкому умению обустраивать своё комфортное внутреннее бытие.

У меня-то всё, понятное дело, шиворот-навыворот. Многое как-то наперекосяк во мне. Внутренний мой дом населён странными образами и существами, которые живут в соседстве, каждый в своём помещении, а иногда встречаются, и тогда глаза мои загораются призрачным зелёным светом.

А у многих моих моральных знакомых в глазах незамутнённость альпийского озера. Хоть в это озеро, скорее всего, мочилась приговорённая к смертной казни и разным срокам заключения верхушка нацистской Германии.

Я решил брать со своих моральных друзей пример. А то что это я, в самом деле, всем чуть ли не должен! Чуть ли не обязан всем!

Нет. Теперь, конечно, всё будет по-другому. И если мне кто-то и позвонит с просьбой на некоторое время приютить какого-нибудь столичного литератора, заброшенного ветром странствий в мои палестины, накормить его, похмелить, прогулять по улицам с неспешной беседой, посадить на поезд и вручить на дорожку горяченьких трактирных пирожков, то я не пошлю звонившего сразу по соответствующему адресу и не буду изменённым голосом испуганно кричать: «Кто?! Кто это со мной говорит?! Почему я не вижу вас?! А? А?!» – и даже телефон не отключу, как надо делать всем людям, осознающим свою высокую ценность и любящим покой.

Я же решил быть моральным. Поэтому вышлю я к тому литератору своего расторопного секретаря с денежкой в конверте. Мало ли что там у него, литератора, приключилось. Может, у него все деньги украли и он, бедный, с чужого телефона звонит, синея от сотрясения мозга и близости полиции? И мычит он в трубку не из озорства и не потому, что ему очень нравится побираться по разным мудакам навроде меня, а от лютой безысходности, страха и даже боли.

Вышлю я, значит, секретаря, да и дальше буду счетами шелестеть, играя блеском запонок. Вилькоммен, друзья!

Эмансипация

Столкнулись со зловещим феноменом. И даже горячо обсуждали его вчера вечером, во время отдохновения в трактире «Не рыдай!».

Так получилось, что на двоих моих приятелей некоторое время приходилась одна девушка. Такое, как это ни странно, случается иногда. Но с этой девой и у меня, как теперь выясняется, тоже были какие-то, знаете, кхм, фанты за занавеской в домике у моря.

Девушки значительно поумнели, вот что я вам скажу, за период с 1986 года, когда я увидел впервые в исполнении моей навек Кати С. игру «надуй волшебного дракона» с незнакомым и неприятным мне взрослым мужчиной. Игра девушек стала тоньше. Навыки и умения обрели отточенность.

Раньше баба только выглянет за околицу – посмотреть одним не заплывшим глазком на трескучий проезд пожарной команды, только улыбнётся дворнику Трофиму Евстигнеевичу, а в горницах, будто запах лежалой селёдки, поселялось прочно чувство бабьей вины. Баба ходит по дому шальная, даже беспутная. По ней всё видно было! Наматывашь её косу на кулак себе, вернувшись с солеторговой ярмарки, и, мелодично звеня пряжками на вожжах, спрашиваешь негромко, эдак протяжно, с выволокой:

– Ай да скажи ж мне, любезная моя, как ты честь мою тут рушила, подолом трепала?

А милая, попискивая что-то в разворошенное своё рукоделие с вышивкой, куда её пухлое личико несколько затолкнуто супругом милым, румянится, потому как понимает, что не без вины сейчас воспримет! Поэтому и краснеет, что понимает, как боженька наказывает за то, что нестрога была!

А с нынешними как-то всё сложнее. Иногда только врачи помогают понять, кто, с кем, и как, и в какой последовательности. И не всегда эти врачи – травматологи, вот что я вам скажу.

Тут-то мы, пожилые царевичи, и задумались. Я-то, собственно, ладно, дело прошлое, античное, забытое и погребённое ещё тогда, на побережье. А тут же за столом практически на глазах новые молочные братья образовались. Или как их ещё теперь называть, ума не приложу?

Пока мы, ошеломлённые, выворачивали друг на друга всё новые и новые подробности своего теперь уже родства, так получается, я всех успокаивал, подмигивая официантам двумя глазами (коньяку, коньяку тащите, родимые!).

Потому как знаю ещё более зловещие примеры из нравственной истории родного города.

Шарманка

Я – человек, мечтающий о шарманке.

Я хочу шарманку. Я хочу её давно и всем проел плешь на эту тему, настолько я хочу шарманку.

Я хочу шляпу, я хочу плащ, я хочу опрятную старость, мне сейчас подскажут, что я хочу пёсика-шалуна, платок узелком, в котором пятачки, я хочу небо, Италию и легкие сандалии.

Из всего необходимого для карьеры шарманщика у меня есть внучка и необходимая начальная композиция. Под эту композицию я могу крутить ручку шарманки, зыркая из-под шляпы во все стороны, а потом и в пляс пуститься, как мне сейчас подскажут, под шепот внучки:

– Дедушка, не надо… дедушка, стыдно…

А я так, зажав зубами увядшую розу, вышагивая меж покрытых белоснежными скатертями столов, отвечаю:

– Поздно, родная, поздно… полицию вызывай…

Дружба

Опять психологи говорят мне про то, что надо дружить со своими детьми.

Не понимаю, откуда взялась эта блажь?

Но решил попробовать.

На крошечном острове, где раньше аборигены избивали беззащитных тюленей для своих нужд и бродили под солнцем в кишках по пояс, решил попробовать.

Подошел к задумавшемуся Вавилонию Джоновичу. Вавилоний Джонович удачно обрасопил рею на левый галс недавно. И с той поры под воздействием остальных участников экспедиции стал задумываться. Мы не верили, что выплывем, поэтому речи наши были очень убедительны.

Надо дружить с детьми.

Подхожу по черному песку. Говорю:

– Сынок! Представь, что с тобой сейчас говорит не отец твой, а твой друг! – Протянул к нему руки. – С тобой говорит друг! Лучший! Который нашел тебя после того, как ты его со спины долбанул бутылкой по башке, угнал его машину и сжёг его дом! Такой вот друг с тобой сейчас поговорит! Настоящий! Твой!..

Руки всё тяну…

Надо же другом быть, а не папашей.

– Ты, сынок, запомни! Похороны у меня такие будут: меня сожгут в костре из Шемякиных! Смекаешь?! Теперь беги, я в тебя буду камни кидать! Дядя Кеша и дядя Антоша тоже будут кидать! Они хотят быть тебе друзьями! Их из плавания с нетерпением ждёт только статья! Им терять нечего!..

Приглашение

Грехи молодости иногда аукаются так, что неловко становится. Невольно вспоминается из псалмов Давидовых: «Грех юности моей и неведения моего не помяни».

Ещё ничего, если бы в дом ломились какие-то небритые внебрачные дети, брошенные на станциях по дороге в Ташкент бабы с чемоданами или что ещё, напоминающее о том, что жил нормально.

Нет!

Недавно был приглашён в общество историков для обсуждения чего-то там такого очередного мудрого. Меня редко приглашают на подобного рода посиделки. Увидеть группу придерживающих друг друга мелиораторов, зовущих меня к себе хриплыми от нежности голосами, можно гораздо чаще, нежели гонца от профессуры.

А тут – внезапное научное приглашение!

Ладно бы привязали записку к кирпичу, да в окно. Мол, мусье, ждём вас ввечеру у погоста, при себе иметь диплом, миску и запас сухарей на два дня – ожидаются дебаты! Нет, всё очень культурно – вошли, ноги об коврик, спрашивают: вы такой-то?!

Обтирая мыльные руки о фартук, склонился в поклоне: пред вами, государи мои, пред вами, чем могу, так сказать, оправдать радость встречи?

Мы хотим пригласить вас на собрание любителей отечественной истории, извольте ж быть! Вот так прямо и сказали.

Я несколько замешкался. Потому как изучение истории в нашем уезде пребывает в довольно заспанном состоянии. Похоже это состояние на медленное пробуждение девы в осенней лесополосе. Когда лицо, отлёженное на пне, ещё горит румянцем невинного стыда, глаза безуспешно фокусируются на муравейнике, в мозгу «вор воровал, воровала и я», в волосах – хвоя, а общее состояние гардероба и положение тела обличают и сулят возвращение в посёлок уже опытной женской походкой на полусогнутых, в завернувшемся клетчатом пальто.

Другими словами, в движении губернской исторической мысли убеждаешься только тогда, когда проходишь с миской для подаяний под окнами университетских и видишь, как они на подоконниках бутылки с наливками переворачивают для равномерного прогрева.

И тут на тебе! Приходите!!!

Нытьё

Сидели за общим, туго заправленным и заставленным белым столом.

Я, как всегда, размышляю вслух о скорой погибели рода людского. Мол, для того ли нас рожали, для того ли мы чистили щёткой свои школьные ботиночки, для того ли то, для того ли сё?.. Чтобы сейчас, друзья…

И главное – это всё очень надолго.

Нытьё над осетриной – основа моей культурной программы, она не подвела меня ни разу. Начни веселиться за столом – сразу подозрения, недоверие и кривые ухмылки. А урони кудлатую башку на кулаки да завой – молниеносно понят и любим всеми, даже вон тем, кто только зашёл, а уже смотрит на тебя с нежностью, видит единомышленника, соратника по татарскому плену и огню Козельска.

– Ты вот кто? – спрашиваю я вежливо. – Ты вот зачем? тут вот? и всё это?! зачем? Ты отчего прокурор?

Федюнин не знает, как на это ответить.

– Или ты, – тычу пальцем в другого, – почему? а главное, кому?! там! где? там! – Показываю, где «там». – А я?! – шепчу, выжимая лимон. – Куда? был же вариант стать специалистом по средневековой андалузской поэзии… бед бы не знал…

Радио

Дозвонился до радио.

Впервые в жизни, кстати сказать. Обычно на радио я отправляю посылки, которым там не радуются, а страшно кричат и царапают себе лица.

А тут дозвонился.

Одна боярышня недоумевала в устной форме по поводу Владимира Красно Солнышко. Который св. Владимир. И которому хотят в Москве поставить памятник, что, конечно, смешно и страшно. Но не потому, что Красну Солнышку памятник, а потому, что в Москве. Такой Москва город, что установи по московскому обыкновению конную статую Циолковскому, благословляемому на бой с Сатаной св. Георгием, и получится страшно.

Плюс подсветка. Страшно.

Так вот, боярышня (либеральная, надо полагать, иудейка – по фамилии сужу) ругала нашего равноапостольного любимца Владимира Святославича Рюрика. Говорила о нём ужасные слова. Вспомнила и изнасилования, и братоубийство, и ещё бог знает что. Вот, говорит иудейка, кому вы поклоняетесь!

И сразу, без перехода: вот на кого вы собираетесь тратить деньги, собранные из ваших-наших налогов! Этот оборот лучше фамилии Розенфельд выдаёт человека мыслящего.

Передал штурвал «Волги» сыну своему, Вавилонию Джоновичу. Сам стал двумя руками звонить на радио. Сначала спросил, не получили ли мою последнюю посылку? А потом задал вопрос боярышне: какой у неё любимый герой в сериале «Игра престолов»? Попросил не врать только.

И, не дожидаясь обрыва связи, посоветовал ей ревизовать для начала своих библейских героев на предмет кровосмешения, братоубийства и подловрания.

Крошка Вавилоний хищно крутил штурвал моего раритета, мы мчались в город, ибо были голодны, а я всё наяривал в трубку слова, в которых тьма озарялась тяжёлым золотом молний.

Совсем обалдели.

Фульгенций

Что такое монастырский перепляс?

Иллюстрация.

Звонок от товарища. Как всегда, злобные крики, хриплый смех, вой и сплетни.

Внезапно, отдышавшись от воя, товарищ спрашивает:

– Как там твой медиевист?

Это он про сына старшего спрашивает.

– Отлично! – отвечаю. – Как твоя философ? – Я ведь ехидный. Отдать девушку на философский факультет – это же как в омут бросить.

И вмастил своим вопросом, ох вмастил… Товарищ пошуршал (бумажку разворачивал, думаю) и сочно, весомо произнёс:

– Не жалуемся. Тема у неё интереснейшая. Эвгемеризм Фульгенция…

Я по-крокодильи прикрыл веки, помолчал.

– Господи, как же это интересно, – с интонацией не справился. – Ты в баню приедешь? – Кашлянул. – Приедешь?..

И руку разжал, свободную от телефона.

А на ладони – следы от ногтей.

Папанин и Курчатов

Советский полярник и дважды Герой Советского Союза Иван Дмитриевич Папанин в 1920 году работал комендантом Крымской ЧК. И следователем ещё в той же ЧК работал.

Работа в Крымской ЧК в 1920 году была не очень простой, скорее даже очень напряжённой. Не все врангелевцы успели эвакуироваться в Турцию.

И вот к следователю Папанину привели очередного подозреваемого врангелевца. Молодого ещё, лет восемнадцати. А Папанин Иван Дмитриевич уже подписал сегодня довольно много дел на окончательный расстрел, уже как-то был утомлён. Посмотрел на восемнадцатилетнего подозреваемого врангелевца, возьми да и отпусти его:

– Учишься где? На физика? Учись хорошо, пригодишься!

Так, собственно, и познакомились будущий дважды Герой Советского Союза Иван Дмитриевич Папанин и грядущий трижды Герой Социалистического труда Игорь Васильевич Курчатов.

Наверняка это легенда. Наверняка неправда. Просто в 1920 году, в ноябре, Папанин и Курчатов пребывали в одном городе. Один – следователь ЧК, второй только поступил на физмат Таврического университета.

Я о другом. Когда я совсем недавно рассказал эту историю, что-то там иллюстрируя, из поседевшего за время моей речи зала раздался единственный вопрос:

– А кто эти люди?..

Старость наступает тогда, когда твой мир и мир остальных людей пересекаются только на уровне разговорника для туристов.

Королевская семья

Чем меня утешает в потоке страданий бытовой жизни британская королевская семья?

Тем, что она дешевая в содержании. 61 пенс в год с носа каждого подданного – и вот, на тебе: кино и Виндзоры нон-стоп. За стоимость пачки молока тебя развлекут на высоком культурном уровне.

То есть не просто дешевая в содержании, а ещё и интересная семья. Плюс доход от неё какой-никакой, а падает в общественную копилку.

Если у меня спросят, чем бы я хотел заниматься на пенсии, кого бы я хотел, например, разводить, я отвечу строго и искренне: я бы разводил королевские дома и заселял ими пустующие земли.

Как только заведётся на пустоши какой королёк с семейством – пустошь преображается в мгновение. Туристы, сувениры, фотокарточки по пятьсот рублей с автографом. А там и сериал, понятно.

А если к разведению монархов средней удойности присоединить селекцию градообразующих маньяков, то закат моих дней видится мне пышным.

Афанасий Степанович

Вокруг моего горного островного домика растут сосны. В соснах живут попугаи. Соснотовидные попугаи. Или сосёночные. Их до ужаса много во всём: в количестве, в криках, в темпераменте и всяких шкурках и огрызках, которые они мечут. Представить себе, что у тебя над головой живет табор крошечных цыган, может каждый.

Как и полагается при соседстве высокоразвитых цивилизаций, мы переняли у попугаев многое. В первую очередь, привычку орать друг на друга, широко распахнув глаза.

Среди моих соснотовидных (сосёночных) попугаев выделяется Афанасий Степанович. У него одна нога. Каждый, близко знакомый с Афанасием Степановичем, убеждён, что вторую ногу Афанасий Степанович отгрыз себе сам. Может, на спор. Может, просто так.

Такой он вот человек – попугай. Ко мне относится хорошо.

Сегодня Афанасий Степанович поразил меня филигранным изображением звука разлетающихся городков. Я тут завел моду – играть в городки с приятелями. Возможность замахнуться и бросить дубину в сторону родных – это приятная редкость в городских условиях. Афанасий Степанович щелкал так, что я потянулся с балкона смотреть: кто?! без меня?! Подождите! Чуть не навернулся.

Спустился к утреннему кофе. Поорал на собравшихся, побегал вразвалку туда-сюда, заложив руки за спину. Стал жрать печенье, крутя головой.

Афанасий Степанович смотрел на меня из ветвей. Тоже печенье любит.

– Нет, Кеша! – сыпя печенье на жабо, вещал я. – Сто миллионов долларов не сделают тебя ближе к Богу! Но! Не расстраивайся! Но! Сто лимонов сделают тебя ближе к кладбищу! К такому шикарному кладбищу, что туда Христос приходит собирать цветы для букетов бедным детям. Так что, в принципе, твоя идея быть пенсионером и работать – она перспективная такая! Веники, тапочки, сколачивание ящиков… а там и сотня миллионов…

Вмешался Вавилоний Джонович. Сказал:

– Дядякеша! Это камчадальская фишка: купить себе «Ладу-Калину» и с этого момента считать, что Александр Македонский умер в нищете. Мы ценим только то, на чем сидим, что можем бить и что можем пропить за неделю. Семью любим. Уолл-стрит не для нас! Наш стартап – повстречать в тайге раненого почтальона…

И покивал.

Вавилоний Джонович больше всех перенял у Афанасия Степановича.

Страсти

Вот, к примеру, общение с эмоционально богатыми людьми. Ну, у которых всё кипит, переливается и горит огнём в глазах. Открываешь им дверь, и тебя отшвыривает к стене волной чувств и страстей. Сползаешь спиной по пальто, а тебя накрывает вал переживаний. И это если эмоциональные гости трезвые пришли. В противном случае дверь сносит с петель, как только они во дворе нарисуются, искря, озонируя ночь и фонтанируя репликами.

Мне с такими людьми трудно. «Передайте мне рыбу, пожалуйста!» – а у самого волосы дыбом и вилка в руке дрожит. Трудно с такими. Но в последнее время обратил внимание, что если смотришь в пятидесятый раз «Унесённые ветром» и, соответственно, в пятидесятый раз видишь горящую Атланту, то уже и не очень жарко тебе.

– Какую вам, мать, рыбу?! – орёшь в ответ так, что изо рта летят лук, куски селёдки и малосольных огурчиков. Перегибаешься через стол к спрашивающему. Желательно при этом дубасить рукояткой ножа по столу. – Какой вам, говорю-слышь, рыбы?! Стерлядки, да, стерлядки?!

И над головой лампочка так – «дзынх»…

– Это было в Чили! – продолжаешь орать и дубасить. – Мы получили приказ адмиралтейства взорвать свой крейсер! Понял? Да?! Динамит! Я в белом кителе! На мостике! Без руки! Зубами, слышь, зубами – вот этими вот, смотри! Видишь, да?! Этими! Перевожу на «самый полный»! Торпеда! Вспышка! Вторая! Вспышка! Пламя лижет ленточки! Мимо летят части экипажа! Якорь со свистом! Вот так вот – фсшвить! Якорь! Кровавый прибой, бинты, пробковые койки… Очнулся в Гамбурге, второй год работаю швейцаром! Немецкого не знаю! И, слышь, уже брюнетом очнулся! В зоопарке! Ночью! С осколком в спине! Вам какого-нибудь салата предложить?! Прохладительных напитков: морс? крюшон?!

Только так!

Фото во сне

Самое поразительное, что люди, фотографирующие на телефон свою еду в ресторане, воспринимаются нами вне больничных стен, где им самое место, совершенно нормально.

Я бы пристроил ещё этажей десять в отделении матёрой дурологии, чтобы с удобством и покоем разместить там по специфике граждан, фотографирующих то, что они сейчас едят, товарищей, фотографирующих свои ноги, господ-фотографов спящего меня.

Проснулся от чужого смеха. Обычно я просыпаюсь от собственного. А тут чужой.

Насторожился.

Любой, представив себе, что вот он лежит, доверчивый и беззащитный, а над ним раздаётся чужое повизгивание, обязан встревожиться. На всякий случай.

Я не просто встревожился, а и нахмурился. Пообещал фотографам, что последний кадр, который обнаружат на их телефонах, им совершенно не понравится. Что я засуну их телефоны туда и так сильно, что последние фотографии в них, все как одна, будут называться «Свет в конце туннеля».

– Всем должно быть понятно, мои дорогие, что фотографировать меня можно только с письменного разрешения градоначальства, в лёгкой вуали, при свете свечи. Чтоб, значит, красиво и с духовностью, – говорил я, методично подламывая дверь, за которой укрылись паникующие папарацци. – Сейчас будут щепки, глаза прикройте.

Организатор

В Интернете, склонном, как известно, к поощрению любых отклонений, я чувствую себя очень уютно. Давно хотел об этом сказать.

Дальше речь пойдёт о другом, конечно.

Я мгновенно обустраиваюсь на новом месте. Окружающие меня люди неоднократно убеждались в этом. Только прислонили на минуту к забору, придав моей вынужденной позе некую выразительность, только отвернулись, вытянувшись во фрунт перед проезжающим правоохранительным разъездом, а обернулись – я уже сижу перед расстеленной газетой, на газете миски, бутылки, кастрюля с паром из Везувия, на шее у меня трепещет импровизированная салфетка из соседской занавески, я щурюсь на солнце, обколупывая с неясной улыбкой невесть откуда взявшиеся калённые в углях куриные яйца. На коленях моих обмирает хозяйка занавески, не веря подвалившему счастью. А я всем своим крепко сбитым домашним видом олицетворяю торжество природы.

– Джон! – упрекают меня часто мои спутники. – Оставишь тебя без присмотра на полчаса, возвращаешься, а вокруг тебя уже голуби, уже назначаются свидания, уже рынок ковров и фаянса организован, уже фотографируются в фатах и туфлях с загнутыми носами, все потные, орут, торгуются, а ты смотришь на всё это громокипение глазами отца-основателя… Вчера ведь орал, бегая по пирсу: «Не оставляйте меня здесь, родненькие! Я всё верну обратно! Чувства можно воскресить!» А теперь тебя отсюда и не выдернешь!..

Это так все, да. Но иногда надо скрываться от людей и мне.

У меня строгий принцип: как только в мою честь называют местный бар, я уезжаю из города. Потому как совершенно понятно, что потом пойдут именования в твою честь мясистых, не всегда, кстати, моих детей. Потом кривеньких улиц. Потом появятся тощенькие самозванцы, которые лестью будут водить за собой толпы, врать бессмыслицы, чудодесить перед камерами и бесов гонять с лукавыми тоненькими причитаниями: «Хлыщу, хлыщу, рая ищу!» Фельетоны начнутся, из музея за мной приедут с сетями…

Ухожу я обычно утром, по прохладе, спорым суворовским шагом, посыпая следы смесью махорки с перцем. По дороге бросаю на берегу записку: «Прощевайте любезныя лихом мя не помните люблю всех тут но не могу уж я боле и изнемог а надоели вы мне как собаки или кто там ещё».

Ниже по течению выбрасываю припасённый сапог.

Не люблю, чтобы надеялись, чтобы ждали, не знаю, бегали к почте, в розыск объявляли. Что там ещё бабы-то делают?

Два взгляда

1. …Утра луч

Из-за усталых, бледных туч

Блеснул над тихою столицей

И не нашёл уже следов

Беды вчерашней; багряницей

Уже покрыто было зло,

В порядок прежний всё вошло.

2. Первые лучи солнца, озарив печальную картину разрушений, были свидетелями благотворения и сострадания… Вера и благость Всевышнего, излившаяся из сердца великодушного монарха, принесли первое утешение несчастным… В первые сутки уже не было в столице ни одного человека без пищи и крова.


Первый отрывок взят из «Медного всадника» Пушкина. Второй – из статьи Фаддея Булгарина. Пушкин читал статью Булгарина в книге Берха.

Первый отрывок является поэзией, в ней одеяние царя (багряница в одах Ломоносова) и луч солнца – это одно и то же.

Второй отрывок современники и поздние критики уверенно полагают проявлением угодничества, беспринципности и рептильности.

На следующий день после ноябрьского наводнения в Петербурге 1824 года по городу лежали неубранные трупы.

Названия

Сегодня в физкультурном кружке обратил внимание, как чудно хороши девушки вокруг. Светски содрогаясь, следил за ними, как в бреду тифозном. Все как-то… целокупно, тугомясо и чудесно, что ли. Это первый признак того, что какие-то гормоны ещё поступают мне в кровь, какая-то тайная полукитайская фабричка внутри меня химичит у чанов, хихикает и самогонит в три смены.

С другой же стороны, если я смотрел сегодня на девушек, которые, как я понял, теперь поголовно приседают, то нагрузка моя недостаточна. А куда больше-то? Я и так пластаюсь как не знаю что! Зловещая цепочка вырисовывается, зловещая…

Но от злобствований, понятно, все равно не удержался. Не поверите, но одна девушка в гусарских с вышивкой лосинах и со штангой на нецелованных плечах делала реверансы, не знаю, как правильно, книксены. Перед зеркалом. Чёлочка мокренькая, хвостик мокренький, ножки трясутся, а упорно книксирует, что тебе мадам Безухова Е. В. на батарейках. Ытц-ытц-ытц!

Спросил название диковинного упражнения, сослался на то, что крайне впечатлён. Названия у упражнения не было. Немедленно присвоил свое имя выпаду. Выпад Шемякина. Вслед за открытыми мной на прошлой неделе синдромом Шемякина и лососем Шемякина, выпад Шемякина – достойный вклад в копилку.

Всему непонятному и неприятному присваивайте свое имя. Рекомендую. Поймете, простите, полюбите.

На Канарах живут тараканы Шемякина (бывшие огромные противные твари насекомые, лютые тараканы с липким чёрным помётом, а теперь верные друзья и симпатичные слушатели). Крыса Шемякина огромная живёт у меня за городом, рядом с соседями Шемякина, особым подвидом человечества. Раньше крыса меня содрогала, следы её мерил, пальцы растопыривая. Савелию Парменычу крыса чуть палец не отхватила. Бодрая и гнусная такая тварь была. А стала крысой Шемякина, сразу обнаружила в себе черты эстетического благородства, проявлять стала шарм и лукавую загадочность. Не жрёт рыбные пельмени, например. Ну разве не прелесть? Разборчивость в моей деревне – признак окончания техникума, кстати.

Это дело с присвоением имени очень помогает. Не можешь продать, задавить петлей, предать, обменять или засолить, а что-то делать надо – смело называй своим именем. Фамилия не подведёт, утешит, облагородит и причешет.

Спасать

Бывает, вот бегут к тебе люди на помощь! Сначала звонят, конечно. Взволнованы все. Потом решительно едут тебя спасать. Кто откуда, конечно. Самолёты, товарные составы, караваны осликов. Мчатся выручать тебя из беды.

И вот бывает ведь так, да? Смотришь на прибывших тебя спасать, ты к утреннему чаю спустился, тапочки кожаные у тебя тонкие, монограмма на кармане халата, легкий загар… И смотришь, повторю, на людей, которые бросили все дела, все заботы свои и примчались беду от тебя отводить. Понимая с отчаянностью и постепенно, что перед тобой просто мазохисты разной степени потёртости. А не герои из сказки, как ты мечтал каких-то сорок лет назад. То есть приехали к тебе те, кому нравится проигрывать, униженным быть не в диковину, кому боль и стыд – лучшая награда, кому поражение – за бонус.

– Наталья Павловна! Ещё пять приборов ставьте! – это громко кричишь в зале.

А сам к телефону в коридоре – шмыгсь. И, прикрывая рукой трубку, отрывисто:

– …На все условия, говорю… да… безоговорочная…

Потом к гостям с улыбкой герцога в изгнании выходишь, весело шутишь, треплешь собеседников по залыселым головам, помнящим венки триумфов. На душе так хорошо. Солнце по-разному, оказывается, смотрится на столовых приборах и натёртом паркете. Вспоминаешь со спасителями своими разное из героического прошлого (полные разгромы, чёткие отступления, красивые сдачи). Ну, это как при капитуляции в Йорктауне под пушки Вашингтона англичане послали барабанить сдачу мальчика двенадцати лет, очень трогательного. Паричок ему подобрали.

Короче, надо тянуть время, пока за спасителями их родные не заедут, а у кого родни нет – того медики подберут. Тоже, кстати, выехали.

Вай-фай

Когда устанавливали в домике WI-FI, то я ведь и не предполагал, что через моё немолодое, но ладное тело будут проноситься какие-то фильмы про зомби, про упырей и про грешащих людей без исподнего.

Какие-то сообщения чатов через меня будут проноситься, калеча чмоками и лайками мембраны или что там у меня в утробе, не знаю, нежные структуры и нервные переплетения.

Сегодня внезапно осознал этот зловещий факт. Засел мокрым кулём в кабинете. Посмотрел на мобильный. Понял, что меня пронзают ещё и многочасовые юношеские и девушкинские беседы.

Держась за щёки, сидел до получаса молча. Шапочка из фольги, символ бытового безумия, внезапно показалась мне удивительно удачным решением.

Тут недавно донесли мне про одного безумца в фольговой шапочке, который всем докладывал, что его соседи облучают. То есть типичный случай такой. Слава богу, у соседей нашли сорок, что ли, микроволновок, коварно направленных в сторону облучаемого безумца. А то и не знаю, что бы случилось.

Когда я на заре человеческой истории работал старшим истопником в градоначальстве, меня засадили на приём граждан.

Кто попрётся в градоначальство на приём? Понятно, что счастливцев, которые несли бы мне свою радость, хотели бы поделиться удачей и принести детей под моё благословение, на приём приходило не очень много. С деньгами вообще никто не приходил.

В основном ко мне бодро шествовали беды, кручины, боль, холод, делириум, бедность, жажда и безумие. В разных человеческих обличьях. К концу приёма я выл и плакал сильнее, чем зашедшие.

Приходил ко мне раз семь изобретатель системы прыжков с высоты. Гарантировал, что по его схеме можно прыгать с десятого этажа. И не просто прыгать, но и уцелеть при этом. Было много рисунков, стрелок и цифр.

На восьмой раз я открыл окно в своём кабинете и с надеждой посмотрел на гения. Этаж был второй, но высокий. Под окнами стояла моя машина, личная. Не пожалел я тогда её. Сжимая пульсирующую голову, подумал: бог с ней, с машиной, не убился бы только насмерть этот кудесник.

Посетитель отошёл к двери для разбега, я зажмурился. Открыл глаза, когда дверь радостно хлопнула, сигнализируя, что визит закончен.

Потом этот же гражданин приходил ко мне с системой абсолютно нового дыхания. Чтобы под водой до десяти минут, с ножом, к вражеским защитным сетям, во мгле Гудзона, верхом на дельфине Наташа. Но я уже был закалённым, надел на надежду мира противогаз, взятый из комитета по гражданской обороне, и умело пережал шланг. Больше я гения не видел, но мне рассказывали, что его система дыхания сейчас используется в оздоровительном комплексе «М-П.». Не удивлён, кстати, не удивлён.

Приходила ко мне бабуля. Соседи систематически травили воду в кране. Горечь в воде была сильная. И всё-всё у бабушки болело, ломило и ёкало. Снял с себя крестик, протянул баушке и, по-ангельски взмахнув ресницами, пропел в благости, что беда её теперь и не беда вовсе. Что с крестиком во рту она может отравленную воду пить и от того только целеть и здороветь на глазах.

Через два дня получил гонорар – банку сметаны трёхлитровую. В сметане оказалось немного битого стекла. Видно, что помогло средство, бабка начала соображать более здраво. Прикинула, что конкуренты в исправлении воды ей ни к чему. Сама может эту тему поднять без натуги.

И вот меня, такого восхитительно находчивого и наделённого всеми 67 признаками мудроты, теперь терзают смешные вай-фай фобии.

Меня настигло возмездие, вот что я скажу.

Рентген

Нажрался с утра контраста для рентгена.

Студентам меня показывали. Я болтал ногами, сидя на рентгеновском столе, который сначала был стеночкой, а потом – раз! – и стол! От быстроты метаморфозы опешил. Но виду не подал, смотрел на всех остро, умно, отвечал на все вопросы, врал и выкручивался.

Ещё ворочался и так и эдак, повинуясь приказам, доносящимся из стены. Голос из стены требовал от меня много рискованных позиций. Студенчество, надеюсь, фиксировало. Красота же покидает мир. А я так изгибался, что многие бы охотно платили деньги за любование пластическим этюдом полнокровного клоуна под животворными лучами святого Рентгена.

Если бы у людей были деньги, я жил бы совсем, говорю, иначе.

Раствор для контрастности берут полной ложкой из корытца. Надо ложкой подколупывать подсохший медикамент.

Ложку велели принести с собой. Я, понятно, забыл. Но на первом этаже клиники работает теплая питательная столовая, по углам которой студентки переодеваются из мирского в эскулапское. Пропихивая третью ложечку в рукав, засмотрелся. Потом вспомнил, что велели и стакан принести. Отбежал за стаканом.

Оказывается, до сих пор компот разливают. Выбрал с сухофруктами. Сухофрукты переживут цивилизацию. Не изменились с 1975 года совсем. Траурные черные груши, размочаленный чернослив, размокшие дольки яблок, суетливый изюм. Как будто и не было крушения империй, царств и пророков.

Крикнул с воодушевлением: «Николай, я заплачу сейчас!» – и в сторону, сжимая стакан. Выхлопывая ладонью остатки сухофруктов, загрустил, что совсем никакого Николая и не знаю.

В кабинете облучения язв над корытцем с контрастом бумажка. На бумажке просьба уважаемым коллегам не разбрызгивать раствор на зеркало. Зеркала, кстати, никакого и не было. Зато была бабушка, которую, наверное, забыли в кабинете предыдущие исследователи старушечьих сокровенных глубин.

Бабушка сидела в углу исследовательской каморки. Под табличкой «Рентгеновский кабинет установлен по распоряжению губернатора Самарской области в 2006 году». Удобно старушечка расположилась.

Я вроде как поклонился ей в пояс.

Структура

Меня окружают романтики. Вчера меня зажал в углу конкурент по церковной паперти, на которой я жую восковые свечи и пророчу на разные голоса про силу гнева Господнего.

– Джон, никогда! никогда! – говорил конкурент голосом опытного сердца. – Никогда не храни сало в морозильнике! Так нельзя, пойми! Вода замерзает и разрывает нежную структуру сала, калечит его… Ты семейный, должен понять, как это бывает!

Разевая рот в беззвучном крике, пришёл домой, волоча котомку по первому снегу.

Кошелёк

Обедая в деликатесной харчевне, с липким ужасом осознал, что оставил свой кошелёк дома. Манто своё брезентовое накинул, когда пора настала, а наличность оставил у зеркала в прихожей, до того собой залюбовался.

Механически, как варан с острова Комодо, рвал белоснежными зубами мясо, лихорадочно соображая о бегстве через окно.

Потом мысль сместилась в сторону моего возможного долгового рабства в заведении. Потому как стёкла в заведении были удачно для хозяев декорированы прутьями из чугуна. Пригорюнившись, воображал себе свою жизнь в качестве посудного мальчика, и как буфетчик Трифон будет трепать мои кудри за разбитый водочный полуштоф. А потом меня заприметит какая-нибудь статная вдова и начнёт делать мне в посудной комнате разнообразный плезир и даже весьма забавный кунштюк, пока я буду торопливо жевать принесённый ею для такого случая румяный калач. Потом я начну играть гостям на балалайке. Командированные из Елабуги будут кидать в меня огрызки и мазать моё унылое лицо горчицей. Зимой я буду бегать за извозчиками, разнося им меж загаженных сугробов чай за десять копеек…

И неизвестно, чем бы мои сладкие мечтания завершились: смертию ли от легавой пули в пахучем магазине братьев Ралле или же карьерой сизоносого будошника у вокзальной площади, но углядели меня, сжавшегося под фикусом, мои бывшие коллеги – чиновники местного градоначальства, и с этого момента всё и пошло под откос…

Я такой лукавый.

Косметический кабинет

Племянницы просили забрать их из косметического кабинета и отвезти на девичник. Кто-то там из их подруг замуж выходит. И поэтому по укоренившейся моде молодые девушки на девичнике будут изображать из себя старых шалав накануне неминуемого развода: трогать мужской срам, пить из горла, петь в полуприседе и визжать.

Противостоять этому безумно, возглавлять стыдно, присутствовать опасно, испортить невозможно.

Дожидаясь кровинок своих, сел в салоне на диван для ожидания. Ну, как сел – провалился в диван, ахнув, что тебе горничная в опытных руках. Мягкость дивана неописуемая была. Руками уцепился за столик с журналами, чтобы диван не засосал меня до самого вкусного.

В таком положении увидела меня чиновник областного правительства, которая, конечно, по служебным делам заехала за уколами. Чиновник – очень красивая женщина и давно меня не любит. С такими женщинами надо встречаться редко, и желательно, чтобы её при этой встрече выволакивали за ноги из клуба для матросов, а ты проезжал в белой шляпе верхом на вороном коне. А в этот раз встреча вышла какая-то совсем уж.

– Здравствуйте, Джон Александрович! – пропела сверху прекрасная чиновник. В голосе её изнывал в сахарном сиропе великолепный век. – На процедуры пришли? Я считаю, что вам давно пора…

Вагон

Встречал на вокзале родственников.

Зашёл в вагон. Признак деревенской зажиточности, эстетика справного кулачества – жарко натопленная изба, – диктует понятия о комфорте в РЖД. Занавески из плюша. Оборки. Занавесочки в сборку. Витые шнуры какие-то. Подстаканники. Особенно впечатлила какая-то полуикона в красном углу купе. Не икона, а такая литография душевная св. Алексия Московского. В рамке на шурупах – чтобы не упёрли богомольцы, значит. Не хватает только граммофона, рыжиков в миске, пьяных колчаковцев и связанной комсомолки на полу. По виду бредущих по перрону приезжих сразу видно, кто в каком вагоне ехал. Люди из зажиточных вагонов краснолицы и диковаты взором. Видно, угорели несколько.

С другой стороны, меня и хайтек не очень устраивает. Не то чтобы я был капризен. Просто в японском экспрессе зашёл я в безжалостный сортир. Сплошной минимализм и кнопки. И поясняющие картинки. Картинки для японцев. Они и не такое видели в своих комиксах. Над одной кнопкой был изображён человек, у которого из задницы торчал костыль. Намёка не понял.

Нажал на кнопку побезобидней – запахло лесом. Рано, думаю, не время ещё для хвойных ароматов.

Нажал другую – помещение заполнилось звуками струящегося водопада. Сочетание запаха тайги, звука водопада и голубой подсветки настраивало на мирный беглокаторжанский лад. Вроде как к Байкалу вышел, пробравшись с Акатуя.

Нажал сразу на все кнопки. Вытирая семью выпавшими салфетками жидкое мыло двух видов с очков, впал в азарт, нажал ещё пару окончательных кнопок. Двери разъехались в стороны, а из стены выпал дефибриллятор. Погодя выпала телефонная трубка. С кнопкой!

Трубку запихнул обратно. Нажал на кнопки, которые успели погаснуть. Ничего! Нажал ещё раз, запихивая свободной рукой дефибриллятор. Двери съехались. Звуки струй стихли. Унитаз развернулся на 90 градусов против часовой стрелки.

Забоялся катапультирования. Выбрался из диаволовых чертогов, позабыв, зачем заходил.

Надеюсь, подозрения, что я своим хаотическим поведением с кнопками сместил с орбиты пару-тройку спутников связи, беспочвенны.

Лысенко и Бакунин

Думал о Трофиме Лысенко. В его взглядах много созвучного моим настроениям.

Чтобы переродиться, достаточно свободы воли. Чтобы переродить какое-нибудь растение, достаточно его мучить день-деньской, советуясь с прорезиненными коллегами в курилке. Чтобы животное стало полезным, надо создать ему такие дивные условия, чтобы животное само, выпучившись на плакат и дыша паром, доилось с разбегу.

А генетики-детерминисты – от их учения веет какой-то заведомой обречённостью для всех, кроме самих генетиков. Сами-то они не пропадут – знай себе скрещивай пауков с помидорами… А в этом скрещивании нет никакой полезной фантазии, чистый механицизм. Стыдно за них!

Ты создай помидору условия, вступи с ним в диалог, спорь, терзай, приручи его!

Нет помидора? Приручай человека иностранного! Он тот же помидор, только поскучнее.

Только русский может приехать в Швейцарию и создать среди швейцарских мастеров по изготовлению швейцарских часов союз неистовых анархистов. Федерацию кантона Юра.

Сидят по мастерским дядечки, всю жизнь на часовой мануфактуре, в глазу увеличительное стекло, винтики, пружинки, шестерёночки. За окнами – Альпы. Сливки всякие. Фаянсовые кувшинчики в цветочек. Собирают часики. Тик-так. В пальцах отвёрточки. Ти-ши-на. 1871 год.

И тут дверь распахивается. Влетает русский Бакунин. На плече вещевой мешок: картофель, книга, чужой глазной протез, соль.

– Шта?! – спрашивает из дикой бороды, глаз дергается. – Пора?! Пора!!!

И швейцарские часовщики такие хором:

– Господи! Наконец-то!!!

Встают. Разгибают согбенные спины. Трут глаза. Пытаются рассмотреть говорящее пятно в двери.

А Бакунин так:

– Ну вот!!! Стало быть, это… вот… тут… – Потоптался. – За мной погоня вообще-то… Вы как тут? – Пауза. – Так вот… в таком роде… в таком вот роде!.. это… долой!!! – Через десять минут молчания под тиканье часов с кукушечкой: – Пора мне. Вы тут… активней, что ли… Не желаете купить номер «Арбайтер цайтунг»? Недорого вообще-то… Или брошюры… Есть интересные… Ладно!

И с криком «АНАРХИЯ!» аккуратно выходит, прислонив к стене ранее выбитую дверь.

Потом снова голову в проём просовывает:

– И садитесь уже… или поморгайте, что ли… всё! до встречи!

Только этим фактом могу объяснить цены в часовом магазине, в который вчера вошёл в красной рубахе.

Они, часовщики эти, долбанулися. Проморгаться от ценников невозможно. Сразу понятно, что Луи Улисс Шопар активно орал на конгрессе швейцарских анархистов в отеле «Баланс».

Анархисты-часовщики снабжали часами русских императоров, русскую армию и русскую политическую полицию. Ясно, что сказалось это обстоятельство на всех. Достаёт государь император часы, крышка мягко открывается, а за драгоценным стеклом – Бакунин в красном пламени корчится и рукой манит.

Щёлкает крышка.

– Да пропади всё пропадом… твою ж маман… – шепчет государь.

Новыми часами пошёл хвастаться к соседям.

– Какого хрена?! – спросили соседи хором.

Они немного чопорные у меня. Стоят на крыльце полным семейством. Два часа ночи, сколько можно, как это невыносимо – и всё такое прочее говорят.

– Да шучу я так! – с обидой сказал, в воротах оборотясь. – Надо как-то по-человечески жить! Смешные вы люди…

Недопонимание

Как-то я выходил из церкви и какой-то профессионально симпатичной старушке у паперти дал денежку.

При этом ведь обязательно надо что-то сказать. Просто так дать денег у меня не получается.

Я и сказал:

– Помолитесь за раба божьего Джона.

Баушка посмотрела на меня небесным взором и, перекрестившись, сладко пропела:

– Царствие небесное рабу божьему Джону!

Такси

Иногда, под воздействием необоримых обстоятельств, мне приходится вызывать себе такси.

Я консервативен по природе и пуглив по убеждению, я вызываю такси одной компании.

Годами.

Естественно, в компании меня уже все знают. Даже не по голосу узнают, а по первому моему сталинскому покашливанию в тяжёлую эбонитовую трубку дизельного мобильного телефона. Выхлопы от моего телефона несколько поддушивают, в горле попервоначалу першит от солярного выхлопа.

Ах, говорят, вашсиясь, не извольте сомневаться, домчим сей же секунд, надевайте уже калошки-с, на улице дождик имеется, премного благодарны-с, доброго здоровьичка!

И вот уже я, хрустя утренней луковицей и кутаясь в уютную мамкину шаль с кистями, бегу, разбрызгивая лужи, к лимузину. По дороге к авто, конечно, диктую сопровождающим ценные мысли, привычно исцеляю золотушных, на подворье звон гудит, отец Паисий наяривает на колоколенке, народ валится вповалку, над головой тоненький нимб трепещет, на калошах – крылышки.

А в авто таксишном сидит водитель. Не курит, слушает Бартольди, имеет вид справного гвардейца-семёновца, пахнет свежестью морозного утра и крепеньким яблочком. Гони, задорно кричу, отсель меня, послушливый шоффэр! Умчи меня, олень, в свою страну оленью! Ну или в моё присутствие, где я граблю вдовиц и разоряю благородные семейства под щёлканье счёт! Или к цыганам, в Разгуляево! Только давай побыстрее и подальше отсюда!

А сам смеюсь при этом звонко, что тебе валдайский колокольчик.

И так продолжалось, повторю, годами. Потому как к самостоятельному вождению никакой страсти я не испытываю. А если и выезжаю на большой тракт самостоятельно, то предварительно режу до семи жертвенных козлов прям во дворе и щедро омываюсь месмерическими волнами. И то эти действенные меры не всегда помогают. Иной раз чей-то череп на капоте привезёшь, или погоня по буеракам за мной случается, или ещё какая хрень в таком вот авантюрном духе. Хотя я стараюсь ехать правильно и руль держу не только руками, но ещё и правой ногой несколько так, вообразите, подруливаю, и кричу в окна пронзительно, и всё что хошь… Стиль вождения такой – «весёлый горилла Джимми, гордость лондонского зверинца».

Из-за этого очень часто такси. В котором, вы помните, меня все знают и даже, не побоюсь этого определения, ценят и холят скидками, и даже сделали мне комплеман от заведения – карточку почётного клиента на золоте с бургонским таким отливом, в тон мамкиной шали.

И машины в этой компании хорошие. И диспетчера приветливые, даже в три утра (см. «К цыганам! В Разгуляево!»). И всё, в принципе, неплохо в этой компании…

А не буду я к этой компании больше обращаться. Стала она для меня как постылая и сварливая няня.

Привычка есть у местных шофёров-таксистов: выражать свой респект к пассажиру тем, чтобы безостановочно с пассажиром разговаривать. О том о сём… Ну, о чём обычно разговаривает таксист? О политике да о собственных проблемах. Был один – так он стихи мне собственные читать пробовал по дороге в аэропорт, между лесопосадками. Мне так жутко стало. Ведь даже луны на небе не было. А в салоне стихи звучат. И до аэропорта ещё минут сорок ехать. Ладно, что до смертоубийства дело не дошло. Хотя в самолёте ко мне даже пилоты подбегали, расталкивая пассажиров. Старушка одна всё плакала, остановиться не могла, на меня глядючи.

Другой жаловался мне на здоровье своё. Сам он был боксёром в юности, поэтому букет телесных страданий имел внушительный. Зимой он, например, не мог дышать. Из-за того, что нос перебит в семнадцати местах и к дыханию воздухом не очень годится, а зубы обколоты в боксёрских поединках и от холода болят, из-за чего рот для дыхания исключается тоже. Плюс что-то там с селезёнкой. Печень. Отслоение сетчатки в левом глазу. И руки немеют в запястьях. Ломота в руках. Шея в двух местах на винтах. Колено меж пластинами.

Третий был из деревни. А в деревне житьё не очень. Погибает деревня-кормилица. Все родственники в скорбной очерёдности помирали у третьего. В марте дедушка отошед. Перед Пасхой снесли на погост брата двоюродного. На Девятое мая угорели в бане свояки. К сентябрю тётка (отравление) и племянница (отравление на поминках тётки). Я даже привыкать стал к этому скорбному ряду. Бывало, откроешь дверцу, сядешь в салон да и спросишь негромко и скорбно: «Кто?»

Четвёртый был демократом первой волны и работал даже депутатом районного совета в 91-м. Тут тебе и рассказы про то, как находил он в подсобках магазинов до семи кило утаённого мафией масла сливочного, консервы рыбные, два кило сырокопчёной колбасы. Тут тебе и конспективный анализ судеб России. Тут тебе и Путин, тут тебе и белка со свистком.

Пятый заикался. Его я любил больше всех. Под его речи было удобно понимать, что такое наркотики. В ночной клуб приезжал уже разогретый, со скошенными к переносице глазами, ко мне многие в вип-зоне потом подходили, негромко спрашивали, где брал.

Всё! Отказываюсь я от такого счастья. Хотя такси было очень хорошим.

Простите за всё.

Неглухой Бетховен

Как мне все обрадовались на работе!

Мне все очень обрадовались. Такого отрепетированного восторга и не упомню. Вот, казалось, ещё минута-другая – и из задниц сотрудников полетят весёлые искры и конфетти-звёздочки. Или не из задниц, я не очень в курсе, где они там у них хранятся.

Прелесть моей эмоциональной глухоты очевидна. Вспомним Бетховена с его пресловутой глухотой. Ведь дома у Людвига мог стоять совершенно расстроенный рояль, половина клавиш вообще могла западать, в нутре у инструмента могли храниться готовые к закладке в ломбард вещи, картошка, что угодно, говоря короче. Будь у Бетховена слух – ситуация могла бы быть признанной трагичной, Бетховен скитался бы по зажиточным друзьям, клянча и надоедая. От него запирали бы музыкальные салоны, с трудом пускали бы в церкви с органом. Гений часами стоял бы у музыкальных магазинов, плюща нос о витрины. Жизнь стала бы для него очень неприятной. Встречая на улице другого композитора из зажиточных, только бы зубами скрипел да завистью исходил. В музыке появились бы ноты злобы и подозрительности.

А ведь Бетховен был, как мне рассказывали, учеником Сальери. Далеко ли до греха?! Тут ведь крутятся неподалёку обладатели приличных роялей, другие ученики Антонио – вон, посмотрите, Лист да Шуберт. Последний вообще ни черта не видит, а дома три пианино стоят! Три!!! Как устоять?! Как удержаться?! Пришлось бы лезть в окно к автору карусельных вальсов, подтягиваясь на руках, зажимая во рту стамеску. Потом выкручиваться на следствии. Дальше саксонские рудничные шахты, сырость забоя и аккордеон по воскресеньям в кабинете начальника тюрьмы, на табурете под портретом Фридриха-Вильгельма. И разучивали бы мы теперь совсем другие произведения бетховенские: Симфонию номер 7 «Рудники», застольную песню «Немецкая амнистия», рапсодию «Треуголочка» и хор «Оперá».

Вышедши из заключения, а то и сбежав на этапе, брутальный аккордеонист Бетховен, почёсывая татуировки под жабо, принялся бы лютовать – такой характер. Скрывался бы в Альпах, в гулких ущельях наводил бы ужас на округу перебором клавиш. Сидите вы в своём шале и собираете часы с кукушкой. Вдруг дверь нараспашку – а там он! В шкуре с чужого плеча, вены оплетают жилистые руки, причёска с сосновыми иглами в волосах.

– Есть?! – спрашивает. – Чё пожрать?! Только тихо! Погоня за мной. Консерваторские выследили. Я их за версту услышал, как только они пюпитры свои достали. Сдали меня, понял?! Вебер заложил! Волшебный, блин, стрелок… Пусть хозяйка соберёт чего по-быстрому, мне ещё, папаша, рапсодию одну кончить надо, шалаву блудную…

Такая была бы судьба у Бетховена. Вот и сидите с распахнутым ртом, сжимая свою кукушечку, наслаждайтесь встречей с неглухим композитором.

А тут, как мы теперь понимаем, к счастью для многих, оглохший гений мог часами барабанить по расчерченной под клавиатуру доске и вызывать всеобщее умиление, выдавая одно за одним шедевральное наследие. Знай только наливай да нотные тетради заноси.

Вот так, примерно, и с моей психопатической бесчувственностью. Мне ведь всё равно на чём играть, что за люди ишачат на меня, искренни ли они или мерзко кривляются. Главное – есть доска. И мой богатейший внутренний мир.

Мечта

У меня есть мечты. Я их пробую продавать, и продаю очень удачно. Успешнее я продаю только веру в себя и надежды на свой счёт.

Желание отца Фёдора из «12 стульев» заиметь себе на склоне лет свечной заводик в Самаре всегда казалось мне трогательным. Воображение рисовало картины чистенькие и славные: аккуратные барабанчики наматывают на себя восковые колбаски. Кругом снуют опрятные богомольные свечкорезчицы. Руками взмахивают, фартуки новые. Гул такой пчелиный. Пасечное благолепие. Солнышко. Окна большие и чистые. Свечи заворачивают в особые бумажки. Укладывают в липовые духовитые ящички.

И контраст между постыдной суетой отца Фёдора и его мечтой казался мне тоже очень милым. Есть, мол, и у служителя-расстриги уютное место в душе. В котором живут мечты и покой. Поверх – мелочность, подворовывание колбасы, нарушение тайны исповеди, корысть. А в глубине – цветочный луг и восковые соты, огонёк свечи и глаза-умилёнки. Чай в блюдце. Полотенце на шее. Ложка с цветочным тянет ниточку сладкую. Сдоба этакая повсеместная. Матушка нестара ещё.

Потом я понял, что свечной заводик на одном восковом производстве не построить. Восковые свечи – дорогие. Да и кто бы их покупал в конце двадцатых годов? Староверы на пути к стройкам? Недодавленные камер-пажи?..

Ясно, что завод у отца Фёдора был бы стеариновый. И делали бы на нём стеариновые свечи. Они ярче, дешевле и как-то прогрессивнее.

А стеариновые свечи (я из-за Е. Г. Шемякиной теперь много читаю про свечи) – это совсем другое дело. Никакой идиллии медовой.

Вот о чем мечтал отец Фёдор? Вот какие картины рисовались ему на Кавказском хребте, в Баку и под верблюжьими плевками?

Объясню. Вы отметите, как у вас изменится отношение к мечтаниям религиозного деятеля.

Животное сало пастами и кусками варят на пару. Наваливают жир. Котёл. Сало обдирают неподалёку. Огонь. Жар. В сало льют кислоту. Серную. Крупный план – руки рабочего с бутылью. Язвы. Вонь. Кислота разъедает в сале волокна. Потом сало чавкающе отжимают гидравлическим прессом. Пресс ухает. Масло из цилиндров фонтанчиком. Чавканье. Свист пара. Лицо рабочего. Язвы. Ожоги. Жидкую часть сала – олеин – сгребают лопатами в одну сторону. Вонь. Стеарин (твердую часть) ловят в кипятке. Мат, визги отца Фёдора. Резиновые фартуки лоснятся. Кашель. Пары кислоты. Лампочка тусклая под потолком. Стеарин снова топят. Он тает, оплывает, сочится. Его начинают лить в другой чан. Тяжелый гуд изумрудных блестящих мух. Глаза рабочего – крупный план. Кадык.

Вот такая мечта голубая была у отца Фёдора.

Синдром хронической усталости

Прошли годы, над нашей дружной компанией уже настойчиво летают мухи, мы обветшали и заплыли, а я только укрепляюсь в сознании собственной мимолётной правоты.

Как-то вечером, за скромным, но питательным ужином при свечах мне стали рассказывать про синдром хронической усталости. Говорили страшное. Невозможность выспаться, постоянная апатия, тоска и томление.

Все сидевшие за столом страдали этим свирепым симптомом. Ну, кроме меня, конечно. Я страдал только от обжорства и слабо водил глазами по заставленной скатерти на предмет гурманства.

Когда рассказы о синдроме, косящем банки и министерства, достиг апогея и захотелось уже, встав на колени, петь от охватившего ужаса псалмы, я, отбросив в сторону крыло фазана, громко провозгласил:

– А вот у галерных каторжных был ли синдром хронической усталости?!

И немедля устремил на собутыльников огненный взор, известный любому искусствоведу по картине «Казнь протопопа Аввакума в Пустозёрске».

Далее последовала моя искромётная лекция, приведшая к моральному перерождению семи человек присутствующих, а еще троих настиг душевный катарсис, и они с воем кинулись в дождливую ночь, хоть и были на хорошем счету, работая официантами в харчевне, где, собственно, лекция их и застигла. Даже приглашённые девушки перестали налегать на шампанское, а одна накрыла своё декольте шёлковой шалью и даже захлопнула вечно открытый рот. Таней зовут, многие её знают, несмотря на расценки.

Я – крупнейший специалист по галерам. Эксперт с мировым именем. Если я распалюсь, то смертоносность моих лекций достигает 72 %. Выжившие иногда встречаются меж собой и молча пьют водку, мотая головами со следами неумелого домашнего электрошока.

Я люблю галеры – работящий коллектив, романтика мужского труда. Стоишь на мостике в пене брызг, ветер рвёт жабо, с треском складываешь подзорную трубу и, эдак поворотясь, говоришь:

– Голубчик! Утроить количество ударов – Али-паша уходит…

Как дела?

Я никогда не спрашиваю у людей-неродственников: «Как дела?»

Спрашиваю: «Что случилось?» – в крайнем случае.

Большинство обижаются страшно. Люди как-то не понимают, что главный вопрос, который им надо задавать: «Что ты сделал хорошего себе сегодня, вчера, за месяц, за последний год?» Но этот вопрос задавать нельзя, потому как будут слёзы и жалобы. А я не врач.

Если я спрошу: «Как дела?» – я услышу всё, что угодно, кроме того, что действительно важно. То есть будут слёзы и будут жалобы, только не про то слёзы, не на тех жалобы. А натуральные, честные спектакли про окружающий мир тьмы, непонимания и зависти я и сам ставить могу, и играть в них все роли, включая шум ветра за кулисой и кашель зрителей.

И ещё я никому из неродственников не рассказываю, как на самом деле складывается жизнь у меня.

Это вот устраивает всех. Парадокса здесь не вижу.

Имя

Не спится.

Когда спрашивают у меня неосторожные люди: «А вот как бы нам дочку назвать свою новорождённую?» – отвечаю всегда серьёзно, пригасив самокрутку о зажелтелый большой палец левой руки:

– Вы, говорю, Джоном её назовите. Какая бы ни уродилась, а, глядя на вас, особо от радости не запоёшь в предвкушении. – Тут я, стало быть, топор выдёргиваю из бревна, как бы случайно.

Пятый год тешу это бревно, всё никак не могу понять цель, но топор всегда под рукой, что по нашим краям плюс огроменный, размером с крест на кладбище. Во-вторых, уважение во стороны окружающих. Делом занят, загадочным, широкая душа. А в-третьих, бревна эти мне везут из чистого любопытного озорства круглую зиму. Я с летними брёвнами не работаю: не мой стиль, материал неподвластен часто замыслу, листву потом полдня сгребай.

А зимнее бревно – оно звонкое. По всей деревне – ор, пение, запах самогона, выхлопы от дизелей, мат, искры от проводки. А у меня на подворье – благостное такое тюк, и через минуту-другую – тюк-тюк. Я образ деревни создаю. Не Ленин, крашенный серебрянкой, у сельсовета, не рожи на Доске почёта, а я в работливой своей загадочности. Шестой кубометр тешу за три года. Первые два года возили ко мне лес неохотно, подозревали в безумии. А как справку выдали, так и другое дело.

Выхожу из-за забора всегда в задумчивости. Похожу туда, похожу обратно. Вдруг! В ворота! На ворота брус – и тюк-тюк-тюк. А дерево звонкое, отзывчивое. Оно же понимает древесным своим существом, кольцами вековыми, что Сергия Радонежского по рясе царапало в ордынскую муку, что если не я, то понятно – бензопила, пьяный хрен и пламя. А так лежишь среди духмяных стружек, небо голубое над тобой, лицо моё улыбчивое (дома позволяю себе улыбнуться брёвнам, семью редко балую).

Бывают у меня творческие застои. Сижу на пне, качаюсь, молчу, в глазах слёзы. Как отпустит – вновь встаю, глаза в одну точку, волосы над ушами в разные стороны, строго оправляю на себе кацавейку беличью, шапку немного на лоб, так выразительнее, и к древу моему любимому. Истерзанные куски выкидываю тайком. Отвожу в овраг. Не жгу в печи. Рука не поднимается.

– Так я к чему: девку называйте Джоном сразу и без раздумья, пока не отговорили все эти ваши бесноватые родственники. Девушка с именем Джон, – тут я топор со звоном в балясину – хрясь! – она не пропадёт, слышь, ты?! Понял?! Какая бы ни уродилась – центр внимания. Хромать не надо притворно! На фортепьяно плюнь, за сто вёрст будут приезжать – смотреть как на диковину. Каких у меня ещё два кубометра под навесом.

Отмечали

Отмечали день рождения нашего общего питомца и любимца О-ва.

Редко когда подвернётся такая удача: за чужой счёт наесться да ещё и наговорить другу правды. Обычно соединить две эти мечты в повседневной жизни трудно.

Да и когда соединяешь, тоже бывает не так уж весело. Одной рукой сжимаешь ложку и хлебаешь обжигающий борщ, визжа от наслаждения и боли, а второй рукой прикрываешь голову от мокрой тряпки хозяйки, которой рассказываешь про своё вчерашнее.

А вчера просто повезло, так всё удачно сложилось!

По степени остроты преступного удовольствия дружеский разговор «за правду» стоит сразу за яростным чесанием себя свёрнутой в жгут портянкой. Это когда табурет, гарнизон, лампочка на проводе, профиль Ленина на стене, ночь, а ты хреначишь портянкой между пальцами ног так, что клочья зудящей кожи во все стороны.

Не знаю, поймут ли меня люди умственных занятий.

Обычно не я первым начинаю правдивую беседу. От меня трудно добиться внятного ответа на вопрос «Который час?» без опасения выслушать трёхчасовую лекцию на постороннюю тему с антрактом, танцами и лимонадом меж розовых кустов. Плюс безалкогольное пиво язык мне развязывает не сразу. Поэтому первую половину встречи сидел и слушал правду про себя. Краснел, не верил, мотал головой, хихикал в кулачок. Стиль поведения «Зиночка на танцах» мной освоен прекрасно.

Но когда добрались до моего пульсирующего подсознания, когда копнули его на глубину штыка, то я, конечно, не удержался и наговорил всем окружающим дерзких и справедливых слов. Удерживая руками двух официанток, расповедал всем про всё.

Федюнин десертную ложечку перекусил, когда до него очередь дошла.

Есть такая категория умниц, которые думают, что остальные люди созданы исключительно для отопления помещения, в котором происходит лекция ученого урода. Я вот такой.

Сады

Как всем прекрасно известно, я истовый, искренний и даже экстремальный садовод. Поэтому смотрю на чужие сады и парки с огромным интересом и ревностью. Без зависти смотрю, любуюсь чисто и честно.

Есть такие сады, что можно сказать: «О, Великая Природа! Сколь вы прекрасны!»

Есть такие сады, что сказать можно: «Мать, ну ты и даешь!»

А есть такие сады, что только хрипло выдохнешь, запихивая в рот кулак: «Да ты ж… об… почему, как, как смогли такое?!»

Потом спрыгиваешь с забора, вздыхаешь и домой бредёшь.

У меня выходит в загородье своём только так:

– Сержант Природа! Ты куда?! Стоять! Ровно стой! Чё мычишь?! Где была?! МГУ? Ты чё опять мычишь, хорёва? Какое мэгеу? Ты бухая, что ли?! Кругом! Кругом, я сказал! Кругом посмотри, какая у других красота! Чу-выр-ла… На! На тебе! Фикус тебе в рот! Прими! Нравится?! Ещё один! Полезло?! Н-на-а!

Дизайнеры

Общаться с дизайнерами интерьеров я предпочитаю честно.

Встречаю их препоясанным верёвкой со следами ржавых прищепок. Вервие сие стягивает на впалом животе мешок из-под сахара, накинутый на плечи. Галифе. По веянию летней моды куски от шины «москвича» прикручены прямо на босы ноги проволокой. На голове – пакет из «Карусели» с празднично вытянутыми меж ручками ушами. Волосы смазаны маргарином. В руке консервная банка с кипятком.

А иначе это не разговор с дизайнерами выйдет, а акт о безоговорочной капитуляции.

Астрономия

Как астроном-любитель с мировым именем, не могу не отметить, что изучение смехотворных так называемых «созвездий» подтолкнуло меня к гениальным выводам.

Сидели в тулупах с И. С. Федюниным и по очереди смотрели в сычуаньский телескоп. Иннокентий Сергеевич очень опытный и доверчивый человек. Скажешь ему, например, что тётка моя нашла в Набережных Челнах 70 000 долларов, обронённых кем-то на улице. Федюнин замолчит, недоверчиво посматривая своими по-детски беззащитными глазками. Часа три или четыре промолчит. Уже и тема другая, и люди поменялись за столом, а он всё молчит. А потом шумно проведёт ладонью по лицу и с надеждой скажет внезапно:

– А не в Казани нашла? А то мне в Казань ехать послезавтра.

Этот феномен я называю федюнинским сплавом: опыт, практическая сметка и удивительная доверчивость. Найдёт он в Казани мою тётку, как же! Он её и в Набережных Челнах не найдёт! Она, как бабки нашла, вообще непонятно где. Дядя звонил, спрашивал, не заезжала ли на его пропавшем «ниссане». Тётка шемякинской особой породы, ищите её там, где солнце, мулаты и доступные удовольствия практического направления.

Так вот, сидим и смотрим в звёздное небо. Я авторитетно сомневаюсь в небесной механике. Если какие-то силы удерживают целую Луну на небе, то это закон не притяжения, а отталкивания. А если открытый мной закон всемирного отталкивания верен, то как тогда воздух от Земли не улетает? А если воздух притягивается к Земле (хотя тоже бред, как можно притянуть к себе то, что и ухватить толком нельзя), почему одновременно не притягивается на Землю Луна? И почему звёзды постоянно меняют места? И отчего они разноцветные, если кругом водород?!

Прелесть Иннокентия Сергеевича в том, что он может слушать меня часами. Поставь перед ним графинчик на четверть, и он может слушать сутками. И посмеётся, и погрустит, и уронит голову на руки, и встрепенётся, и подремлет, и вновь с хохотом вскочит, чтобы снова загрустить минут через десять, перед тем как в очередной раз упасть головой на руки. Я это, как у нас, астрономов, принято, называю цикл. Прекрасный собеседник на все случаи моей беспокойной жизни Иннокентий Сергеевич.

Выводы же мои такие.

1. Надо срочно отказываться от использования созвездий нашего полушария. Они надоели. Мы пялимся на них 40 тысяч лет, и что? Засаленную колоду Зодиака просто в руки брать неприятно. Залапана, перепутана, названия созвездий обрыдлы и ужасают. Телец, Водолей (что за Водолей?! Почему ему трудно жить с Весами? Бред же), эта ещё Дева, Рак, Козерог. Всё ведь очень неприятное. На одну деву – списком все страхи и ужасы: водолей, стрелец, рак, скорпион, козёл, лев, бык, что там ещё? Хищники, гады и чудовища. И вот под этими чудовищами хтонического уровня мы судьбы свои выстраиваем. Вот такие и судьбы, я вам скажу, получаются, если пялишься под Бараном, под Овном. Извините. «Живу под знаком Овна!» – «Поэтому не удивляйся, дружок, что так вот живёшь!» Если над башкой Рыбы, жаловаться на запахи в подъезде глуповато. Бык? Правильно не идёшь к гаражам! Скорпион? То-то и оно.

2. Надо переходить к использованию созвездий Южного полушария. Названия их креативны, новы, непривычны. Можно начать всем всё заново. Встряхнуться.

Нет там Полярной звезды, нет единственного яркого ориентира для множества, каждый назначает по ночам север в произвольном направлении. Мне это нравится. Или вот Фальшивый крест – это ведь красивое название. Феникс, Магелланово облако – здорово!

– Вы кто по знаку?

– Я – Магелланово облако!

– Большое или Малое?

– Большое!

Древнеримская поэзия

Иногда мне горько бывает.

Вот помру я, допустим, скончаюсь, смежу очи свои соколиные. Медали-ордена понесут впереди меня как засохшие печенья на тарелочках, толпы воющих, миллионы скорбящих, флаги не просто спустят, а ещё порвут и сжуют статусные граждане не ниже уровня замминистра. В знак траура авианосец самозатопится с экипажем.

Это только в первый день.

И вот лежу я померший и думаю: передал я многое своим деткам, умение тасовать, сдавать и в прорезку, и просто, ловкости обучил, лихости, умению выпрашивать хлеб у ювелирного магазина, передал гены и накопления. А вот страсть к древнеримской поэзии не передал. Как же им теперь будет тяжело-то, господи!

И улыбнусь тут. Так им и надо.

Толпа

Я умею управлять толпой. Своим тенором я останавливал в морозной степи бегущие батальоны. Но подопечная мне сегодня толпа – она какая-то удивительная. Складывается ощущение, что в моем ведении начинающая, неумелая, растерянная и травмированная в детстве злой учительницей толпа. Возможно, с моей толпой плохо обращались прежние её хозяева. Били, поди.

Просто невозможно управлять этой ордой. Она постоянно норовит выстроиться по росту, по весу в обратном порядке, по алфавиту или разбиться, ловко выкрикивая свои порядковые номера, по группам крови, по семейному стажу, по градусу масонской иерархии. Невозможно работать, вот что скажу. Хочешь видеть перед собой дикую, озлобленную людскую кашу, месиво страха и ярости, хищную пену пороков, бросить всю эту оболваненную биомассу в самоубийственную атаку, а вместо этого с балкона наблюдаешь перестроения стройных шеренг, добровольное выравнивание носков и трепетную отмашку флажками.

Сегодня вот вместо яростного метания под мой непрекращающийся мат и выстрелы наблюдал внизу какие-то струящиеся письмена из людей, этакую арабскую вязь местной социологии. Вот так.

Кстати, в психоневрологическом диспансере на улице им. XXII Партийного съезда все забито какими-то крошечными детьми. Бродил в них по колено от кабинета к кабинету.

А страшно было! Целая дуроводческая клиника, набитая детьми.

Уж не знаю, что и подумать.

Мясистость

Вчера познакомился с ещё одним обычаем деревни, в которой ночую.

Я не поверил сначала и потребовал демонстрации обычая. После демонстрации отбежал прочь с криком, раздирающим душу. Не пришёл в себя окончательно по сю пору.

Свинье в задницу палец засовывают. Не для получения преступного наслаждения, как подумали, замерев, многие. А для определения мясистости.

Свиньи хитры. Но и палец свиновода обладает кое-какими познаниями.

Вечером размышлял по предложенному самой жизнью поводу. То есть палец в задницу тебе суют часто не потому, что умелые и ловкие пидоры договорились тебя осчастливить. А просто они не только пидоры, но рачительные, вдумчивые хозяева. Строят на тебя планы. У тебя в жопе их палец, но это ещё не всё! Это только, вообрази себе, дружок, начало! Тебя только исследуют на предмет дальнейшего использования! А не просто так развлекаются. Ты только в начале пути, малыш, утри слёзы.

Невольно перестанешь моргать глазами в своём свинарнике, невольно начнешь смотреть на лампочку остановившимся взглядом, водя пятачком в немом крике: «Нет, не надо!»

Пост оплачен ассоциацией «Хамон».

Татуировки

В парилке (ну, как парилке – в турецком туберкулёзе хамама) разглядывал доступные к рассмотрению собственные татуировки.

Что сказать? Жил со смыслом, себя не щадя. И дело ведь не в броскости и красоте изображения. Чтобы всколыхнуть маслянистый океан моих воспоминаний, красивые таитянские узоры ни к чему. Мистика пентаграмм без надобности. Не такой я человек.

Вот скромная татуировка на русском языке «Джон + Лара» на левом плече. Год создания помню – 1994-й. И место набивки помню.

Не помню, кто такая Лара.

И в 1994 году не помнил, и сейчас не помню. Времена такие были. Атмосфера общественная была вот такая. Вытаскивают тебя из багажника, глядишь, а через два часа ты уже, рыча, смотришь на подписи под документом, по которому всё теперь твоё.

Вспоминаю, как жилось без диктатуры жуликов и воров, и тоска по ушедшему щемит грудь. Но кто такая Лара, вспомнить не могу всё равно.

А Федюнин всё помнит, хотя по количеству полученных ударов в голову обязан откликаться дружелюбным мычанием только на свет фонарика в руке доктора. Жизнь – она такая, несправедливая, что ли.

Как говаривал мой папа, счастье (в смысле «фортуна») – это девушка, которая любит «порше». Сначала она любит «порше». Любит его до тех пор, пока не увидит водителя этого «порше». Потом она уже любит водителя «порше». Пока не увидит хозяина «порше».

Я проверял – с «запорожцем» номер этот не прокатывает почему-то. А у Федюнина и с «запорожцем» всё отлично получается.

Загадка бытия.

Здоровое питание

Я же тем временем продолжаю опрятное изнасилование своего организма. Мои взаимоотношения с ним можно проиллюстрировать бытовой зарисовкой.

Однажды Федюнин на заре своего страусоводческого безумия зазвал меня к себе на деревню. Приезжаю. Гляжу, Федюнина прижали к забору и замешивают активно местные красавцы. Вылетаю из авто и сурово начинаю плакать, называя Федюнина папой. Ору-убиваюсь.

Местные красавцы поговорили и со мной тоже. Полдевятого утра. Лето. Красота кругом неописуемая. Когда после разговора с нами местные разошлись, я красиво попытался встать на карачки. Или для буквалистов уточню – подняться на карачки. Сосредоточился на этом: надо, Джон Александрович, вставать! Надо!

Тут ко мне подползает страусовод Федюнин. Он от разговоров с деревенскими тоже устал, но не так, как я, конечно.

И говорит мне Кеша:

– Джон, тут такое… деревня расколота! Много дикости ещё… украли Мотю, – это племенной у него был страус, царствие ему небесное. – Одни деревенские меня ненавидят, другие относятся ко мне нормально… не очень мне просто, пойми, но надо жить…

Я ему уже с карачек отвечаю, немного тряся головой:

– Кеша! Я уверен, что сейчас с нами были как раз те, кто относится к тебе нормально… симпатизирует тебе… непросто тебе, козлу вонючему… с трёх лет смотрю в твои зенки, всё никак плюнуть в них не соберусь… уродец ты!

Побрели в страусиный рай. Кеша хромал и шатался, а я изящно рысил на карачках, оглядываясь на красоты и сплёвывая налипшее.

Вот и с организмом моим такая же история. Часть организма меня ненавидит, зато вторая относится ко мне нормально.

Мне часто говорят: «Прислушайся к организму! Не доводи до греха!» Так вот, чтобы довести мой организм до греха, многого, поверьте, не нужно. В ряде случаев достаточно развязать галстук.

– Давай пожрём торта! – говорит мне развязно организм. – Ну, давай, давай, не томи… давай, а?! Торта! А?! Давай! Хоть бы и шоколадного, что ли… Торта!

– Не… – вяло упираюсь я ладошками. – Не, боязно мне, робею я с тобой торт… как в прошлый раз всё будет… сначала торт, а потом… не…

– Ты никому не нужен! – говорит мне организм. – Чё ты здесь устраиваешь?.. ломаешься… через пять лет – всё! Я тебе гарантирую – всё! Я вообще от тебя уеду, понял? Намёк, говорю, уловил?! Давай торта! Пять лет, и всё, чудила!

– Никуда ты не уедешь, – вру я. – Мы собой ещё о-го-го! Жалко, что я не вижу на один глаз, спасибо тебе, кстати, и хвораю всей верхней половиной тела, а так ещё потопчемся, правда ведь?

– Идиот, – говорит организм, – господи, кому я достался! Живут же другие организмы, всё у них есть: кофеин у них, сахара всяческие, углеводы вкуснейшие, грибы, жмых, каждый день колбаса, полезный алкоголь! Ты в курсе, что алкоголь полезен, кстати? Тебе врут, а ты и веришь. Ты ко мне прислушайся! Я тебя не обману! Не подведу!..

На диете

Месяц без сигарет, трубок, курительного, жевательного и нюхательного табаку полностью обессмысливает для меня историю Древнего Египта. Пол-нос-тью.

А ещё я указывал, что из меня получится обалденный Леонид Ильич Брежнев.

Вчера за скромным ужином подвергся искусу. Есть такой тип блаженной активистки, которая постоянно что-то защищает или постоянно что-то осуждает. Я сам не лучше. Но я из-за болезней нервов и врождённой злобы. А она-то в честь чего?

Горячность таких людей поражает. А цели, которые они отстаивают, настолько прекрасны, что затеняют основное (не вполне пока осознанное) стремление активистки: дать в произвольном порядке всем без исключения героям «Игры престолов».

«Почему именно им?» – зададут мне вопрос. Она именно этот вопрос мне задала. Вот и подумайте.

Ещё мне вчера рассказывали, как готовить и есть белок. По-прежнему не курю. Истерзал второй теннисный мячик.

В добавление к отказу от курения отказываюсь от кофию. Ибо оно без курения омерзительно, бесполезно и просто бесит!

Отказываюсь тако же от чаю, ибо кто пьёт чай, тот спасения не чай.

И ещё отказываюсь от остатков жиров, которые обманом проникали в мой рацион. Если через месяц случится конец света, я готов буду настолько абсолютно, что Иисус у меня станет время от времени спрашивать:

– Джон! Джон Александрович! А вот так правильно? Нормально так?..

А я кротко и благостно, в сладчайшем распеве буду ответствовать:

– Господи, да я откуда, Господи, это знаю?

Бухач

Как уверяет меня словарь 1896 года, мейсг – «состояние опьянения, вызываемое одурманивающим эффектом, которое достигается при смешивании различных алкогольных напитков».

В этом состоянии родина моих предков провела последние лет триста. В перерывах мои земляки изобрели паровой двигатель, политическую экономию, непромокаемые плащи и искусство убегать голым от полиции на детском празднике.

Англичане отличаются от шотландцев тем, что могли надраться в пабе в любое время. Это притупляет ощущения. Нормальному шотландцу, чтобы набухаться в приличном обществе других овцекрадов, приходилось преодолевать кручи, срываться в пропасти, катиться по откосам, сбивать колени на каменистых россыпях.

Теперь ситуация выравнивается.

Но шотландский бухач до сих пор отличает некоторая мрачная решимость собравшихся. Закончить шотландские посиделки ненасильственно практически невозможно. Всех страшит путь обратно, в своё пасмурное ущелье. Поэтому изобретаются какие-то несусветные поводы для продолжения.

Сегодня таким поводом был я.

Горьким непьющим поводом.

Люди подходили ко мне с вопросом «Как тебе тут?» по очереди. На пятом моем слове люди начинали испытывать муки интеллектуального пресыщения.

Но я выполнял почетную обязанность бахлавала (bahlaval) – ритуального разливальщика uisge beatha – «чудесной воды» – и использовал свои возможности до упора.

После выпивания гостем чудесной воды я протягивал счастливцу кружку с пивом. Это обычай. Пить шотландское пиво – главное воздаяние за счастье употребления торфяного алкоголя. Сидеть на торфяном болоте, смотреть на торфяные брикеты, тлеющие в очаге, пить торфяной виски и запивать виски пивом цвета торфа и вкусом мочи осла, захлебнувшегося в торфяной жиже.

После пятого часа застолья я исчез для окружающих. Шотландская специфика. Входит в вагон местный алкаш, смотрит на всех сидящих в вагоне трезвых и с горечью говорит:

– Никого нет…

Как говорил мой папа: другие пьют виски и падают в пропасть, мы пьём виски и в пропасть летим.

Это правда. На любом застолье в Шотландии оказывается аккомпаниатор. Я не знаю, откуда он берётся. Видно ведь, что впервые берёт в руки инструмент, но мастерство такое, что подходишь и говоришь ему: какой же ты молодец, так играть ногами на арфе, я для тебя попляшу сейчас!

Завтрак

Я не знаю, где мне в Шотландии завтракать. Я не могу найти такое место, чтобы завтракать умеренно и тихо.

В большом доме завтракать умеренно не получается. Стены из дуба. Пейзажи со скалами и буреломом. В окнах бушует море. В трубе воет ветер.

Завтракать ломтиками и хлопьями здесь невозможно. Здесь надо рычать и взмахами рук призывать вассалов с новыми порциями жира, мяса и сахара.

Атмосфера. В ней даже голубоватая от ветхости бабушка начинает завтракать в стиле «гибель эскадры».

Сидишь за столом с другими активными критиками политкорректности и современной водопроводной системы. С ветеранами и разнообразными семейными героями-инвалидами. Завтракаешь.

Попробовал попросить каких-то злаков и молока. Орехов. Семян. Потом в тишине хлебал молчаливо принесенное. Кашлял семенами. Всё смотрело на меня с укором. Родня. Гости. Два яйца-пашот на ломтиках золотистой пикши. Лососина. Сосиски. Бекон. Перловка с потрохами. Тяжело лоснится в миске. Пирог с почками. Пирог с рыбой. Картофельная запеканка с грибами. Масло. Треугольные ячменные лепешки в масле. Кексы, намазанные маслом. Джем для кексов с маслом. Пирожки.

– Ветчину будешь? – спрашивают у меня.

Поднимаю глаза от жареных грибов под маслянистым соусом.

– Немного, – хрипло говорю.

Из-за сегодняшней охоты завтракали в пять утра.

Пять утра – это то время, когда всё, чем ты занимаешься, получает зловещий оттенок рискованной неотложности, подготовки к набегу или неминуемой казни.

Дергал за ручку слива, а в голове гильотина. Вышел в зал завтракать вместе с сёстрами, смотрю, а мы в ногу идем по плитам. Сейчас приказы начнем раздавать, что и на кого лить со стен.

А тут и сам завтрак от христианства отвращает.

Я теперь не знаю даже, отчего в пять утра миру возвращаются краски? Горы только что стояли в пелене, ветер не может разогнать туман, серая листва, бурая трава. Застиранный плед цвета хаки наброшен на всё. И вдруг трава начинает ядовито зеленеть, горы начинают стремительно чернеть, листья становятся багровы. То ли солнце встаёт, то ли твой драконий взор после завтрака настолько живителен. После килограмма мясного пудинга-то. И сладких оладий числом до пятнадцати.

Только вышел с ружьём во двор, вроде как отдышался после трапезы – немедленно на шею вешают термос, в котором бульон и алкоголь в пропорции 60 к 40. В руки суют сумку с бутербродами. Куски окорока и овсяные лепешки. «Хватит ли до обеда?» – спрашивают.

Всхрапываешь носом и рвёшься в холмы. Хорошо, что дождь.

Для удобства снабжу вас смысловым словариком:

gunne dubh a mhifhortain – ружьё.

relhidda gunne dubh a mhifhortain – доброе утро и счастливого пути.

ballahulish? – ты из города? ты идиот? ты идиот!

hait ballahullishatherh, yoh serriath ban gunne dubh a mhifhortain? – горожанин, стой! ты видел моё ружье?

Как тут не запить? Как?!

Извиняюсь

А ещё меня приятно поражает привычка моих многочисленных друзей извиняться за допущенные промахи так, будто они делают это за своего слабоумного родственника.

Я поясню: они извиняются за свои косяки так, будто этот слабоумный родственник – я. А извинения они приносят зелёной стене поликлиники. Скомканно, сухо, губы поджаты нелюбезно. Нет сценария, краски тусклы.

Я так вот не могу. Постоянно каюсь, понимаете, перед синедрионом. Искренне, артистично, с привлечением наглядных пособий. Вынимаю из мятого платочка доказательства, теряюсь, потею, роняю. Очень искренне выступаю.

Сдаётся мне, людям это нравится не оттого, что я попался. Все понимают, что совесть моя содержится в большой строгости, на все согласна, радуется, когда на свет выпускают, опрятно вздыхает, садится на краешек, говорит: что же ты, а? Может, не надо было так, а? Извини, что обращаюсь к тебе непричесанная, волновалась, когда из подвала-то позвали… хорошо тут у тебя, я ещё возьму, ладно? две? подружке… спасибо. Громче говорить? Спасибо! Большое! Я вот что думаю, может, это и не ты? Ты?.. Не знаю, что и сказать. А заставили? Как вариант? Нет, не заставляли… Жалко тебя… такой… такой ты человек душевный, я пойду, наверное, там подружка, нет, не встаёт уже, а так, да, так нормально, не жалуемся, храни тебя мать-природа, дорогой ты мой человек… побреду, крошечки вот соберу… ну, до следующей встречи, позволь руку поцеловать, а?

То есть моя подслеповатая, ослабевшая от лишений совесть меня не обидит. Но людям нравится шоу. Поэтому покаяние моё происходит ярко, навыпуск, вроде как сам себя растравляешь в бане перед прорубью, эх, мол, а пойду!..

Телескоп

Второй месяц наблюдаю душераздирающую картину.

Телескоп отбил все вложенные в него средства и теперь гонит мне чистые, беспримесные бонусы. Я твёрдо уверен, что те два голодных дня дети мне простили, а под влиянием медикаментов скоро и забудут, назначив внутри своей крепенькой психики кого-то другого виноватым в произошедшем. Когда они спят, я негромко вою в каминную сквозную трубу к ним в комнату имена своих недоброжелателей. Должно сработать.

Что я обычно наблюдаю? Конечно, я хотел наблюдать за метеоритами и кометами. Я в своё время бездарно проворонил комету Галлея, а вернётся она теперь тогда, когда мне будет уже не до неё.

Раздавленный прохлопом кометы Галлея (человека, введшего любимый мною термин «возраст дожития» по отношению к лошью, застраховавшему свои жизни), я теперь стараюсь не пропускать даже мельчайших «небесных гостей Земли», как и указано в инструкции к телескопу, произведённому на «Оптической фабрике-компании провинции Сычуань „Дракон из огня“».

Иногда в поле зрения сычуаньского телескопа попадает окружающая меня жизнь. Совершенно случайно выяснил, что могу заглядывать через телескопную оптику в дома, расположенные ниже меня по склону. Завёл тетрадку, в которую записываю увиденное. Надеюсь, что следственным группам мои записи смогут пригодиться.

Почему я заговорил про следственные группы? Как я понял по движениям и выражениям лиц соседей из дома с круглыми окнами, стодвадцатикилограммовый муж подозревает стодвадцатикилограммовую жену в неверности. Иначе зачем он делает то, что делает: бегает за ней по двору, выбрасывает вещи из окон и бьёт машиной в ворота?

Я хотел облегчить мужу задачу и подсказать ему, что да, его подозрения небеспочвенны. Жену три раза подвозил стодвадцатикилограммовый ухажёр. И они даже два раза курили в машине. Последний раз ухажёр подвозил соседку двадцать две минуты назад. Но это будет, наверное, спойлер, и мужу станет совсем неинтересно бегать за женой по двору, выкидывать вещи из окон и бить машиной в ворота. Может, они даже помирятся. И тогда неинтересно станет мне.

Хотя сдерживаться очень трудно. Как сказал товарищ Сталин, посмотрев «Отелло», помолчав и покурив в гробовой тишине, прерываемой всхлипами ужаса актёров за кулисами: «А этот Яго… – пых-пых… – Он талантливый организатор».

Но буду помалкивать. Парадокс исследования, как верно указывал Рассел Витгенштейну, в том, что субъект исследования влияет на исследуемый объект, а объект исследования старается покалечить естествоиспытателя. А это мне зачем?

Сварливость

Неделя прошла после моего возвращения к родному пепелищу. Вот уже неделю я каждое утро беззаветно кидаюсь с переходящим знаменем наперевес к забою, ныряю в хлипкую бадейку и ору с брызгами из заросшей пасти:

– Давай! Разматывай до лавы! Двадцать пять замесов в смену! Стаханов! О, великий подземный Стаханов! Я иду к тебе! О! О!

Отличительной чертой моей по возвращении стала повышенная сварливость. Я и раньше жавороночком не трепетал в небушке, а тут просто самому непривычно, до каких сварливых высот я поднялся. Перед прыжком в забой.

Усугубляет ситуацию традиционная трезвенность. Вчера, например, танцуя под искусственным северным сиянием ритмичные танцы, скрипел сопровождающей девушке, что ей надо начать одеваться так, как будто у неё все-таки есть родители. И несколько классов образования. Типичное настроение «не подням, а почесам».

Потом ворчал на спутников, потом сверлил взглядом бармена, отслеживая манипуляции с бокалом и льдом, потом изводил подозрениями всех подряд, вперемежку. Дорвался до телефона и отчаянно скрипел в диалогах с невиновными, в принципе, людьми.

А ведь мне нужно казаться добрым. Указать людям вокруг меня мерцающий ориентир, путеводную звезду зажечь. А вот с этим у меня в последнее время явная недоработка. С таким наставником дети скоро начнут не грезить о географических скитаниях и тропических открытиях, а мрачно прятать от родных еду, чесаться пятернёй и давать игрушкам непривычные имена.

Подхватил какую-то я мнительность, короче. Или жадность это, а вовсе не мнительность? Обычная смысловая жадность?

Я, когда перебирал старые афиши и газетные объявления, сталкивался с демонстрацией полётов для дореволюционной публики. Знаете, такие демонстрации величия человеческого духа начала ХХ века, которые происходили на смеси касторового масла и керосина. Авиаторы, а их имена гремели по стране, балансировали на грани героизма, тайны, потрясающего шоу. Но летали при стечении публики на высоте двух-пяти метров, не выше.

Почему? Чтобы тем, кто билеты не купил, не было ничего видно.

Коммерчески просчитанная героика покорения воздушного океана. Полетали на двух саженях высоты, далее цветы, вспышки магния, барышни, скрип кожи вагона первого класса.

Где-то и я эту напасть подхватил.

А что это я?! Точно помню где.

Конференции

Когда-то я ездил на научные конференции.

Был я тогда любопытен. Мой университет предлагал мне жизнь, напоминающую старообрядческий супружеский секс: запечный, со вздохами, распаренный и неторопливый. А мне хотелось Жюля Верна в моей жизни. Чтобы ветер и океан.

При распределении предложили на выбор места. Или преподаватель географии в селе Русская Борковка, общежитие механизаторов, дом через три года, участок. Или в Стерлитамак. Кафедра всеобщей истории педагогического института, общежитие химического завода, 300 рублей. И всё.

Обстоятельно съездил и туда, и туда.

Стерлитамак встретил меня нависшим над городом облаком стирального порошка. Плюс фенол там, сульфаты какие-то ощущались.

Понюхал. Приехал на кафедру. Мне так обрадовались! Вероятно, понимали, что тут им недолго осталось, про Бургундию-то XV века… А огонь в пещере медиевистики надо поддерживать.

Смотрел на пожухшие цветы в кафедральных горшках, слушал чужой оптимизм, немного обречённый, но звенящий.

– У нас потрясающий клуб бардовской песни! Ездим в горы! – говорила мне дама с жёлтыми белками. В руке у дамы был платочек, в который она не кашляла, а как-то хрипло выдыхала.

Незаметно написал пальцем на подоконнике слово. Стёр. Понюхал палец. Палец пах бачком для кипячения белья.

Русская Борковка встретила меня динамикой. Вышел из правления с новыми резиновыми сапогами в руках. Потому как Русской Борковке я был без надобности. И она меня отправляла в другое село с названием Мордовская Селитьба. Общежитие МТС, дом через три года, участок. Но учителем обществоведения и физкультуры. И комната на три человека, а не на пять. Возможно, Русская Борковка рассчитывала получить за меня от Мордовской Селитьбы грузовик комбикорма… Ну, три мешка, ладно.

В Мордовской Селитьбе мне сказали, что путь мне теперь в поселение с названием Чердаклы. 35 км от ближайшего города. Прекрасный ландшафт. Урожайность. Общежитие при ферме.

– Дайте фуфайку! – проорал я из кузова грузовика.

Решил, что всё! Надо перевести дух от перспектив удушья на кафедре или деревенского алкоголизма.

Поехал на конференцию археологов. Решил прибиться к кострам.

На конференции обсуждали известный археологический памятник. Каменные бабы, курганы, солярность. Заслушался. Четыре кандидата наук в джинсах. Большое количество студенчества. Публикации. Очень здорово.

В окно било солнце. Пылинки танцевали в его свете галактический танец. Я рисовал в блокноте паруса брига.

В разгар конференции на кафедру вылез какой-то странный дед. По виду сумасшедший. Так оно и оказалось. Дед тряс ветхой картой и стучал по кафедре огромной амбарной книгой. Из выступления деда я понял, что он краевед, карта – поземельный план, а амбарная книга содержит сведения, по которым обнаруженный подкурганный памятник культуры – плод безумия одного из графов Строгановых, который (на пару с другим шизофреником в жабо) вырыл себе подземный храм, в который свёз всех окрестных истуканов.

Я вышел из зала в наступившей тишине.

Вернулся в свой город, лёжа на багажной полке плацкарты. Внизу азербайджанец гладил в духоте по спине толстую девушку. За окном стучала бесконечная степь.

В родном университете решили, что теперь, показав все возможности, меня можно оставить при кафедре. Ассистентом. Заочники. Отзывы. Курсовые.

Через три года я очнулся коком на сухогрузе «Воронеж». Меня будил старпом словами:

– Принимай рис, баран! В Сурабаю идем!

Звёздочка

И последнее на сегодня.

Единственное, что гарантированно сбрасывает с плеч человека лет тридцать – сорок разом – это фейерверк. Салют, говоря по старорежимному. Как забабахает! Как забабахает! И в небе – тыдых! тыдых! А там так: фш! фш! – и цветочек, а из него сверкучки такие: пщ-пщ! И д-ды-дыдыхсь! А-а-а!!! Бабах!!! Трах!..

По скайпу наблюдал и сам салют в честь города, и Кешу, молодеющего на глазах. Половину экрана занимала Кешина облезлость и выпученные в восторге глазыньки, но вторая половина с огнями и взрывами тоже не подкачала.

При салюте все забывают про всякое возрастное. Об одном грущу – нельзя уже ни к кому забраться на плечи и некому оттуда махать дудкой: «Мама! я тут!»

Но мечта у меня ещё осталась. Получить разрешение такое особенное, чтобы привезли два фельдъегеря в специальном портфеле. На гербовой бумаге разрешение, что, мол, такому-то такому-то, в ознаменование, в знак огромной… и в связи с присвоением… разрешается…

Короче, после самого масштабного и красивейшего салюта, когда всё ходуном, всё ещё трясётся, небо в клочья, выйти скромно на середину площади. В галифе, всё как полагается. Царапая пальцами кобуру, вынуть шпалер и одинокую ракету бабахнуть так в небушко, уже изведавшее всё. Одинокую красную звёздочку недолгую. Посмотреть с центра площади, как звёздочка эта взлетит, чтобы улететь насовсем, а потом гаснет так, гаснет и в темноту упадает. В честь поколения своего стрельнуть. И в честь себя, конечно.

Потом усы расправить, поклониться расходящимся и к обрыву полным уставом скорым шагом арш.

Рисунок жизни

Я иногда предлагаю окружающим нарисовать свою жизнь.

Чего только не видал я на этих рисунках. Каких только красот и подробностей не насмотрелся на них.

Иногда меня подлавливают и заставляют нарисовать свою жизнь.

Рисовать я совершенно не умею. Меня бы в школе освободили от уроков рисования, но я уже был освобождён от уроков пения и труда, поэтому в школе приходилось рисовать.

Рисовал я строго динамические картины. Динамику в рисунки я вкладывал щедро. Хренача тупыми карандашами по листу, я комментировал вслух каждый штрих. Понятно, что слюни веером, шипение сквозь зубы и вытаращенные глаза мастера внушали преподавателям некоторую оторопь.

Теперь я стал похитрее немного. На предложение нарисовать свою жизнь, я, мудро улыбаясь, беру карту родного города. Обвожу красным цветом места, в которых я бываю чаще всего и провожу линии, соединяющие эти места и мой дом.

Всё. Рисунок жизни готов.

У меня это, например, прямоугольник, с робкими отрезками в разные стороны, символизирующими мои временные побеги за ограду.

Либералы

Я посмотрел френд-ленту. В ней люди либеральных склонностей клоачно попрекают друг друга в разнообразном. В каких-то мелочах, в каких-то бородавках.

Кто-то что-то сказал кому-то пятого дня, и тот, который тот, ответил: а помните вашу статью в «Независимой» за 2003 год? ту знаменитую?! не подам руки! что вы за кох!

И Венедиктов на заднем плане лицом вверх падает, но неспешно, как бы прикидывая.

И всё у них как-то томительно запутано. То один, очень хороший, говорит громко и правильно, но разгонял НТВ, а другая, прелесть, теперь в «Раша Тудей», а третий, нужный, но как-то в руки его брать неприятно. Четвёртый писал про подштанники из альпаки, а теперь случайно в «Снобе». Постоянно мечутся, постоянно в своих, не побоюсь сказать, сосёнках аукаются.

Вот мы, матёрые изуверы, не такие. У нас прописка – основа сотрудничества, а не газетные вырезки и не пойми что.

И как эти люди совершат переворот? На который я возлагаю, кстати, столько надежд?

Я жду этот переворот, чтобы в мятом белом пиджаке, с чемоданом, с наспех подхваченной с пирса блондинкой в боа прокладывать рукояткой «смит-и-вессона» путь по трапу. С никарагуанским фальшивым паспортом.

Я пробовал так, без переворота. Нет, фальшь. Уже прорвался на лайнер, уже кричал и пел, а потом посмотрели мы с блондинкой друг на друга, на берег, на зевающих пассажиров и сказали не сговариваясь:

– Да что ж мы с тобой за мудаки-то такие? Когда же это кончится?!

О природе

Что раздражает меня в природе?

Честный ответ на этот вопрос может обеспечить мне жестковатый медицинский уход и развивающий труд по склейке коробочек на несколько лет. Поэтому привычно совру.

В природе меня раздражает её изнурительная регулярность. Меня бесит природный размеренный и безразличный ко мне педантизм: все эти смены времён года, день-ночь, приливы-отливы, комета Галлея и прочее.

И это я ещё не говорю про природную садистичность – морозы, сосульки-убийцы, ураганы, землетрясения, засухи всяческие. И это я ещё не говорю, что природа вытолкнула нас из уютного животного мира вообще голых, плохо видящих, плохо слышащих, ни хрена не могущих унюхать, бегаем плохо, плаваем недолго, кусаемся слабо. Нет ядовитых зубов, отсутствует хобот, не хватает рогов.

И вот таких нас природа, которую некоторые считают матерью и поклоняются ей среди небрежно разбросанного на полях навоза, снабдила вроде как подарком немыслимым – мозгом! Ай, спасибо!

Это, я вам скажу, примерно так смотрится со стороны: мама отправляет зимой девушку в три часа ночи в загородный парк, куда сбежались выпущенные по случайной амнистии все областные упыри, насильники и живопыры, вроде как за подснежниками. А для сбережения девушкиного дает дочурке таблицу умножения и линеечку логарифмическую. Ну и совет даёт: палку там отломить у дерева, поднатужась, вырвать из почвы ель, обточить её зубами, разжечь костёр с помощью шуршащих колготок, обжечь над пламенем заточенный кол и продержаться в парке неделю-другую на полусырых животных поменьше.

Поэтому природа на меня обижаться не должна. Особенно моя родная, среднерусская. Которая вручает мне свои неизменные символы уныния и астении – берёзки и склонившиеся над погостами плакучие ивы – в качестве своих неизменных символов.

На отдых хочу.

Ездить на охоту

Готовимся к охоте.

Я люблю ездить на охоту. Потому как для меня это – не умерщвление всяческих животных и промысловый алкоголизм на привалах, а демонстрация своего державного отношения к Природе. Природа должна сотрясаться при виде моей властной поступи. Раз Природа обошлась со мной сурово, породив подслеповатого, плохо бегающего, плохо плавающего и лишенного ядовитых зубов меня, то пусть теперь изнемогает в тревоге.

А чего она хотела? Что я буду сладко славить её доброту по отношению ко мне? Нет, матушка, ты согнись до шуршащей листвы, учуяв мои хищнические шаги и кровожадный сип, ты, матушка, посмотри перед собой обречённым взором, вспомни, как решала мою судьбу, не обеспечив самым насущным при рождении. И наградив избыточным. Может, одумаешься на следующем плоде генетических своих безумств, старая? А?! То-то.

На охоту я езжу взимать безнадёжные долги у Создателя. Стреляю мимо, от сырого мяса отказываюсь, кормлю со строгостью белок.

То есть охота для меня – церемониал. Важнейшим элементом которого являются посиделки у меня на чердаке всем составом грядущей экспедиции.

Чердак в старом доме – это мое убежище. Я и дом-то этот содержу только из-за чердака, его послушного уюта и странного потрескивания. Плюс лестница, ведущая на чердак, моральная скромница у меня.

Помню, сидели мы с тогдашней моей невестой на чердаке и степенно пили чай. Пока по скрипучей лестнице бабушка моя поднялась, мы и отпрянуть смогли друг от друга, и книжки открыть. Бабушка заходит, а мы с невестой тогдашней пьём чай, и я чуть форсированным голосом хрипловато читаю вслух Тита Ливия.

Бабушка видит: да тут полная хрестоматия, апофеоз целомудрия. Под её взглядом почитал ещё немного вслух. Ответил на два взволнованных вопроса невесты с разложенного дивана по теме созыва центуриатных комиций.

Бабушка всё смотрит на меня, пришлось всё же одеваться, штанишки там, маечка, трусишки в карман упихнул.

Бабушка подошла и молча посмотрела книжку. Оказалось, что читал я томик поэта Николая Грибачёва.

Невеста поняла, что теперь-то уж она точно невеста. Да и бабушка это начала подозревать с уверенностью.

Отличный чердак у меня был, отличный.

Сидели, значит, на чердаке и порохово грезили об истреблении всего живого в округе. Строили кошмарные планы, проверяли снаряжение, дёргали, скусывали и заправляли.

Я в общем деле подготовки не участвовал. Увлечённо листал удачно найденную книгу «Способы обнаружения присутствия соединений мышьяка и выявление преступных умыслов к отравлению», СПб., 1908.

Анализы по методу доктора Райнша восхищали меня с детства. Там, вообразите, все очень просто. Сосуд с медной сеткой, в сосуде нагреваете то, что вам родненькие принесли позавтракать. Проверьте дома – очень интересно. Если в образце есть мышьяк, то он оседает на медной сетке в виде серого порошка. А потом азотная кислота, то-сё, всё станет ясно мгновенно.

Тут другое интересно: как замаскировать присутствие мышьяка? Вот над чем я бьюсь последнее время. Пока экспериментирую с маскирующей мышьяк бертолетовой солью. Очень многообещающий, я вам скажу, экспериментальный цикл.

Есть ещё метод Марша, рассказывал я заинтересованным собравшимся, так там всё совсем просто! Растворяешь образец в соляной кислоте и нагреваешь до тех пор, пока водород не испарится. Потом газ пропускаешь через нагретую стеклянную трубку. И если стеклянная трубка изнутри зазеркалилась – всё! Кого-то из домочадцев можно подвешивать и спрашивать про виды на облигации.

Представляете?! Простой набор юного химика, а в семье становится гораздо меньше тайн и гораздо больше доверия друг к другу! Плюс наследники первой и второй очередей что-то там начнут соображать.

Сидим все за огромным столом, куверты, крахмал салфеток, соусники. Тут бодро вкатываюсь я. Благословляю всех взмахом. Прошу всех садиться. Вносят первую перемену блюд. Я тягуче наблюдаю, как мне накладывают в тарелку с монограммой кайзера Вильгельма диетическую манную кашу с цукатами и топлёными пенками под ореховой крошкой.

И внезапно! Брам-бара-ра-рам! Вбегает лаборантка смуглая в условном халатике. Вкатывает на хромированной тележке колбы, горелку, пузырьки. Я цап очки химические! И давай шурудить над образцом, поблёскивая глазами на собравшихся. Те с каменными лицами сидят, а пальцы нервически пляшут и комкают воздух. Так, родненькие, что тут у нас? Ага… Причудливо на сей раз, кто-то подготовился… а это что? вот оно… сейчас, сейчас! Несите парафин – будем следы снимать!

И книжкой доктора Райнша об стол – н-на! Н-на!

Здорово, правда?

Все будущие охотники слушали с огромным вниманием. Мои чердачные лекции в старом доме скоро станут прибыльными.

Послушав лекцию и рассмотрев в микроскоп налёты с языков, разговорились по логической неумолимой связи о кредитах.

Я никогда не брал никаких кредитов. Я патриархален, я по грудь вкопан в медно-каменный век, в котором меру за меру берут сторицей и правой рукой. Не успел взять в долг мешок полбы, а уже волочёшь на верёвке дочь единственную на ярмарку.

Поэтому никогда никаких кредитов!

Зато все остальные… Моё, что называется, почтение…

Выделил несколько форм существования россиянина в кредитном море. Несколько стилей. Кроль, брасс, баттерфляй и по-собачьи.

Почему я не спорю с женщинами

Я не видел ни одной женщины, которая способна произнести:

– О! после этого твоего аргумента пойду подумаю!

И не увижу.

Даже от женщины-археолога я такое не слышал. А женщина-археолог способна на многое. Вынуть, например, занозу из грязной ноги зубами, выплюнуть её в костёр и сказать:

– Ну всё, теперь можешь идти на раскоп!

Даже женщина-археолог не способна произнести:

– Надо мне обдумать твой довод, пойду пройдусь по полю!

Вчера объяснял племянницам, как надо правильно шпионить за мужьями. Я устал видеть слёзы подозрений у родных мне красавиц. Мне трудно плакать вместе с ними, невозможно вытирать глаза, я ведь держу в руках две зажигалки и раскачиваюсь в такт мелодии, звучащей в моей голове. Поэтому даю советы:

– Измена – это когда тебя не было два часа, тебе было хорошо, и десять минут ты обо мне не вспоминал!

Вот такой критерий измены внушил я своим племянницам. Этот критерий как Конституция США. Не подкопаешься. Если меня не слушали при выборе мужей, то уж спокойную семейную жизнь я вам организую, хорошие мои.

Не для того выкармливал я своих племянниц из соски лосиным молоком, давал им ворованный жмых и запаривал по ночам отруби, чтобы их обманывали разные смазливые прохиндеи. Спасал в детстве, спасу и сейчас.

В последнее время у женщин появилась омерзительная привычка лазить по мужским телефонам. Каждый мужчина рискует, вернувшись из ванной, увидать свою любимую, сгорбившуюся, как кашляющий хорёк, над его айфоном. С кого рисовали Горлума? Ответ очевиден. Прядка свисает, глаза огромны, спинка колесом, рот полуоткрыт: любимая открывает черную сторону любимого.

Скажу прямо: многое упускаете, женщины. Ваша главная соперница кроется в записной книжке под самым, глядь, длинным названием. Вася, Сергей, Водоканал – да, скорее всего, это распутные бабы вашего мужика. 98 процентов контактов – это любовницы вашего мужика. Совершенно понятно. Но самая главная соперница притаилась за самым длинным наименованием.

«Отличный шиномонтаж с быстрым обслуживанием и вежливыми сотрудниками». Это ОНА! Никто из мужиков не может набить себе в айфон, задыхаясь от ярости на автозамену, такое из-за каких-то шин.

«Приёмная Федерального Собрания РФ».

«Оформление загранпаспорта за три дня».

«А.В. Никодимов – репетитор по японской каллиграфии».

«Диссертационный совет».

Выезд

Как и множество мачо позднего срока созревания, которых ныне развелось как крыс на мумбайской помойке, внезапно стал смотреть на мир новым взглядом обречённого: столько вокруг всего соблазнительного, а времени всё это попробовать, отпихивая ногами прочих претендентов, осталось не так чтобы много. Скоро-скоро выведут тебя внуки под руки в огород, прислонят к жердине. Постой, мол, дедушка, на свежем воздухе, поотгоняй ворон, попривыкни к жизни на воле, сколько там тебе, любимый, осталось. Не жизнь, а гонка с тележками по горящему супермаркету: сметаешь всё, стараясь в пылающей темноте не нарваться на отдел животных кормов, откуда уже раздаётся чей-то раздавленный визг.

По причине мокрого снега выехал сегодня в город, бережно напялив на горлатную боярскую шапку пластиковый пакет с надписью «Карусель». Метал в народ из своей повозки медные деньги и пророчил.

Народ мне сегодня встречался какой-то однообразный. Синяя униформа, какие-то дощечки на плечах, полосатые палки. Два штрафа за сутки, которые, замечу, ещё не совсем закончились! Каково!

А всё из-за спешки моей. Ну, не только из-за спешки, конечно. Свою тревожную музыкальную тему исполняет и моё оригинальное вождение, специфика которого вызывает у всех оторопь.

Раньше было проще. Остановишься по команде дорожного побиралы и, светски пританцовывая на раскисшем снегу, кричишь служивому: «Несу! Несу, солдатик!» Теперь же решение вопроса происходит как в немом кино – кругом камеры пристального наблюдения засобачены. Поэтому в машину к дорожной полиции не сажусь, а, степенно сложив трудоробные руки свои на руле, жду, когда просунут мне лицо в салон. Размеры авто позволяют инспектору не нагибаться.

Далее идёт выразительная игра бровями с обеих сторон, но разговор к шевелению бровей отношения не имеет никакого – у многих диктофоны.

Со стороны посмотреть – просто театр кабуки, спектакль на три часа с сюжетом «Гейша, за тобой пришли самураи, чтобы позвать на праздник», настолько всё выразительно, завораживающе и непонятно.

Щетина

Что это за мода такая на мужскую щетину? Сидишь среди товарищей, как на сборище левых эсеров. Бритыми щеками своими выдавая своё отношение к охранке или к Малому театру.

Ладно бы носили бороды с усами – это степенно и правильно. А то ведь как беглые каторжане.

Всем это и высказал при свете керосиновой лампы. Вы, говорю, что тут устроили, кавалеры?! Вас за испанцев никто не примет, поверьте. Вы б ещё бакенбарды выпустили геройские поверх воротников! А то ведь козлы козлами, а туда же – в мир несёте свою щетинистость, выдающую ваши комплексы с головой.

Утром встал. Замочил мыльца хозяйственного, помазок, бритвой по ремню для справности вжик-вжик, по морщинам ладонями в «Тройном» похлопал – и снова мальчик. Таких продавщицы «Пятёрочек» не пропускают.

А в этой подбритой, как на немецкой свинье, щетине кого вы хотите обмануть противной старательной небрежностью дряхлеющего естества? Кто вам даст-подаст при такой культивируемой неаккуратности?! Все же понимают – и выставление триммера на цифру, и втирание масла в вислые щёки! Прекращайте, говорю, позорить породу. От вашей шетины не креативом, а слесарной мастерской шибает!

И кулаком так среди неровно вскрытых банок с рыбными консервами – хрясь! Потом подумал, глядя на собравшихся, и ещё раз – хрясь!

Тут, понятно, визги, возражения. У кого что – у кого кожа нежная, у кого жена в восторге, кому некогда.

– Гадюки, – говорю, – вы податливые… Ты, нежность, с чувствительной кожей, в комитете комсомола работаючи, херачил свою бесстыжую морду бритвой «Харьків», и ничего, партбилет на стол не клал по этому поводу, благоухая в кабинете термоядерным «Сашей» на ободранных щеках. У кого там жена без ума от щетины?! Покажись на свет! Твоё имя Маггерам Кулиев?! Откуда жена у тебя набралась таких пристрастий? Всё ли мы о ней знаем?! Пахачтунуз? Орда турки достляр?..

Нет, было время традиций и Гражданской войны. Я не отрицаю. Сейчас не у каждого есть тазик с горячей водой и раболепный денщик с вафельным полотенцем на ефрейторском погоне. Но давайте как-то беречь себя. Ценить. Не пытаться себя, Степана Ефимовича, выдать за легкомысленного танцора с Кариб по имени Эстабан Коварубио… Тем более когда тебе за сорок и у тебя татуировка «Ужгород. ДМБ-87», кто ж тебе поверит в переизбыток тестостерона? К чему эти ближневосточные ужимки?! Кремом после бритья «Эверест» смазал подмышки – уже нормально. Уже идешь на работу, победно глядя по сторонам.

Встал, строго глядя перед собой, присел двадцать раз, отжался от пола, попрыгал, сводя и разводя руки – сразу в душ! А там тебе и мыло душистое, и полотенце пушистое. Растёрся всесторонне, глядишь на всех весело и с искринкой иронии. Майка свежая. Настроение прекрасное, хоть и выкушал намедни весёлой и питательной водочки грамм семьсот. Пружинисто вышел из ванной, поприветствовал семейство, жмущееся в очереди у двери. Разве плохо?

А вы тут все культивируете стиль похмелья, топорща гнусную щетину. Такое ощущение, что каждый из вас стремится доказать, что спал не дома, а, напротив, в притоне каком, на полу, прикрытый из жалости чьей-то не очень новой комбинацией. Это, типа, что – ваши шансы повышает на дальнейшее бесконтрольное размножение? Мол, такие мы востребованные – побриться не успеваем… Прекращайте! Суровая ломаная линия выбритых скул придаст вам значимость и иллюзию разборчивой востребованности.

Носишь щетину – носи униформу разливальщика на бензоколонке, береги на поясе пассатижи и разводной ключ.

Зачем при щетине расстёгивать на вторую пуговицу рубашку? Смело застегни верхнюю.

Распознание таланта

Был вызван в школу. Вероятно, моё письмо в органы народного образования, в котором я спокойно и аргументированно предложил переработать весь теперешний школьный коллектив в фарш для подкормки песцов и нутрий, дошло до адресата.

Раньше меня чаще вызывали в школу – всё надеялись на чудо моего педагогического воздействия.

Одёргивая заимствованный у какого-то прохожего пиджачок, просовывал голову с налитыми кровью глазами в дверь учительской. Тут на меня набрасывали сеть, оглушив предварительно табуретом, и волокли к директору, которого я, лёжа в углу, внимательно выслушивал, вдумчиво перегрызая зубами неподатливые узлы.

А тут пригласили чуть ли не на концерт. На праздник свежих дарований.

Один я среди весёлых родителей просидел весь вечер без видеокамеры. У меня её и нет. Что мне снимать? Явление кровинки своей в образе мышиного короля? Я это чудо актёрского мастерства и дома наблюдаю ежедневно.

Поэтому сидел спокойно, сложив мозолистые руки на вытянутых на коленях галифе, стараясь выдыхать в шарф, чтобы соседей не качало.

Конкурс дарований… Надо же, придумали!

Вот помню момент из записей одного из многочисленных представителей актёрской династии Каратыгиных. Василий Каратыгин давал дебют в трагедии «Фингал». Плотник театральный Ананий Фролов, сорок лет отслуживший по императорским театрам, говорил своему ученичку, маленькому, черноволосенькому плотничку Васе:

– Ну, брат Васюха, насмотрелся я дебютантов! А этот Каратыгин далеко пойдёт! И будет важнейший такой актёр на русской сцене! Не доводилось мне ещё видать такого лихача… Судьба, считай, сложилась у парня. Две тысячи рублей жалованья, бенефисы, десять саженей дров, казённая квартира… Иэх! Прёт же некоторым талант вот так вот ноги выворачивать и в профиль по-героически становиться!

Васюха, ученик театрального плотника, битый, многажды придавленный декорациями (тогда картон не употребляли: если задник падал на сцену – менять приходилось всю массовку по инвалидности), блестящими глазами смотрел на театральное очарование, открывши рот.

Через двадцать лет Василий Жуков, купец 1-й гильдии и крупнейший табачный фабрикант и импортёр, миллионер и гласный городской думы, вспоминал этот эпизод своего детства с особым удовольствием.

Потому как гениального актёра каждый плотник углядит, а вот табачного поизводителя с мировым именем углядеть, к счастью, сложнее.

Так что я полон надежд ещё. И фарш будем грузить в самосвалы, и папиросы «Ира» курить, зажав в углу капризно изогнутого рта.

Всякие паруса

Что празднуют на праздничных праздниках празднования типа «Алые паруса»?

Для меня это загадка. Вместо суровой инициации холодной водой и обривания голов рекрутам из выпущенных школьников устроен вызывающий оторопь шик.

А что им потом праздновать? И как? Или всё, мол, больше праздников не будет в жизни? Всё самое хорошее и заметное вы, дорогие, в жизни совершили, и дальше только будни, кредиты, тоска, болезни и, наконец, дряхловатые корпоративы, на которых не вас будут веселить, а вы, сорокалетний, будете кривляться для начальства под змеиным присмотром эйчара – вчерашней «алопарусницы»?

Допрос вернувшихся с праздника показывает мне, что загадка сия будет мучить меня долго.

Вышел бы дядя на площадь. В темноте пальнул бы из ракетницы один раз. Ну и хватит. Может ещё Малежик. На плоту, издали и в мегафон половину куплета. И это точно то, что заслуживают все эти выпускники.

Что это за система, когда празднуют не пойми что обширным авансом? Мы сами выкармливаем это цыганское чудовище красивого конца детства.

Я, например, учредил бы праздник для сорокадевятилетних. Назвал бы его «Черные паруса». И на этом моём празднике живые завидовали бы консервам. Стрельба, ритмическая музыка, горящие верблюды, показательные выступления поклонников сальсы, ватные штаны, повсеместный запах Краснодара, золотые зубы, монахи на шестах, взопревшие жандармы, боевой дирижабль, каша, икра, огурцы, доступные к осмотру женщины. Каждый показывает, чего он достиг после «Алых парусов», демонстрирует умения, галстуки, растяжку, дипломы и поделки из липы, медных проводов и глины.

А для пятидесятидевятилетних, будьте любезны – праздник «Белые паруса». Тут бы живые завидовали сорокадевятилетним. Пилюли под ногами хрустели бы ещё неделю. Притоны Танжера! Касабланка под бомбами! Люди искали бы друг друга после праздника годами, а встретившись, кидались бы друг на друга, рыча, с кортиками. Хотя и оба профессора, и подруги, и жили в моральном сожительстве сорок лет, потом и в брак вступили накануне белых-то, говорю, парусов.

А там не за горами торжества «Совсем без парусов». Совсем! Просто черные паруса схлестнулись в абордажном ужасе и визге с белыми парусами. И горящий корабль с беснующимися неграми, а с бастионов – боевыми! И конный разъезд водолазов в академических мантиях выворачивает из-за угла, сшибая горбатых карликов на ходулях. Конфетти!

Надо быть последовательным просто и дать шанс всем отпраздновать не пойми что, но от души.

Семинар

Когда батраки начинают требовать наличные в качестве оплаты вместо миски дополнительной тюри с луком, хозяева начинают немедленно вспоминать про народные традиции, про общину, про корни, про соборность, про песни на росном лугу и танцы плодородия при луне.

Все возрождения народных культур, начавшиеся в XIX веке по всему миру, все эти шикарные идеи возврата к народным истокам, к германскому, славянскому, галльскому язычествам, к первородности, к животворным спевкам в дни солнцестояния, к столбам предков с черепами лошадей и случайных гостей, к хороводам посолонь и зачатию очередного ярилы в борозде, проявляются только тогда, когда батраки в деревнях начинают требовать себе наличные. Не раньше, друзья, не раньше. Требуешь бабки? Вот тебе радостный народный праздник на берегу в обе руки! Ибо пращуры! Сообща! Под гул бубнов! Радение! Истома какая! Гудють-то как ноги! А?! Радость! И-и-их! И-и-их!..

Когда батраки начинают требовать наличные – начинается расцвет официальной народной культуры, возрождение традиций и прочий пятницкий. Феодалу возрождать традиции не надо. Он сам традиция.

А капитал – он хитёр, он хочет забраться на старую лошадку и попробовать доехать бесплатно до рынка, на котором он еще и продаст лошадку на колбасу.

Это я про семинар «Нематериальное мотивирование», который мне настырно предлагают третий месяц.

Я сам такие семинары могу проводить – опыт у меня богатейший.

Препятствие

В последнее время приходится часто говорить с чужой молодостью, отданной мне практически бесплатно ангелами для образования, наказания и утех.

Все диалоги сводятся к одному:

– Почему мы сидим в этой тёмной комнате? – спрашивает меня взволнованно молодость. – Почему мы не хотим открыть дверь и выйти в этот удивительный мир?

– Наверное, потому, – отвечаю я, припав глазом к щели у косяка, – что за дверью нас ждёт твой папаша-психопат с ружьём, выжженная апачами прерия, сто миль пешком под палящим солнцем и, скорее всего, некрасивая смерть. Плюс гремучие змеи, чуть не забыл.

Темы

Основная проблема нашей дружеской компании – поиск общей темы для разговора.

Мы сплотились очень давно и уже слишком стары, чтобы биться по вопросам мировоззрения, религии и политики. Мировоззрения у нас пластичны, про существование Бога мы стали задумываться, тревожно зажав ночью в кулаке уголок одеяла, к политике вопросов не имеем: настанет пора, и нас уволокут, настанет миг, и нас приволокут – вот и вся политика.

Но темы для хоть какой-то имитации общения нужны. Мы их мучительно ищем.

Б-ч, например, не смотрит ТВ, не слушает радио, не читает газет. Крики осведомленных евреев в ФБ и шум тропического леса на диске – вот его информационное поле. В которое он выходит под шорохи дождя тропического леса послушать крики осведомленных евреев. И накопать себе съедобных корешков, пугливо кося глазами.

Федюнин информацию добывает. Он её гонит к обрыву. Факелы. Шкура на мощных плечах. Заострённый кол. Рык. Деликатесный хобот.

Но это на работе. В повседневной жизни, в те минуты, когда на Кешу можно смотреть без боли, Федюнин к информации недоверчив. Не верит ни во что. Переспрашивает без желания услышать. Причем переспрашивает в своей манере.

Помню, ходил на защиту И. С. Федюниным диссертации на соискание степени кандидата юридических наук (к.ю.н.). Кеша был великолепен! Читал всё по бумаге, ударения, дикция, листы перекладывал, очки напялил, парадная форма. Я хлопал на каждом абзаце.

Настало время задавать хоть какие-то вопросы. И вот старейший юрист, человек, кормивший Сперанского из соски, задает Кеше вопрос.

Я этот вопрос не помню, его не помнит никто. Я спрашивал после банкета, хрустя сапогами по битому хрусталю, наклоняясь и тормоша. Спрашивал и позже. Никто не помнит. Все помнят, что там были слова «коллега», «позвольте», «прекрасно», «каким образом вы». А дальше всё – мешок тьмы на дне чёрной бездны.

Выслушав таинственный шелестящий вопрос, Кеша снял очки, повернулся всем корпусом в 120 кг (руки по швам, медали в свете люстры, погоны, загривок в три наката) к вопрошающему сверчку. И ревом пещерного медведя полетело:

– Вопрос не понял! Повторить!

Я первым закричал: «А-а-а-а-а-а-а-а!!!!!» – и первым ринулся поздравлять. Опередил всех.

Вот что такое «переспрашивать без желания услышать».

Со мной всё понятно. Выращиваю темы для общения на собственных отходах. Чахлое на жирном.

И вот как-то общаемся часами.

Как?! Не знаю.

Может, нам кажется, что мы разговариваем?

Может, мы просто воем и кашляем, а нам кажется, что мы там что-то говорим?

Москва и Питер

Лететь до Москвы – час с четвертью. До аэропорта – час. Из аэропорта – час.

А целое, мой ты бог, приключение с переодеваниями и запасом съестным из варёных кур, соли в бумажке и обмятого помидора.

Прощался со всеми, руки тряс. Конечно, фотографировался. С непосредственностью сначала, а потом заставили одеться.

Одеваясь, оглядел аэропорт. Замер с носком в руке.

Аэропорт в Самаре – моё почтение! Отгрохали. Потоптался по мрамору, подумал, надел перекинутые через плечо новые сапоги. Надо празднично начинать. Кабуто уже в столице в золотой.

Сапоги неслучайны.

В Питер можно ехать как к соседу, в чём есть. На фоне Исаакия ты проиграешь всё равно. Говорю как опытная модель верхней одежды и внутреннего мира. На фоне Стрелки – да хоть верхом садись на слона в образе малабарского раджи, сияй заревом рубинов под тусклым солнышком – проиграешь. Такой вот Питер нечуткий к идиотам город.

Приезжай в мамкином зелёном пальто, играя лисой с молью на плечах, встречай правнучку камергера в подшитой на быструю иглу шинели, шарфе ещё камергеровом и в ботах на резине. Ты счастлив, глядя на её деревянные бусы. Она, пошатываясь от утомления, свойственного всем питерцам в семь утра, тоже улыбается тебе. Называет Викто́ром. Питер спишет всё, спишет и Виктóра.

Слышишь:

– Вы продали, продали тверское имение?!

– Нон, – читаешь по бумажке в вокзальной толчее, – нон! Се плюфоке ди муа… Се импосиль, мон кёр… Просто в очко проиграл у пивной.

В ответ слышишь:

– Се радикюль, Виктóр! Как дует ветер северный!

А в Москву – нет, так не получается ездить, на нищету чужую любоваться. Москва предоставляет место всем порокам! Добрая, хорошая такая. Для Москвы надо наряжаться.

Поэтому сапоги.

Старание

Любить нынешнюю власть – это как спать с женщиной, которая по ночам во сне кричит: «Предъявите ордер!»

Надо стараться, иначе говоря. Надо закусить подушку и стараться. Я этим советом порой пренебрегал, и теперь в лицо мне горько и презрительно смеются какие-то пожилые женщины, которых я помню ещё студентками.

Когда слишком стараешься – ничего хорошего не выйдет. Иллюстрирую примером, который будет понятен всем без привлечения справочной литературы и библейских ссылок.

Я ведь тоже был юн и тоже сколачивал скворечники. Из педантизма рубанком обрабатывал все стороны скворечниковых досок. И потом ещё шкуркой проходился. Радовался, как птичкам будет уютно, никто не занозит лапки там, животики. Трудолюбие и сентиментальность – подарки от моих предков. Другим дачи, родовые гербы и агистокгатическое ггассигование, а мне трудолюбие и сентиментальность. Мир справедлив!

Я не могу сказать, сколько на моей совести загубленных птичьих жизней. По полированной поверхности из скворечника птице выбраться непросто, не говоря уже про птенцов.

Возможно, у синиц и дроздов числюсь я Люцифером, расставляющим ловушки для птичьих душ.

Не, без Библии не обошлось даже в этом примере.

Стрельба из лука

Сегодня учился стрелять из лука.

Мечтал об этом с детства. Представляете, бежит такой мясистый мальчик домой, к бабушке милой, за спиной ранец, в руке мешок со сменными чешками, бежит, смеётся, протягивает солнышку руки. И тут – бэ-эмз, Роби-и-и-ин, ah-ha!.. Стрела прямо к забору прикнопила негодяя Федюнина. А я из-за дерева так выглядываю и киваю всем по сторонам со значительным выражением лица. А потом – вши-и-их, и нет меня, только ольха трепещет.

Но мечтам о Федюнине тогда не суждено было реализоваться. О чём я, конечно, жалею до сих пор.

С другой стороны, почему бы сейчас, пусть и запоздало, не научиться стрелять из лука? Пусть прошли годы, но вдруг свидимся? Бредёт себе старенький мясистый Федюнин к себе в правление, грустит по поводу высоких ставок по кредитам, морщится от похмелья, грубит сопровождающим его лицам, пинает мусорные урны. И тут – бэ-эмз, Роби-и-и-ин, ah-ha!.. и только ольха трепещет.

Дружба-то, говорю, не ржавеет.

Обучение началось со знакомства с предметом. Предмет меня поразил. Палка толщиной с добротную швабру. Её мне предложили согнуть. Потом продемонстрировали, как наши беспокойные предки с этой туго натянутой шваброй управлялись.

Обучение шло в узко националистическом ключе. К исходу первого йоменского часа наставлений был готов уже на многое.

Главное, чему научился – нельзя щёлкать пустым луком. Я, на радостях, что могу гнуть швабры, начал натягивать и спускать тетиву из баловства, улыбаясь мыслям о скорой федюнинской судьбе. И тут же получил выговор!

Оказывается, метательное оружие сообщает снаряду свою энергию, возникшую от натягивания тетивы. А когда сообщать эту энергию нечему, энергия уходит в плечи оружия или рвёт саму тетиву.

Это же грандиозная метафора, если кто до сих пор не понял. Задумайтесь над ней.

У меня столько бытовых притч ещё – могу позволить себе и бесплатно обогащать внутренние миры посторонних мне людей.

Клуб любителей

Всё кончается, когда начинается «клуб любителей». Появился «клуб любителей чего-то» – значит, это что-то, рыча, ползёт в нору, чтобы загнуться.

Всё в «клубе любителей» странно и настораживает. И слово «любителей» настораживает, и слово «клуб» настораживает. Ещё меня настораживает слово «синхронизируем», но это про другое.

Никто ведь не признается честно и не будет собираться в «клуб любителей денег» или «клуб ласкателей ручных доверчивых идиотов».

Нет. Все собираются по какому-то помирающему поводу и там уже, значит, не знаю что и делают.

Пришло приглашение в «клуб любителей английского чая». Это определенно по адресу. Чай я кипячу в баке на всю семью. Кипячу я чай час-другой и сразу на всю неделю. Подливаю потом в бак что захочу, чая получается много. Мешаю его палкой, которой поправляю костер. Если его пить осторожно, то чай мой очень полезный. А если его пить много и с сахаром, то он лишает человека зрения. На бачке так и написано под черепом с костями. Многие не верили надписи и теперь живут на всём готовом, удивлённо и радостно нащупывая это готовое.

Поэтому в чае я понимаю очень много. Особенно в английском чае. Который удивительно точно ложится в контекст моих заволжских степей и пластов чернозёма. Такой, понимаете, файф-о-клок меж ковыля и перед кумысом.

В Англии файф-о-клок остался только по дуремарным туристическим местам с ценниками. В эти места собираются приезжие дуремары и кривляются на тему «Аббатства Даунтон». Теперь у меня под боком будет поучительное шоу с кипятком.

Пристрочу к пиджаку своему выходному (он кримпленовый, хороший) штанины сзади – от фрака не отличишь с семи метров. Цилиндр из картона у Вавилония Джоновича возьму – ему делали для роли Мумми-папы. Пенсне об колено – монокль. То-сё верёвочкой, там-сям – клей и изолента. С народами Поволжья мордовско-чувашского направления буду палату лордов тут, стало быть, олицетворять за тэйбл-током, табльдотом и файф-о-клоком.

Нюхать банки с чаем, пригублять, катать по нёбу, что там ещё вытворяют аристократы-чаесосы, не представляю пока.

Исцеление

Я живу среди удивительных людей. Удивляет меня в этих людях всё: от гремящей стали их речей до перезвона золота их поступков.

Что может вынудить человека, приехавшего на «ренджровере» с собачкой, которая обладает оценочной стоимостью в две косых враждебных нам теперь зарубежных денег, выдавливать в супермаркете зубную пасту в один пластиковый мешок, а бальзам «Эдельвейс» (18 руб. за тюбик) – в другой пластиковый мешок?

Я не знаю. Думаю, что людям не хватает отчаянного риска (500 руб. за дьявольскую комбинацию), не хватает свиста в ушах от погони между консервными пирамидами, не хватает дразнящего аромата бондианы среди мёрзлых кур.

Иначе как?!

Как добродетельный христианин и матёрый филантроп, решил открыть у себя на дому убежище для всех рехнувшихся от безделья соотечественников. Хотите приключений? Их у меня будет!

Не надо ездить на охоту, там мокнуть под дождём, пить и скучать. Я знаю, что такое охота в моих краях. Я загоню вас в траншею (тип «Фландрия, 1916»). По пояс в воду. Дам вам по бутылке водки и буду бросать в вас кирпичи. Вы станете метаться в глинистой жиже, визжать и бухать с двух рук. А я буду швырять в воду карбид и тыкать в вас колом. Потом кусками сырую говядину и снова кирпичами!

Не надо воровать по маркетам что-то непотребное. В моей лечебнице будут предусмотрены варианты щекотки всей нервной системы. Программа «Свистни что-то у Ашота», накладные усы, поддельный уругвайский паспорт, пояс для подвешивания сосисок и пустой чемодан для отельных тапочек.

Ну и прочее там, по мелочи. Нащупывание себе спутника жизни в сарае. Искусственное прерывание состояния счастья, обрезание череды множественных удовольствий. Тематические посиделки с лото «Как прекратить череду успехов и начать жить нормально?».

Сколько раз говорил людям: стареть надо опрятно!

Возраст согласия

А вот в Ватикане возраст согласия – двенадцать лет. Или четырнадцать – тут споры ещё.

А в Тунисе – двадцать лет возраст согласия.

А в Северной Корее возраста согласия нет совсем.

Я интересовался просто, достиг ли я этого возраста? Не глумились ли надо мной все эти годы аморальные женщины, пользуясь моей юридической слепотой?

Надо запустить тест такой: «Узнай свой возраст согласия!»

Прошёл тест, прижал к груди бумажку с нетвёрдо выведенным «54» и замер в абсолютной тишине.

Радиостанции разговорного жанра

Утром услышал по радио беседу с неким достопочтенным аналитиком. Аналитик анализирует аналитические аспекты аналитического бизнеса в анализируемой стране. Плюс за деньги ещё что-то делает, иначе как?

Еду в автомобиле, приветливо раскланиваясь по сторонам. Слушаю, повторю, радио разговорного жанра.

Обычно я слушаю «Эхо Москвы», чтобы войти в раж перед тем, как ворваться в кабинет свой с рыком и с разодранным мундиром сержанта ГИБДД в руке. «Эхо Москвы» аукается у меня весь день в голове, и я принимаю непростые решения с неожиданной легкостью. Послушаешь «Эхо», и после этого легко увольняешь беременных инвалидов, гонишь на мороз ослабевших детей, работающих у меня в забое, хохочешь в лицо православным мученикам из администрации района. Полезное радио.

А с появлением там секретарши Венедиктова – так просто лекарственное радио стало. Включает резервные силы организма до положения «красный! опасность! срыв вентиля на путепроводе!». Всякий раз охота посмотреть на эту девочку, в её преданные Венедиктову глазки.

А потом мешок, конечно. Скрип уключин. И туман над рекой.

А тут решил изменить «Эху» по-быстрому, в машине, с малознакомым радио. В жизни каждого мужчины есть такой момент, когда смотришь на себя в зеркало заднего вида и понимаешь, что домой ехать уже поздно, а к ней – далеко. Это к пятидесяти пяти годам проходит, говорят.

И вот слушаю я другое разговорное радио. Расслаблен, галстук распустил, наслаждаюсь преступным моментом.

И тут – н-на! Н-на!

«Мы должны чётко понимать смысловую структуру своего бизнеса. Как сказано в Конституции США, – говорит аналитический аналитик анализов из Санкт-Петербурга, – как в ней сказано: „Люди созданы равными, с правом на счастье, от каждого по способностям, каждому по потребностям!“»

Машинально аукнул: «Нынешнее поколение советских граждан будет жить при коммунизме!» – и заплакал.

Очнулся, а руль перекушен и в салоне накурено.

Нашарил другую радиостанцию. А там Соловьёв. Который по вкусу ещё гаже моего руля.

За что мне всё это? Когда я успел так нагрешить?!

Рабы

Предыдущее, полное понятного отчаяния сообщение было продиктовано многими обстоятельствами личного свойства.

Я многое подозреваю в людях и государствах, например. И не без оснований. Рушится мой привычный мир, так скажу.

В 2010 году Британия, оказывается, отменила на своей территории рабство. Это зачем? Это для чего?!

В 1833 году рабство было с оговорками упразднено в Британской империи. Но не на собственно Британских островах. С этим я ещё мог как-то смириться. Отменили рабство по судебному решению – разделение властей, тоже могу как-то вообразить себе подобное чудо, хотя не в полной мере, не хватает фантазии.

А вот по парламентскому закону рабство отменили в 2010 году. Приняли закон «О коронерах и правосудии».

Есть разница между запрещением чего-то и признанием этого чего-то уголовным преступлением. Я вот который год запрещаю у себя теорию о множественности обитаемых миров, но не наказываю за неё отсидкой. Пока.

До этого парламент не торопясь и методично запрещал похищение людей, неправомерное лишение свободы, торговлю людьми с целью сексуальной эксплуатации и принудительного труда. А если у меня люди в сторожке содержать просто так? Для общей красоты и утешения? Без признаков эксплуатации и добровольно? Обыкновенное дело.

И вот 71-я статья закона «О коронерах и правосудии» (вступившая в силу 6 апреля 2010 года) запрещает мне всё это дело совсем и грозит сроком в 14 лет усиленного содержания.

Опускаются руки. Жили ведь как люди.

Количество рабов в мире нынче превосходит количество рабов в самые рабовладельческие годы далёкого прошлого. Когда в мире было только установленных 30 миллионов рабов? Никогда. Только сейчас, слава богу, вышли на установленную здравым смыслом и прогрессом цифру.

И как только вышли – будьте любезны! Государство начало неторопливо вставлять палки в колёса.

Чего теперь ждать? Того страшного момента, когда английский в Англии признают государственным языком? Так-то английский язык в Англии используется как государственный нелегально. Но ведь всё может теперь произойти. Страшно.

Однако вот рабство запретили, а мои любимые преступления, такие как «брань, подслушивание, скитания по ночам и вызовы на дуэль», перестали преследовать по уголовной линии. Внезапно.

Не оставляет меня Господь окончательно, даёт надежду.

Родовые проклятия

Утром на пляже наблюдал чужое счастье. Семья полнокровная пришла на пляж. Естественно, как это бывает всегда, из всего пляжа выбрали место рядом со мной. Я же носитель нескольких родовых проклятий.

Не знаю, что там в точности творили мои предки, какие злодеяния. Подозрения, конечно, имею. Иначе отчего, когда я приезжаю на фамильное кладбище, всегда идёт дождь?

Первое проклятие – это проклятие ресторана. На любой широте, при любом градусе, при любом политическом режиме, господствующем в стране, при любых деньгах, утром, днём, ночью ко мне подойдёт самая злая и жутковатая официантка. Не знаю, где их содержат до моего появления. В клетке, в подвале, на цепях, не знаю. Не исключаю варианта, что есть специальный передвижной питомник для тех, кто выходит, не мигая, ко мне в обличье официантки, свесив руки вдоль тела до колен. А может, хватают их прямо с улицы и угрожают, яря железом раскалённым, а потом, напялив униформу, ко мне, значит, в зал.

А может быть, и гипноз… Не знаю.

Второе проклятие – это дорожное соседство. Сидишь с котомкой на коленях, робко поглядывая на стюардессу, или пробуешь продать собственные фотокарточки с автографом проводнице скорого, или валяешься в трюме с кляпом во рту – всё едино. Стопроцентно подсядет ко мне такой человек, что мысленно высаживаешь головой окно и орёшь, глотая паровозную гарь на одной красивой ноте: А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!!! А не мысленно пытаешься в сортире перегрызть вены на руках.

А этим утром воссоединение двух проклятий случилось. И соседство, и жратва.

Пляжные соседи скормили голубям килограммов семь круассанов. И обсуждали весело и громко: а сколько ещё сотен голубей прилетит?

Часть голубей уверенно бродили по мне. Часть голубей летала надо мной, теряя излишки в полёте. А часть улетала, чтобы вернуться в удвоенном количестве.

Голуби были разные. Сизые, бежевые, пёстрые. Савелий Пармёныч так им обрадовался! Он даже не лаял, а просто выл от счастья. Ему-то на пляж, понятно, нельзя было, заскочил на минутку буквально. И тут такое.

То, что не было засыпано круассанами и голубями, оказалось взрыто моим боевым волкодавом.

Соседи пляжные орали сначала от счастья, что вот есть у них возможность кормить круассанами птиц. Потом орали оттого, что ещё бы побольше голубей, ещё больше! Потом орали, когда Савелий начал охоту за голубями. Мол, вот ведь! Потом они орали просто так, от избытка живительных соков. Потом орали на меня, не знаю почему. Я стал в них мячик кидать, а Савелию ведь всё едино, за чем гоняться-то по телам.

И самое важное, я уверен в том, что сейчас это полноценное семейство жалуется своим сытым семейным богам, что их постоянно преследуют на пляже какие-то чудовищные уроды. Это я про себя сейчас. Я не спорю, вёл себя мрачно. Человеконенавистничество я подхватил ещё при прежнем строе.

И Савелий наверняка тоже жалуется во сне на что-то личное.

Всё в этом мире гармонично. Уродство одних компенсируется слепотой других.

Хорошо, что хоть Бог глухой.

Пляжный этикет

Вот как себя должны вести люди на пляже, чтобы застольный этикет царил над прибоем, а не иное что? Кругом песок, нет скатертей, приборы столовые ограничены пальцами. Где разгуляться опрятной индивидуальности?

Пережив вчера круассановое кормление птиц, весь вечер размышлял: а как проявить себя культурным человеком во время пожирания продуктов среди загорающих?

Придумал пока не очень много. Ясно только, что интеллигентный человек, прежде чем начнёт обстукивать яйцо вкрутую о лоб спутника, поправит пенсне и извинится. Не за то, что обколупывает яйцо о лоб спутника, а за то, что вот интеллигентен до такой степени и извиняется заранее, впрок, за неизбежно произойдущее, когда достанут из пакета арбузные ломти, чтобы их пополам с салфетками есть.

А натура художественная, необузданная, балансирующая на грани, она сначала должна лоб спутника облизать, потом посолить, потом яйцо о лоб спутника покатать и, резко выдохнув, зажевать. Экстаз публичного порока.

И конечно, не забыть о круассанах, которыми надо засыпать по периметру всю округу, чтобы голуби, ещё голуби, ещё!

И вот жуешь половинки помидоров, запихивая их в рот под одобрительные слова сотрапезников целиком, выжимаешь из салфетки ананасовый фреш туда же, прямо в рот, разлохмаченные куски хамона убираешь, счастливый, из углов рта, чтобы так сильно не свисали, кругом голуби, солнце, океан. Чем не бог Дионис во время привала на переходе в Индию? А пива достанешь – так точно бог.

И только одно может омрачить праздник жизни – моя обрюзгшая рожа багрового завистника, бугрящаяся в бессилии неподалёку.

Картина рубенсовского размаха и мощи.

Сам я в детстве на пляже только и делал, что закусывал. Но тогда мне это шло. Как и многое, что я творил на пляжах. Но было это или некрупным, или с голодухи.

Сейчас-то, понятно, всё иначе. Сяду перед кем-нибудь сегодня и начну с палкой сырокопчёной «Московской» фокусы показывать. Пока всех зрителей не стошнит.

Клён

Чем мне нравится клён? Тем, что из него можно добывать сахар, не прибегая к помощи рабского труда или колхозного морального сожительства. Вот дерево, вот ты. Присосался к стволу. Свобода. Воздух. И полезно вдобавок. Плюс негров завозить не надо. Ну, может, дятлы неодобрительно смотрят на тебя, и всё.

Ещё бегал к соснам. С ними сложнее. Смола не сказать чтобы очень уж вкусная. Сцепила челюсти так, что я чуть не испугался. А остальные испугались, когда увидели меня, задумчиво выходящего из сосновника, мычащего и разжимающего палкой зубы. Леса люди совсем не знают. Не чувствуют его.

А я чувствую. И когда придёт время, я возрожусь в виде крупного запасливого лесного существа. Остальные существа будут измождённо бродить по лесу, по брюхо в грязном снегу, и глодать жёлтыми зубами кору. Или будут бежать от других существ, визжа и подпрыгивая. Шерсть свалялась, торчит неопрятно мокрыми клоками на тощем брюхе. Уши какие-то… Глаза выпучены.

А я буду не такой. Я буду в дупле, которое выгрызу в дубе. Буду высовываться зимой из дупла, уминая щёки лапами, и орать с сытым и поэтому чуть наигранным возмущением:

– Февраль?! Что за ересь вы тут придумали! Февраль какой-то… Стыдно за вас! Подойдите ближе, вон вы, который с вешалкой между ушей! Для чего вы живёте? Какой с вас толк?!

А потом, снова уминая щеки, в дупло. И водить лапой по стене узоры, засыпая между уютными запасами.

И в этом проявляется моя камчадальская составляющая. На всё смотрю смышлёными глазками-бусинками, шмыгаю и соображаю, где и как мне это понравится.

Мне вот под перевёрнутыми санями в буран три дня проваляться ничего не стоит. А человек городской, с воображением негативного характера, истомит себя фантазиями за сутки неполные до страшного исхода.

Циркуль

Купил вчера циркуль для обмеривания черепов.

Лежал циркуль в местном антикварном магазине. А по его виду не скажешь, что лежал долгие годы без дела. Напротив, циркуль довольно свежим смотрится, всё блестит, вычищено, расхождение штанг беззвучное. То есть не совсем беззвучное, а сытое такое подчавкивание раздаётся. Смазан циркулёк-то, говорю. Кто-то с ним коротал вечера.

Раньше, в детстве, я принимал и безоговорочно использовал главные измерения свода черепа – глабелло-затылочную длину, наибольший бипариетальный диаметр и высоту базион-брегма. Может быть, иногда дуги черепного свода и скуловые диаметры. Любительский стыдный подход, который извиняется только младой неопытностью и предубеждением окружавших меня воспитателей.

А высота лица от назиона до альвеона? А высота подбородка? А ширина восходящей ветви и бигониальный диаметр?! Всё было пропущено мной.

Теперь же всё будет иначе. Наконец-то. Наверстаю всё! Конечно, немного взволнован.

Помимо циркуля купил чёрную громадную книгу для записей наблюдений. Линеечку купил и тушь для зарисовок.

Как писал в своё время мой кумир Миклухо-Маклай, «объём головного мозга я измерял хоть и приблизительно, но довольно точно, используя приём заполнения. Сырое пшено приходилось утрамбовывать рукоятью револьвера в тщательно подготовленном для измерения черепе, а затем взвешивать на весах, полученных с корабля „Витязь“».

Размягчение нравов

В санатории у меня и слабости с пристрастиями стали санаторные.

До санаторного периода пристрастия у меня были зернистого незыблемого гранита. Как постамент. Из орудийной бронзы у меня были слабости. Недостатки же мои оплетали всю композицию стальной колючей проволокой. Внутри всего этого сложного архитектурно-морального комплекса ютился я, прикармливая окрестных оголодавших демонов лени, сластолюбия, нравственной глухоты и жульничества. Давал им новые имена, гладил меж перепончатых ушей, вычёсывал с них крошки ладана, смазывал ожоги от святой воды, созывал свистом, играл с их визгливым потомством. Добивался породы «шемякинская окончательная» – демонис финис финалеатум шемякинус.

Если уж я шел по пути пороков, отвлекаясь только на сожжение беззащитных деревень, то шёл так, что пыль закрывала солнце на годы.

Господь смотрел на извивающуюся бронзовую колонну моих преступных умыслов с обречённостью. Спрашивал, наверное, с ангелов, ответственных за меня (так полагаю, что их штук сорок, не считая херувимских и архангельских чинов). Говорил Господь так, поди:

– Скажите мне, блаженно ответственные, пока вам крылья рвут перед низвержением в бездну! Как?! Как вы просмотрели этого вон?! Каким образом из столь гадкого утёнка произошёл настолько омерзительный лебедь, ужасающий гнусным своеобразием даже меня, Творца, не побоюсь этого определения, всего сущего?! Я гиен стал любить в последнее время! Вибрионы холеры стал понимать! На отчётливом фоне этого вашего! Прикрою я эту лавку, прямо говорю! Вот, ей-мне, прикрою!

Ангелы с печальным стоном закрывали глаза и падали в жирную черноту партиями. Один только Гавриил на трубе так негромко в сторонке – у-у-у-у-фа-фа-фа. И молния!

А в санатории произошло размягчение нравов у меня. Сегодня ел блины. Вчера ездил смотреть памятники. Что буду писать в мемуарах про истекший период, решительно не знаю.

В ужасе я от произошедшей метаморфозы.

Выражение

Многие женщины опасаются мужчин с тупым выражением лица.

Напрасно. Если у мужчины внезапно появляется тупое выражение на лице, он вами заинтересовался. Влюбляется в вас.

Почему у пограничниц в аэропортах такой пресыщенный вид? Они иных выражений лиц у мужчин и не видали.

Проведите эксперимент, женщины. Заговорите с мужчинами о футболе. Разнообразие внезапно тупых выражений на лицах мужчин вас приятно шокирует. Все мужчины вами заинтересовались, половина влюбляется. Ни одна женщина, заговорившая о футболе с мужиками, не была разочарована одиноким возвращением домой.

Если же мужчина, общаясь с вами, внезапно умнеет, не тратьте на такого время. Прилив крови к мозгу – миссия провалена. Зачем вам очередной психопат? Держитесь нормы!

Любознательность

Я сентиментальный и любознательный. Что, как нам всем известно, сближает меня с императором из Великих Моголов Джихангиром.

Повелитель Индии вёл дневник, в который записывал про армады своих слонов, килограммы бриллиантов, многотысячные охоты и прочие бытовые и скучные подробности жизни своей. Как я был император, как я. И так же, как я, Джихангир в своём дневнике увлечённо фиксировал волнующие его темы.

Сколько человек поместится в дупло дерева? Выяснилось, что 34 человека придворных можно в дупло утрамбовать. А сколько в это дупло поместится придворных, если промежутки между ними засыпать золотым песком? Уточнили и это. А если вперемежку с мартышками, то сколько? А с мартышками, золотым песком и туда змею ещё запустить в качестве фактора динамического изменения объёма заполнения? Безумно же интересно!

Когда всё из дупла вынули – придворных, мартышек, змею, выгребли золотой песок и всё это дело свалили кучей, – то Джихангир аккуратно записал в книжечку несколько стихотворений, которые придворные в дупле успели сочинить. Ничего у Джихангира не пропадало.

Поймали двух журавлей. Джихангир бегал смотреть, как у журавлей любовь происходит. Подглядывал, все аспекты зафиксировал. Потом бегал греть журавлиные яйца (их было два, первый птенец вылупился на 34-й день, а второй – на 37-й день). Потом бегал с журавлятами в поисках саранчи всякой, ловил им жаб. Интересовался, сколько жаб может сожрать один журавлёнок. Записал результат.

Принесли Великому Моголу персик необыкновенный, тут же замер персика последовал, и в книжечку. Поймали португальцев, немедленно всё зарисовал, как у португальцев и где что. Сроки беременности у слоних. Упавший метеорит. Поимка голыми руками зайца. Опыты с порохом. Переломал ноги трём своим медикам, чтобы проверить, как помогает битум при сращивании костей. Опыты с бодливыми баранами. Эксперименты с привезёнными индюками. Съедобны ли летучие мыши? А если съедобны, то с чем лучше? А кто такие киты? Могут ли альбиносы курить?..

Кругом сплошная Индия, а Джихангир крадётся ночью по следу шакала, чтобы выяснить, есть ли у шакалов семейная верность? Раджпуты зарезали всех своих жён в Амдале, а император копает ежиные норы, уточняет, есть ли у ежей запасы.

Приходит Джихангир в гарем и рассказывает жёнам и наложницам (там их полторы тысячи душ скопилось), как у антилоп чешутся копыта. Потом с гаремными сожительницами начинает играть в сельский рынок. Расставит их у прилавков, сам ходит между прилавками, торгуется яростно. В ногах два гепарда, на плече выкармливаемый павлин маленький, в руках же пригоршни рубинов, на башке тюрбан стоимостью в далёкий город Москву. А сожительницы ему показывают товары и дизайн разработанных ими тканевых окрасов. Любимая его Нур Махал с ружьём рядом идёт. Вроде как охотница, с одной стороны, а с другой стороны, понятно ведь, к чему ружьё-то в гареме.

А я вот сегодня смотрел биатлон. И обратил внимание на белорусских болельщиц. Эти болельщицы, в отличие от остальных болельщиц, которые подбадривали исключительно своих биатлонистов, поддерживали решительно всех проезжавших мимо. Кричали:

– Женя! Женя! Оле! Оле! Симон! Симон!

Краснощёкие такие. А одному биатлонисту отчаянно кричали иначе, видно, что ценят его особо, выделяют на общем фоне:

– Жан! Гийом! Биатрикс!

Или напоминают ему что-то, не успел понять.

Чуть не заплакал я, честное слово.

Психологи

Что раздражает в психологах, которых я содержу за свой счёт до сотни человек в специально вырытом для этого тонкого дела подвале? Что предъявляю я им в разгар замены старой соломы на новую? Или когда огарки свечные выдаю для супа? Или просто когда врываюсь к ним с факелами в руках и начинаю в бороды тыкать?

Я им говорю так примерно:

– Вы что тут устраиваете постоянно? Собой не так чтобы грамотны, образование ваше мне доподлинно известно. И не так чтобы жилось вам весело да счастливо… – Тут я как раз огарки достаю из кармана набрюшного. – А вот постоянно себя рекламируете! Да так хитро. Например, пишете вы, страшно сказать, эссе… – Брови у меня так и прыгают. – И что вы в эссе пишете? Кому? О чем?! Пишете вы в эссе, что есть такие страшные неврозы, например. Кому пишете? Да хрен его знает. Думается, отчаянным домохозяйкам и прочим пыльным сидельцам. И о чем? О том, что в каждом человеке есть червь и только вы этого червя-то вытащите из душонки читательской. Смекаете, нет? Вы не коллегам своим пишете, что вот, мол, методику выработал, извольте видеть, как работает. На берёзовых поленьях! Можете попробовать! И вы не невротикам этим окаянным пишете, невротики настоящие вас не читают, они читают буквы, которые у них на теле проступили кровью чёрной. Вы пишете это всё простым мнительным обывателям вроде меня, чтобы обыватель испугался, переполошился, кинулся к трюмо, потом от трюмо к балкону с криком «Помогите!». А тут вы, значит, доброта такая, сидите на облачке и маните этого утырка к себе, на облачко, значит. Исцелители! Таких надо не в клеточках уютных содержать, как я тут устроил вам. А просто, не знаю, на кабардинскую границу отправлять, что ли… Для начала!

Вчера был изловлен дамой психологической силы неимоверной. Она с ходу меня стала диагностировать и делать разнообразный плезир. На что я ей честно ответил, что рассчитывать дама может только на физическую близость со мной. Конечно, для неё это будет стоить очень больших денег, но зато близость будет очень быстрой, незапоминающейся и один раз в месяц. Профессионал должен встречаться с профессионалом.

Болезнь подразумевает требовательность. Нельзя быть больным и не быть требовательным.

Нетребовательность – дорога на свалку нетребовательных больных. Поэтому я требовательный больной.

Утром высунул нос из-под груды одеял. Повёл им туда-сюда. Засунул нос обратно под одеяло. Свернулся. Дома ладан и шепотки. Обречен.

Задумался.

Чего я требую? Многие требуют заботы и ласки, не знаю, потакания. Ошибка. Сразу вспоминается моя любимая история про доброту и фламандского священника. Который кротко и нежно беседовал с умирающими. Утешал смертельно больных. Скрашивал их последние минуты. Служил честно, искренне, самозабвенно 25 лет в больнице для бедных.

Один раз палатой ошибся и вместо смертельно больного проведал обычного пациента. С грыжей. Помолился с ним, поутешал. Понятно, что пациент с обычной грыжей тут же и помер. Сила нежности известна. А не дождавшийся патера обречённый выкарабкался.

Поэтому я требую от всех своих лечил и наперсников только одного: здоровенной горькой пилюли. Или даже нескольких здоровенных пилюль. Чтобы метали мне в пасть лопатой их. Чтобы ломали сначала пилюлю об колено, потом дробили каблуками, а потом с матом и ударами по башке запихивали. Чтобы волосы дыбом. Огонь из пасти. Дым.

А нежностей я не требую. Только боль и паника могут поставить меня на ноги. Волокут меня за ноги с процедуры, а я громко ору: «Исцелён!» – цепляюсь лапами за косяки, не хочу в другую палату. Тихий шёпот и заботливость мне не нужны. Я не хочу сочувствия своим страданиям. Я хочу сам врачу сочувствовать, не устал ли он целебным током меня свирепо и молча шарашить?

Только суровые медикаментные знания, ярость и желание поскорее сбагрить пациента с рук влекут меня по тропе к условному выздоровлению.

Друзья

Как я неоднократно и подобострастно докладывал участковому инспектору, конспиративно поправляя в сумерках бабий платок: со своими друзьями я бы в разведку не пошёл. Я бы с ними пошёл исключительно сдаваться в плен. Они языки иностранные знают, готовы задарма жрать всё и очень честные, когда дело касается карт аэродромов.

И я не лучше их! Но я хоть осознаю и докладываю властям.

Ель

Смотрел на новогоднюю ель.

Многим знаком этот утренний взгляд на то, что так веселило прошлой ночью. Кажется, ничего особо не изменилось, всё ведь ещё так нарядно и упруго, а всё равно надо выбрасывать за дверь или в окно. Обняв напоследок, зарывшись лицом в пышноту и погладив упругость.

– Вот так вот, милая, – говоришь, – вот так…

И совсем я было изготовился к неизбежному. Вчера ещё начал притворно вздыхать у ветвей, уговаривая сентиментальность свою на уступки. Мол, секуляр секулёрум, из земли да в землю, все там будем…

Но счастье вновь обернулось ко мне своим постаревшим лицом. Только я начал выдёргивать, распаляя себя, травя душу, теребя совесть, ель из крестовины, только я поднатужился – гости приехали.

Смотрел на гостей, спрятавшись в обречённой ели, как-то снизу смотрел, что тебе медведь-шатун.

– Ты где тут? – спросили гости, разводя ветви.

– Тут я, – сипло отвечаю, срывая когтями еловую кору, – в духмяной чащобе, проходите, раз такое дело… погорюем вместе, полюбуемся на взаимную нищету… чаю не желаете ли?.. по кружечке небольшой?

А у самого на душе волчий вой над телом лесника и морозный треск валежника.

Когда в гости приезжает друг Б-ч, я почему-то немедленно превращаюсь в погромного патриота. Не знаю, в чём тут дело. Подозреваю, что основная причина коренится в том, что Б-ч постоянно пробует учить меня жизни. Четверть века уже он поучает меня, где, как и с кем мне надо, например, жить. Чему верить, а чему нет. И в таком вот духе.

– Ёлка новогодняя, – сказал значительно друг Б-ч, – это ведь мерзко и беспощадно. Зачем ты каждый год занимаешься этим кошмаром? Я вот никогда не наряжаю, считаю, что это гнусно очень – живое рубить, а потом выкидывать.

– Ты такой жалостливый стал, Антоша, – ответствовал я, скромно макая сухарик в чай, – не иначе как после того, как сократил у себя семьдесят человек кредитных душ. Погнал их с насиженного, обрёк на голод зимой. Теперь чего ж елочки-то не пожалеть?

– Утром видел по телевизору, как ёлки в Америке утилизируют, не то что у нас… Все аккуратно перерабатывают. Не то что у нас.

– Я тоже думаю утилизировать наши ёлочки. Будем поселково жечь на отслуживших ёлочках изобличённых перед собранием язычников всяческих. На крайний случай, иудеев каких-нибудь. Которые ходят по домам христианским да душу из нас, слышь, вынимают, остатки праздника из сердца рвут!

Посмеялись, поглядывая друг на друга с тревогой.

Цветы

Утром кинулся покупать цветы.

Цветы я покупаю в разных местах. Основная причина непостоянства такая же, как в повседневном любострастии. Все кажется, что вон там цветы ярче. Хотя одинаковые же цветочки везде.

В цветочных магазинах меня знают, не любят и лебезят только из желания всучить мне самый уродливый букет для цыганских похорон. Такой букет есть в каждом магазине. Их мастерят мужья флористов, наказанные за то, что не умеют различать цвета, разучились водить большегрузные грузовики в Мурманск и визгливо боятся мышей.

А я не сдаюсь сразу. Прежде чем всё же обязательно купить букет для цыганских похорон, я делаю вид, что понимаю что-то в растениях, осматриваю экспозицию, даже как-то развязно прицениваюсь. Щупаю и нюхаю. И с первого взгляда кажется, что я – это такой ловкий цветочный хорёк, безжалостный выбирала лучших соцветий, пролез в цветочный магазин и теперь всё самое хорошее тут купит.

Но второй взгляд успокаивает: а, нет… нормально всё, девоньки… разминочный лох утренний, всё в порядке, тащите букетик наш заветный, этот перед ним не устоит, они друг другу как родные.

На этот раз попал я в конгнитивно-диссонансный магазин «Цветы и Розы» (название вымышленное). Магазин на перекрёстке. Позади магазина – больница с выздоравливающими там в муках горожанами, сбоку – несколько саун и салонов самой живительной направленности, рядом – церковь с отпеваниями тех, кому в больнице не повезло, наискосок – дом, в котором живут сплошь интеллигентные в 80-е годы евреи, кругом магазина – тачикистон пянджекент, нищие, калеки, неустановленные государством лица.

Утро. Я в торжественном чёрном «адидасе». Вхожу в парниковые чертоги. Из церкви колокол – бум, бум, бум-бум-бум.

На голове у меня шапка с завязками. Как на картинах Брейгеля, только ещё омерзительнее. Сам я линзу из глаза потерял, глаз рукой закрываю, чтобы видеть оставшимся.

Собой я понятно какой. А тут ещё щетина.

Продавщицы, привычные ко всем видам утренней скорби, не сразу решили, как и с каким настроем ко мне обращаться. Закоротило у них.

– Молодой человек! – Это мне, это я в последнее время очень ценю. – Молодой человек! Вы хотите букетик выбрать? Он по-русски понимает, Люба, а? Вы из больницы? Вам для девушки цветочки? А? Она в больнице? А сколько вам цветов? Хочешь, мы вам букет составим? Хотите, мы подберём тебе розы? Девять штук или шесть? Вам для девушки? Есть ирисы и хризантемы – очень торжественно… Она тут лежит? Или друг?..

А я молчу. Я утром разговаривать совсем не люблю. Утром я люблю спать, разметавшись и свесившись. А если злая судьба выгнала меня утром из логова, то я слова свои собираю по пыльным углам и пока сдуваю с них всякое налипшее, чтобы ответить, тема ускакивает так далеко, что я и вовсе ничего не понимаю. Я по утрам теряю много времени на поиски плюсов нашего с вами общения, друзья.

Молча оборвал драму, сразу хватанул букет для цыганских погребений, протянул деньги, пошёл к выходу.

Обратил внимание, что рядом с цветочным открылась ещё и мастерская по ликвидации татуировок.

Представил себе, мечтательно ёжась на ветру, что скоро зазмеится тут очередь из рыдающих бабок, прибежавших свести со спин когда-то набитое «Джон Александрович Шемякин, ассистент кафедры всеобщей истории – я твоя! 1992».

Романтики во мне бездна.

Новогодние торжества

А вчерашний вечер я посвятил катанию по замёрзшей воде на центральной площади.

Всё прекрасно, жалк, кататься я умею не очень, но в темноте это заметно не сильно. Так только, изредка, кто-то эдак тихонечко охнет или застонет тоненько – и всё, я дальше заскользил, растягивая баянные меха.

Потом шумно пил чай под сенью надувного Деда Мороза. При Сталине у нас в городе Деда Мороза с приспешной Снегуркой лепили из добротного снега, собираемого с улиц разными подневольными рабами режима. Теперь совершенно иначе – снег и лёд естественнейшим образом лежат на улицах, а градоначальство в полном составе надувает для нас через клапан (я этот клапан обнаружил – не сомневайтесь даже) резинового Деда Мороза.

Такая, я вам доложу, красота! Резиновый Дед Мороз посреди сугробов!

К Деду прилагается и внучка его – тоже надувная. Но с внучкой незадача получилась: пропускает воздух, стравливает где-то, сволочь, атмосферы. Градоначальство её только надует вместо утренней планёрки – глядь, а она опять как пьяная школьница в согнутом положении мотается на ветру, пугая площадных ворон, внушая юношеству дурной пример и смущая старшее поколение аллюзиями на презервативные темы.

Думали поставить к ней таджиков-поддувальщиков, но вовремя остановились.

Вообще с новогодними торжествами было не очень. Замечу я очень задним числом – безнадёжные были празднества, с оттенком бодрого пока нищенства.

В тучные годы углеводородного ценового обилия под моими окнами фейерверки шарашили каждый божий день. Все поздравляли друг друга. Кто с чем! Корпоративные, уездные, городские, государственные праздники – всё едино. Бухгалтера нового приняли! Тащи праздничные ведомости, шампанскава, гасда, шампанскава! Цветные прожектора в небо, сполохи огненные, какие-то потешные карусельки крутятся в искрах, тройки мчатся, визг, воодушевление. Народ тут же подключается со своей китайской пиротехникой. На что я постный странник, а и то иной раз в образе бомбандира Михайлова выскочишь на мороз «Виват!» орать да из мортирки палить.

До восьми норковых шуб за ночь прожигали. И это только в моём районце.

А в этот раз зажгли три лампочки на весь город да пальнули из стартового пистолета. Ах нет. Ещё надули Деда Мороза, задорно поглядывая между багровых щёк на испуганных обывателей. За стартовый пистолет, впрочем, не поручусь – может, по этапируемым жуликам кто из нагана пальнул.

По дороге с катка заехал в книжную лавочку. Цокая коньками, прошёлся меж книжных полок.

Обратил внимание на то, что народу в книжной лавочке стало пуще прежнего. Казалось бы – сиди в подполе у консервных запасов, уютно кутаясь в заплатанный ватничек, грей руки на кружечке с морковным кипятком, щурься в мерцающий экран телевизионного передатчика – благость, согласитесь. Нет, прётся народ с детьми в книжное царство-государство и мешает, мешает, перекликается голосами, бегает туда-сюда, смущается моих коньков и прочее.

Я одной тётеньке строго сказал, отпихивая её от стеллажа с Бальзаком, спокойным таким голосом с подконвойной хрипотцой:

– Вы б, гражданочка, девочке своей лучше б леденчик какой сладенький купили! Пока возможность малая имеется…

Кризис

Вчера на заседании кружка холостяков «Наш друг хлороформ» пугали друг друга страшным кризисом.

Некоторые дурачки закупили «для мамы, чтоб ей было спокойнее», консервов, круп и сахара. Абсурдность закупок была очевидна всем собравшимся в спа-салоне. Но так приятно сжимается сердце при апокалиптических видениях.

Все собравшиеся были с маникюром, но мысленно отбивались из дробовиков от озверевших соотечественников по дороге на заповедную заимку, на которой уже генератор пыхтит и насолидоленные ящики выкопаны. А место посадки обозначено кострами.

Выныривая из минерального бассейна, предложил дурачкам купить для их мам двух-трёх мускулистых мулатов, а не маяться дурью столь публично. Не надо делать из наших мам каких-то угрюмых кладовщиц, ночующих на пыльных мешках с гречей. Им ещё нас, возможно, хоронить при таком-то потреблении многими кокаина.

Для параноидального сбережения от кризиса порекомендовал им купить ядрёного алкоголя, лекарств и табака. Всё зарыть в лесопосадке. И незамедлительно вылететь со мной в город Дублин.

Потому как смешно экономить на жратве, учитывая специфику наших трат, да ещё мам приплетать.

Сказал так, да и вылетел в окно. В город Дублин. Там у нас сбор всех частей происходить будет.

Если выдал сестру за ирландца, то будь готов к белой горячке.

Болеть

Вчера скорбел зубами и поэтому печаловался и вил кручину из сердца свово.

Родственники, стуча копытами, разбежались по притонам и кабакам, с глаз долой, как говорится, из сердца вон.

Один родственник занял при этом у меня денег на цветы для девушки. Хапнул наличность, и только пыль у заставы.

Остался один в домашнем своём помещении и пригорюнился. Посидел у окошка, послушал, как тикают ходики.

Захотелось эвтаназии.

Я, как нормальный мужчина средних лет, совершенно не умею болеть. А ведь культура боления – важнейшая составляющая любой мало-мальски разумной цивилизованности. Болеть надо умеючи.

Во-первых, нужен тяжёлый халат, обязательно нужны тапочки, хорошие кожаные, нужно много подушек, портьеры и запах левзеи.

Во-вторых, в болезнях надо соблюдать достоинство. Лежать на диване, неторопливо есть с монограммной тарелки рисовую кашу, негромко разговаривать с седеньким доктором о чём-то совершенно постороннем: о делах в Абиссинии, о ценах на кофе, о кризисе лендлордизма, о прокладке телеграфного кабеля по дну Атлантики, о католицизме.

В-третьих, культура болезни требует колокольчика для вызова раболепного Прохора или Вавилы. Это чтоб прихоти разные выполнялись. И чтоб родственные наследники, подкравшись неслышно, на цыпочках, подслушивали у двери моё хриплое дыхание и скорбно качали головами на вопросы соседей. Мол, что там, как сам? Отходит батюшка, кончается последний орёл гнезда Петрова, скоро смежит сверкающие очи, почиет в бозе…

А вот так, как я стражду, так болеть абсолютно неинтересно и против любых приличий. Босиком, в тренировочных штанах, в полном одиночестве, под телевизор, поминутно отвечая на звонки мобильного телефона.

Так болеть нельзя! Это противоестественно.

Тропой павших

Прооперировали.

То, что «дело будет!», стало ясно с первых минут моего пребывания в лечебном заведении.

Я же человек глубоко патриархальный и даже первобытный. Сознание моё плотно застряло в энеолите, пропоров брюхо на дольменах, менгирах, практике расчленения покойников и восторга перед всёпожирающей пашней.

Так и висит моё сознание дохлым китом на камнях. Вы поэтому старайтесь мне особенно не удивляться, когда я с бубном в правление банка вхожу или кручусь в экстатическом трансе по паркету, размахивая волчьим хвостом, пристроченным к «Китону», или требую жертв, или что-либо в таком духе вытворяю.

Выслушал вердикт врачей. Не тех подколдунков, которые в плену у меня томятся, а настоящих, матёрых докторов. Вердикт был неутешительный. Название недуга пахло смертью, карантином, смоляными крестами на воротах и хлорной известью по периметру. А может быть, и до седьмого колена истреблением.

Матёрые доктора заняли странную позицию: один говорил страшные вещи весёленьким таким голоском, второй мрачно уверял, что всё будет хорошо, и если наркоз мне подойдёт, то даже не очень больно. Над головами целителей висел портрет мосье лё президана, преданно смотрящего на второго известного мосье.

Эге, подумалось мне, да тут тонкая параллель. Подумал и смутился.

На себе я не экономлю. Потому как люблю себя и пользуюсь полной взаимностью. Спросил у врачей, как, мол, готовиться к неизбежному. И позвенел луидорами.

Врачи твёрдо сказали, что без рентгена черепа не обойтись.

Убрал луидоры и прыгнул в окно.

Получение рентгеновского портрета моего черепа вылилось в дикую сцену. Столкнувшись с таким препятствием, как мои лобные и затылочные кости, аппарат начал крякать. То есть сначала он пожужжал, потом сыграл «К Элизе» Бетховена, потом начал странно дёргаться и эдак покрякивать. От такого покрякивания седеют даже капитаны дальнего плавания. Наверняка лучи в этот момент попали внутрь черепной коробки и растерялись. Или завязли. Или стали там отражаться от полированных поверхностей.

А скорее всего, столкнулись с неведомым.

С головой, прижатой аппаратом, постоял в одиночестве с минуту. Первые секунд двадцать слушал кряканье с немым восторгом. Потом стал беспокоиться – излучение же, мамочки мои, излучение. Я ведь мнительный. У моего доброго друга есть автомобиль хиросимской сборки – так я в том автомобиле тоже неуютно себя чувствую. Не знаю почему (см. симпатическая магия и энеолит, бушующий у меня в душе).

Потом стал звать подмогу. Потом орал. Потом мне запихнули в руки дымящийся практически снимок моего черепа в проекции Мелькарта и пинком под зад отправили по маршруту.

По этому маршруту я и пошёл, вздымая над головой портрет собственного черепа и высоко поднимая ноги. Все встречные горожане молча вставали на колени. Тягуче повис колокольный звон. Из тюрем выпустили колодников. Многие обыватели стали прощаться друг с дружкой. Банки снизили проценты по ипотекам и спешно начали жечь бумаги.

Маршрут привёл меня к областной клинике. Надо знать, что в городке нашем очень много разных дорогущих лечебных заведений, в которых и ремонт, и приветливость, и кофе к судну, и всё помпезно одноразово, и на вы, и будьте так любезны.

Но что-то серьёзнее клизмирования в этих кабинетах и заведениях не делают. Ну, может, зуб облепят чем мягким, подождут, пока затвердеет, а потом покроют или золотом, или эмалью, в зависимости от национальности пациента. А вот так, чтобы челюсть ломать, чтоб кровь фонтаном на клеёнку, чтоб потроха руками с пола – это нет. Это в дорогих заведениях делать брезгуют, беспокоятся за ремонт, репутацию, за собственное здоровье.

Поэтому всех больных, увечных и расслабленных направляют в объятья стандартной медицины. Это где немытые бабушки лежат по коридорам, где херачат пациентов по бошкам, где пьяненький врач в восемь утра – не более чем добрая примета. И где ещё мне постоянно говорят, что работают за копейки.

При заходе на больничку мне с ходу предложили купить бахилы. В специальном аппарате комок бахил стоил пять рублей, но аппарат не работал – закончилось, наверное, сырьё бахильное. Побегал, тоскливо крича, по гулкому вестибюлю, обнаружил новый живительный бахильный источник.

Милосердная сестра, отвлёкшись от целительства, бодро продавала искомое. Но за червонец уже.

Умилился.

Сняв бахилы с ослабевшего предшественника, сомлевшего на выходе, вошёл в чертоги.

Сыч, сидевший на моём левом плече, заухал и распростер душные крыла.

XY-day, или Чё, молодые тута дедушек равняют?!

Поздравления начали поступать с семи утра.

Есть ли пределы человеческой низости? Теперь я знаю, что нет, нет таких пределов.

Самое настораживающее, что некоторые поздравители мужескаго пола. Вот это я считаю полнейшим абсурдом, ересью, если хотите.

Эту зловещую практику: «Поздравляю, дорогой, с нашим праздником!» – надо выжигать повсеместно. Я не ригорист – смирился с тем, что армейский праздник стал вдруг каким-то половым торжеством сутулых белобилетников, я никого не осуждаю! Я понимаю, что женщины, поздравляя нас с 23-м, на самом деле постукивают ноготками по другой совершенно дате. Эту дату мы все хорошо знаем. Но на что намекают мужчины, обладатели статьи 91-б («негоден в мирное время, годен к нестроевой службе в военное время»), меча друг в друга «с праздником, мужики!»? Чего они добиваются? За кого их принимать теперь?

Один начал читать по телефону стихи, которые ему жена прислала. В семь-то двадцать утра. Из Эмиратов.

Вскочив на кровати, по сержантской своей привычке, перекрывая рифмованный бред, я заорал: «Вспышка справа!»

Только ткнулся несвежими кудрями в подушку – другой, как ранее казалось, неплохой человек по SМS закатил посланьице размером со второе письмо Грозного изменному Курбскому. На что он рассчитывал при отправке? Думал, что я, застонав от радости, начну всю эту ахинею читать? А ведь надеялся!

Попробовал уснуть снова – мне это было крайне важно, значительную часть ночи я провёл в притонах центральной части нашего города. Тоже, доложу вам, милая затея – на клубных давалок надеть матросские костюмчики или будёновки. Каково мне это было видеть? Я ведь членом КПСС был!

Развернул такую агитацию, так бился на трибуне под стробоскопами, так призывал всех вырваться из пучины порока и морфинизма, что заявления о приёме на военную службу люди писали прямо на танцполе. Прямо друг на друге. Жаль, военкоматские служители дрыхли по своим хоромам. Можно было к весеннему призыву авансово подготовиться. Подогнали бы воронки кислотных цветов. А тут я, что тебе Нильс с дудочкой, будущих наводчиков самоходных артустановок, водителей-механиков, матросов и старшин из плена порока выманиваю под эту самую леди гагу или как там её…

А дальше просто – постригли, шмоточки поменяли на более ноские образцы, матрасики раздали – жди отправки, воин.

Ряд телефонных поздравителей сейчас выявлен, в их адреса выехали выразительные люди.

Не спится

Наверное, из-за постоянного суетливого желания перепрятывать пропревшую наличность по чердачно-подвальным тайникам, из-за весенней головной боли, из-за того, что делаю глупость за глупостью, из-за перетренированности, из-за не знаю чего, но стал плохо спать по ночам.

Днём тоже спать не получается отчего-то, разве что в машине засопишь, стоя в пробке, но движение по колдобинам быстро приводит в чувство.

Не спишь себе, не спишь и понимаешь, что надо куда-то из дома выходить. Потому как ночные просмотры художественных фильмов «в домашнем кинотеатре» вызывают у меня стойкие ассоциации с концом Третьего рейха и интригами в канцелярии фюрера, с «Где же армия Венка?!» и прочим. Полежишь, встанешь, с весёлым свистом помаршируешь по залам, и всё… Не ехать же по шалманам и опиумокурильням, не драться же на ножах с неграми в переулках. Не глушить же себя люминалом каким-нибудь…

Вот было бы место такое культурное для тех, «кому не спится». Уютные креслица, газеты, чай в подстаканнике, очажок какой-нито из булыжничков, неторопливые беседы с собратьями по бессоннице. Книжки в тяжелых переплётах. Часики. Ну, может, в разумные коммерческие игры поиграть…

Вот в таком помещении я бы вырубился, как только порог переступил бы. Прямо лицом вниз в чьи-то калоши.

И меня бы бережно подхватили и снесли бы в подвал для досыпания.

Память

Память играет со мной удивительные шутки.

Я ведь был абсолютно уверен, что у меня в городе Баку был сумасшедший сосед – настройщик роялей в моём тогдашнем сейчас и пианист в его тогдашнем прошлом. И у этого сумасшедшего был (я отчего-то продолжаю на этом настаивать) концертный рояль, полностью обитый серым ворсистым войлоком.

Нет для меня более жуткого воспоминания детства, чем этот войлочный пыльный рояль, который стоял у настройщика на нашей уникальной террасе, опоясывающей наш дом в совершенно римском стиле дель Пуниччи. Я даже на террасу старался лишний раз не выбегать, чтобы не видеть это чудовище. Зачем рояль был изувечен, что этим интересным поступком хотел сказать ускользающему миру сосед – я не знаю. Наверное, если бы он был певцом, то зашил бы себе рот суровыми нитками и заглядывал бы мне в окно в запёкшихся стежках.

И знаете что?

Я сам, по прошествии десятка-другого лет, сам стал таким войлочным роялем. Неплохие задатки, обитые свалявшейся и выгоревшей шерстью. Можно даже стучать по клавишам, то есть совершенно как настоящий. И большой, в принципе, организм, и долговечный. Только абсолютно монструозный в своей промежуточности – и не рояль, и не диван, и не верстак, и даже не ящик.

И совсем я было смирился с этим обстоятельством, перебирая детские свои комплексы, как пересыпали пуговицы в домовитых хозяйствах из банок в банки, из ящичков в мешочки, как выяснил на днях, что в Центре Помпиду точно такой же рояль стоит.

Значит, что?!

Значит, что рано я ещё отчаиваться стал. Ещё, может быть, о-го-го-го-го!

Современное искусство ценно тем, что позволяет, с известной долей фантазии, считать себя произведением искусства любому произвольно искалеченному предмету. Поэтому войлочный рояль мы из детских кошмаров, ставших жизненным сценарием, исключаем.

И водружаем на постамент ещё одно проклятье, имевшее место быть, – мёртвую ящерицу в шахматной доске. Был у меня и такой случай.

Или ещё что подберу сейчас, хоть бы и старичка Пиню, который ходил по центру другого уже города и поджидал меня с двумя кирпичами в карманах зелёного пальто.

Игрушки

Я немного людоед.

При всей моей лёгкости, при всём моём изяществе мне очень трудно сходиться с людьми. Я и не хочу с ними сходиться. И раньше не хотел, и в старости воздержусь.

Я знаю для себя важное: для того, чтобы я мог играть, вещичка, с которой, на которой, для которой я играю, должна быть исходно неживая, мёртвая. В идеале, конечно. Приходилось играть и с полуживыми вещицами, мальчики поймут. В процессе игры исходно неживая вещица как-то оживала для меня.

Раньше это, конечно, солдатики были, танки всяческие, пирамидки. Теперь, в принципе, набор такой же, но составляющие этого набора стали солиднее. Ценники сменились. Не жалуюсь, короче.

Но вот как играть с живым изначально? Никогда не понимал. Поэтому стараюсь избегать.

Хотя, в принципе, наверное, методологически верно было бы сначала это живое прибить, а потом оживлять своими игровыми сценариями. Но тут есть тонкости. И эстетика, и медицина, и уголовный кодекс. У многих исходно живых есть семьи, что многое усугубляет вплоть до полного ужаса.

Поэтому будем играть в солдатики и машинки, воздвигать дома из кубиков. Покупать будем всякое, что продаётся.

А разные живые существа пусть обходят моё скромное логово стороной, не суются своими переживаниями в моё ледяное безмолвие. А если заглянули, пусть ничему не удивляются впоследствии.

Так будет лучше всем участникам. А то один мой знакомый пустил к себе кота в сапогах. Ничего хорошего не вышло, хотя начало было многообещающим.

Был взволнован, простите.

Майская рыбалка

Меня втянули в рыбалку.

Майская рыбалка – это вредное бессмысленное занятие.

Я ведь рыбак специфический. Для меня главное, чтобы тишина стояла гробовая кругом. Туман желателен. Сидишь себе на бережке, вспоминаешь Сабанеева…

В принципе, мне в таком состоянии и удочка не очень нужна.

Но на такие идиллические рыбалки меня не берут. А берут на всяческие безобразия, плохо замаскированные преступные действия группы лиц по сговору.

То какое-то безумие с ловлей марлина, это когда я в море с катера упал, а про меня забыли на некоторое время, а я всё звал пересохшими от нежности и соли губами какую-нибудь черепаху, чтобы, уцепившись за панцирь, добраться до кокосового рая.

То динамит меня отрядят швырять в водную гладь, и хорошо, что только оглохли все немного. Ну и частично память отшибло у Сергея Л., но этому все обрадовались даже (грех это большой – друзьям в долг давать).

То, как в этот раз, выдали мне багор и бейсбольную биту. Предметы для меня известные и любимые. Особенно багор, конечно. Редкий день я провожу, не использовав багор. Меня по нему в городе и узнают. Багром я должен был отталкиваться в камышовых зарослях, управляя плавсредством, а битой глушить огроменных рыб, на которых строили планы.

Битой я воспользовался. Часть ударов пришлась по рыбе, а часть по товарищам. Они лезли под руку, страшно орали, мешали мне прицельно дубасить некрупного сома. Смахнули за борт мои очки.

Когда отдышался, оглядел открывшуюся моему мудрому взору картину. Она не радовала. Сом вперемешку с моими теперь, наверное, бывшими друзьями. И все они (купно с сомом) удивлённо смотрят на меня, как бы спрашивая.

Хорошо, молоток мне не выдали. Или кирпич.

Надо мне начинать светскую жизнь. Там и безопаснее, и не столь промозгло. Максимум – подерёшься с официантами за лишнюю порцию шампанского.

Девки

Сегодня спускался к могучей реке. И остался ею решительно недоволен.

А ещё у городских девок загар теперь такой же, как и у городских бомжей – кирпичный, отдающий в синеву.

Только девки ещё пьянее бомжей, по правде сказать. Думаю, что девкам так как-то легче, не знаю, как-то уютнее – бродить по 35-градусной жаре именно пьяными.

Бомжи силы свои экономят, хищными гиенами лежат в тени. А девки – они молодые. Чего им себя беречь? Многим ещё на работу идти.

Научпоп

Настоящей научно-популярной работой я, вслед за своими учителями, считаю такой труд, по прочтении которого поседевшего читателя охватывает томительное чувство, что теперь он знает даже меньше, чем перед началом чтения.

И жизнь его, читательская, теперь будет горька и беспросветна.

Потому как живёт он в городе N., ему тридцать и он женат. Или ему двадцать, и он – девочка. Или ему сорок, а он ещё не был в армии. Или, не знаю, ему десять, а дело доходило только до первоначальных ласк.

Главное, чтобы, захлопнув книжку научно-популярного свойства, человек уходил из дома. Желательно, чтоб насовсем. Ну, там, открытки посылать можно из разных мест. Мол, жив-здоров, привет с Кюрасао. Но почерк надо обязательно изменять, писать по-французски и левой рукой.

Научно-популярная книжка – это не монография засидевшихся на кафедрах упырей. А призыв и руководство к действию. Такое моё мнение.

Посильного благополучия всем, удачи фартовым.

Под Вагнера

Во время санаторного завтрака, понукаемый упрёками в плохом аппетите, пытался завести культурный разговор с соседями.

Нет, конечно, очень часто я бываю несправедлив к сотрапезникам. Да и общее впечатление при виде меня, вкушающего постную трапезу смиренного приживала, не назовёшь вдохновляющим. Взгляд мой, останавливающий орды в ковыльной степи, обращённый теперь в водянистую овсянку, тускл. Движения жаркого ладного тела невыразительны. Волосы, смазанные жиром пяти тибетских лам, растрёпаны. Это я понимаю.

Но как можно обойтись без весёлой застольной беседы, без столкновения мнений и острых, разящих парадоксов? Разве мы рабы обстоятельств? Хоть, понятное дело, не на курорте…

Выносят компот из сухофруктов, то есть самый патетический симпозийный момент наступает, когда сами олимпийские боги смолкают, оставив на время свои громовые битвы, а тут сопящее молчание за столом! Как такое можно допустить?! Поэтому, оправив фалды из мешковины, удачно пристроченные к обуженному дембельскому кителю, начал я разговор, покачиваясь на стуле среди санаторного безмолвия.

– Скажите… – начал я негромким внушительным голосом. – Скажите, а отчего бы нам сегодня вечером, вместо объявленного коллективного лото в вестибюле, не устроить, знаете, борьбу голых женщин в грязи?! Таких, вообразите, мясистых баб затолкаем в грязь, и они будут там всячески драться! А мы в это время будем усваивать лекарства и пить «Мумм». Не знаю, как вам, но мне это кажется увлекательнее раскладывания пуговиц по карточкам. Давайте же ринемся!.. Немедленно найдём желающих среди исцелённых, а грязь нам любезно предоставит сама Природа! Посмотрите же своими немигающими глазами за окно. Природа согласна!

Находящийся на повторном излечении профессорский сын Ор-ий-третий (тм), откинув по обеим сторонам своего дюреровского лика волосы (героиновая зависимость порой облагораживает любые унаследованные кулацкие черты), перевесился ко мне через весь стол, через стаканы.

– Под Вагнера?!

– Простите?..

– Под Вагнера голые бабы будут возиться в грязи?

– Найдём ли мы силы для этого? Я не планировал партайтаг, хотелось устроить лёгкое, необременительное суаре…

– Мы, – тут профессорский сын Ор-ий-третий (тм) покосился на наших вялых сотрапезников, – мы хотим под Вагнера! И чтоб хор!..

– Под Вагнера любое действо принимает осмысленность… А хор создаёт иллюзию добротной филармонии, – сказал я, поморщившись.

И побрёл вербовать хор.

Вечер будет жаркий.

На рыбалке

Ловил рыбу. Форель. Хотя звали на лекцию «Об истинной пользе целибата для мирян». Совсем было собрался пойти и даже вошёл в залу, но оглядел собравшихся слушателей и, не оборачиваясь к ним спиной, вышел, резко водя из стороны в сторону обрезом.

Потом звали на митинг, посвящённый изрядной сегодняшней дате. Так и сказали – на митинг! Застегнул все пуговицы на пижаме, даже верхнюю, тугую, застегнул и одёрнул задравшиеся фланелевые полы. Сдвинул максимально прямо ноги. Выпучив глаза, прокричал несколько здравиц в честь первых лиц государства. Попросил, обращаясь к свинцовому небу, бросить меня на ответственный участок партийного строительства, в ледяные степи, в голодные пески, на борьбу с басмачеством, в горнило! Помаршировал на месте перед медперсоналом.

Объявил на этом праздничное мероприятие закрытым. Разрешил начать танцы под патефон.

Приглашавший на митинг медперсонал устало прошептал: «Я узнала вас… вы служили в деникинской контрразведке…» – развернулся и ушёл.

Догонять не стал. Сила духа уже не та. И темы тутошних лекций тоже наводят на размышление.

В окошко же явственно видел театрализованное представление про изгнание поляков из Кремля. При выступлении какого-то священника, державшего в руках гвоздику (честное слово!), спрятался за подоконник и помахивал флажком уже оттуда.

Пошёл на рыбалку, короче.

Стоял грустным мухомором под холодным дождём в резиновых сапогах. Не знаю, как у остальных, а у меня резиновые сапоги не вызывают радостных переживаний. Я не представляю себе хоть какого-то радостного момента в человеческой жизни, который был бы связан с резиновыми сапогами.

Один раз меня вывозили в детстве по грибы в Горьковскую область. Подозреваю, что хотели меня там оставить навечно в мордовской глухомани. Но я очень удачно отмечал маршрут хлебными крошками и вернулся, искрошив десять буханок, к начавшим было праздновать мою безвременную потерю родственникам. Вышел суровым кабанёнком из ольховых зарослей, испортил людям вечер.

Кроме меня, рыбачило ещё трое человек. Один поминутно закидывал спиннинг. Видно, что профессионал.

Второй пытался уворачиваться от нахлыстов первого и тоже показал себя как человек в этом деле опытный. Ведь скользко же!

Третий отъявленный рыболов шуршал пакетами и сокрушённо качал головой. И так примерно часа полтора. Пошуршит – покачает. Пошуршит – покачает.

Захотелось узнать про этого человека побольше.

Умудрился я поймать двух рыб. Огромных, конечно, сами понимаете. Хоть и совершенно случайно.

Психологиня

Позвонила по видеосвязи сокурсница.

Не узнал, честное слово. Она и раньше работала в экстравагантном жанре «сжала руки под чёрной вуалью – искривился мучительно рот». А сейчас – вообще уже Эскориал какой-то. Прямо чувство такое, что в любой момент из-за её плеча выглянут несколько инквизиторов и сбацают поучительную чечётку, размахивая приговорами. Про то, как здорово и весело горят манихеи всяческие с поджидками по всей Андалузии.

Когда мне звонят сокурсники, это значит только одно. Это значит, что в чей-то дом пришла беда. Но в этот раз, сюрприз, всё наоборот! Не в чей-то там дом постучалась нужда или болезнь, а в мой собственный пришла туга-кручина. И мне надо срочно помогать!

Сокурсница теперь работает на какого-то психолога из нашего университета и набирает ему клиентуру по психологовой просьбе. В ходе расспросов («Ты кто такая? чё надо? какой Сергеич?!») выяснилось, что сокурсница у этого психолога работает недавно, так-то она к нему улучшаться заходила, потом она с ним пожила плотской жизнь некоторое время, а теперь брошена, такскать, на производство.

Я считаю, что это прекрасный конвейер. Пришла, денежку заплатила, сама о себе всё, умничка, рассказала, все-то свои таинки поведала, где что лежит, кто как гладит, кнопочки обозначила, уговорила себя сама же, в постелю легла, потом, за истечением срока эксплуатации, из постели вылезла, и в цех! Мантулить на манипулятора ещё и на горячем производстве. Клиентуру ему обеспечивать.

Да, забыл сказать, за своё исцеление продолжала платить на всех этапах. И сейчас платит.

Я считаю, это прелестно! И психологи наши (случай на моей памяти не единичный), которые не успели корки получить, а уже вовсю пасут народы, формируют вокруг себя секты, вызывают у меня трудноглотаемую зависть.

А когда старая дура совсем уж в тираж выйдет, можно будет направить её на мытьё полов и расклейку объявлений. Пусть бродит и чёрным мякишем клеит на остановках афиши, еле переставляя в энтузиазме распухшие ноги.

Не удержался, так ей всё и сообщил прямым текстом.

Током! Была бы возможность, током вдарил бы ей по чердаку!

Зол я сегодня. Я от чужой глупости устаю, к своей привык.

Жизненныя наблюдения

Рукопожатия

Мне нравится «теория скольких-то там рукопожатий», которые соединяют меня и, к примеру, Брюса Виллиса.

Эта концепция коммуникативных связей оптимистична, в ней есть позитив, веселье, логика, открытость. Над этой концепцией гремит бетховенская радостная ода.

Но концепция эта узкоспециализированна. По рукопожатиям я очень быстро дохожу до любого уголка Земли, по рукопожатиям никто не может быть застрахован от знакомства со мной.

Вроде бы есть в Океании уединённые островки, на которых могут жить люди, пугливо пьющие дождевую воду из следов какого-нибудь казуара на голубоватой глине. И которые думают, что они-то уж точно меня не знают! Что, слава те, дух Тинги Амоа, не подозревают о моём существовании!

А я – р-раз! И нахожу добродушного морячка, здороваюсь с ним, и вот уже, высунув язык, закрашиваю архипелаг Токелау и атолл Суворова в красный цвет. Не убереглись островитяне! Не надо вам было морячка того выпускать, отожрав у него только одну ногу!

То есть с рукопожатиями я огибаю земной шар в несколько витков.

А вот как быть с половыми связями? Сколько половых связей отделяют меня от Анжелны Джоли, например? Почему мои сексуальные контакты заставляют меня вязнуть и буксовать под Сызранью, вместо того чтобы направлять меня в Лос-Анджелес?!

Есть повод для грусти. Есть.

Кстати, всех касается.

Запасливые существа

А ночью, кстати, грохотал шторм.

В половине третьего ночи вышел договариваться со стихией. Решение это далось непросто. Так приятно лежать, подоткнув под себя одеяло всесторонне, тепло, уютно, а бушующие шумы за крепкой стеной только оттеняют ощущение покоя и довольствия во всём.

С детства мне нравились всяческие запасливые существа. Белки с их грибами и орехами по дуплам особенно мне были симпатичны.

Ну, вот лось какой-нибудь, думал я под завывание ветра, водя пальцем по узору на стене, вот лось… Он бродит с рогами и орёт весной, сдирает горькую осиновую кору, летом его грызут насекомые, даже в нос лосиный забираются, осенью у лося гон, а зимой разочарованный и тощий лосятка бродит по брюхо в мокром снегу и гложет всё те же ветки и молодые деревца. Спит, привалясь мокрым облезлым боком к ясеню, под немигающим взором старой совы. Незавидна участь инженера-холостяка, как бы говорит нам всем своим поведением лось с вешалкой на башке, шатаясь обессиленно меж стволов, шарясь по кустам в поисках скромного пропитания.

А вот запасливые существа счастливы, всё у них хорошо. Мхом выстелены дупла, орехи там, грибы, семена разнообразные. Высунет белка морду из дупла, втягивая щёки и уминая даже их лапами, чтоб пролезла, стало быть, морда в отверстие, начинает оглядываться: что тут у нас за месяц такой? А, февраль!.. Так идите вы на хрен! Устроили тут февраль! Выдумали какую-то несусветицу! Чтоб вы все сдохли!..

И снова, уминая щёки, умничка такая, в дупло – р-раз… Свернулась клубком, пропихнула за щёку орех, вздохнула-всхлипнула, и дормир але куше, силь ву пле, под завывания вьюги и стоны елей. Где-то кто-то кого-то рвёт окровавленными клыками в овраге, что у тракта на Вологду, воет, вытаращившись на луну, мчит по брюхо в ледяной жиже, сипя от ужаса, режет ноги бритвенным настом, а у тебя в сусеках уют и полноценный отдых.

Существо с запасами значительно таинственней и романтичнее, чем какой-то прелый лесной скиталец. В жизни существа с запасами есть место для тайны, интриги. Можете легко проверить. Возьмите с собой коробочку и в людном месте (хоть бы и в ресторации какой) начните с этой коробочкой проделывать разнообразные штуки: откройте её, закройте, спрячьте, достаньте, положите и отойдите, вскрикните и подбегите снова…

Увидите, как к вам потянутся любопытные взоры! Как вокруг вас, дыша духами и туманами, образуется толпа разнополых поклонников!

Да, пусть идиотов, но идиотов позитивных и зажиточных.

Метод запоминания

Очень часто мне предлагают вспомнить то, вспомнить это.

Я отвечаю на это предложение не сразу. Для начала я честно пытаюсь вспомнить имена, которые должны же быть у этих рож, что сидят вокруг меня и предлагают отдаться воспоминаниям о моём с этими рожами предполагаемом прошлом.

Зачем я вспоминаю их имена? Это очень важный и серьёзный вопрос.

Имя очень много говорит о человеке. Вот сидит напротив тебя за столом какая-то харя размером с таз для студня, что ещё можно увидеть в зажиточных домах у хозяек, которые старой ещё веры придерживаются. Такие тазы, вспоминаешь ты, висят обычно не в кухонной ухоронке, что таит в себе за ситцевой занавесью в мелкий персидский огурец с подпалинами серые макароны в банках, горох и концентраты с чаем. А висят такие тазы в сенях, так что многие думают, что это шайки банные, а это тазы для зимнего студня с ушами, прожилками и хрящиками, так уместного на разговление, когда по всей празднующей религиозной деревне свиней визжащих режут на красно-сизом от потрохов снегу весёлые мужики с дымящимися от сытого пота загривками.

И вот ты уже мысленно въезжаешь в деревню на слегка охромевшем аргамаке, и вот ты уже раненый колчаковец из эсеров, и вот ты уже накормлен этим студнем с голодных глаз до смертельной сонной истомы, валишься в мягкое шуршание высокой постели, а вспомнить имя собеседника всё равно не можешь. И только когда завизжит в сенцах по-бабьи высоко караульный казачок, принявший в щетинную ярёмную ямку скользнувший щукой свинячий, обманно-тонкий нож, память, ещё гуляющая по университетскому ботаническому саду, внезапно вскрикнет: «Валентин!»

Вот поэтому мой метод запоминания подходит не всем.

Дистанция

Стихотворение Некрасова про железную дорогу. Описан обычный ужас. Беспросветный.

Моё понимание дистанции заключается в том, что на весь этот строительный адский балаган с воем, ором и прочим «недоимки дарю» смотрит маленький мальчик. Не тот, которому поэт Некрасов, тряся бородой, живописует ад. А другой. Маленький Николай Николаевич Миклухо-Маклай. Который на этой дороге, считай, родился. И смотрит маленький Миклухо-Маклай одинаково и на тех, кто на насыпи корячится, и на тех, кто из вагонов чистыми лицами горюет.

И в глазках у крошечного Миклухо-Маклая примерно то же, что в моих глазках.

А в двух шагах от старухи-процентщицы, сестры её Лизы, Родиона Романовича Раскольникова, через несколько домов от этого клубка, в центре этого промозглого бормотания, после добровольного участия в подавлении польского восстания и перед отправкой в Азию жил Пржевальский. Встречались, поди. Тоже взглядами обменивались. Идёт Родя Раскольников, весь в исступлении, мысли, воспоминания обжигающие, шаркает. А навстречу ему другой обитатель этого гниловатого угла, крепко лепит шаги в Географическое общество, головой в Уссурийском крае, сердцем в Монголии. Тут старуха прошмыгнула. Пржевальский ей вслед смотрит и шепчет: «Увязки надо ременные выбирать для вьюков». А Романыч все шаркает по тротуару читателям на ужас.

А на них всех сверху, с четвертого этажа, смотрит агент французской военной разведки Янсен. Он там конспиративную квартиру имел, не знал, что за ним уже наблюдение ведётся силами особого отдела министерства финансов империи и сыскной полиции из дома напротив.

Дис-тан-ция.

Про мужское нытьё

Одним из признаков редкого жизненного благополучия я считаю нытьё о бездарно растраченной жизни. И сильно радует, что это нытьё я слышу вокруг себя всё чаще и чаще.

Недавно тоже попробовал поныть на эту тему. И понял, как же это замечательно! Это же пароль и пропуск, неявный многим масонский знак для входа в клуб, в котором все тебе рады.

Вот такой я неискренний человек. Вот так я пользуюсь доверчивостью собеседников.

Страдающие рантье, вам посвящается.

Внутренний мир

То, что люди культурные называют внутренним миром, – это на самом деле «Титаник». Вернее, его пассажиры, разделённые образованием, востребованностью, интересами, особенностями конструкции переборок и палуб.

Основная составляющая наших внутренних миров – она где-то около трюмов. Самые многочисленные обитатели нашего внутреннего мира живут вповалку. Там трудно что-то различить, разглядеть, узнать, кого как зовут. Туда спускаются за деньги психологи и возвращаются не все.

В основном, на нижние палубы нашего внутреннего мира заливается алкоголь или засыпаются порошки. Мы таким образом как-то пытаемся приручить обитателей 3-го класса нашего персонального мира, но получается не всегда. Вместо дезинфекции и дрессуры получаем итогом бунт в котельной и перекошенное лицо боцмана.

В трюмах мы прячем наши грехи. Но основной пульс жизни именно там. Оттуда мы получаем, например, заслуженное веселье и незаслуженный секс.

Есть второй класс, обеспеченный нашим образованием и интересами. С этими сущностями мы работаем, ругаемся, миримся, вступаем в диалоги. В первую очередь, мы их эксплуатируем. Они создают иллюзию нашей деловитой респектабельности. Они пишут наши проекты. Их не стыдно показывать другим.

У многих второй класс и рад бы в трюм сбежать и там забиться в темноте и танцах, но его в трюмы не отпускают, заставляют жить на палубе, красиво прогуливаться при виде посторонних судов, кланяться и раскрывать зонтики. Померших навыков и знаний тут тоже предостаточно. Но мы их за борт не выбрасываем. Ставим у тросов, привязываем к мачтам, в зубы диплом, на башку – шляпу, вроде задумался, зря, что ли, я этот курс два года слушал в университете, пусть тут стоит.

Официантами во втором классе работают Коэльё и Мураками, два жуликоватых мигранта, которые в третий класс смываться отказываются, а про первый не знают, хоть и плавают сорок лет.

Выборы

Ещё вчера с вечера решил, что сегодняшний день будет мной проведён в державных заботах.

Посему утро начал с молебна во скорейшее восстановление абсолютизма и подушной подати. Обошёл с причастными несколько домовладений, держа в высоко поднятых руках портреты. Под союзное пение дворовых произнёс речь и взмахом руки с плетью возгласил начало века реставрации нравов.

После чего, когда народ с кольями уже ринулся по мосту в слободу, дабы проявиться, отошёл к завтраку с наливками.

Ел же с сегодняшнего утра с кормовова двора приказных яств: гуся жаркова, часть порося жаркова, да куря в лапше под луковым взваром, тако ж и пирогов кислых с сыром, блинов тонких и блинов со всякой припёкой. Ел ещё каравай крупитчатый с крошёным яйцом и сладости: оладия с крошевой на меду, орехов в сахару, да леденцовых петухов на свекольном цвету, арбузовую полоску да дынную полоску. Ел вишен. Пил ещё чаю с инбирем.

Позавтракав же, отъехал вносить голос свой в выборную избу, что у Покровского собора на ул. Некрасовской. Ехах, недвижно сидя в высокой пуховой шапке белой и в кафтане испанского крою из бархата с орлами на плечах.

Раньше, до своего подьячества в земщине, был я сир, и наг, и весел. Работал юродивым в газете при градоначальстве. Вбегал на выборы для составления числовой записи, не очень робея, в едином сапожке, вторую ногу по бедности подвязывал искусно отрезком из ковра и бечевой. Шутил, смеялся, грыз белыми зубами калёные орехи, хватал на крыльце голосующих и шутил с ними дерзко, крутил и ронял.

А теперь уж – всё не то.

Но взор мой пытлив по-прежнему! Хотя после пупков лебяжьих под сметаной с хреном и подёрнулся некой истомой, не знаю, подзаплыл.

Раньше выборы охранял один, едва ли больше, милиционер-ярыжка. И был тот милиционер сержантом. С началом борьбы с терроризмом у сержанта появились последовательно пистолет, бронежилет, автомат. На этапе бронежилета сержант перестал появляться в одиночку, а проявил свою групповую природу. В разгар укрепления южных границ я видел у участка до десятка милиционеров и ожидал появления зенитного маленького орудия, фузей, кольев острожных.

С численностью в параллель росли и звания караульщиков. Сначала участки охраняли весьма бойкие с виду старшие летейнанты, которые только погоны имели с тремя звёздами, а вели себя как совсем уже настоящие майоры: и голову несколько вбычку вперёд нагибали, и по телефонам звонили – ну, просто совершеннейшие маленькие майоры.

Потом на смену лейтенантам пришли капитаны-молодцы с весьма ловко сделанными перстнями и несколько вывороченными наружу плечами. Я совсем уже было приготовился ждать и видеть полных полковников и седовласых генералов с резиновыми палками у урн, но тут как-то изменился размер вообще всех погонных звёзд и всё спуталось окончательно: лейтенанта от полковника можно стало отличить только интуитивно.

А жалко. Я бы хотел генерал-аншефа милицейского увидеть в полном облачении, со текинским шрамом через горделивое лицо, в белой бурке, на коне. Чтобы сидел он истуканом пред вратами, символизируя отсутствующим дыханием установление и полное соблюдение в позёмке.

А теперь, вероятно, разрядка наступила. На участке три милиционера и две сотрудницы прокуратуры в неуставных мини.

Сотрудницы прокуратуры склонялись над столами со списками и переминались по очереди кормой. Корма у одной из прокурорш была такой степени сытости, что мысленно я на прелестнице уже участвовал в стипльчезе в Ярмуте и брал там призы. У второй корма была даже лучше, чем у первой, и полностью соответствовала корме линкора «Новороссийск». Последнее обстоятельство мне очень понравилось, и я три раза вразвалочку проходил мимо синеюбочных правоохранительниц с притворным равнодушием. Даже брелок доставал от автомобиля «Лада Приора» (средство верное) и крутил его с беспечностью на пальце.

Не проняло.

Голос свой отдал не жалея.

Автомобили

Чем более развито общество в плане обустройства себе надуманных головняков, тем чаще оно шарит взором по повседневности, выискивая случайности, которые немедленно превращает в этические проблемы библейского масштаба.

Ставит общество мне под капот возможность развивать скорость до 180 км в час и немедленно устанавливает ограничения на скорость в черте городов, сёл, бараков. Для чего? Только для того, чтобы понудить меня к этическим размышлениям в пробке – зачем, мол, я это купил? не тупорылый ли я чурбан? не нарушить ли мне скоростной режим? кто я буду после этого? что давать дорожному полицейскому? а он возьмёт? что я за тупорылый чурбан?! конечно, возьмёт! кто я буду после этого?..

Дали бы всем по десять лошадиных сил – всё было бы честнее, чем сейчас.

Движение автомобилей несёт в себе угрозу, потому что не регулируется общепринятыми законами, так я скажу. Всё общество кричит мне: будь первым, добивайся цели быстро, не уступай. И одновременно хватает меня за шкирку и трясёт в воздухе, если изловит за выполнением своих же собственных заветов на автостраде.

Как так можно? Это же повальная шизофрения.

Общество говорит мне: только свобода самовыражения обеспечивает гармонию. Только сознание и свобода. И одновременно общество понатыкало камер на каждые три км, выставило скрытые патрули людоедов в кустах, выписывает штрафы по данным со спутников, которые летают в безвоздушном пространстве, запущенные общественным гением, исключительно с целью шпионить за моими крысиными пробежками по лабиринту.

Автомобили внушают страх обществу, только этот страх – метономия страха перед пространством, которое изменилось, и перед людьми, которые не изменились совершенно. Так, общество, разбирайся. Или с пространством – засади всех нас по трубам под давлением и гоняй силой перегретого пара до пунктов назначения, или с людьми – выдавай сорокасильный агрегат только почтенным членам нашего общежития.

А то в неуправляемости и непредсказуемости крайним сделали меня, почтенного сироту. Ты и покупай, значит, и бойся, и не нарушай, и храни тебя Господь от гололёда, на котором ты снесёшь кому-то что-то, и соответствуй, и не будь лохом.

Всё это, как говорит несовершеннолетняя Елизавета Генриховна, какая-то натуришь durchschnittliche Alltaglichkeit.

Однажды

В преддверии праздников и посиделок с распитием и безобразиями хочется успеть рассказать какую-то приличную приятную историю. Чтобы запомниться друзьям не могучим пропойцей в рваной майке, способным дыханием снять шкуру с барсука, не хозяином развратной ночлежки, рыдающим с чужим лифчиком в руках на крыльце, и не персонажем, предпочитающим смерть в тепле хороводам в лесу. А, напротив, тонким собеседником и добродушным весельчаком. Человеком начитанным и сведущим.

Однажды я работал продавцом в ликёро-водочном магазине на улице Комсомольской.

Я люблю, когда повествование начинается со слова «однажды». Оно располагает слушателей к рассказчику, лишает аудиторию присущего ей скептицизма, создаёт нужный настрой. Редко кто, услышав зачин «однажды», сразу начнёт орать: «Вранье!», «Верёвку, господа, ради всего святого, верёвку!» – мало найдётся желающих с разворота заехать в челюсть сказителю, использующему такое уютное слово, как «однажды».

Можете попробовать сами, вот скажите: «Давным-давно…» – и вуаля! Чувствуете приторность, засахаренную сказочность, притворство, лукавство, ложь и клубящееся по углам комнаты подозрение?

Или, боронисусе, начать: «17 июля 1986 года, в начале пятого…» Слушатели поймут, что перед ними матёрейший аферист, подвизавшийся на гипнозе и таймшерах, сразу после тренинга.

С «однажды» всё иначе. Все сходятся в большой зале, садятся у огонька, разматывают шарфы, а дедушка, протягивая трудоробные руки к пламени, с воем втекающим в ненасытную каминную трубу-прорву, затягивается трубкой и негромко произносит: «Однажды…» Чья-то неясная тень промелькнёт за окном. С шумом взлетит с ели филин. Племянник-малыш блеснет глазками из-под стола. Не знает он ещё своей судьбы, не знает ещё, ангелёнок, что теперь жизнь у него пойдёт совсем иначе, после рассказа-то…

Конечно, если среди слушателей есть добрый волшебник или прорицатель по потрохам домашних животных, то единственное разумное, что он может совершить в эту минуту, ну, кроме как запихнуть свою волшебную шапку в пасть безумного сказителя, – это броситься к телефону и успеть вызвать подмогу и перевозку в мешках.

Деньги на себя

Самые-самые большие деньги мы тратим на обозначения себя.

Конечно, кто-то на жизнь тратит, но если появляется возможность, то начинает немедленно обозначаться. Тратим деньги на обучение, на занятия не ходим, но деньги при этом пропавшими не считаем. Мы их потратили на обозначение себя как специалиста, вот диплом, вот свидетельство, в списке, резюме.

Покупаем членство в спортивный клуб. Не ходим, понятно. Но обозначили себя как люди современные, активные, позитивные. Вот полотенчико, вот сумка, тапочки есть, шапочка для бассейна.

Тратим деньги на какие-то немыслимые фотоаппараты. С этим делом всё понятно. Вот я! Вот! И вон там тоже я! Набок свесил дружелюбно, да, весёлый, да, пальмы, нет, да, вон там…

Проблемы в жизни?! В проблемы мы будем просто швырять деньги! Не для решения проблем, а потому что как иначе?

Основные деньги мы тратим на огораживание от окружающей действительности. Семьдесят камер наблюдения по периметру, специальный магазин, где не отоварят в очереди по башке за то, что сыр купил за 1900 рублей кг, специальный ресторан, специальный детский сад, особая школа, папа-генерал моет полы в классе перед собранием, больница такая, что два кандидата медицинских наук в гардеробе на номерках, отдых на таком острове, что над ним даже спутники не пролетают, отель-бутик, шампанским протирают обувь для швейцара…

Это экстремальные примеры, я понимаю. Но направление именно такое.

Мы тратим деньги на привлечение к себе обычного человеческого внимания. Недоброго, острого, хоть какого, но внимания.

Хорошо подобранный друг

В 1897 году под Парижем дуэль состоялась. Утречком. Пришли резаться друг с другом два крепких паренька. Прихватили с собой секундантов, врачей. И приступили. Выхватили шпаги. Оба красавцы!

И закончилось бы дело довольно быстро. Если бы не один секундант. Только первый паренёк пырнул другого – кровь, всё такое, пора завершать, не XVII век! всё! по домам с центральным отоплением! Нет, секундант заявил, ничего страшного. Можно продолжать!

Врачи записали «ранен в правую сторону грудной клетки, причем шпага не проникла далее подкожной клетчатки», хотя там кровищи – моё почтение: разрез же.

Второй раз сошлись. Ну, всё вроде нормально! Эфесом по зубам получил, отползай – 1897 год на дворе! Но секундант сказал, что «рано прекращать! ничего же не ясно!».

Третий раз дуэлянты кинулись друг на друга, уже посматривая на активного секунданта. Взмахи шпаг, изящные выпады, одним глазом на противника, вторым – на секунданта окаянного. Второго дуэлянта в руку правую пронзили. Врачи надели цилиндры. Амба! Шабаш! Поехали завтракать!

Секундант, на которого даже лошади начали коситься, сообщил веско, что «не видит ничего страшного» и в этот раз.

«Зачем я его притащил?» – видимо, подумал один из участников.

«Твою ж маман! – подумал, наверное, второй участник. – Тут же форменная мясорубка происходит!»

В четвёртый раз секундант заорал про «давайте шпаги поменяем!».

В пятый раз, наконец, раненный в грудь схлопотал шпагу в брюхо. Говоря поэтически, «в нижнюю часть правой стороны живота».

Секундант начал было про «а в принципе-то, в принципе, ничего ещё не ясно, друзья! куда нам, мол, спешить-то! давайте ещё полчасика!», но все уже пожимали друг другу руки и преувеличенно громко говорили, чтобы скорее, скорее в больницу!

Секундант расстроился ужасно.

Его даже утешать стали, сказали, что в следующий раз! в следующий! потом! понял?! в следующий раз! обязательно! в куски прям! честное слово! просто распиарасим в месиво! тесаками! и того! и другого! врачей в овраге! лошадей сразу! свидетелей до седьмого колена! веришь?! и лес подожжём!

А секундант всё грустил и шампанское пил безо всякого удовольствия.

– Тоскливые вы все! – только и сказал. – Нету у вас никакого, понимаете, чувства… торопыги… чего тогда собирались вообще? а?! анекдот какой-то устроили… рассказать не о чем!

Так состоялась дуэль между принцем Анри Орлеанским и графом Виктором-Эммануилом Туринским, сыном бывшего испанского короля.

Секунданта звали Николай Степанович Леонтьев. Который был бывшим есаулом Кубанского казачьего войска и работал графом Абиссинской империи, кою вместе с товарищем своим, архимандритом Ефремом, чуть было не объявил нашей Новоэфиопией в 1894 году.

Хорошо подобранный друг при разборке – первое дело! Не подведёт!

Переговоры

Терпеть не могу подслушивать чужие телефонные переговоры.

Помню, ухаживал я за одной генеральской дочерью. И совершенно случайно вошёл в комнату, когда генерал-аншеф стоял навытяжку в трусах под сервизом «Мадонна» и отрывисто, на выдохе, бросал в телефонную трубку слова военного согласия и партийной преданности.

Сначала я подумал, что наконец-то началась война, и стал маршировать на месте. Потом подумал, что подслушиваю военную тайну и теперь меня ждёт морозный полустанок под Норильском: вот меня выволакивают из вонючей теплушки, вот я бреду под вой волков по тундре, жуя мёрзлую пайку, а вот я уже вхожу в дымный кубрик атомной подводной лодки, боцман с железными зубами, улыбаясь, поёт мне про морскую дружбу и протягивает кружку с дымящимся чифирём.

Когда я мысленно погибал, будучи отосланным в атомный реактор для протирки подтекающего кожуха, генерал внезапно сказал в телефон: «Целую, милая!» Тут я отогнал сладкие видения моих похорон на острове Новая Земля и понял, что теперь я совсем пропал и никогда уже не буду прежним. Потому как генеральшу я видел две минуты назад в бигуди на грядках, и милой она не была, помидорная фея.

Зачем люди в публичных, проветриваемых местах по полчаса насилуют мою психику своими телефонными переживаниями, охами, вскриками и слезьми?! И ведь не знаешь, что в этой ситуации делать.

То есть знаешь, конечно, но это и извращение, и статья.

И пока я всё это пишу, дама напротив в сто сороковой раз визжит в трубку: «Коля! Коля! Ты не знаешь же ничего!»

Может, подсесть к ней и с акцентом крикнуть ей в мобилу: «А вот тэперь, Коля, ты знаэшь всё, да!»?

Удачный настрой

Летел ночью увлекательно. Летел всю ночь, и всю ночь было увлекательно.

Для начала: дама у иллюминатора достала телефон и стала в него рассказывать, как при посадке в Цюрихе у их самолёта не вышло шасси.

Подобрался внутренне.

Дама продолжила: не вышло шасси, самолёт вырабатывал горючее.

Подобрался внешне.

Самолёт выработал горючее и пропахал носом полосу.

Сложил руки на груди.

Пропахал самолёт носом полосу, и стали люди из самолёта выходить, кто смог, конечно.

Сглотнул. Послушать такое перед взлётом полезно.

Потом дама сказала:

– Спокойной ночи, любимая! Позови Сашу.

И повторила неведомой мне Саше всю историю сначала. Цюрих. Шасси. Пропаханная полоса. Плюс подробности. У кого что откуда пошло.

Потом дама сказала:

– Спокойной ночи, Саша! Позови папу…

И в третий раз. Плюс новые подробности.

Закрыл глаза. Пропахал носом полосу.

Тут через проход садится ещё один товарищ по путешествию. Под шофе. В сосисочку. Собой иностранец. Смотрит на меня. А я на него откинулся взором. Слева дама и горящий над Цюрихом самолёт. Поэтому смотрю на нового друга.

Новый друг довольно улыбается. И говорит мне в лицо:

– Мастурбас!

И палец так большой вытягивает – мол, отлично. Мастурбас! Супер гут мастурбас!

А я же оленёнок раненый в душе. Спрашиваю вежливо:

– Чё, гля? Простите, что?!

– Мастурбас!

Слева соседка рассказывает, как выносили на руках одного, кто носом в полосу и в крови. Новый друг протягивает мне что-то через проход.

– Не вышло шасси… Я со всеми вами попрощалась. Десять часов потом… носом… борозда… закрыли всё… потом на переоформлении два часа в очереди… они закрыли аэропорт… ногу просто выбило… купила… четыре… вытащили кое-как… орали все… и это купила тоже…

– Мастурбас!

– Уважаемые пассажиры…

Притащили уже ставших мне привычными младенцев. Тут же по башке заехали сумкой и строго сказали: «Осторожнее!»

– Я орала так! Но сначала была тишина…

Новый сосед продолжает мне протягивать что-то через проход и тычет этим чем-то мне в плечо.

– Презент мастурбас!

Подмигивает.

Слева соседка вновь заходит в пике над Цюрихом.

Ребёнок зарыдал. Мама ребёнка стала звать из другого салона папу ребёнка.

До взлёта ещё десять минут.

Закатывают дядечку с загипсованными ногами. Дядечка рулит костылём.

В обалдении смотрю на то, что мне тычет через проход новый сосед, хотя в подарочном мастурбасе пока не заинтересован: «MosTour bus».

Прекрасный значок.

Соседка слева угомонилась.

Дядечку с костылём увезли в недра самолёта.

Всё. Выдохнул.

И тут стали раздавать детям шапки Аэрофлота оранжевые.

И мне не досталось…

Ну, тут-то всё и началось!

Зло

Я твёрдо убеждён, что каждый из нас прекрасно понимает всё про зло, неоднократно его дегустировал в разных пропорциях и может отличить обыкновенное летнее приморское зло от зла осеннего высокогорного. Перекатывал каждый из нас по сердцу хорошо выдержанные образцы зла государственной фабрикации, с фиолетовым акцизным клеймом на серой этикетке, пользовался и бесхитростным злом-первачом домашнего изготовления.

Сколько времени проводили мы, не только пробуя, но и изготавливая разные злодейства… Склонялись над колбами и перегонными чанами, сияли отблесками горелок, отражёнными в пенсне, блевали при передозировках.

Нет, конечно, есть дилетанты по этой части. Мечут в кастрюлю, подобно ноздрёвскому повару, всё что ни попадя. Какие-то ошмётки отношений, тронутое тленом самолюбие, всякий мусор реплик и прочее – всё в котёл! Зло получается мутное, отупляющее, за него бывает особенно стыдно.

А есть высокие профессионалы, знатоки злобного купажа, смелые экспериментаторы. Эти на домашнюю продукцию не размениваются. Работают в лабораторных условиях. По тонким классическим рецептурам.

Зло выходит таким звенящим, таким пугающе чистым и кристаллическим, таким нарядным, что зависть заберёт любого.

Энтомология

На тренировке понял про чувства.

Аборигены Австралии не все живут в райских кущах. Большинство живёт в условиях, которые мы деликатно назовём «кромешный ужас», ну, кто не из Сызрани, конечно.

Ночью аборигены разводят костёр (из трёх их способов я знаю два – так получилось, не спрашивайте как). Насытившись, так сказать, жизнью во всех её многоявленных и допущенных Господом проявлениях, аборигены намазываются жиром, который мы будем называть жиром кенгуру. Так легче называть жир, которыми намазываются аборигены Зелёного континента. И ложатся спать у костра.

И тут наступает время моих ночных проповедей с подвыванием из терновника. Потому как самые сильные и мужественные ложатся к костру поближе, а всякие постылые – подальше. И вот утром у тех, кто подальше уснул, спина может оказаться в инее (я справлялся – может, да). А тот, кто в порыве силы и страсти лёг у самого костра, может ночью и того, как бы даже с хрустецой обгореть, если его предварительно угостили чем-то антидепрессивным – жабы там есть специальные. Желающих продвинуться много.

Вот и спи, свободное дитя матери-Природы. Или задница в инее, или бессонные копошения с доением ядовитой жабы, или аромат подгорающего альфа-самца.

Природа, куда ты нас закинула? Куда?! Всё моё воспитание, все мои навыки немеют при взгляде на твои уловки, как бы сожрать половчее. Самка ещё одной моей любимицы – паучиха-кау – подманивает к себе солидного самца, тот рад-радёшенек. Думаете, зачем она это делает? Не-а. Тут многоходовочка. На самца-избранника нападает другой самец-избранник, и дама меланхолично сжирает обоих. Сначала проигравшего, а потом и победителя, конечно. Ну, не мудро ли?

Вот я знаю женщину, которая не отпускает от себя мужчину, пока от мужика не останется след от милицейского мелка на полу. Я ей и говорю: Василиса, а Василиса, а у тебя сестры-близнеца не было, которую ты ещё в утробе матери пожрала? Уж больно быстро ты в Москве устроилась на Фрунзенской набережной!

Сам при этом хохочу, конечно, вытираю выступившие слёзы мозолистыми ладонями.

Девушки, читайте книги по энтомологии. С ними вы не пропадёте никогда. Про такое в «Космо» не напишут.

Празднества

Опять во всю необъятную ширь встаёт с заплывшим красным носом и глазами мороженого поросёнка вопрос о методах проведения зимних праздников.

У меня по зимним праздникам нет ровным счётом никакой ностальгии, как нет и вороха приятных воспоминаний. На немногочисленных фотографиях моей детской поры я выделяюсь даже на фоне табурета сухостью выражения лица. Любой счастливый ребёнок, поставленный со мной рядом на фотографии, казался тогда, и тем более сейчас, тяжело, скорее всего, неизлечимо больным каким-нибудь нервным расстройством. А групповые снимки новогодних утренников, на которых стою я в сдержанном костюме неброских тонов, с залысинами и рано сформировавшимися скорбными складками у рта, в окружении снежинок, зайцев и чебурашек с медведями, смело можно назвать «Переодетый ребёнком японский карлик-шпион, задержанный детьми сотрудников 2-го спецотдела ОГПУ в Кремле» или как-то наподобие.

Не люблю я новогодние праздники. Скажу конкретнее, не нравится мне, как празднуется Рождество. Оголтелые какие-то коммерческие придумки, магазинные марафоны, толчея и прочий бродский, отвлекающие от серьёзных размышлений над расстеленной газетой, на которой, только посмотри, расставлено столько вкусного, питательного и полезного (лук, сало и водка).

Праздновать ведь надо начинать по нарастающей. Многие начинают праздновать прямо 31 числа, с места в карьер три креста, без разогрева. Это ошибка. Это большая ошибка. Это сгорание на старте. Ракета, готовая отправиться на Марс, с полными баками горючего, с белозубым экипажем, саженцами и питательной плесенью в гидропонных установках, на которую возлагается столько надежд, получает на старте сильнейшее, не просчитанное ускорение и улетает мимо цели, в бездну.

То есть экипаж ещё подаёт признаки жизни, это видно по тому, что неправильно празднующий ещё как-то хорохорится, пытается встать, например, с пола, на котором липко от остальных отдыхающих, ещё что-то мычит и вытягивает губы в надежде сыскать своё счастье, убежавшее плакать в ванную. Это значит, что экипаж в ракете ещё жив.

Он умрёт дня через два, когда приедут родственники из Сыктывкара.

А когда родственники с милицией уедут, а в дом начнут возвращаться домашние животные, то на космическом корабле, неудачно стартанувшем под бой курантов, в живых останется только плесень, вырвавшаяся из санитарного блока. И эволюции придётся заново проделывать свой трудный путь. Но как только смышлёные обезьяны, почёсываясь и пощёлкивая друг на друге блох, начнут с интересом рассматривать куски кремня и гальки – тут 23 февраля, и эволюция вновь отброшена. Только биосфера на кефире начинает оживать – 8 марта! Которое отмечаешь, чувствуя себя несколько социально заброшенным, обделённым волшебством, с неважно надутым шариком в руке, робко приглашающим женщин – коллег по офису сходить перед сладким на несколько минут в туалет вместе. Удручающее и непростительное зрелище.

Другие начинают праздновать двадцатого декабря. Тоже не лучший вариант. Первый запой, прологовый, увертюрный, заканчивается примерно к двадцать седьмому, и чёрная тоска с мерцающей в глазах тревогой поселяются в душе торопыги. Появление усталого врача, разматывающего систему, несколько развлекает, но не сильно. Так, разгон небольших демонов. Домашние вздыхают по углам, сгребая вениками осколки, соседи шушукаются. Сотрудники приторно улыбаются.

А тут, хоть умри, надо радоваться и лепить снеговиков.

Вот какого снеговика слепит чловек, выходящий из бездны? Он слепит очень подозрительного снеговика, для которого морковка – это реально инструмент подавления и агрессии, а совсем не нос. Снеговичок будет с блатной блуждающей ухмылкой, кривоватый такой, будет стоять у забора и злоумышлять.

И вот очнулся ты двадцать седьмого, двадцать восьмого пытаешься есть бульоны и укрываешься с головой одеялом, двадцать девятого закономерный срыв на корпоративе, тридцать первого просыпаешься и остро понимаешь, что не спал с двадцать девятого! Точно, не спал! Об этом свидетельствует всё – беспорядок в одежде, головная боль, финансовая несохранность и понимание, что в настоящий момент ты стоишь перед зданием с колоннами…

А тут ещё гости!..

И последствия очевидны. Сугробы, крики, чужая жена в лопающемся мини и искрящихся на морозе лайкровых колготах лезет через забор с двумя бутылками «Парламента». Собаки и снова крики. Так кричать может только Дедушка Мороз, вовлечённый в игру в кабанчика.

Праздновать надо начинать двадцать девятого. А людям с выслугой лет лучше тридцатого. Тогда под бой курантов садишься за стол размятый, благостный, как-то удачно разогретый, с блеском в глазах, с этакой беспечной лукавинкой…

К чему это я вообще?..

Непонимание

Непонимание чего-то – первая ступень к свободе.

Отказ от понимания чего-то – освобождение. Осознание своего непонимания – прорыв к счастью.

Я совершенно свободен по такому количеству тем и вопросов, что могу, наверное, служить эталоном человека свободного. Я не понимаю философию, математику, систему государственного финансирования, электротехнику, тайну изготовления конфет с начинкой слоями, химию, природу смеха, слёз и чихания. Я свободен ото всех ужасных тайн филологии.

Всю жизнь я был заложником своих скромных знаний. Скромными они казались только посторонним людям. А со мной мои знания поступали предельно развязно, чёрство и даже грубо. По сути, я был у них в заложниках. Знал то – делал то, что то велело. Узнавал это – выполнял это по этому велению.

Это было рабство. Мои знания меня не кормили. Не давали мне в пользование средства производства. Я ишачил на них, покупая книги, чтобы покупать книги. Без просвета, без надежды на достижение цели. Болезненная зависимость от знаний сужала круг моего общения, я отдалился от семьи, из дома стали пропадать вещи. Были периоды, когда я каждое утро начинал с получения знаний и не мог остановиться месяцами.

Совсем завязать с получением знаний уже не получалось. Чтобы хоть как-то упорядочить свое чтение, я твердо решил: больше ни в коем случае не читать в одиночку. Со стороны эта решимость может показаться смешной, но другого выхода я для себя тогда не видел и как мог держался этого правила. Если уж совсем поджимало и прихватывало – покупал книгу и шел в гости.

Так прошел год. Читать я стал намного меньше, но тяга к получению знаний не исчезала, зато стремительно сузился круг людей, с которыми можно было прочесть по главке диссертации. Практически все мои друзья годам к сорока четырем вышли на тот же рубеж, что и я. Каждый спасался от своего книгочейства как мог, и никому из нас даже в голову не приходило предложить другому скоротать вечерок за книгой. Все мы уже поняли, что больны, и старались не искушать друг друга.

Мне предлагали кодироваться от тяги к знаниям. Я не сторонник подобных методов, но в данном случае просто не знаю, как к этому относиться.

Время шло, я старался читать как можно реже и меньше, но иногда, совершенно неожиданно для себя, все-таки срывался в штопор. Часто читал без составления конспектов, наспех, стыдясь соседей. Не знаю, сколько бы еще тянулась эта моя позиционная война со своим бесом, если бы однажды Господь не сотворил чудо и в доме не сгорела половина библиотеки.

Теперь я решил стокгольмский синдром отбросить. Я теперь буду мучить свои знания. Терзать их и морить. Измываться ещё буду над ними. Выгонять голыми на мороз.

Широко распахнутые удивлённые глаза босоногого деревенского святого, привалившегося к завалинке, – вот девиз будущего года.

Оптимизм

Когда мной овладевает нездоровый оптимизм, ласкающий опытными руками веру в прогресс, я закрываю глаза и слушаю разговоры окружающих меня людей.

В магазине, например. В очереди к кассе. В учреждениях. В лифте. В правлении. В ресторане. В физкультурном кружке. Полное ощущение, что не было ничего, что логикой занимаются только в специальных заведениях, что не было классиков, не было открытий, не наступило Возрождение, электричеством только жаб терзают. Ощущение, что наступает XVII век в Монголии.

Лишь дома чувствуешь себя в родной атмосфере. Только с близкими душа роднится и успокаивается. Всё как полагается, всё уверенно, прочно и красиво.

И понимаешь, что на домашнем календаре, слава богу, 1803 год пришёл на залитые ласковым солнцем плантации Гаити.

Пол

Я соткан из предрассудков и стереотипов. Мировоззрение моё прочно застряло меж закопчённых истуканов, окружающих родовую поляну с сараем для хранения припасов и поклонения матери-сове.

Например, мне почему-то очень нужно точно знать, какого пола человек сидит передо мной. От этого зависит многое: моё настроение, мои песни, шутки, подмигивания, вопросы, аппетит и, скажу честно, планы.

Выбор тут вроде бы небогатый, но сколько, глянь, потрясающих вариантов умудряются предложить мне собравшиеся.

Горгона

Многие из нас, скрывать не будем, на товарищеском суде находимся, перед пережившим много столом заседаний, встречали на своём пути Медузу Горгону.

На самом деле, конечно, Горгон этих было достаточное количество, но одной вроде как повезло быть убитой молодым человеком Персеем. Ну как молодым? Судя по росписям, не таким уж молодым, бороду имел солидную, я лично видел сосуд с вполне себе упитанным истребителем медуз, но речь не об этом.

Многие от Горгоны этой бегут, реально опасаясь последствий. Мало ли что? Будешь потом ещё стоять в каком-нибудь парке, серо-выпукло разглядывая гуляющих экскурсантов. Птицы. Музыка. По полузабытым праздникам эстафеты.

Обязательно в пояснительной табличке, привинченной к пьедесталу, что-нибудь переврут. Был ты Пров Сысоевич Гульнов, а тыкать указками в тебя начнут как в «Статую уставшего атлета». Как будто и не было ничего. Ни торгов на ярмарке, ни благодарственного самовара (чистое серебро) от правления Волжско-Камского коммерческого банка, ни медалей, ни гонок с «Кавказом и Меркурием», ни хрена. Уставший атлет…

Зимой заколачивать будут в неопрятный короб, весной протирать несвежей тряпкой. Потом выпускники высших учебных заведений повадятся глумиться над твоей застывшей в немой мольбе «не надо!» фигурой. Отобьют обязательно нос, не скажу, что ещё. Затем неизбежное списание и последующее расчленённое прозябание в художественном училище, в пыли, среди гипса и протирочного материала.

Может быть и того хуже. Баня и пар, визги, развязные банщики, посетители начнут накидывать простыни прямо на тебя, тут даже без таблички и свежести лиственной тени.

Или музей. Это даже хреновей бани. Будем реалистами.

А есть смелые люди. Охотники за этими самыми Горгонами. Раньше таким было сложнее и даже опасливей как-то. А ну как что не так пойдёт? Выходишь же на Медузу с голыми практически руками. Можно же реально огрести, пострадать чисто физически.

Теперь охотникам легче. Можно бить издали, влёт. Чуть ли не с фантастического летающего аппарата. Спокойно и радостно нажимать кнопки наведения и открытия огня. Не спортивно, зато безопасно. А головы добытых Горгон потом показывать неожиданно, чисто для смеха, например, разным совершенно посторонним людям. Пусть окаменеют, доверчивые дурачки, от чуть подгнившего зрака.

Не знаю, что сказать еще. Просто не знаю.

Для предотвращения непонимания. Медуза – это аллегория частной ситуации. Не живой то есть человек.

А вот мудаки – это вполне себе реальные люди.

Запрет курения

Вой про запрет курения в ресторанах достиг и моих нервов.

Я что могу сказать? Я могу сказать многое.

Например, то, что сам курил тридцать годиков и три месяца без трёх дней. И считаю этот запрет великолепным. Хотя все и ноют про рестораны. Никто ещё не заныл, что в филармонии курить тоже запрещают. Все переживают исключительно про свободу и рестораны. Всё, мол, конец, теперь ходить в рестораны не будем (про филармонию ни слова, опять замечу). Пусть рестораны, мол, без моей трудовой копейки разорятся, раз такое дело. А мне не жалко.

С одной стороны, пусть разорятся все содержатели питательных заведений. Они этого достойны, без сомнения.

С другой стороны, есть надо дома. Надо уметь есть дома домашнюю еду, а не горбиться над миской по харчевням, озираясь от взглядов прочих едоков. Домашняя еда – она хорошая. Во всех смыслах. А если дома есть не получается, то терпите. Для еды одного часа времени – за глаза. Не курить час даже для меня не испытание. Какое же это испытание? Горестно его описывают с выпученными глазами всякие профессиональные страдальцы за всё. Этим все равно о чём, лишь бы местоимения «я», «мне», «они» и оборот «нарушают права».

А если в ресторан идёте не за едой, а за общением с себе подобными, то есть за пороками, скажем прямо: винопитием, чреслобесием, суесловием и гневномудрием, – то несите крест с достоинством. Нельзя чтобы пороки прямо кучей и просто так складывались в вечерний букет. Они и не ценятся внятной ценой, если все можно просто и сразу.

С третьей стороны, смотрю, все избалованные стали при деспотизме. Тут вам и ресторан, тут вам и прочее. Это изнеженность. А с изнеженностью надо бороться. Она притупляет наслаждение.

Как мы все начинали курить? Ясно, что не на маминых руках под любящим взором папаши. Курить мы начинали в суровых условиях зазаборья и межгаражья. Собственно, это самые светлые воспоминания от всего моего курения, например. Когда курить мне разрешилось, половина кайфа – псу под хвост. Пошли переполненные пепельницы, дымное марево в кабинетах, скука, кашель. Не куришь будто, а службу справляешь. Скука.

Порок должен быть запретным. Не так, чтобы сразу тащили тебя, красного от крика, вешать. Но чтобы поджимало немного. Чтоб с оглядкой. Суровые силы общества должны нам запрещать, а мы должны весело к этому приспосабливаться и вертеть тем самым все суровые силы общества на кое-каком архитектурном решении. Мы должны вострить порочные аспекты своего существования.

«Иди! с соседкой мне измени! Разрешаю!» – кого это сподвигнет? Никого нормального. Кому это принесёт удовольствие? Опять-таки никому нормальному. А вот обратная ситуация, напротив. Сподвигнет и принесёт, возможно.

Надо возвращаться к истокам. Отбивать обратно угодья за гаражами у шуршащих алкашей. Подъезжать на авто, выходить, оглядываться по сторонам. Пиджак скинешь, присядешь на корты, галстук за плечо закинешь (алкаши всё же тут активно жили), затягиваешься, щуришься на солнышко. Если дождь, то сурово куришь в армейский затяг. Тут другой подкатил, обменялись взглядами. Третий, вот и беседа. Вороватость сближает сильнее, чем расслабленность. Смотришь – опа! три блондинки кальян притащили, из багажника выгружают. Поможешь. Угольки там, то-сё. Вдруг свист: «Атас! Менты на явах!» Бычок в сторону, по газам! Это же приключение!

Сигаретным магнатам рекомендую возобновить выпуск сигарет на три-четыре затяжки. Можно будет и цену поднять под это дело, и на табаке сэкономить.

И последнее замечание. По-настоящему бросаешь курить не тогда, когда год не куришь, а когда совершенно не знаешь, сколько стоит пачка любимых когда-то сигарет.

Знакомство

Знакомиться надо так.

С диким видом распахиваешь дверь, стремительно вбегаешь в чужой кабинет и нависаешь над чьей-то головой:

– Вы – Степанов Николай Иванович! Кто я?! Быстро!

Меня никогда этот способ знакомства не подводил. Он ломает ледок недоверия, предубеждённость, снимает огромное количество барьеров. Человеку становится реально интересно, кто вы.

Страх и неожиданность пробуждает лучшее в человеке. Об этом все сказки, все блокбастеры и все библейские притчи.

Калейдоскоп

Все больше убеждаюсь, что живу внутри какого-то калейдоскопа.

Сидит где-то мальчик или старушечка какая, из ума выжившая, и крутят они калейдоскоп картонный у глаза цвета берлинской лазури. Им интересно, они на лугу, шмели ж-ж-ж, жарко. В небе облачка – не серьёзные, а так, налётом. Ветер чуть с прохладцей от речки. Солнце глазуньей не растекается, небольшое, выпуклое, здоровое. А стёклышки в калейдоскопе шир-шир. Красные, зелёные, жёлтые. Навроде леденцов. И так все причудливо в зеркальцах отражается! Такие картинки, что дух захватывает!

А мне внутри этого калейдоскопа не до умиротворения и одуванчика под щекой. Я же внутри. Вокруг меня огромные рубиновые глыбищи сталкиваются с изумрудными горами, треск оглушительный, все скользит, голова кружится. И бегу я внутри картонной бесконечной трубки, пальцы изрезаны, руки к глазам прижаты. Блеск же нестерпимый.

А бабушка или мальчик, не знаю точно, они всё крутят калейдоскоп и крутят. Не торопятся домой, к молоку и куску черного хлебца, что на подоконнике льняной салфеткой укрыты.

Не знают они про меня, что ли? Или как?

А с другой стороны, наверняка же так, что от этого же дива калейдоскопного, от неощутимого никак шороха стёклышек, от моего крика рушатся где-то города и задувают их душные пески.

Федюнин уверен, что живёт внутри всемирного барабана. Он погорелец у нас теперь. Привычно временно укрывается от бед у меня, что хорошо.

– Надо прекращать нам эти разговоры, Кеша, – сказал я задумчиво, – прек-ра-щать.

Претензии

У многих людей есть претензии – к миру, стране, режиму, соседям, самому себе.

И это совершенно нормально.

Тут ведь дело не в том, что режим, страна, соседи или я сам плох, убог и коряв. А дело в самих претензиях. Претензии – это наши неосуществлённые желания. Или осуществлённые наши же кошмары.

Понятно, да? Дело в градуснике, а не в температуре.

С такой температурой, которая нас не устраивает и кажется симптомом страшной болезни, человечество существовало тысячелетиями и прекрасно себя чувствовало. Насколько может прекрасно чувствовать себя общественное существо, стеснённое коллективом и согретое костерком.

Просто если смотреть на исторический процесс как на реализацию наших мечтаний и желаний (кстати, вполне себе нормальных, без излишеств, разумных), то получается страшное.

Все попытки на протяжении исторического развития разрешить основные проблемы человечества оказались неудачными. Все попытки решения задач, которые ставит перед собой человек, – сплошные провалы, поражения, неудачи, прыжки в стороны и назад. В исторической судьбе человека как существа разумного всё не удалось.

И дело, повторю, в том, что все неудачи и провалы – результат завышенных (хоть и разумных) требований человека к миру, себе и другим.

Но человечеству стыдновато признаваться в том, что оно ставит перед собой нереальные задачи. И поэтому человечество погружается в пессимизм.

Человек не понимает, что его основная победа – это то, что он смотрит на небушко, имея на это возможности: зрение, время, само небушко. Основная победа человечества заключается в том, что человечество чувствует себя немного обманутым в ожиданиях.

Ощущение, что тебе недодали, возможно только в комфортных условиях. Это надо понимать всем. Потому как если бы тебе действительно недодали, то ты бы думал не о недостаче у тебя чего-то, а глодал бы кости, повизгивая при скрипе двери. Ощущение недостачи и несправедливости – признак относительного довольства. Больше довольства – больше признаков несправедливости видит человек. У него и нервы становятся посвободнее для иных, отличных от выживания ощущений чужого горя. И времени, высвободившегося от работы на плантации, больше. И чувства у него такого тоньше. И сердце больше.

Но претензии человек выдвигает всё равно обиженным голосом, адресуясь в колодец какой-то.

Телевизор

Я всегда очень радуюсь, когда слышу:

– А я телевизор не смотрю, не позволяю себя так оболванивать, засорять мне мозг всяким мусором!

Я всегда спрашиваю:

– А как вы себя позволяете оболванивать? Кому доверяете своё оболванивание? Слухам, гаданиям, переписке в Сети?

Но самый главный мой вопрос:

– А освободившееся от оболванивания телевизором время на что тратите? На Монтеня ведь, да? На Монтеня?..

Откуда в людях столько неверия в силы своего разума, что они даже телевизора боятся? Может, это от общего такого отношения к жизни? Для сбережения от насилия – семь пар ватных штанов, на голову – железную клетку с частой решёткой. Для предотвращения перелома ног – пластунские переползания с перекатами до магазина. Чтобы не следили – борода на клею в кармане. Голос по телефону меняют. Холодильник на замок.

Взгляд мангусты из кустов.

Айсберг

Плывёшь на своей лоханке (идёшь, если по-нашему, по-морскому-то) и видишь: человек на айсберге!

Протираешь рукавом окуляр, снова в бинокль смотришь. Человек на айсберге! Хороший, красивый человек. И на белоснежном красивом айсберге ему красиво и хорошо.

Что надо делать в такой ситуации?

Для меня ответ очевиден: надо от такого хорошего человека плыть без оглядки. На всех парах. Отдать команду на мостике. Повторить громче. Поправить фуражку. Сбегать в кочегарку, насовать всем друзьям-кочегарам водки питательной по карманам, начистить им рыло сноровисто, не знаю, осыпать златом и лопатой ещё поперёк хребтины – н-на! Потом отбежать, спохватиться, вернуться в кочегарку и ещё раз лопатой – н-на! Жарче топи, Арсений Прокофьич! На все топи! Прочь отсюда! Хрен его знает, зачем ему на айсберге клавесин, но точно ведь не для нашей радости он там наигрывает…

Нет ничего ужасней хорошего красивого человека, которому хорошо на белоснежном айсберге. От таких – на всех парах! Бр-р-р…

Фотографии

Дублировать старые семейные фотографии! С повторением прошлых поз и бывших выражений лиц. Может, этим заняться на склоне лет? Пока не усыпили.

Все повадились дублировать. И где был наив и ямочки, теперь отросшие сиси и щетина.

Не наш метод! Эдак дело дойдёт до художественной раскладки покойников. А это как-то странно.

Представил себе: вот я такой сижу, седовласый патриарх, кудри на воротнике мантии из соболей, на коленях держу фотоальбом, в котором 475 фотокарточек с постепенно стареющими детьми. Перелистываешь страницы альбома и наблюдаешь неотвратимую возрастную деградацию близких.

И улыбаешься беззубым ртом долго и нескучно пожившего человека. Вот, мол, не зря всё было! Смотрите! Я вам сейчас своих птенчиков покажу.

Вон тот сгорбленный, в новой спецовке и с букетом, окружённый напряжённо улыбающимися людьми, – это внук мой, Ваня, его в лечебный профилакторий провожают с буровой платформы. Ловили по металлическим закоулкам три дня, не хотел.

А эта суровая тётя с лицом пограничника на посту – племянница моя, подстаканник ей дарят, сорок лет в библиотеке на выдаче отсидела.

Это Никодим, гордость моя, пятьдесят три года, а уже старший лейтенант, его из блиндажа вынесло взрывной волной вместе с дверью, видите, смеётся? Он так теперь часто. Как распрямится, то сразу смех…

Алевтина, невестка, шофёр-дальнобойщик. Крутит факел под двиглом. Люблю её.

Катерина наша, профессор классической филологии, по амнистии выходит. Слева она, в джип садится.

И так далее по списку, приклеенному к обложке.

От планов увековечивания пришлось отказаться. Саботаж кругом. Много о себе думают.

Как ни суй палец в нос в свои жирноватые сорок пять лет, кудрявым пятилетним карапузом не станешь. Разинутый рот не молодит. Это как с энурезом. Он тоже не молодит.

Как ни виси на заборе в задранном платьице, но если уж пришла первый раз из собеса и поднялась к себе в пыльный флигель, держась за скрипучие перила, то всё, надо придумывать новую фотокомпозицию. Старую, на заборе, конечно, жалко, она кормила долго, но пора новую.

Сначала, до осознания бесполезняка, стал собирать лучистое детство, живущее у меня в доме. Пинками утрамбовывал родительскую радость к себе в кабинет для фотографирования и ностальгии.

Если кому нужен в доме эталонный старый идиот, если возникла вдруг потребность в домашнем психопате – подарите папе фотоаппарат. Затраченные деньги отобьются с первой же сотни папиных кадров.

По результатам фотосессии решил не тревожить больше прошлое. Мне легче замазать чернилами рожи на старых фотокарточках, чем тиражировать новые.

На моей любимой фотографии я со счастливым лицом продавца держу двух мясистых младенцев головами вниз, а остальная паства валяется в перепутанных колготках и с соплями до пола у моих ног, как после разрыва фугаса. Как такое повторить теперь? Половина в татуировках, здоровенные лоси. В бородах и очках. Хипстеры-секачи.

А остальные в стеснении из-за отсутствия причёски и макияжа.

Ты помнишь, как я тебя под краном мыл, держа двумя пальцами, а, модель?! А ты косолапо ещё ножки свои кривенькие подтягивала под струёй и единственным зубом белела?! Какой тебе макияж теперь-то нужен в этой простой мизансцене? Хочешь, чтоб меня посадили?!

Да и вообще.

Специализация

В аэропорту рассматриваю вахтовых работных людей, улетающих на буровые и перегонные. И думаю о своей бездарной жизни. Вот сижу я со своими компаньонами, поджав ноги в новых, выдающих меня с головой валенках, с портфельчиком и предательским запахом ванклифовского «Царя». А мог бы пить вкусное пиво и улыбаться трудовым мыслям.

Ещё я думаю вот про что. Про природу профессионализма.

Мы, россияне, унаследовали от немцев отношение к интеллектуалам. У англичан вся когорта физиков, химиков, поэтов, историков и т. п. становилась рано или поздно пэрами. Но я не знаю ни одного случая, чтобы германский Gelehter стал графом или бароном каким-нибудь.

Всему виной специализация, как я считаю. Человек узкоспециализированный, для меня безусловно служащий образцом и недостижимым идеалом, он ведь сумасшедший человек. В нём нет беспринципной конформности универсального неглупого стяжателя.

Универсальный человек, поверхностный наблюдатель и манипулятор, обладает потрясающим качеством баланса, прыгая на проволоке под барабанный бой и крики балагана. А узкий, самозабвенный специалист если и выйдет к празднующим людям, то держась за стену, звеня колбочками в карманах халата, слабо понимая, где он и почему кругом голые бабы.

Разница подходов понятна. Универсальный дилетантизм – плод праздной забавы, жёсткая специализация – результат государственного барабанного боя над картофельными полями: «Вставайте! Вставайте! Идём нах университет унд просперитум! Райху нужен твой мозг! Ви хайст ду, бубби?! Ком цу мир!»

Чудак в белом халате, с сильной степенью прибабаха, отражаемого в очках со стёклами толщиной в палец, визгливо кричащий на своих ассистентов в грохоте химических взрывов и шипении элекрических катушек, – это продукт государственной опеки. Люди в высоких кабинетах нуждаются в таких специализированных муравьях-мозгодавах, выдающих на-гора свой контент вместо вечерней дойки.

Специализированнные люди – они не только безопасны в социальном плане для любого правящего режима, но и очень надёжны в плане поддержания общей для всех современных политических систем риторики про рабочие руки и крестьянские ладони как становой, базовый элемент традиций и незыблимости величия нации. Это ведь не коммунисты придумали – захваливать работяг и трудовое крестьянство.

Ключевые элементы этой риторики – защита строгих добродетелей, милитаризм, презрение к разложившимся иностранцам и антиинтеллектуализм. Проповедуют весь этот гербарий со времён Катона Старшего люди тонкие, умственно изящные, любящие притворяться матёрыми идиотами.

Учёные люди должны быть надёжно изолированы от идеологии масс. Для этого надо поддерживать у масс определённый градус недоверия к науке, превознося заветы старины, напевы на покосе и говно на борозде как органическую идиллию. Органика натуральной жизни, её полезность и прочий бред позволяют не только разводить городских дураков и дур по спецмагазинам на покупку «натурпродуктов», но и внушать отвращение к интеллекту вообще, превращая любую интеллектуальную и техническую деятельность в источник зла и бесконечного разрушения.

В эту же корзину надо сложить мистицизм, традиционное благочестие с сильным душком сельских сходов. Город в мире катонистов – зло, язва, гниющая яма. Искусство в мире Катона должно быть патриотическим и здоровым. Наука – охраняемой по периметру.

И так получается, что только такие циничные, бессовестные люди, как я, удерживают относительно динамичный рациональный миропорядок европейской цивилизации на своих изнеженных плечах.

Только я, правда, как выяснилось только что, нетвёрдо помню таблицу умножения.

Врачи

– Чьи горячие слёзы падают мне на руки?! – так обычно я заканчиваю свои выступления на публике в сарае.

Обедал сегодня в окружении коммерческих врачей. У дорогостоящих медиков в отеле конференция, посвящённая проталкиванию на рынок очередного снадобья.

А я злой до ужаса в последнее время. Причин для злости я имею более чем достаточно.

Начну с того, что погода стоит солнечная, сухая, славная, а открытие охотсезона перенесено. А это значит что? А это значит то!

Хотите понять, каково мне на охотах в последнее время? Всё несложно. Прикажите отрыть у себя на участке траншею (она вам потом пригодится), залейте траншею водой, побросайте в неё побольше вонючей всякой дряни. Рано утром залезьте в неё и принимайтесь там сидеть несколько часов, явственно влажнея штанами. Для полноты реконструкции попросите суетливых близких лить вам на голову воду из толстого шланга.

По условиям задачи вы должны сидеть в воде, смышлёно глядя на пузыри из-под скособоченной шапки с поникшими ватными ушами, и чего-то там ждать. Потом, по команде, вы будете метаться по траншее, высоко вскидывая ноги, а по вам, в виде бонуса, будут стрелять пьяные соседи. В качестве приза вы можете получить кус сырого мяса, который вам надо будет под дождём ещё растерзать на куски поменьше и попробовать часть добычи сожрать в обугленном виде, демонстративно радуясь своей добычливости. Для любителей хардкора рекомендую захватить с собой в яму ещё и прелестную даму-охотницу, которая будет украшать ваше траншейное существование бесконечным нытьём на разные темы и дикими вопросами обо всём.

Так вот, сижу я, обедаю, злюсь. Слушаю врачебное щебетание, суровея лицом. И вдруг встаёт в полный рост лекарица какая-то, одетая по случаю праздника во всё чёрное и новое, и произносит тост:

– Какое чудо, что на нашу волжскую землю пришёл великолепный велоксор!

Врачи стали оживлённо кивать: да, о да! Мол, действительно, ранее было совсем плохо, а теперь вот с велоксором этим мы ещё покажем… Теперь мы его будем всем прописывать!

Ну, я тут не выдержал, конечно. Так мне стало обидно за нас, пациентов. Я и до этого своего выступления был предметом живейшего обсуждения: кто этот изящный старик за столиком у окна, как бы нам подойти к этому маститому мыслителю? А уж как бабахнул главным калибром, так даже повара выбежали, утираясь полотенцами, слушать.

Обсказал я всё, охватившее меня, вслух и до тонкостей…

С вещами на выход

Катастрофа за катастрофой

Как я понял, в доме сломалось решительно всё, что питалось от электричества и помогало мне коротать досуг: стиральная машина, микроволновая печь, компьютер, водогрейный котёл, ворота гаража, машина для нагнетания пара, утюг при ней, телевизор, покетбук…

Сломалось всё за истекшую неделю. В электротоварном магазине меня уже узнают.

Особенно жаль покетбук. Он как-то не умер, а застыл навечно, сохранив последнюю открытую на нём страницу.

Вскрыл паралитика ножом. Внутре у него неонка плюс много липкой ленты, чего я никак не ожидал. Там же вся моя библиотека за последние полгода!

Но библиотеки крошечной не увидел.

Как полагается камчадалу, вырвал из тела паралитика встроенный диск. Так камчадалы всегда поступают с павшими и недошедшими до стоянки.

Стиральную машину увезли. Провожал молча, она меня знала хорошо, секретов от неё не имел. Не каждой подруге засунешь в пасть пропревшее на тренировке исподнее. Я пробовал, и скажу прямо: далеко не каждой.

Навернувшийся фильтр для воды не был мне близок, но я его уважал. Он был похож на модель газоперерабатывающего комбината. Колонны, емкости, алюминий, ощущение притаившейся опасности. Я на таком комбинате работал, будучи школьником и слесарем пятого разряда КИПиА.

И опасностью был тоже я, а не только процессы низкотемпературной абсорбции, низкотемпературной конденсации, ректификации, а также стабилизации конденсата.

Помню клапан манометра на путепроводе оставил открытым, воздух стал давить на мембрану, сработала система оповещения. Все надели противогазы, я надел противогаз первым и не снимал примерно неделю. Все стали обниматься в убежище и прощаться. Я хотел всех подбодрить, но передумал, не мог вспомнить подходящие случаю стихи.

Потом искали подлеца-вредителя. Я искал его очень старательно и дал наиболее ценные показания комиссии. Когда не ведётся видеонаблюдение и автоматическая запись передвижений по магнитному ключу, люди верят другим людям. Это мы, к сожалению, уже утратили.

Парогенератора я боялся. Я опасаюсь всего, что с водой и электричеством, да ещё и выдаёт порции пара из семнадцати отверстий разом. Обманом уговаривал домашних гладить мне штанишки и рубашки. Говорил, что люблю, что не забуду и прочее, что я обычно говорю на кухне с миской в руках, тая под взором поварихи, чувствуя в карманах две или три горячих котлеты.

Печь микроволновая. О покойнице не скажу ничего. Я её подозревал, конечно. Всё думал, а не продолжается ли приготовление еды, вынутой из-под электромагнитных колебаний, прямо сейчас и внутри меня. Провёл эксперимент – разболтал быстро ложкой гороховый суп и перелил его в другую кастрюлю. Суп колобродил ещё секунд тридцать, успокоиться не мог. Эксперимент оспорить трудно. Поэтому с печью говорил сухо, доверял изредка просушку чёрных сухарей для гостей.

Компьютер – это магия. Магия умереть не может, дух компьютера сейчас ищет себе прибежище в моём доме. Выбирает, в кого вселиться. Начертил знаки некие на башке кошки Глафиры Никаноровны и котёнка её омерзительного (никто не взял, хотя я его рекламировал больше остальных, и на разрыв его демонстрировал, и на скручивание, и подкидывал, и целовал – без толку).

В пса Савелия дух не вселится. В Савелии уже и так три нематериальные субстанции проживают, а места в Савелии не очень много.

Водогрейный котёл – с этим я страхи преодолевал, он на первом этаже, я там не моюсь. Тыкнул в него давно уже пару раз отверткой. Но не со зла, а чтобы просто знал, кто тут и что. Котёл регулярно видел некоторых моих домочадцев в ванной. Ничего хорошего котёл на том свете поэтому не получит. Есть у меня догадки почему.

Короче говоря, временно осиротел. Пережил утюг!.. Уже, знаете ли, есть повод.

Змея

В дом племянницы заползла змея.

Сначала в дом племянницы заползла другая племянница, а потом заползла другая змея. Это я понял по крикам в трубку. В трубку кричали все: обе племянницы, сплавленная мной к племяннице домоправительница Татьяна (по её просьбе указываю отчество – Николаевна), орала сплавленная к племяннице собака-девушка Сосильда, и ещё там кто-то орал. Орали они хором. Я пытался их как-то успокоить, говорил голосом Дроздова и сообщил, что на всех осажденных у змеи яду не хватит.

– Сколько там у неё яду-то? – спрашивал я не очень уверенно. – А вы довольно крепкие такие девы…

Но девы орали всё равно. А потом орать перестали, потому как у меня сел телефон. Второй опытный зверолов и змееборец, сидевший в моем тарантасе, И. С. Федюнин, начал звонить жертвам со своего. Но жертвы справедливо решили, что раз в дом заползла змея, то отвечать на звонки с неизвестного номера совершенно не нужно. Мало ли?!

К дому племянницы приехал в смятении чувств. С одной стороны рисовались картины жуткие. Вот я изящный и седой, бреду за катафалками, слепо водя перед собой руками в перстнях. Вот я поник на ограде с венком. Вот я с визгом уношусь от каждой аптечной витрины с нарисованными змеями. Жуткие картины с одной стороны рисовались.

С другой стороны рисовался Федюнин, который улыбчиво смотрел в окно авто. Перекосило его. С детского сада такая беда – улыбался-улыбался, молчал-молчал, а потом с рыком бросался на шкафчик с игрушками. Так Федюнин переживает волнение.

Вышли из авто. Гравий. Шуршит. Высоко поднимая ноги, подошел к багажнику, открыл багажник и достал из него всё потребное: мачете, резиновые сапоги, ружьё. Федюнин прихватил с собой из дома какой-то ухват, что ли. Личная жизнь Кеши таинственна и не вызывает желания уточнять подробности использования этого ухвата, что ли.

Переобулся в резиновые сапоги. С шортами смотрятся очень эффектно. Надел рукавицы. В рукавице мачете зажал. Федюнин потянулся за ружьём, но я молча отвёл его руку. Не время для случайной бойни. Ружьё стеснительно закинул за спину.

Двинулись к дому, заражённому змеёй. В логово змия. Первым отчего-то оказался я. А Федюнин с ухватом замыкал. Шуршало всё: гравий, листва деревьев, трава. Я умудрялся шуршать и ногами в чуть великоватых сапогах.

Федюнин попробовал начать ободряющую беседу:

– А как думаешь, это ведь уж обычный там?

– Наверняка! – ответил я убеждённо.

После этого замолчали.

Потом я вспомнил, что забыл в авто очень важное.

– Ты куда? – спросил Федюнин.

– Я должен вернуться и взять очень важное. А ты пока звони в ворота. Я подоспею.

– Это что такое важное ты забыл?! – параноик Кеша беспримесный, не верит другу.

– Такое! Очень важное! – ответил я после паузы с некоторой попыткой обойти Иннокентия Сергеевича.

– Вот какое?! Какое?! Какое ты там забыл вдруг?!

– Вот такое… Очень нужное!

Разговор шёл шёпотом. Под шорох гравия. Есть такой шепоток в жизни человека, который пугает всех до усрачки. Вот таким шёпотом разговор шёл. Змей становилось все больше. Мы и головами стали раскачивать, как два питона.

– Звони в ворота, Кеша!

– Сам звони! Они мне не откроют, они меня знают!

– В машине баллончик от собак с ультразвуком!

– Зачем?! Змеи глухие!

– А ультразвук чувствуют! Мы будем хреначить ультразвуком под диванами! Я буду направлять излучение, а ты своими вилами будешь вытаскивать гадину.

– А в доме собака! Ты о ней подумал?!

– Как ты мне эту собаку притащил, я сразу купил этот баллончик. Пусти к авто!

– Звони сам своим истеричкам! И дай ключи от тачки.

– Это с какой стати?! Ключи ему… Не хочешь безопасности – так пошли. Под святым Георгием… С твоим, глядь, копьём. Осенясь. Трупами, глядь, закидаем змеюку. Есть ведь прекрасное техническое средство, я продумал всё тщательно. Уль-тра-звук! Нет, ему надо хором ломиться. В штыки! Идиот ты, Иннокентий Сергеевич, давно хотел тебе сказать, кстати. Звони в ворота.

– Ты это… ты это вот прекращай! Надо было в зоопарк звонить, а не мне. В зоопарке твоего звонка давно ждут. Переглядываются, наверное. Где же наш Джон? Куда-то запропастился! – Тут Кеша очень удачно изобразил переглядывание в зоопарке, он артистичный. – А ты мне звонить стал. Не подумал, ишак, что я занят! И что планы у меня. Звони сам в ворота!

Доругиваясь все тем же шёпотом, стали звонить в ворота. Со стороны было красиво. Я в трусах, с мачете и в сапогах. Иннокентий с рогулиной наперевес. Таким людям открывают сразу. Таким людям Константинополь открывал ворота.

Жизнь – она как Сингапур: идёшь и ахаешь. Рубашка липнет к телу, волосы к голове. Случайно забредаешь куда-то, просто за угол поворачиваешь, и после яркого стекла, XXII века, рекламы, фантастики плывущих тротуаров видишь, как полуголый китайский дедушка с сигаретой в зубах в духоте тесаком рубит на какой-то колоде обезьяну ободранную. Часть нарубил, и бело-розовое лежит отдельно от зеленоватой шкуры. А над композицией тренькает надпись «Сanon», заливая все вокруг оранжевым.

Вот так и жизнь. Как Сингапур. Гигантская, неуёмная тяга человека к росту и звёздам сталкивается с гигантской и неуёмной энергией природы, ломающей травой и лианами цемент. Человеку в жизни приходится непросто. Сейчас ты в костюме и трейдер, а через два часа рубишь тесаком обезьяну. А сверху тёплый дождик.

Ещё утром был распорядительным начальником, хозяином и начитанным мудрецом, а щелкнули пальцами руки судьбы, и вот полуголый перелезаешь через забор, чтобы ловить змею.

Ворота ведь нам с Кешей не открыли. Поэтому полезли через забор. Я акробат известный, под именем Анатоль могу заворожить любой цирк.

А Иннокентий Сергеевич – слон. Ему бы бежать по саванне, возбуждённо преследуя и трубя в грозовое чёрное небо. Поэтому забор Федюнин сначала попробовал плечом. Потом безнадёжно посмотрел на стыки кирпичей ограды. Попробовал принудить меня к его подсаживанию. Потом стал подтягиваться. Потом повис на плоской вершине ограды, краснея свешенной бугристой башкой. Потом я его стал тянуть вниз, и удачно.

Встав на ноги, двинулись к дому.

– Тебя ведь змея кусала? – спросил глухо Кеша.

– Кусала, – ответил я, – кусала. В седьмом классе. Кавказский щитомордник.

– Ты ведь не умер? – взволнованно спросил Кеша.

– Не знаю, – честно ответил я.

На самом деле я остался жив. Просто ослеп на месяц и правую руку скрючило. Карьеру пианиста мне щитомордник оборвал. За время слепоты приучил себя к думанью, сопоставлениям и трезвому взгляду на обстоятельства.

В принципе, полезный гад этот щитомордник. Сделал для меня больше, чем вся средняя школа. Главное, карьеру пианиста оборвал. Где бы я сейчас околевал, под каким отсыревшим роялем? Кто бы меня сейчас брезгливо тыкал под ребро дирижерским лаковым ботинком? Кому бы я мычал с кафеля «парти-ту-ра»? Спасибо щитоморднику – направил на путь.

Дверь дома оказалась открытой – обошлись без нашего знаменитого сдвоенного таранного удара.

Змею подцепил веткой, отломанной у яблони. Библеист.

Чемодан

У каждого чемодана своя судьба.

Чемодан – сам по себе личность. Я знавал немало чемоданов с эпической судьбой. Я видел жизни чемоданов-героев, чемоданов-полубогов.

В чём секрет искусства древности? – часто спрашивает у меня пытливая пионерия семидесятых в очереди на протезирование. И я всякий раз, окидывая мысленным взором эпопеи некоторых знакомых чемоданов, уверенно говорю, что секрет этот – в универсальности и условности. Вот еле обтёсанный серый валун на холме с тираннозаврскими ручками на животе – он тебе и пограничный столб, и скифская баба, и мать сыра земля, и памятник, и символ неба, он еще и современных исследователей прокормит, если уж на то пошло.

Вот и с чемоданами так же. Только у чемоданов есть ещё и биография, переплетённая с геополитикой и географией.

Мой коллега Зубарев плавал младенцем в водах какого-то арабского залива, окрашенных пламенем очередного этапа освободительного движения. Советских инженеров с их советскими инженерными семьями военные моряки подхватывали прямо из воды, Зубарев бессмысленно таращился в ночное небо, прошиваемое трассирующими очередями, своими шестимесячными глазками, будучи помещённым в распахнутый «самсонайт» папаши своего гидротехнического.

У Федюнина одно время был чемодан-атлет. Король бегемотов, а не чемодан. В этот чемодан можно было спрятать всё, решительно всё, и чемодан этот будет совсем ещё не сыт, ещё будет голодно блестеть своими коричневыми лоснящимися боками у транспортной ленты.

У сестры моей есть чемодан, которого все боятся. У него удивительно подозрительный вид. Для начала он зелёный. А зелёный цвет ошибочно считают цветом умиротворения и нежности. На самом деле всё совсем иначе. Сестрицын чемодан не вызывает мыслей о лужайке на альпийских выпасах. Скорее он пробуждает воспоминания о Первой мировой войне, зарядных ящиках у разбитой батареи и облаках газа над Ипром. Глядя на Катеринин чемодан, хочешь не хочешь, а пьёшь, сдвинув противогаз на лоб, спирт из фляги, падаешь и, загребая порыжевшими сапогами, ползёшь с донесением на командный пункт, выкашливая по дороге части лёгкого. Ваше благородиё! Ваше благородиё!..

Всё это происходит на глазах у аэропортовской охраны, поэтому я считаю, что чемодан у Кати подозрительный.

Сам я являюсь счастливым обладателем чемодана-проститутки.

Проститутки не по роду занятий, а по состоянию его проститутской чемоданной душонки. Если бы мой чемодан давал за деньги другим чемоданам, я бы, конечно, возражал, краснея перед грузчиками. Но так хоть было бы финансовое обоснование. В роли чемоданного сутенёра есть и свои положительные моменты. Мелочь, например, есть всегда в карманах. Связи в транспортном отделе аэропорта. Да мало ли! Если вдуматься.

Нет, мой чемодан денег мне не приносит. Он постоянно норовит куда-то исчезнуть. Потом появиться через неделю в полувыпотрошенном виде, пахнущим тропиками, со следами борьбы и насилия у замков. И нагло смотреть на меня в комнате опознания утерянных вещей. Мол, чё, папаша, признаёшь?! Иди, обними свою дочуру! Я с мальчиками за гаражами гуляла!..

У меня чемодан-девочка, если кто не понял. Это я узнал случайно, когда нашёл в своей гулёне чужую куртку, носящую теперь имя Приплод.

Я долго скрывал этот наш семейный стыд. Извините, что поделился. Просто знайте, что если два раза возвращался к вам чемодан после пропаж, то прощать его нельзя.

Верблюжье пальто

Как всем прекрасно известно, обладаю я коллекцией мужской одежды по линейке – от 62 до 50. Все костюмы, брюки, джемпера, джинсы и прочий конфекцион. Занимает эта ярмарка тщеславия ровно одну комнату. Шатко плутая по дому с различными намерениями, то с шаловливыми, в образе нежного пастушка в венке и со свирелью, то, напротив, с трясущимися от гнева руками, забивая патроны в помповик, наталкиваешься на эту комнату обязательно.

И вот твоё ауканье глохнет среди мягкой рухляди.

Столько по себе не оставлял, наверное, даже государь Алексей Михайлович Тишайший; столько нелепого барахла, я имею в виду. Ну, начнёшь перебирать, с каждой вещью не только воспоминания всплывают, а просто даже какие-то тактильные фантасмагории в виде галлюцинаций. Вот в этом меня били на улице какие-то обознавшиеся хуторяне, православны христиане. Вот в этом я ездил в некий город, и на меня собирались смотреть многочисленно. В этом вот я во время совещания в градоначальстве отстаивал необходимость очистительного пожара предместий, тыча пальцем в карту расположения миномётных батарей.

Я уже рассказывал, как однажды выкинули в порыве на свалку моё огромное пальто ярко-верблюжьего цвета. Пальто это было до земли и с халатным поясом. Выкинули и выкинули. Вроде попрощался с прошлым.

Через два дня посёлок обсуждал живую тему, как я в своём старом пальто, пьяный, валялся у поселкового маркета лицом в кустах, елозя ботами по осенней листве. Потом я в этом пальто был замечен за попыткой снять электрические провода. С орлиным клёкотом, искря, рухнул со столба Икаром, дымя и подрагивая. Оклемавшись, встал и хроменько побежал с прикипевшими пассатижами.

Потом моё уже подгоревшее, в бензиновых разводах пальтецо на железнодорожном перегоне упало в цистерну с портвейном «Агдам», зачерпывая себе пряного колдовского напитка ведром из люка. Маневровый дёрнул, а на цистерне это риск.

В общем, репутация моя начала не то чтобы портиться, но приобретать некие новые оттенки в духе Джекила и Хайда. Утром меня, отутюженного и хрустящего, видели садящимся в авто. А вечерами я, накинув на плечи пальто-убийцу, лютовал и куролесил по окрестностям, предательски желтея на выпавшем снеге. Ярким подвигом заиндевевшего пальто была попытка воровства из лунок рыбы при хрустальном блеске луны.

Пришлось оправдываться, объясняться. В конце концов пальто стало появляться в нескольких местах одновременно, сея вокруг себя панику и смущение. Мне приходилось часами стоять на балконе, видимом со всех сторон посёлка, и делать иллюзию, что я любуюсь чужим счастьем и щедрой природой. Так я зарабатывал себе алиби. Был бы у меня бас-геликон – играл бы на нём. По итогам заработал себе повторное обморожение носа, и его краснота выдала последние тайны усадьбы.

На пальто устроили облаву, и оно скрылось в правоохранительном фургоне, унося с собой многие дымные тайны леса.

И это я ещё пока не рассказал про свои красные амстердамские штаны.

Курсы практического домоводства, или «Что делает жена, когда мужа дома нет? Сто сорок неожиданных и практичных способов хранения и использования свиного жира в благородном доме»

Домашняя владычица Татьяна устроила ревизию разнообразного моего барахла, с которым ведёт вот уже который год напряжённый конфликтный диалог.

Понятно, что если бы я был послабее, если бы сидел под тенью фикуса, бессмысленно тряся головой в пигментных пятнах выслуги лет, то диалог был бы очень коротким. Сначала приехали бы Татьянины родственники с мешками, сумами, верёвками и разъехались бы уже на огромных возах, распевая весёлые сельские песни, удерживая вываливающееся и уминая пружинящее.

Потом в саду горели бы костры, в которых пепельное вознесение приняли бы вещи, не приглянувшиеся почему-либо родственникам. Зная Татьяну, можно с уверенностью предположить, что занялись бы весёлым пламенем и постройки, поэтому – пожарные, пена, мат, топоры и съёмки на мобильные телефоны. Хорошо, если меня успели бы вынести в этой кутерьме из объятого пламенем дровяного сарая.

Дальше Татьяна, сложив скорбные руки свои под грудью, вздыхая, мерила бы участок частыми шагами в неком нервном опустошении, в соображении, чего бы ещё пристроить в надёжные руки, как бы ещё упростить порядок управления? Я-то ведь ничего сказать не могу, вон валяюсь в пенной луже, укрытый одеялом с подпалинами, в обнимку с амбарной книгой.

Нет такой вещи, которую Татьяна не хотела бы выкинуть. Помню, два года назад, насмотревшись сцен из американской жизни, предложила мне устроить гаражную распродажу.

Идея показалась мне богатой. Увидел себя в полных красках, глазами проезжающих. Стою я такой весёлый у сколоченных прилавков, рядом хрипит граммофон голосом Шаляпина («…эх, только б сесть мне князем на Путивле!»), и, приплясывая, тряся тугими кудрями, расторговываюсь! Эхъ! Эхъ! Сударики-государики! Книга-с «Что делает жена, когда мужа дома нет», всем на удивление, с иллюстрациями! Утюги! Рамки! Габардиновые польта! Прошлогодние коллекции! Милан-Амстердам! Подставляй-ка туесок под берёзовый под сок: от берёзового сока всё стоит, но невысоко!..

А рядом другие гаражные торгаши стоят, тоже, сволочи, что-то впаривают из бижутерии, щеголяя полученным кирпичным загаром.

Дальше больше! Картины рисовались в моём воображении всё отчётливей. Вот, например, я, пугливо озираясь, режу ивняк на корзины, которые научился весьма ловко плести накануне туристического сезона. Вот я демпингую свистульками у здания городского цирка. Вот меня выбрасывают из скорого поезда на Харьков, и вслед мне летит мешок резанных из липы медведей с колотушками. Вот я, выплёвывая послеполётную железнодорожную щебёнку, бреду в сторону Сызрани, а вот я уже и в Сызрани матерно торгуюсь, тряся над головой лыковыми лаптями.

Тут ведь дело такое: только начни, только вытащи старый шарф из шифоньера да отдай его, и вот через два года ты стоишь в лохмотьях у почтамта, а городовой хлещет тебя, плачущего, газетой по сизому носу.

– Помнишь, Таня… – сказал я задумчиво в ответ на её предложение провести решительный выброс всего на свете со второго этажа. – Помнишь, Таня, как ты выбросила на помойку моё жёлтое верблюжье пальто? Из-за того, что оно тебя пугало, как думается. И это пальто подобрал какой-то сметливый бомж, а потом вся округа судачила, что я пьяный валялся лицом вниз в кустах у супермаркета… Помнишь?! Положи всё на место, до греха не доводи!

И повесил трубку.

Выбрасывать

Люди выбрасывают всё. Ничто не застраховано от того, чтобы не быть выброшенным на помойку, стать отправленным в утиль, заброшенным в мусорный бак, очутиться у ПУХТО, очнуться в выгребной яме.

Одежда, помнящая чуть дымный утренний воздух осеннего Каринхалле, ботинки, в которых был счастлив, поднявшись на Вичита-Веккья, телефон с номером единственной, той, с веснушками и прикусом, павловская мебель и александровский ампир, книги с экслибрисом, портрет писателя Березина с дарственной надписью «В. Шкловскому. Помню, понимаю, ценю!», пачки влажных денег, кольца, часы, тяжёлый золотой скарб одинокого директора склада, ключи, телевизоры, тела, небрежно завёрнутые в половики, – всё, буквально всё может оказаться на свалке. Всё может быть преднамеренно выброшено.

Но никогда, нигде, а я много где побывал, я не видел, чтобы люди выбросили бутылку с алкоголем.

Выпивку не выбрасывают. Удивительное дело. Не надо вспоминать про выливаемое в раковину – это другое. Это эгоизм ослеплённой страданием женщины в большинстве случаев. Не хочешь или не можешь пить – отнеси, поставь у мусорки. Обрадуй проходящего мимо музейного сотрудника, преподавательницу музыкальной школы, одинокого путшественника на пенсии.

Другие не поверят, заподозрят отраву, людям вообще в последнее время свойственна недоверчивость. А вот музейный работник, да путешественник с полароидными снимками в альбоме «Боливия, 1976», да музыкантша… Им бы пригодилось. Они подошли бы робкими оленятами к бутылке «Гордонса», отвернули бы металлическую пробочку зазябшими руками в смешных варежках, и лица бы у всех стали совсем другими. Возможно, они стали бы счастливей.

Это соображение подводит меня к началу дворовой акции.

Панамка

Многие спрашивают, а зачем я постоянно хожу по судну в шапочке типа «дети капитана Гранта»? Что, мол, этим я хочу доказать? На что рассчитываю?

Своим на этот вопрос я не отвечаю. Закусываю замусоленные ленточки с шапки белоснежными зубами.

А тут скажу.

В детстве мне на голову постоянно нахлобучивали панамку. Я был лыс и угрюм в этой панамке. Как-то протестовал. Считал, что несолидно.

Товарищи по детскому саду подтравливали меня этой панамкой. Постоянно хотели запихнуть её мне в пасть. Срывали с головы и глумились. Я был положительно в отчаянии. И был уже готов свести счёты с этой самой панамой на пуговице.

Но тут неожиданно вернулся мой двоюродный дядя Лёва.

Дядя Лёва был моим кумиром. Рассказывали мне о нём не очень много. По обрывкам бесед взрослых выходило, что дядя Лёва был пиратом. И томился где-то с поры моего рождения. Мама ещё добавляла, что дядя Лёва – очень весёлый и поэтому томиться будет ещё очень приличное время. Связи я особой не улавливал, но образ весёлого пирата меня завораживал.

И тут дядя Лёва вернулся! Неожиданно для моих наставников.

Бабушка в дверях просмотрела справку дядину. Сказала, что очень рада, справку положила в карман.

И началась у меня настоящая жизнь. Мы с дядей Лёвой пели, мы с ним ели мороженое! Дядя Лёва учил меня на кухне карточным фокусам и очень хвалил! Мы ходили в зоопарк!

Я нарисовал себе на руке солнце с лучами и на пальцах кольцо нарисовал. Подражал. Я и сейчас подражаю, кстати. Но чуть более уверенно.

И вот однажды нахлобучивают на меня эту бабскую панамку. Я беснуюсь в коридоре и кричу, что обрежу себе уши навсегда! Ножницами! Ножницами!..

Выходит дядя Лёва и говорит мне красному:

– Козырная шапка! Я себе такую же хочу!

Я со своим диатезом аж присел. Это ещё как? Что за заявление?!

– Ты, Джон, пойми! Шляпа в нашем деле – вещь крайне полезная. Смекай, родное сердце, за мной. Ею можно сигналы подавать, что в вагоне есть нехорошие дяди. Сдвинул набок – о, все поняли, в помещении злодеи. Ею можно хавчик накрыть, если… ну, если эти подошли. Потом расскажу… И главное! Повезут тебя на барже с конвоем, скажем. Ты шапочку на воду бросай и кричи: «Человек за бортом!» И в воду! Конвой сразу стрелять не будет – шапка на воде! А там можно к берегу! Ну!

Тут бабушка затолкала своего племянника в комнату и стала там что-то очень звеняще ему говорить.

Я уже не слушал. Натянул двумя руками панаму поглубже.

В глазах плескались липкие волны Кариб и клубился пороховой дым над обречённым фрегатом.

Стакан

Молдавский историк Вячеслав Стэвилэ высказал мнение, что причиной злоупотребления алкоголем в республике является распространение на ее территории граненых стаканов еще в советские времена.

Об этом сообщает «Moldnews»:


«Старики рассказывают, что в Молдове восточнее Прута до 1940 года, в том числе и на свадьбах, вино пили из маленьких стаканов, максимум 50 мг», – отмечает Стэвилэ.

Ситуация, по его словам, изменилась после 1944 года (до 1944 года Молдова находилась под румынской оккупацией).

«После 1944 года, – поясняет историк, – советские оккупанты принесли нам граненый стакан… очень вместительный (250 мг) и устойчивый к падению. Между 1944 и 1990 годом молдаване стали пить вина намного больше из-за этого стакана, более известного как „стакан Сталина“».


В настоящее время Молдова, по оценке Всемирной организации здравоохранения, является мировым лидером по количеству потребляемого алкоголя на душу населения. По данным на 2012 год, показатель, измеряемый в литрах чистого спирта, приходящегося в год на жителя страны, составил более 20 литров.

Твоя боль, Молдова, с нами…

Топор

На свадьбы Гиллиланды дарят невестам топор. На топоре гравировка.

Недавно держал топор в руках, примеряясь. Спросил у сестры про надпись на обухе. Мол, знаю, что свадьбы у нас в семье всегда экстраординарные, часто экстремальные, достаточно посмотреть на собравшихся, чтобы понять необходимость топора в тонких руках счастливой невесты. Но надпись-то зачем, что значит?

А история бытовая. Я даже расстроился.

В 1712 году основоположник нашего сука родового древа вёз на венчание невесту свою. Тогда всё по-простому было.

Если папаша невесты не очень рад получить в зятья какого-нибудь основоположника под смехотворным предлогом, что, мол, основоположник заочно приговорён выездной сессией королевского суда к повешению, то основоположник невесту крал.

Крали Гиллиланды так: подъезжали на позаимствованной у милых и незнакомых людей двуколке. Невеста сноровисто выносила из своего девичьего рая имущество, деньги и продукты. Уминала узлы, складывала ящик к ящику, утягивала верёвки. Гиллиланд-жених в это время мужественно смотрел прямо перед собой, скашивая изредка глаза на счастливо запыхавшуюся будущую мать двадцати с лишним детей. Все ли прихватила? Не хромает ли, кстати? Сможет ли при случае бежать по каменистому склону, отбиваясь от собак ленд-лорда?

И вот нагоняет в 1712 году будущих молодых супругов погоня из родителей невесты, родственников невесты, соседей невесты, солдат гарнизона и прочих, скажу прямо, идиотов. Как с идиотами и бывает, собралась огромная толпа решительных идиотов. И намерения самые омерзительные. Размахивают чуть ли не приговором. Не считая палашей.

Основоположник семнадцати лет от роду ломающимся голосом успокаивает невесту. Говорит ей:

– Бог милостив… У меня есть ружьё. До обрыва полторы мили. Постарайся не плакать, если упадём.

А невеста ему отвечает:

– Дай-ка мне топор!

– Да что же ты с ним делать будешь? – спрашивает жених.

И невеста ответила ему надписью на нашем подарочном топоре: «ЧТО СМОГУ».

Сухостой

Редко что меня раздражает так, как сухостой в вазах.

Какая-то увядшая дрянь, расставленная по полкам, нишам, столикам в приличных, казалось бы, домах. Скажу прямо, эта вымороченная икебана меня даже пугает. Заходишь в гости к девушке, а у неё мало того что необъявленный в начале романтического вечера рыхлый дядя из Волгограда улыбается приветливо за столом, так ещё и ваза стоит с крашеной верблюжьей колючкой, пучком какой-то подозрительной травы-полыни и блеклыми мумиями васильков.

Это же типичное запрещённое колдовство и вредоносная магия. Или того хуже – разорённая могилка барыни.

Девушки, вы ещё скелетики мышей выставляйте по периметру, черепа петушиные на стену приколачивайте в художественное дополнение к колючкам. Пень принесите из лесу прогнивший. Чтоб как в пещере у Гингемы было окончательно.

Нет, реально – терпеть не могу всякие гербарии и прочий сохраняемый в неподобающих местах тлен и прах. Но желание иметь под боком свидетельства непрерывного увядания и распада, вероятно, неискоренимо. Хотя, казалось бы, имеешь старшую сестру, наблюдаешь за её обречёнными метаниями, ну и достаточно. Хватит, может?

Нет, ещё и охапки бурелома нужны.

Белые трусы

Ужинал вчера со значением.

Обычно во время моих вдумчивых ужинов вслух читается житийственная литература. По стенам ползут тени от свечей, я шумно хлебаю щи. Домочадцы, сгрудившись в тёмном углу, не поднимая голов, торопливо крестятся при каждом моём тяжёлом вздохе. По ТВ передают «Дежурную часть». Я люблю, когда про раздавленных и угоревших москвичей. Луна пробивается через частую колючую проволоку на заборе.

Жизнерадостную атмосферу дополняют тиканье ходиков и крики ночных сторожей: «Помогите!»

А вчера, после тренировки, на которой я, по обыкновению, долго лежал на ринге с красиво раскинутыми ногами, символизируя поверженный порок, решил я заехать в питательное заведение для встречи с оставшимися пока в живых друзьями.

И где-то между девятым и десятым часами вечера зашёл у нас разговор о женщинах. Предприниматель Полупанов резко обострил тему обсуждения, заявив, что вот уже несколько лет не видел на своих женщинах обычных, белых таких трусов.

Наша компания мучительно задумалась. Официантка под надуманным предлогом отошла от столика.

– Действительно, давненько… – прервал тишину голос акцизного столоначальника Батищева. – Действительно!

Тут мы загомонили все разом. К обсуждению даже соседние столы подключились, пришлось сдвигать. Лица у всех раскраснелись, в воздухе витало весёлое отчаяние, приводились поучительные примеры. Чего, мол, только не видели, каких только фасонов и расцветок, вплоть до энергично-сиреневых, а белых, простых таких, трогательных – нет!

– Считаю, что всё это оттого, что из мира ушла честность, – кротко сказал я, пряча в карман солонку. – Всё на продажу! Всё на пагубу и потребу! Даже наши женщины (да и потенциально наши, чего там) не выходят из режима постоянной презентации. Мы перестали доверять друг другу. Даже в вопросе трусов. Эх, люди, люди…

Последние слова я уже горько прошептал, когда меня выволакивали из зала с криво запиханным под пиджак туалетным полотенцем.

Джинсы

То, что джинсы пора покупать новые, стало очевидно, когда позавчера ко мне на улице подошла какая-то опрятная бабушка и положила передо мной десятку.

Не выпуская десятку из вида, дошнуровал кеды и задумчиво пожевал губами.

Джинсы я покупать не люблю. В джинсовых магазинах созданы все условия, чтобы дать мне почувствовать собственную ущербность.

Во-первых, примерочные. Они специально создаются такими маленькими, чтобы я из них выпадал в самых причудливых позах. Из примерочных я выпадал просто без штанов, выпадал в одной штанине, выпадал застёгиваясь, выпадал расстёгиваясь. Вываливался с задумчивым выражением лица, с креном вправо и влево, с разинутым ртом, с телефонной трубкой в руке. Я не знаю, может, это особенность моей координации? Возможно, другие, ловкие пареньки могут держать равновесие, крутясь на крошечном пятачке, протискивая ногу в плотную штанину, упираясь спиной в хлипкую перегородку. У меня так ловко не выходит.

Со стороны, как рассказывали наблюдатели, примерочная со мной внутри ходит ходуном, негромко матерится и трещит занавеской, через которую мелькают части моего ладного жаркого тела в самой причудливой последовательности. Мне в таких примерочных неудобно и стыдно.

Во-вторых, освещение! Это тоже, доложу вам, удовольствие на любителя. Крошечные лампочки специально слепят покупателя, выгодно оттеняя мешки под глазами и скорбные трудовые морщины. Надо на джинсы смотреть, а взгляд не можешь оторвать от серийной мятой рожи в зеркале, в котором читаются не только генетические огрехи, но и все возможные в провинции пороки, включая ряд не упомянутых в Писании.

Вдобавок ко всему, в большинстве магазинов стены готично чёрные, так что полное ощущение, что мероприятие здесь проходит сугубо траурное, что сейчас повалят скорбящие нарядные родственники – целовать в лоб и вздыхать под вуалью.

В-третьих, музыка. В джинсовых магазинах звучит какая-то удивительная музыка, мало связанная с прериями, лошадьми и дымом костра. Композиции подбирают такие, что полностью оценить задумку создателей, не нанюхавшись растворителя, трудновато. Пока выберешь, пока примеришь, пока оплатишь – выходишь, подёргиваясь в стиле Мика Джаггера, и к автомобилю, по-птичьи часто вытягивая шею.

В-четвёртых, продавцы, но это общая боль, можно и без подробностей.

Ну и картинки на стенах – тоже, доложу вам, будят комплекс неполноценности у любого. Исподлобья пересчитаешь кубики на животе у рекламной фотографии – считай, полгода жизни долой.

Я почему так сбивчиво и подробно – чудо свершилось! Чудо!

Купил на радостях от просторной примерочной и отсутствия любой музыки аж две пары…

Домашние приборы

Я и не знал, что диск может так утробно выть в ДВД-проигрывателе.

Теперь, конечно, знаю. А ночью ещё не знал. Звал всех в ночи побелевшим голосом, суля золото и славу, под неведомое завывание. Выло в соседней комнате. Подождав помощи, на цыпочках двинулся бороться с диаволом. В прошлый раз за диавола я принял сову, провалившуюся вместе с добытой крысой в печную трубу.

Теперь смущать меня принялась бытовая техника. Вздымая над головой икону, шагнул через порог и тонко запел.

«Что будет дальше? – меланхолично размышлял я, обезоруживая лукавого посредством выдёргивания штепселя из розетки. – Кто опять примется вводить меня в искушение? А?!»

По всему выходит, что заговорит со мной и начнёт пророчить стиральная машина. Она лучше всех меня знает, не каждому, даже близкому родственнику, ежедневно в пасть трусы с носками запихиваешь… Компьютер знает меня поверхностно, так, ничего серьёзного. Тренажёр меня уважает, он не очень умный…

Посудомойка подлая, но зависимая. Печь – девка своя, зависимая. А вот стиральная машина непроста. Вот так беспечно, а часто и без повода, суёшь в её внутрь руки, считаешь за свою, близкую, а ей совсем, может, неприятно давиться-захлёбываться в пене чужим исподним. Она о другом мечтает. Не о твоих руках, короче.

Кругом психология, выхода нет.

Карусель

Мой камчадальский прадед сидел в американской тюрьме. В Сан-Франциско.

Американцы построили специальную тюрьму для свидетелей всяких преступлений. Чтобы свидетели были под рукой и в какой-то относительной сохранности. Вот в такой тюремке уютной сидел мой прадед.

Ему было как-то всё равно, где и с кем сидеть. Он только что вернулся в Окленд на китобое, провел в антарктических водах навигацию в компании навербованных людоедов-маори и австралийских упырей, топором разделывал китов, этим же топором оберегался от соседей по кубрику, с гарпуном спал, ел и прыгал по скользким тушам.

А тут, в сан-францисской каталажке было тепло, уютно и кормили. Гостиничного типа тюрьма. Горячая вода, какие-то сливные удобства. Если бы прадед умел ликовать, то он ликовал бы от свалившейся удачи.

Иногда прадеда из тюремки выпускали, и он ходил по городу, покупая всё потребное и красивое. Именно во время такой прогулки и было куплено зелёное женское пальто с лисьим воротником, в котором прадед был, как уверяют меня все последующие очевидцы, неотразим. От пальто того мне досталась пуговица, которую я берегу.

Ещё от прадеда мне остался галстук из змеиной кожи. В котором ходил и прадед, и дед, и дядя Валера. И внуки мои будут ходить, настолько добротный гремучник пошёл на это элегантное и практичное изделие.

Из всех доступных удовольствий прадеду понравилась в Америке карусель.

Синематограф на прадеда особого впечатления не произвёл. Он и не такое видал, когда с бубном разговаривал с предками в Тасмановом море. А жевательная резинка не понравилась совсем. Когда прадедушка увидел, как изо рта собеседника выползает белый пузырь, он понял, что демоны Каррахы и Выгары не такая уж и выдумка. Что если из собеседника лезет порченая душа, то надо помочь собеседнику.

Каррыхы и Выгары, как мы все прекрасно знаем, демоны-братья и ловят на невидимые крючки за души камчадалов, когда тем пора внезапно умереть. Помочь человеку можно, конечно. Надо надрезать ему уголки рта, и тогда крючок демонов вырвет только желудок, который потом у человека, понятно, снова вырастет.

Поэтому из-под шикарного пальто прадедушка достал нож и чуть было не заехал на другой режим.

Когда прадед неожиданно вернулся к своим на берег Охотского моря после семилетнего отсутствия, его встречали все родичи, и крайне празднично. Подвинулись, сказали «садись». Задали два главных вопроса. Про не встречал ли он почтальона из Охотска и не привёз ли он муки. Для камчадалов такая встреча брата, который семь лет назад встал из-за стола и молча вышел, – это римский триумф победителю македонского царя Филиппа V.

Рядом с нашим родовым камчадальским гнездом прадед, который по возвращении узнал, что женат уже два года, остепенился. И первым делом организовал на сопке Орха карусель. И ещё три года возводил волшебный лабиринт, который подсмотрел в Сиднее.

Карусель получилась прекрасная. Её мама моя застала. К тому времени карусель стала окончательно культовым сооружением. Вращали её по некоторым тайным праздникам родовые мужчины, предварительно попив своей крови, смешанной с кровью оленя, туша которого, вывесив язык и растопырившись закоченевшими ногами, и каталась на весёлой карусели. По карусельным бокам были привязаны лоскуты, песцовые и волчьи хвосты. Вокруг скрипящей карусели в ночи горели костры.

Карусель вращалась всю заповедную ночь. Камчадалы в трансе неутомимы, а когда всё залито дымящейся кровью, так и веселы. Если праздник был не очень важный и на него допускали женщин, то им разрешали босиком прыгать на углях и очень красиво петь.

Когда мальчик становился мужчиной, на карусели вниз головой катали его. Пока сознание не потеряет и не поймёт, что такое быть настоящим мужчиной. Если мальчик был хороший, то надрезы на груди ему делали до катания, так скорее приходили потеря сознания и мужество. Дядю Валеру ещё и немного придушили – настолько он был славным мальчуганом, хоть и не вполне человеком из-за матери своей.

Кстати, матушка дяди Валеры (бабушка моя) поспела вовремя на педагогический камчадальский праздник. И даже два или три раза стреляла в знак поддержки из табельного. А потом сообщила всем запыхавшимся родственникам, что, вероятно, перебьёт их вдумчиво и всех, до Сусумана включительно. А если сил её женских не хватит на эту санитарию, то дело о принесении в жертву пионера заинтересует очень многих с золочёными дощечками на плечах.

На неподготовленного к весёлым развлечениям человека каруселька производила впечатление. Мама карусель помнила всю жизнь. Прадед каруселью нашей заведовал очень мудро.

С лабиринтом ситуация сложилась немного драматичнее.

Я не понимаю, чем наша карусель принципиально отличается от Кунсткамеры в Санкт-Петербурге?

Телефон

А ещё я очень не люблю телефоны. Любые. Не понимаю принципа действия, не разделяю идеологии быстрых созвонов, не жду ничего хорошего.

Обычное для меня дело – это орать в трубку обалдевшему собеседнику:

– С кем я говорю? Почему я вас тогда не вижу?! Голоса! А-А-А!!! Свечей несите! За матушкой отправляюсь!..

Раньше хоть голоса мчали по каким-то проводам, и общее ощущение реальности происходящего сохранялось. Встревожился я уже на факсах. Принцип передачи букв и картинок через трубку в голове у меня не укладывался.

С появлением мобильной связи моя понятная тревога сменилась отчаянием. При прежнем, глядь, режиме по солидным пластмассовым аппаратам мне доводилось слышать и приятные новости. Теперь же – нет и ещё раз нет.

А всё из-за чего? Из-за доступности чуда.

При прежнем режиме телефоны в нашем доме были у трёх жильцов на семьдесят квартир. К акту телефонного звонка подходили ответственно, готовились загодя.

Например, мужчины, собираясь идти (!) звонить, надевали брюки (кто теперь может этим похвастаться?). Женщины красили губы и причёсывались, примеряли разные халаты и искали выгодный ракурс в зеркалах. Я повязывал пионерский галстук и брал с собой дневник – иначе Аглая Тихоновна не пускала звонить в своё коммунистическое логово.

Звонили строго по делу, продумывали тематику звонков, разрабатывали их драматургию, репетировали по дороге. При звонке стояли ровно, выдерживая стиль сталинских наркомов. Так, чтобы развалиться в гостях у телефона – такого не было. Было лаконично, просто и достоверно. У каждой семьи – десять телефонных номеров в записной книжке: родственники, врач, ещё один врач, друг семьи. У спекулянтов в записной книжке было номеров больше, но за это спекулянтов преследовали и по возможности убивали при попытке к бегству.

Звонки для нормальных людей были редкостью, деликатесом. И как следствие – всё было отлично.

Как теперь? Теперь – дикий ужас.

Звонить можно из любого положения, в любом состоянии, по любому поводу, кому угодно. Могут позвонить и, только услышав моё мужественное «алло», начать лихорадочно соображать и выкручиваться на предмет причины беспокойства в час ночи.

Много звонков алкогольного содержания. Особенно от девушек. Насосутся где-то ликёру мятного и давай тревожить мою совесть, взывать и попрекать. Привычным фоном звонков стал чей-то истошный визг и дыдыдыц-ыц-ыц. Сволочи.

Ещё одно проклятие – смс-сообщения. Об этом даже говорить не хочу, настолько меня они расстраивают. Никто не напишет: «изнемогаю от нежности», «код сейфа – 400988», «везу деньги». Каждый норовит изложить мне какую-нибудь особую гадость в письменной форме.

Я уже писал, что сволочи?..

Да. Писал. Сволочи.

Торт

Я же в прадеда пошёл, как моя бабушка сокрушалась.

Для бабушки моей в прадеда пошли абсолютно все родственники, подходившие для такого случая по летам. Сокрушала она в нас коллективного Ивана Ефимовича. Выжигала. Геракл и Лернейская гидра. Второй подвиг, затянувшийся на десятилетия.

А сама при папаше стояла, сесть не смела, и на вы с ним исключительно.

После аудиенции у папы врывалась к нам огнедышаща. Мы кучкой сидели в ожидании: баба Люда, мама моя, дядя Валера, дядя Лёва, тетя Лиля, я. Мама – кандидат химических наук, дядя Валера – секретный майор, дядя Лёва – на свободе не более трёх месяцев и эталон мужского шарма, а тётя Лиля – скрипач-виртуоз, восторги, веснушки и очки минус десять. Мы одно время жили в общем доме, построенном Иваном Ефимовичем для какой-то своей очередной жены, а потом он нам его продал, нужны были деньги для следующей счастливицы. Жили вместе мы три года, которые изменили нас навсегда.

Первой доставалось бабе Люде (бабушкиной сестре). Ещё в коридоре бабушка начинала звенеть кровожаждущей медью на её счёт.

– Вся в папашу пошла! – говорила бабушка сестричке своей. – Ты когда перестанешь от него прятаться, папина любимица? А?! Засиделась тут, уши растопырила, иди к нему сама в следующий раз, авантюристка портовая!

Тут надо сказать, что баба Люда и правда была любимицей Ивана Ефимовича. Он ей куклу привёз в 1923 году. Говорящую. Потом была коллективизация, раскулачивание, волна репрессий, война, ранения, цинга и стрельба по ночным злым гостям через окно, пожары и разводы. Аресты! Казалось бы, есть о чём повспоминать сёстрам. Но бабушка вспоминала исключительно привезённую «только своей Людочке» (особый оттенок тона не воспроизвести) куклу.

Потом для баланса бабушка орлила маму мою. Да ты же аферистка! Не хуже Ивана Ефимовича! Что за мутное соавторство с профессором?! Образование впрок не пошло! Распущенность! Странные знакомства!..

Тут на меня все смотрели, на живое свидетельство странности маминых знакомств. Я сидел скромно.

Дядя Валера пытался бочком как-то. Буквально по делам и на минуту. Куда?! Распущен! Месяц назад выпил водки вне дома! Странные письма из Казани от женщины! Покупка фотоаппарата! Весь в Ивана Ефимовича!

Потом племянники. Дядя Лёва, если был свободен и на глазах, отделывался легче всех. Бабушка его любила за ловкость, статность и свежесть жизненных наблюдений. Плюс ценила блондинов. Максимум, что перепадало дядя Лёве, это что он вылитый Иван Ефимович. И всё. Красивый был мужчина. И распущен, кстати. Этим всегда легче.

Зато тётя Лиля плакать начинала заранее. Что это за профессия?! Что это за личная жизнь?! Распущена! Одиночество! Эгоизм! А мотки мохера из Венгрии?! Как Иван Ефимович, честное слово!

На дымящихся развалинах по итогу оставался я. Выполз маленький хорёк из пепелища. Смотрит тут. Кто поломал модель парохода? Кто сожрал пластилин? Кто изрезал ножницами портьеру? (Мама поднимала бровь.) Кто ничего не ест? Кто знает слово «хрен»?! (Дядя Валера на этом моменте нервно лез в карман за сигаретами. Баба Люда приторно спрашивает: «А что это?») Кто симулировал ангину и тёр себе глотку солью для этого? (Дядя Лёва только голубеет прекрасными глазами.) А диатез этот вечный у кого?! Кто за шоколад продаст свою бабушку?! Любимую! (Тетя Лиля снимала очки и беззащитно хмурилась.) Кто врёт безостановочно? Кого мы растим?! Ивана Ефимовича нового?! Распущенного!

Потом садились пить чай с принесённым бабушкой тортом. Бабушка говорила, что прадед передал, велел угощаться. Ставила его на стол, ровно в центр. «Приветы всем передавал!»

Покупала этот торт бабушка всегда сама. Ну, это я потом выяснил.

Карты

Первый признак того, что с человеком не стоит играть в карты, – это часы, снятые человеком с руки и положенные рядом. В часах отражаются сдаваемые карты. Проверьте, потренируйтесь и очень аккуратно используйте в моменты финансовых бедствий.

Раньше роль часов выполнял портсигар, желательно с богатой историей. Или табакерка. Достаёте портсигар (допустим, Берии), и обязательно найдутся желающие подержать в руках реликвию. У фокусников это называется «презентация» и «престиж». Когда портсигар побывает в руках у всех играющих (а он побывает – см. Берия), он становится практически элементом стола, чем-то вроде носового платка или ключей от машины.

То есть после престижа и презентации наступает время собственно трюка. В портсигар можно неброско скашивать глаза, не доверяя слепой раздаче, а беря её в свои надёжные гибкие руки.

Моя крепость

Сказка

Я не знаю, как отреагирует нынешняя публика на произведение под названием «Вечера на даче около резиденции премьер-министра Российской Федерации».

Допустим, в этой книге будет про колдунов, оборотней, вампиров всяких. И вся эта милота ухает, воет и выходит из могил в двух шагах от дома, в котором премьер-министр отдыхает, а то и живёт годами. То есть могут встречаться упыри с премьером и выпивать с его охраной, зайдя на огонёк работающей станции подавления радиосигналов и лазерной антиснайперской защиты периметра ответственности.

А Николай Васильевич Гоголь ничего! Назвал свой первый удачный литературный опыт «Вечерами на хуторе близ Диканьки». Не побоялся реакции публики.

Как нам всем прекрасно известно, Диканька была родовым имением всесильных Кочубеев. Лучших соратников государя, председателей комитета министров, послов и прочая.

Для обычного Кочубея в тридцать лет стать действительным тайным советником (а выше уже просто некуда, выше только царь) – это не мечта, а серая повседневность. Опять назначение, опять трёхчасовой разговор с императором, снова графский титул, а сегодня что? Княжеское достоинство вперемежку с орденами… господи! да когда ж закончится эта изнурительная цепь трудовых будней? – всё это читалось в глазах Кочубеев постоянно.

И Гоголь, ставя на обложку название имения графа (а потом и князя) Виктора Павловича Кочубея, самого прозападного политика империи, у которого вокруг диканьковского дворца все было просто утыкано античными статуями и фонтанами, а внутри всё заставлено вольтерами, дидро и руссо вперемежку с ламартинами и буало-кребийонами меж ватто и буше, как-то очень остро поступил. Не в плане конъюнктуры или насмешки, а просто как-то очень по острому углу в атаку зашел. Зачем Диканька? Не все ли ему было равно?

Выходит, не всё равно ему было. Какой-то смысл именно в том, чтобы выставить на обложку Диканьку, Николай Васильевич видел.

Мертвецов там понараскидал, басаврюков, ведьм, архаики такой напустил, что братьям Гримм только, ослепши от ужаса, выходить из белесой мазанки на воздух, головами помотать в украинской ночи. Такого кошмара подпустил Николай Васильевич, что только пальцы щепотью сложишь и на бок под лавку падай.

А в Диканьке уже, кстати сказать, водонапорная башня и паровой двигатель стояли. И швейцарская система травосеянья, и немецкая система учёта дойности коров. Двойная агробухгалтерия в ломбардской методе. Свиньи имели небольшие характеристики в специальных книжечках с указанием «опоросного поведения» и «меры склочности».

Картофель экспериментально сеяли. Десятирядную кукурузу. Теплая вода поступала на фермы по трубе из английского котла. Оранжереи. При оранжереях девять голландцев с семьями. Коней привозили из Аравии. Много чего ещё про Диканьку сказать можно в этом смысле.

Трезвые и грамотные по улицам ходили, многие со знанием иностранных языков бегали. Да и просто в самой Диканьке жил человек, хозяин самой Диканьки, который говорил ещё до рождения Николая Васильевича, что империи нужна конституция в духе Монтескьё и сочувствовал Французской революции. Да и к парламентаризму тоже тяготел. И даже дядю своего, канцлера империи Безбородко, уговорил на составление «Записки для составления законов российских» в духе Высокого Просвещения. По-родственному, для своих.

Как-то почувствовал Николай Васильевич, что басаврюки и упыри – они надёжнее парового агрегата обогреют Диканьку по итогу. Россия – она на всё ответ найдёт: хоть на конституцию, хоть на статуи.

Вот вам, господа хорошие, сударики мои разлюбезные, говорит Россия и подталкивает вперед Николая Васильевича, полюбуйтесь на сего молодого, исполненного дарований человека, он, можете не сомневаться, так опишет ваш европеизированный раёк, что останетесь оченно довольны. Потому как умеет он. И про правду пишет всё.

Древоборец

Бывает так обидно.

Вот приезжаешь ты к себе в посёлок и видишь, что дерево на поселковой улице выглядит больным и усталым. Угрожающе накренившимся над детской площадкой. И похоже дерево на неопрятного коренастого маниака.

И вот ты видишь это дерево и понимаешь, что перед тобой не просто подгнивший вдоводел и родительское горе в перспективе. Перед тобой повод прославиться и войти в поселковые предания. Не просто так прославиться каким-нибудь привычным злодеянием, каким-нибудь спорным моральным решением. Каким-нибудь зловещим фокусом с использованием электричества, арбузов, двух визжащих баб, музыки Вагнера и лимонного желе. А прославиться, с точки зрения теории Бентама, по праву, за дело.

Перед тобой возможность потом лет сорок поднимать стакан в трясущейся старческой руке, когда будут произносить всяческие здравицы в твою честь. Вот он, вот он, спаситель! Вот он наш древоборец, о святости которого ходят столь упорные толки! Наш подвижник, удачно изображённый на стенах многих домов с нимбом и бензопилой. Не дерево перед тобой, а в некотором роде шанс исправиться, стать нужным и добрым, перестать поклоняться Бастинде.

И вот ты начинаешь бороться с опасным деревом. Неторопливо идёшь в сарай, сноровисто берёшь верёвки, секатор, топор за пояс засовываешь, заправляешь бензином пилу. Надеваешь рукавицы, каску. Повязываешь шарф. Смотришь на себя в зеркало. Распахиваешь ногой дверь.

И спиливаешь под пение псалма Давидова несколько особо опасных веток.

А никто этого не замечает! Никто не хлопает влюблённо ресницами. Не обдаёт бездонной синью глаз.

Так обидно становится! Постоишь под деревом, похлопаешь одной рукавицей об другую, потом подбоченишься и пройдёшься туда-сюда, несколько приседая при ходьбе и резво подпрыгивая. Вот, мол, посмотрите на меня, люди!

Потом достанешь телефон и вроде как поговоришь по нему, нахмурясь, без улыбки так, серьёзно. Пусть знают, что ты руководитель и возможности кричать в телефон у тебя есть.

А всё равно никого. Ворона только скучает на заборе. Небрежно двинешься к вороне, а она возьми да и тяжело улети.

Помолчишь под фонарём, отбрасывая причудливые тени.

Отходишь от дерева с печалью и злобой. Ведь не много просишь от мира!

Сволочи сонные.

Соседи продают дом

Сегодняшнее утро преподнесло мне множество сюрпризов.

Вот есть такой момент утром, когда ты уже проснулся и даже довольно бойко смотришь вокруг лучистыми глазами, предвкушая какой-то даже праздник, какую-то долгожданную радость, а потом зевнёшь раз-другой, уставишься на танцующие в солнечных полосах пылинки, головой помотаешь и понимаешь, что нет, не сегодня… Что лень опять тебя объяла, что праздник отменяется, что друзья разъехались по своим туристическим заповедникам лелеять комплексы сексуальные под приторный шорох прибоя, что никто к тебе сейчас в кровать не запрыгнет с косичками, не принесёт горячего шоколада…

Конечно, не сразу сдаёшься. Бодришься. Довольно естественно поёшь в душе, намылясь всесторонне. Вынимаешь тугую салфетку из кольца. Всё ещё бодро ешь в одиночестве яйца всмятку и овсяную кашу с корицей. Выбираешь рубашку…

И уже тут, у раздвижного шкафа, окончательно понимаешь, что нет, не будет этот день хорошим, не стоит даже и начинать. И так стыдно становится и за намыленное пение, и за то, что улыбался себе в зеркало во время опасного бритья… Кого, мол, обманывал? Чему улыбался?!

Задвигаешь шкаф, смотришь на себя в зеркало. И вот тут наступает самый главный момент. Вот тут она и пульсирует, точка принятия решения!

Можно погрузиться в дюреровскую меланхолию и бедной Лизой бродить весь божий день по окрестностям, сбирая нежныя полевые цветы, оглашая мир стенаниями тщеты обманутых надежд.

Можно запахнуться в теплую уютную обломовщину, ворочаться с притворными вздохами на диванах, найти прелесть плотского удовольствия в распаривании мозолей.

Можно торопливо уехать бог знает куда и бог знает зачем, очутиться в другом городе, например, очнуться в тоске, почувствовав мокрую крысу на лбу, на незнакомой площади, обсаженной пальмами, под конным памятником, в окружении усатых нищих женщин, под чужими созвездиями, в панаме с надписью «Сочи-84», прижимая к груди фанерный чемодан с обгрызанным уголком.

И всё это будет совсем не то, что хочешь.

Сегодняшним утром я решил затаиться. За мной такое водится. Оцепенение.

На свежих людей это производит очень сильное впечатление. Вроде только что прыгал и звенел бубенцом, а смотри-ка, замер! Или даже убежал на чердак и там уже замер, не реагируя на стуки и зовы.

Это у меня с детства вообще-то. Если нечего предъявить миру жизнеутверждающего, нечего сказать – прыг в нору и сопишь там в полумраке.

Только я приступил к замиранию, только уставился на Волгу, сереющую под окнами, дарам-дарам! – соседи обрадовали известием, что продают своё домовладение каким-то посторонним негодяям!

Пять лет одомашнивания соседей псу под хвост! Тончайшие нити шантажа, наушничества и интриг, которыми я опутывал соседнее семейство, неопрятной кучей сметены в тёмный угол. Теперь въедут новые лица! Какие-то необстрелянные ещё рожи!

Осознав новость, как был, в развевающемся халате из мешковины, пытался спасти положение. В глазах у меня появился блеск Фридриха перед Гросс-Егерсдорфом. Весь день бесновался у себя в бункере, дубася телефоном об стол, срывая наметившуюся соседскую капитуляцию. Из стратегического бреда выныривал, только чтобы перекусить зубами коммуникации.

Рано радуетесь, милые мои соседушки! Вместе жили, вместе и помирать будем! А то что ж такое выходит? Беспечную молодость омрачали себе все вместе, а печальную осень я тут с незнакомцами встречай, горько сгорбившись под кустом мокрой бузины?! Нет, сдаваться не буду!

Ещё, что называется, потопчемся по чужим холмикам за оградкой…

Дача

Неожиданно приехал на «первую старую дачу».

Ничего не изменилось. Поэтому много грустил с лопатой.

А потом грустил с пилой. И совсем закручинился с ножницами.

Прикорнул у куста можжевельника. Жизнь, жизнь, куда же ты мчишься-то? Хотя джину теперь нагоним в три раза больше против обыкновенного.

Пробудившаяся тяга к грубому физическому насилию над природой настораживает. Дети огорчают. Родственники плодятся. Внуки жалуются. Соседи развели у себя не пойми что. Провода сперли. И швеллера сперли. И ванну зачем-то тоже.

Поэтому, яблонька, прости. Не сложилось у нас.

Но джину нагоним в три раза больше, повторю.

Коррупция

Ничто так не сближает население моего посёлка, как системообразующая коррупция.

За каждым тыном притаились свои идеалы, веры и надежды. Объединить нельзя никак. Что только ни пробовали – никак.

Но только крикни в мегафон: «Все воруют!» – со всех сторон: «Да! господи! да!»

Вынь из посёлка идею про «все воруют», и общей темы для разговора не будет, чтобы покивать согласно. Ни одной общей темы не будет. Шарообразность Земли разве что, но это на две минуты.

А если есть системообразующая коррупция, то обязан в посёлке жить системообразующий коррупционер. Человек, который объединит жителей в притягательном обаянии роскошного зла. Плюс водопровод из-за него и этнические чистки буераков. Коррупционное солнышко, вокруг которого будет вращаться жизнь поселения в астероидном беспорядке. Теплодышащий дракон уездного значения.

У меня в посёлке такой есть. Занимает четыре дома вдоль. Появляется сам редко. В каждом из его домов живет женщина, представляющаяся знакомой.

Когда появилась первая знакомая, я понимающе кивнул. Мол, ну понятно. Знакомая, да… Знаем, мол.

Потом появилась вторая знакомая. Немедленно установил гласный надзор. Перевёл свой телескоп в стационарный режим ориентирования.

Третья знакомая (лет семидесяти) заставила моргать. Протер линзу телескопа. Помотал головой. Записал в журнал: «18.15. Падаю в обморок».

Четвёртая знакомая приехала жить со своим знакомым.

Феномен обсуждали у колодца неделю, замолкая при проезжающих в пыли автомобилях. Откланявшись очередному авто, возвращались к обсуждению.

Больше всего версий высказал я. Конспиративно делая вид, что жадно пью из ведра.

Оказалось, что «знакомые» – это тётки коррупционера и его бабушка. Зря я водой обливался. Природа причудлива в своих проявлениях.

Как всем прекрасно известно, я поселковый летописец. Смиренный Пимен чужих и диких праздников. Утром смотрел на посёлок и ликовал.

По сути дела, мой посёлок – это три символических кольца.

Золотое кольцо есть. Если соединить воображаемой линией места компактного проживания удачливого населения (жулья, по мнению остальных).

Стальное кольцо есть. Оно частью вплетено в золотое, а частью обрамляет озеро. В стальном кольце живут справные силовики (жульё, по мнению остальных).

Бронзовое кольцо есть. В нём живут интеллигентные старожилы с верандами и роялями. Типичное жульё, по мнению остальных. Иначе откуда рояли дореволюционные и части сервиза?

Вокруг колец дышит хаос жилищ людей трудовых. Жульё.

И быть бы беде неминучей, если бы не наш структурообразующий коррупционер Д. с его знакомыми тётками и бабушкой. Алмаз наш сложной огранки. Камешек наш философский.

Плавать в болоте

Ужинал вчера на огромной высоте, любуясь видами.

Внесли взбитый мусс из лососины и манго с горячими перечными булочками – а я стою у окна и плющу об него нос, наблюдая заход солнца. Угощался мелкими перепелами в сладких сливочных сухарях под соусом из мадеры с апельсинами. Ел оленину на подложке из горчичных листьев. Потом, махнув рукой на многое, попросил пирожных с ягодой, залитых сиропом. Принесли пирожные с виноградом и ежевикой.

Разговаривали о зависти. Признался перед собранием в том, что не завидую чужому уму, хоть и должен. Чужой интеллектуализм не заставляет меня вскакивать по ночам от зубовного скрежета. Не вскидываю я голову от мокрой подушки, когда вспоминаю, что профессор Г. публикует блестящую монографию. А ведь по логике научного процесса я обязан, оперно оглядываясь и зловеще выгибая мохнатые брови, вливать в профессорский бокал яд из зелёной бутылки с черепом под тревожную музыку. Вот такой я ненастоящий исследователь…

На острый вопрос о том, а кому я, собственно, завидую, промокнул салфеткой губы и сообщил, что честно и беспримесно завидую своим соседям, живущим на другом берегу озера.

Всё у этих соседей кипяще и через край. Даже солнце их любит больше, чем меня. Типичная картина: я стою на своём частоколе и, облокотившись на черепа, болтающиеся на кольях, смотрю на освещённый ярким и тёплым светом соседский дом, утирая залитое слезами и дождём лицо под мокрой обвисшей папахой. Отчего, кричу я в голос, пугая сытое вороньё, отчего так?! За что?!

Ещё завидую тем, кто любит плавать в болотах по ночам.

Моё умение плавать – стыдное любительство. Посмотрел на себя со стороны во время ночного купания. Вхожу в воду, как девушка скромной судьбы, невыразительного нрава и плачевной внешности: медленно, с надеждой и постоянно оступаясь. Не хватает только жиденькой косы, торжественно закрученной в узелок на плоской макушке, и веночка из полевых цветов, собранных у трассы на Челябинск. В воду забираюсь постепенно, призывно повизгивая от ожидаемого, ненатурально хихикаю меж камышей.

Причём это только на нашем озере так. На море я бросаюсь в бушующий прибой гораздо отважней, с гоготом и брызгами. А вот на родном озерце что-то такое во мне просыпается стыдливое и крестьянски боязное.

Реально страшновато мне было этой ночью. Включил фары у автомобиля, так стало вообще как в «Криминальных новостях». Не хватало только пьяненького свидетеля произошедшей драмы и опрокинутого трактора. Вырубил фары и попробовал ещё раз заплыть, тут же напоролся на, наверное, жабу какую-то, не стал уточнять. С ощущением жабы между пальцами ног поплавал туда-сюда, демонстративно улыбаясь злу в кромешной темноте. Нахлебался какой-то тины с ряской. Выйдя вторично из воды, побрёл искать меж кустов оставленный где-то там автомобиль. Ощущение жабы сменилось ожиданием гадюк. «Романтик! Романтик!» – шептал я сам себе, держась за стволы деревьев на обрыве.

Весь увитый приозёрной флорой, вернулся в дом. Злобно, как проповедник из фильма ужасов, прошёлся по веранде, вслушиваясь в храп и сонные причитания гостей, которые вечером были готовы заняться друг с другом сексом, только бы картошку не чистить. Уснул в гамаке, укутавшись в чьё-то платье.

Теперь, думаю, я заболею холерой или тифом, чем там заболевают в водоёмах?

Собеседования

Всю ночь сосед из дома через тропинку доказывал всем, что он не одинок.

Я к утру тоже стал орать в подушку. Не знаю почему. Вероятно, старческая злоба душить стала.

Утром, выходя на пробежку, затуманенным взором оглядел гнездовье старого орла, посёлок-то наш.

Я живу в посёлке, население которого сформировано так удачно, что я раз сто обшаривал окрестности в поисках притаившихся групп исследователей. Не может быть такого, шепчу я иногда, разочарованно выползая из очередных зарослей, чтобы такой материал пропадал зазря. Не может такого быть! На всякий случай, выходя из дома, всегда надеваю новое и чистое, постоянно улыбаюсь, как бы невзначай подтягиваюсь на перекладине, сделав красивое лицо, когда не подтягиваюсь – делаю демонстративные выписки из «Этики» Вико. Должны же быть съемки, должны быть экспедиционные отчёты, не может такое чудо пропадать для науки. Люди годами по крупицам собирают сведения про беглых каторжан в Австралии. А тут вот оно, всё тут, в довольно приличных условиях! И недалеко, кстати.

Наркоманы-пенсионеры, неприлично бодрые остатки гитлерюгенда, какие-то здоровенные евродевушки с подозрительной выправкой, бездетная китайская пара, одноногий художник из Исландии, лесорубы настоящие – одинокая мать и мать с дочерью, тоже лесорубом…

Я, наконец. Тоже, знаете, с причудами. И вся эта каша булькает.

То в один из домов въехали на каникулы английские студенты. Помню, как с нашим дряхлым фольксштурмом чуть не поубивали их всех. То взбесившийся кот. То избитый кем-то из наших жандарм. То эпидемия сальсы. То цыгун по утрам. То массовое портретирование (см. «одноногий художник из Исландии»). Теперь над поселком летают дроны, запускаемые морщинистым гением с улицы Эль Дорадо (бывш. ул. Генералиссимуса Франко). И в ожидании Дня св. Патрика всё у меня сжимается. Не забыл прошлого святого праздничка. Тут этих буйных колхозников есть.

Маньчжуры, завоевав Китай, установили прекрасную традицию. Она называлась «сельские собеседования». Китайцев разбили на группы по месту жительства, и они были обязаны раз в неделю собираться и докладывать собранию все свои сны за истекшую неделю. А собрание решало, что с очередным докладчиком делать. У нас есть ФСБ, а маньчжурам приходилось вот так выявлять неблагонадёжных.

Я утром представил себе наше сельское собеседование. Вот это была бы книжка, страниц тысяч на пять с иллюстрациями (см. «одноногий художник из Исландии»).

Вот что могло присниться трём сожительствующим лесорубихам? Какие сосны Карелии в два обхвата?

И это только вершина айсберга! У нас ведь живёт и фокусник настоящий из Индии. Я его однажды решил угостить мороженым, которое нёс в руках. Так нашего пыльного факира аж перекосило, чуть на меня не бросило. Он, оказывается, раджпут, фокусами зарабатывает на покупку дома, я для него, в принципе, приемлемый такой шимпанзе, которому можно показывать живую верёвку, но вот чтобы мороженое у меня брать! Это, брат-чича, для раджпута уже слишком!

Вот какие у него сны? С учётом того, что мои прадедушки расстреливали его прадедушек, то и мои сны вплелись бы неплохо. А одноногий портретист из Исландии? Его хутору у Западного фьорда семьсот лет. Он нам такого наснит – только ушанкой пот утирай.

Название для книжки я придумал. Оно идентично названию нашего посёлочка, данного тоже мной: Ферменто нон Фреска. Или даже Левадура Винтаж. То есть Старые Дрожжи.

А вот название книжки: «Ночь в Старых Дрожжах».

Забор мудреца

В мире моих чувственных представлений об идеальном убежище убелённого сединами внятного и властного мудреца огромную роль играет высоченный забор. Или, точнее сказать, стена толстенная, выложенная циклопами из гранитных монолитов.

Что ещё нужно, кроме стены, вокруг моего неброского убежища? Вал, состоящий из могил циклопов, надорвавшихся на стройке в прошлом году. Может быть, ещё ров, в котором с удобством живут разнообразные существа и просто откровенные чудища. Иногда огнедышащие, выползающие из спекшейся тины на рёв моего рога. Иногда же просто ядовитые, откликающиеся на имя Толик.

Важен вопрос о башнях. Основной принцип башен моего забора – их должно быть очень много. Для начала – сорок штук. Треть проездные, а остальные – глухие такие башни должны быть. Между башнями обязательно должны быть протянуты всякие обросшие зеленью и прочей плесенью провода, верёвки, потребные цепи. Меж башен по часам обязаны летать почтовые голуби, посверкивать гелиографы, метаться эстафеты, свистеть стремительно пневмопочта, чуть звякая о заклёпки медных труб. Передача моих очередных озарений о природе, обществе, символах, числах и знаках судеб не может прерываться ни на секунду. Не говоря уже о распоряжениях по натуральному хозяйству.

Жить без забора мудрецу тяжело. Он предоставлен стихиям, соблазнам и разным прохожим. Мудрец без забора – доступная игрушка причудливостей окружающих. Обнеся же забором часть мира, мудрец с дерзостью становится господином доставшейся ему природы и уворованных ранее вещей.

Кто приблудится к страннику? Да никто. Белый пудель и тот норовит сбежать. А вот к обнесённому частоколом кудеснику стремится всё. Кто подарит поросёнка привалившемуся к пню толкователю? Никто. Спросите у себя. Никто. А вот ко мне, зазаборному чудотворцу, уже вчера притаскивали всякое. Потому как забор для меня – не декорация, скалящаяся огрызками осклизлых кольев, а творческая лаборатория, внутри которой я по-менделеевски ухаю над дымящимся чаном.

Без забора человек скован, его видно соседям, походка такого человека нарочита, жесты наиграны, взгляд суетлив, надо траву стричь и одеваться в одежду не из листьев хотя бы к обеду. Человек без забора становится элементом пейзажа, какой-то достопримечательностью посёлка, доступной и обрыдлой. На тебя показывают пальцами, зевают. Ты скучен и не принадлежишь сам себе.

А вот выстрой стену, и о твоём появлении перед магазином люди будут складывать легенды, бережно записывать даты твоих явлений на обоях, робко оглядываться на твою твердыню во время своих свадеб и, не знаю, что там у них ещё, обрезаний, может, или крестин. Перед смертью люди будут передавать свидетельства о тебе, молодея лицом и закрывая глаза руками.

Построй забор, окружи себя тайной, ходи как хочешь, за кем хочешь и в чём хочешь хоть до ужина. Терзай и покоряй. Ты – легенда.

Два самосвала кирпичей, и ты легенда.

Буклет

Возвращаюсь с утренней пробежки. Настроение прекрасное. Холод, темнота, собаки. В руках – два ведра с картошкой, случайно найденные в чужом сарае. Бежишь своей характерной шаткой рысью (тм), пар от дыхания оседает на вязаной шапке, представляешь себя молодым ещё оленем в упряжке.

Подбежал к дому, а в ворота буклет воткнут. Не как топор, но определенное сходство есть.

Раньше, да какой там раньше, два месяца назад в буклетах мне писали с жарким вызовом про мужской спа-салон, про элитных девушек, про пенную релаксацию. Я, разумеется, буклеты рвал на мелкие кусочки при собрании свидетелей. Но телефоны тайком тщательно записал в книжку на случай пенной необходимости.

Сам собой при этом гордился. Не забывают, смотри ж, мол! Не списывают! И вот, подвыпучив грудь, наступая на промерзшую почву всей подошвой, как бы с молодецким гневом и решимостью, рванул буклет из ворот, зверино зыркнув по сторонам – вдруг кто не видит?!

А в буклете: «Рождественские скидки на лечение старческой катаракты». Последние два слова напечатаны огроменными буквами. Для тех, у кого старческая катаракта – не праздничное блюдо, а повседневность.

Вошел в дом так, что Глафира Никаноровна только высунула огроменную голову свою из-за угла да и не моргает уже полчаса.

Вой в камине

Из пережитого.

Ночь провёл нервную. Проснулся в два часа пополуночи от странных и даже страшных звуков. Сначала подумал, что режут соседей, и улыбнулся в подушку. Но тут лежащая рядом со мной дева разомкнула половые объятия, связавшие нас, и начала меня всячески тормошить и будить.

Растрёпанный и злой, раскрыл глаза. Заподозрил самое очевидное – нападение с целью моего похищения и, возможно, кошмарного убийства или показа за деньги публике в зоологическом саду. Поэтому высоким фатальным голосом запричитал, созывая себе подмогу.

– Люди! Люди! – кричал я во тьме, прижимая к груди край одеяла. – Идите скорее ко мне на помощь!

Тщетно.

Что могут предпринять мои домочадцы в ночи, услышав крики своего домовладельца и суверенного хранителя ключа от насосной станции, когда одна половина родственников устало молится, а вторая половина, повизгивая, торопливо ест под покровом ночи, толкаясь локтями в погребе? Они все затаились, понятное дело! Потому как знают меня, в целом, неплохо. А по ночным моим причудам и вовсе отлично знают. Никто на помощь не поспешил.

А ведь я хотел, хотел вывесить табличку на воротах: «Граждане родственники! Убежище заполнено! Укрывайтесь в складках местности!»

Страшные и странные звуки в углу только усиливались. Пришлось вставать и начинать борьбу с происками духов. Достал из-под подушки пенсне и принялся руководить операцией.

– Это в камине кто-то шебуршится, – вполне уверенно предположил я, притворно зевая для отвода глаз, – наверное, застряло какое-то неопасное пушистое животное или беспомощная ночная птица. Иди, родная, посмотри там, что ли… Может быть, мы ещё можем помочь милому зверьку…

Дева, посмотрев на меня новым каким-то взглядом, пихнула меня в спину острым кулачком.

Вот если бы я был женщиной, я был бы очень отважной бабой, а не как эта. Бегала бы я на пожары, дралась бы с пожарными у шлангов, участвовала бы в ночных вылазках за вражескими языками, зажав в зубах нож, и вообще была бы полезным существом, непьющим и верным. Как волчица!

Но раз мужчиной пришлось мне обрадовать собой мир, полез в камин самостоятельно. А это, между прочим, не очень полезно для здоровья и совсем неприятно – лазить головой в камин, когда там бушуют и хрипят неведомые науке силы. Для начала надо ведь решить непростую задачу: как лезть? Заползать лицом вниз и затылком словить вампира? Или лечь на спину и хватануть разинутым ртом чей-то неприятный на вкус и запах помёт?

Поразмыслив, поорал в камин и полез лицом вверх. Всё-таки женщина смотрит, пусть, возможно, напоследок порадуется открывшейся её ясному взору картине моей неприкрытой мужественности. Будет над чем всплакнуть, ежели чего, под чёрным вдовьим платком.

Проморгавшись в камине, понял, что не видно в нём ни хрена. Там ведь не только темно, там какое-то каминное «колено». Но в трубе явно кто-то злобно сидел и шумно кряхтел. Ещё этот кто-то бился, судя по всему, в адских корчах.

Выполз лицом из камина и задумался, скрипя на зубах какой-то дрянью.

Что предпринять? Если перед нами происки злых эфемерных сущностей, то определённо, как мы неоднократно обсуждали этот вопрос у бачка со святой водой в мои семинарские времена, следует предпринять меры. Возжигать свечи, обносить дом караваем с воткнутой спицей, ехать в город, чтобы вызывать специалиста. Потому как одному выяснять, кто из домашних знается с нечистым, будет затруднительно.

А если в дымоходе застряло живое существо, тогда как?

Первым побуждением было разжечь огонь и с кочергой в руке поджидать вопящую в пламени тварь. А вдруг оно (она или он) задохнётся в дыму и помрёт в хитросплетении трубы? Что тогда? И так стало совсем непросто пленительными взорами заманивать в спальню всяческих женщин. А с дохлым существом в трубе мои шансы на полноценный отдых будут стремиться к нулю. Докажи попробуй и без того взволнованной деве, что это не от меня такой запах тут. И не от её предшественницы.

Вариант, откупоривая у портьеры шампанское, беспечно махнуть рукой, мол, не волнуйся, прелесть моя, просто подохло что-то, вот и воняет, – в принципе, имеет право на существование. Но какую-то нотку недоверия со стороны дамы предполагает. Она к тому времени уже и частокол мой видела, и лица моих терпеливых домашних, удачно собравшихся в передней у свечного огарка, у неё и так нервы на взводе. Ещё со станции. Она и так уже, возможно, прикидывает свои показания в участке.

Всю оставшуюся ночь провёл в муках на диване в гостиной.

Утром же, светски пританцовывая, кинулся к недорезанным соседям за советом.

Гости

Вчера был занят приёмом гостей.

У живущего в посёлке есть несколько неприятных обязательств перед обществом: стараться не ходить в магазин за продуктами голым, постоянно сдерживать желание резать чёрных козлов на крыльце, не подбрасывать мусор соседям, ежегодно подновлять колючую проволоку над забором, сдавать деньги на всё подряд. И принимать гостей. Без этого никак. У нас же посёлок вселенской дружбы.

Гостей я обычно принимаю в человеческом обличье. Домочадцы обметают с меня пыль, паутину, отскребают с меня и прочие следы жизни. Я расчёсываюсь двумя руками, аккуратно протираю глаза мокрой тряпкой. Гости входят и видят меня сидящего, значительно облокотившегося о рояль и со скрипкой в левой руке. Тем самым символизируется творческое начало вечера.

Потом вечер может по моему прихотливому хотению несколько сменить русло. Бывало так, что девушки через забор летят в пылающих бушлатах одна за другой, а мы у подкидной доски валяемся и, мыча, пытаемся оценить красоту только начинающегося веселья. Бывало так, что как в китайской опере побывал – все воют, орут, летают на верёвках и с красными лицами бодаются стульями, хрипя и бугря жилы на шеях.

Но этот раз всё было очень благородно и как-то даже душеполезно. Что страшно. В любой интеллигентной компании найдётся дура, которая знает несколько стихов наизусть. Заучивала их, закладывала пальцем страницу, спотыкалась в изложении, вновь раскрывала томик, и так по нескольку раз на дню.

Я спрашиваю всех: зачем?! Для кого такие страдания?! Кому предназначены декламации?! Для этого ли бесполезного Федюнина, меня, Б-ча и прочих собравшихся маялся поэт? Поэт вообще хотел, чтобы его бессмертные строки зачитывались перед такими рожами? Он, может, увидев такое, упал бы в обморок, вытянутым лицом вниз, прямо на Гиппиус, он нас не полюбил бы, мы бы ему были отвратительны. Тогда зачем читать его стихи именно нам? Загадка.

Обычно я отвечаю на эту загадку просто:

– Я требую прекратить травлю государственной комиссии! – кричу. – У караула приказ стрелять по поэтессам!

Но вчера я был благодушен и упустил момент.

Секрет удачного застолья прост. Женщины-жёны отсаживаются отдельно, и там им очень хорошо. Мужчины ведут свои разговоры, стуча кулаками по столешнице и расплёвывая изо рта мясные ошмётки в словесной полемике.

Потом пары воссоединяются, я хлопаю в ладоши, несут чай, сахар, пряники. Пары с удивлением рассматривают друг друга – я не обещал стопроцентного совпадения, не знаю, гармонии мгновенной. Бывают танцы, весёлые игры, домочадцы только успевают уворачиваться.

А тут прорвалась стихолюбка.

На втором стихотворении Анны Андреевны Ахматовой я, конечно, сломался. Такого наговорил, что утром, при пересказе очевидцами моих основных тезисов, так куснул рафинаду, что полпальца чуть не отхватил.

Берега

Бегал к калитке, чтобы общаться.

Что можно отметить? В нашем посёлке всем женщинам за тридцать на самом деле девятнадцать лет. Просто мало спят.

А мужчины разрываются между желаниями выглядеть одновременно и красиво, и опасно. Что в наших широтах приводит к потере ряда важных ориентиров.

Берегов не видят совсем люди.

Радостно

А у нас тут нефть по берегам!

Или мазут. Я на вкус их не очень хорошо пока различаю.

Третий день не пойми кто ликвидирует последствия не пойми чего. Но разлитие нефтепродукта произошло качественное. И раньше общий вид берега не радовал, а теперь вообще армагеддон какой-то.

По дачному посёлку бродят десятки потерянных людей, которые были каким-то неведомым для меня образом связаны с прибрежной жизнью. Раньше, во всяком случае, я этих рож не видел.

Когда услышал о бедствии, сразу ринулся на берег, вращая над головой абордажной саблей. Надеялся, что дошли мои мольбы и притонул в нашей заводи корабль какой, идущий из тропической стороны. Ну, там, не знаю, рулоны шёлка, канарский сахар, какао в мешках. Хотелось бы и рабов. Рому. Золота в слитках и монетах испанской монархии. Попугаев всяческих.

Рядом со мной пылили члены моей команды – домочадцы, соседи, праздношатающиеся и прочие зажиточные алкоголики. Кто с чем бежал, конечно. Вот что в руках у человека было, когда раздался выстрел нашего крепостного орудия, возвещающего погром и беду, с тем человек ко мне и присоединился. У каждой ведь профессии отдых особый. Лихорадочный румянец, хриплое дыхание (много курящих), высказываемые в прямом ключе пожелания.

Прибежали.

Вместо обречённой шхуны-брига «Пилигрим» и беснующейся от ужаса команды, вместо поникшего на рее капитана – ничего! Горизонт чист! Только жирная чёрная гадость и группа зодчих из Горного Бадахшана, которые эту грязь пытаются тряпками (неплохо для начала?!) собирать в вёдра.

– Они надеются это продать, – авторитетно заметил врач Н. П. Глу-о, опуская поднятый над головой топор. – Они и бензин так собирали, когда у заправки цистерна перевернулась. К нам в больницу их потом всю ночь привозили. Сначала привозили тех, кто надышался этим делом в овраге, куда цистерна упала, а потом стали других уже привозить. Это когда они факел зажгли, чтобы было лучше видно, где бензина побольше натекло.

– Полный Кувейт, – подытожил я, удачно, как всегда, дав название постигшей нас ситуации.

По хозяйству

Сегодня трудился физически. Перфорировал стены.

Не спрашивайте зачем. Если я отвечу, то это будет крик, вырывающийся из груди вместе с широким клинком, вошедшим в спину.

Перфорировал и перфорировал. Перфоратором. Это я предвосхищаю вопросы от девочек пяти лет, основного контингента читателей. Животная моя мощь достигла некоторых пределов, за которыми только обожествление на поселковом уровне. Рычал в фонтане кирпичного крошева про боль и наслаждение.

Потом, облокотясь на подоспевшего подручного, наблюдал за бронированием потолка в подвале. В два слоя листы шли: внахлест и с запасом.

Потом общался с семьёй сварщиков. Семья сварщиков приехала ко мне работать, но забыла ниппели для ацетиленовых баллонов у себя дома. Девушка-сварщик поинтересовалась у меня: а нет ли у меня пригоршни этих самых ниппелей дома?

Конечно, конечно, есть! Так закричал я, все ещё тряся головой после перфорирования перфоратором семидесяти пяти дыр и ста сорока шести полудырий. Обычно я храню пригоршню позолоченных ниппелей для ацетиленовых баллонов между пресс-папье в своем кабинете, рядом с бронзовой статуэткой «Шакал, пожирающий дятла». Под картиной «Милосердие алкает спасения детям своим, Аргиппусу и Гипполоху, пред Аполлоном».

Девушка-сварщик сначала поверила. А потом я ушел, чтобы окончательно её не огорчить своими замечаниями на тему ниппелей, мастерства и косорукости.

Пока семья сварщиков пробовала заниматься своим делом, пошел в свою сокровищницу. Подобрав полы богатой шубы, спустился на пять пролетов под землю, отворил все сундуки, тряс мягкую рухлядь в руках, щупал все со вниманием, чихал и пересчитывал.

Сорок полуистлевших мотков мохера сиреневого цвета. Откуда они у меня? И чего они ждут? Кого поджидают?!

Вынес на свет самый впечатляющий мохеровый труп – не все поняли, что он уже неживой. «Будете вязать мне носки, шарфы и исподнее» – вот так сказал, сметая с башки паутину.

В продовольственной части обнаружил дикое количество сыра. Кто-то, значит, подманьячивает с сырком, такое впечатление. Один сыр был до того вонючий, что ясно стало: если я его не закопаю сейчас, то ночью он кого-нибудь обязательно убьёт.

Вынес сыр во двор. Глаза слезятся по сю пору.

Это было воскресенье. Радостное и беспечное.

Шапка

Не знаю, как в приличных домах, а у себя в хвойном лесу завёл я такой порядок.

Приехали гости. Поздоровались. Разговорились. То-сё.

А через час я с ящиком захожу и с гостей ценности собираю.

В основном с женщин. Причина проста: нацепят на себя бриллианты, изумруды и жемчуга, а потом обязательно что-нибудь потеряют во время плясок. И будет вой до неба, слёзы и крысиные взаимные подозрения.

Я один такой Новый год уже отпраздновал. Забуду нескоро. Тогда девушка Света приехала в какой-то проволочной шапке с висюльками по периферийному ободу. Вне дымов ставки Батыя такой головной убор смотрится диковато. По моему разумению, такие волшебные шапки баба должна надевать, когда вызывает летучих обезьян у распахнутого окна. Или танцует фокстрот в Чикаго, накануне отмены сухого закона. Идеально, конечно, эта шапка смотрелась бы на деве в гробу, под курганом. Ну, а молодая моя современница в такой шапке появляться среди живых людей не должна.

Походила Света в этой прелести, поблестела висюльками, вызвала змеиное шуршание в сердцах остальных участниц необъявленной войны. А потом застолье сменилось танцами, потом ещё одно застолье случилось, потом все кинулись в лес, потом из лесу, потом снеговики, потом баня и ныряния, потом всех сморил тяжёлый сон в серпантине.

Проснувшись голой, волшебной короны своей Света не обнаружила.

Я прибежал на крики и рукой закрыл глаза свои. В угаре свирепых поисков Света не успела найти остальные свои пропажи. А поверьте, пропажи были!

Поэтому я кинулся и довольно быстро отыскал сначала Светины трусы.

В остальных спальнях нашли остальные предметы. Маршрут отхода к окончательному сну у Светы был, на мой вкус, несколько причудлив, если не сказать более выразительно, но кому я могу быть судьёй?

Нашли почти всё, но не нашли короны.

Это были чудесные посленовогодние сутки. Вой, плач, звонки по телефону, проклятья, обвинения в краже, призывы каких-то мутных друзей-мусоров на помощь, беготня, визги. Всё это Света проделывала неутомимо. При этом ещё и пила с двух рук, чтобы успокоить нервную систему.

Я сначала пытался как-то соответствовать, а потом устал. Перестал бродить за ней и успокаивать. Да и Света тоже притомилась к ночи.

Оглядев разворошенное поисками родовое гнездо своё, вышел я во двор. И увидел снеговика.

В снеговик было вбито несколько (три) морковей. Одна символизировала нос. А две остальные подчёркивали открытость снеговика всем видам удовольствий.

Вот на третьей моркови, наиболее, я считаю, возмутительной, и болталась эта грёбаная Светина тиара. А возле неё прыгали две весёлые вороны.

С той поры отбираю у гостей всё ценное. А потом возвращаю – конечно, тем, кто вспомнит.

Культурное пространство

Чем привлекателен для меня мой деревенский быт?

Тем, что я сам у себя за городом создаю культурное пространство.

Все полагали, что я окончательно рехнулся, когда увидели мою прошлогоднюю новинку – вкопанные на участке разномастные двери: простые, двойные, крашеные и вариант «сортирчик у дороги», на дорожках и совсем не на дорожках, а посреди виноградника моего жалкого. Все полагали, что Шемякин перетрудился, надорвался эдак, приветливо навернулся мозгом с библиотечной лесенки, дрейфанул безвозвратно в туманное безумие, поехал, отчалил, спрыгнул, беззаботно крякнул башкой.

И все были, конечно, правы во всех своих подозрениях.

Но.

Скажу прямо: наличие на участке хаотически расставленных дверей превращает жизнь неполнозубых обитателей моего приозёрного вертепа в непрекращающееся приключение. Они дверями хлопают они их запирают, они там с ними химичат как-то: эта зашла, тот вышел, они столпились, а те хихикают за запертой дверью.

Вкопайте на лужайке дверь – не прогадаете. Я, например, все двери на ночь закрываю. А утром нахожу две-три створки приоткрытыми. Смекаете, да?

Торчащая на газоне дверь начинает обрастать каким-то сразу воображаемым домом. Притащили коробки, смотрю. Потом одну коробку оттащили, но притащили доску. Сопят. Притащили одеяло. Накрылись головой вместе с коробками. Крики. Притащили, всклоченные, оттащенную было коробку. Накрылись с головой одеялом. Доска упала. Ор. Утащили доску.

Я всё это наблюдаю, экономно кроша луковку в дымящийся котелок для кормления. Думаю: как же хорошо работать строгим богом. Одна заповедь – и вон вся мировая литература вокруг накрутилась. Другая заповедь – и четыре индустрии рядом с ней, покосившейся, ишачат в четыре смены, перекрывая шумами крики всемирной литературы. Хорошо…

Выступление

«Отличительная черта моего посёлка: нищие всегда получают по заслугам! Всё в нашем посёлке кричит горделиво: „Дешёвкой не рождаются!“

В нашем посёлке почти всё напоминает кашу! Пища, небо, земля, мысли, разговоры, дороги и прочие чертоги и скотопитательные угодия! Всё каша! Всё каша кругом! Кроме ложек, которыми эту кашу рубают всякие горестные иконописные проходимцы! Я про правление наше, если кто сейчас не понял и вынул пальцы из носа.

Ведь что такое соседство в нашем поселковом понимании? Покер! Одни ворюги обирают за счет лицемерия других, менее толковых жуликов. И при этом все притворяются, что знают, как кого зовут! Улыбаются. Вон улыбается этот, как его… Гараж у него ещё на… Да, красная крыша! Улыбается! И тот, Штаны, тоже вон, смотрите, лыбится! Дружелюбен, а сам третьего дня чернозём в ведро сгребал с общественного цветника. В полчетвертого утра. Сам видел, да! Я катил случайно найденную на берегу бочку! Вот что я делал в полчетвёртого утра!»

Эта часть моего выступления на открытии памятника «Милосердие рубит топором Правосудие» вызвала наибольшие отклики среди собравшихся.

Две книги

Как следует называть улицу, на которой расположены скотобойни и участок для захоронения павшего от заразы скота?

Вопрос для моего посёлка не совсем праздный. Ведь если на улице работает уютная мясопромышленная хладоскотобоенка, то название для такой улицы нельзя брать с потолка. Прежнее название улицы, улица Светлая, меня, человека решительно апокалиптического склада, устраивать перестало.

В культурной столице подобную улицу назвали в XIX веке Альбуминная, например. Это и красиво, и прогресс, и здоровье, и склейка фанеры для аэропланов (альбумин для многого пригоден). Но времена теперь в посёлке моём такие, что про прогресс и гематоген лучше не заикаться на публике. Три златоверхих собора, мечеть, дом для сборищ каких-то протестантских чувашей, база отдыха «Сварог» частоколом заповедным ограждают нашу деревню от просвещения и семиклассного образования. Достраивается внешнее кольцо укреплений от бесов (летний лагерь «Язычки»). Про шарообразность Земли ещё шепчемся по ночам, согнувшись заговорщически у лампы, но хлеб привозят в посёлок только «православный» с «подворья», а в очереди не побазланишь про атомы.

– Я так думаю, судари мои, – весомо произнёс я среди собравшихся научных изуверов, – полагаю я, что как только запустят мясофабрику внутри нашего духовного рая, надо сразу учительницу вязать. По пылающим взорам вижу, что понят. Румата не прилетит в голубом вертолёте. Надо возглавлять мракобесие своими силами.

Чем нас не устраивает креационизм, господи? Что мы уперлись-то?! Суебесие свое тешим сим токмо… Видим же прекрасно, что естественный отбор у нас не действует, а искусственный отбор – он нам же прямая угроза, на него надежды мало! И главное, в чем выхваляемся, станичники?! Горделиво упорствуем в том, что три книги прочитал каждый. Хвастаемся этим. Не стыдно ли?! Перед детьми. Или кто там у нас, не понять уже… Три книги прочитали. И что теперь?! Да эти три книги возлежали с… с кем только не возлежали они до нас!

Две! Две книги! Две книги – это не стыдно, а в одну книгу не поверят. Две, значит. И на том надо стоять крепко, горб к горбу. Читали, мол, но не помним. По принуждению. Стихи духовного содержания знает кто? Я обеспечу смутные видения и явственные знаки. Головами потрясите… А если вразнобой? Вот вы сверху вниз, а вы двое вправо-влево… Хорошо. Потренируйтесь дома. Тоже в дело пойдёт.

Голоса надо доработать, интонации надо возвышать в конце предложения. Руки строго перед грудью, чинно. Мыла если пожевать, то пена. Это скоро будет нужно очень.

Господа, расходитесь по двое, идите не крадучись, а вроде как в полемике про преосуществление заблудились, но теперь стремите шаг к вечере. Осеним себя волшебным восьмиугольником…

Деньги за съеденное прошу вкладывать в кружку.

Председатель

Как и полагается лучшим людям нашего посёлка, мы изящные и зажиточные вольнодумцы. Парадоксальные владельцы и управители судеб. Холёные интеллектуалы с огромным стажем и почтительным пробегом.

Позавчера, например, лепили снежных баб из удачно выпавшего снега. Смех, распахнутые на мощных телах собольи полушубки, белоснежные зубы. Естественно, антиправительственные разговоры самого вольного содержания и преступного направления. Ветерок государственной измены, сигары, напитки на тяжёлых подносах в раболепных лакейских руках.

И тут к нам подходит мужичок. Собой поношен.

– Кто ты, мужичок? – спрашиваем. Сами смеёмся, у всех всё уложено по Лихтенштейну.

– Я ваш новый председатель, – отвечает мужичок.

– А старый где? – спрашиваем. Перстни наши на солнце так и играют.

– А старый где? – переспрашивает медленно мужичок. – А старый, считайте, умер… И я теперь разрешаю вам идти домой. А ещё можете покопаться в сарае прежнего, который умер, и набрать там себе картошечки, удобрений, проволока там есть – два мотка… А потом сразу чтоб порядок был и тишина.

Я медленно опустился на колени первым.

Диалоги с природой

Велел везти меня в загородное.

Обнаружил много интересного. Лично открыл новый вид одуванчиков. Озимые одуванчики. Которые умудрились под снегами октября как-то проклюнуться, окрепнуть, а теперь стоять пушистыми. Среди опавшей листвы.

Умилялся над таким одуванчиком и так, и эдак. Ворковал, глядя на его полуоблетевшую седую головку. Зря меня выпускают из лечебницы, судя по всему. И сопровождающие мои подумали: «Зря!» И природа моя загородная тоже что-то мыкнула про «зря».

К природе своей загородной я отношусь тяжело. Ревную её.

– Кто к тебе тут прибегал? – резко спрашиваю, неожиданно распахнув ворота.

– Никто! – врёт природа, шурша под моими сапогами, в которых я мечусь в поисках улик реальной измены.

– А заяц?! А прошлогодний заяц! – ору я, сотрясаясь. – Зайца забыла?!

– Он уж и сам позабыл про меня, – шепчет природа, неумело кидая мне в лицо труху. – Ох и горяч он был, конечно… Неопытен, но ловок! Такой заяц раз в жизни у приличной встречается. Один на миллион. Как вбежал, глаза туда-сюда – я просто обмерла… Я сама не поняла, как всё получилось…

Прерываю природу криком. Не выношу этих рассказов.

– Говорили, видели лису на участке, – берусь я за топор. – Она бегала тут и всячески всё нюхала, потом у соседей собачку пыталась утащить. Твоя идея, старая? Твоя?! К тебе скоро приличным и заходить будет зазорно. Ты опустилась! Что за крысиный выводок обнаружили у тебя недавно? Тут бывают дети, да что там дети, я сюда Никаноровну привожу! К крысам?! К крысам я, получается, её привожу, да?

– Это очень дружная и интеллигентная семья. Они из города сюда. Устали жить на Хлебной площади, условия жуткие… Сюда перебрались. Она – красавица, он – очень сдержанный, корректный такой. Чистенькие оба. Гнездо аккуратное – в твоем старом диване. Детки очень сообразительные. Гоняли недавно тут хомяка. Яблоки подобрали почти все. Кто подобрал все яблоки? Они!

Природа не может мне никак простить эти яблоки. Которые я считаю падалицей и не жру. А природа считает, что я холодный, что я равнодушный, что я к ней остыл и разлюбил, раз не бросаюсь на попадавшее и не жру это всё, давясь и всхлипывая от вкусноты. Раз под деревом жадно не обкусываю вокруг подгнившего – значит, всё, охладел!

– Молчи, – кричу, – неблагодарная! Скоро все сюда потянутся. Крысы, жабы, бомжи, бродячие существа всех видов и свойств. А чего ж нет, раз тут такая безотказная доброта?! Всех зови!

Топор так и пляшет в руке.

И так в диалоге с красотой про то, про сё весь день.

В сарае дровяном, кстати, живёт теперь крошечный сыч. Суровый.

Учительница

У меня по соседству живёт какая-то заслуженная учительница.

Она триста лет преподаёт что-то интересное в школе. Я с ней общаюсь.

Не надо спрашивать, зачем я это делаю. Я не знаю, что сказать в ответ. Своей бесхребетностью и мягкостью в отношении полузнакомых людей я искалечил больше судеб, чем средний американский маниак – душитель младенцев.

Так я про что? Про то, что все эти триста лет учительница в медалях и благодарностях преподаёт в школе. И единственная причина, единственный источник, из которого она черпает силы на этом поприще, – это подвижничество, основанное на дикой, ничем не скрываемой ненависти ко всему живому.

О чем я и сообщил собеседнице утром. Как я уже говорил – бесхребетен, не могу долго держать в себе рвущееся.

Поросята

– У меня нет столько лишнего времени и столько лишних денег, чтобы знакомиться с вашими причудами пристальней! – возгласил я сегодня утром, затаскивая обратно в дом свою переносную кафедру. – Если женщины не согласны купить по полкило картошки каждая, чтобы их со вкусом полапали на наших деревенских танцах, то что это за поселковое пати такое?! Чего мне от него ждать? Всё же очень красиво планировалось! Столько затрат ума, чувств, бухла сколько закуплено! Гирлянды, для желающих – три мотка скотча. Фонтанчик шоколадный выпросили в доме отдыха «Заречье». Музыкант обещался быть, прекрасный седой басовик. Он среди всех семи басовиков Сызрани считается чудаком, представляете, что нас ждало?! Мы бы на пятой минуте феерии били мебелью окна. Были бы воспоминания, фотокарточки. Свадьбы по предписанию медиков!

И тут такой жесточайший облом! Набухаться и натрахаться без повода – это неплохо, если ещё лака нанюхаться в школьном актовом зале. Но ведь всё затевалось под красивым лозунгом «Спаси поросёнка!».

Да, это я придумал. По-моему, сразу должно быть заметно, что я. Потому как, с одной стороны, гуманизм, рядом загибается поросятководческое хозяйство фермера Прелыгина. А с другой стороны, весело же! Плюс поросята могут быть прекрасными донорами всяческих нужных нам органов. Сплошная польза же планировалась. Купи картофелю – накорми пятачконоса!

Не хочешь сближения с ним, купи ему жратву анонимно, он звонить не будет с выяснениями отношений, пьяными смс не встревожит в ночи. Он не девушка из клуба. Не тренер.

Хочешь дружить – дай свинёнку имя, покори его, вовлеки в свою жизнь, исправь, если нужно. Да, можно и моё имя, да. Можно и другое. Не в этом дело! Вы просто зажались покупать у меня картошку, которой со мной расплатились какие-то мутные кинельцы! Вы обрекли поросят и лишились праздника. Вот так я вам скажу. А ведь планировались и шарады, и угадывание на ощупь, и всякое ещё. Живу среди сквалыг каких-то…

Я вот что сделаю.

Я всю свою картошку раздам поросятам от своего имени, торжественно и даром. Я выращу такую поросячью армию, я стану таким властелином ездовых и бойцовых хрюкал, что вы все содрогнётесь. Я буду скачки устраивать. Я буду устраивать бои. Плюс тотализатор и наряженные поросятами го-го-гёлз. Я стану богом-демиургом для симпатичных кабанчиков и нарядных свинок. Вскормлю их, выберу любимцев, назначу отступников, дам свинкам закон, дам им силу, дам им власть, дам им кровавое воздаяние, смастерю идеологию на основе несложных текстов. Десять десертов из свинины станет фирменным знаком нашей деревни.

Не хотели по-хорошему, значит, будет вот так.

Сбор средств

Бодро постукивая костыликами, с изящно закушенной папиросой в углу чувственного рта, прошёлся по соседям, собирая средства.

Время выбрал самое подходящее – семь утра, чтоб тёплыми ещё…

Раньше всё было проще. Каждое уверенное в завтрашнем дне домохозяйство само возилось со своими счетами, стояло в очередях и маялось томительной неизвестностью насчёт возможной сдачи из сберкассного окошка, прикидывало, склонясь над огарочком свечным, сколько денег останется после коммунальных расходов и не пора ли сынюшке Митеньке отправляться рекрутом на ширванскую границу воевать турку? Потому как когда сынюшка Митенька вернётся из полымени изранетым полным енерал-аншефом, то и льготы ему будут, да и протянет после таких тягот он недолго, всё хоть какая-то экономия с балбеса.

Но всё это было в тяжёлом прошлом. Призрак самоуправления настигает меня везде, куда бы я ни смотался.

Съехал из городских апартаментов на лоно дивной природы, думал, отдохну от ТСЖ, порезвлюсь лукавым барсёнком на заиндевелой листве, окрепну душевно. Куда там… Оказывается, в нашем дачном бидонвиле уже сумело свить гнездо какое-то правление. Куда меня – о! нежданная радость! о, чудо! – оказывается, избрали ответственным за финансы.

Роковая ошибка, доложу я вам, роковая.

Ничё, ничё… соберу я тут денег! Налажу я тут такую отчётность, будьте покойны! Воронки пугливыми ночами не будут успевать подъезжать, а многих членов правления ещё и повесят напротив здания «Самараводоканала»!

А я в это время буду щедро сыпать на пол мелочь по стриптизным заведениям.

А может, ещё и премию какую своего имени учрежу. Или стипендию.

Сбор средств – 2

Сбор средств прошёл отлично!

– А всё почему? – спрошу я вас опасным шёпотом в ночи у забора, прыгая к вам сзади на плечи. – А всё потому, – продолжу я, снимая с трепещущих вас часы и тёплые боты, – что ко всем я могу найти свой искренний подход! Ко всем подберу ключики доверия… Люди должны понимать друг друга, вникать в положение и проявлять внутреннюю культуру, люди должны драматургически соответствовать моменту и радоваться катарсису в моём лице. Иначе в ход пойдут кистени и удавки. Дубины-суковатки в дело могут пойти иначе. Понял, нет?! Мотни головой… И это в наш просвещённый век!..

Так закончу привычной скороговоркой, перебрасывая мешок в застоявшиеся сани.

– А век наш ещё и изменчиво быстротекущ, – пересчитывая перед домашними добытое, скажу раздумчиво. – Не успеешь оглянуться, а уж декорации вокруг мавра венецианского сменились. И вот он уже, не сходя с места, превратностью судеб превращён из лоснящегося губернатора Кипра в продаваемого на палящей площади унылого дядюшку Тома. Только что всё было для него иначе. Парусная желтизна на лазури, тяжёлое золото цепей и шелест пергамента, крик чаек, скрип снастей, вопли с галер, слухи, интриги, гроза над Босфором. И вдруг – опа! Обжигающая пыль невольничьего рынка Джорджии и табачная жвачка. Успей тут выучить нужные слова! Успей тут понять, кого как зовут! Когда вокруг такая событийная круговерть. Выпасть из контекста эпохи можно в любую минуту. Помните, как я Машу нашу потерял о прошлом годе? Любимицу нашу. Где она теперь? В каком контексте очнулась и трудится?! То-то, родные мои…

Вот ещё вчера, скрипуче сжав лайковой перчаткой мегафон, я в копоти штурма, среди гранатных разрывов, овеянный обгоревшими штандартами, зачитывал в окружении сурового правления, перекрывая суматошную барабанную дробь штурмующих колонн, суммы просрочек и пеней. Ещё вчера я в погнутой кирасе, трепеща кружевами на пороховом ветру, принимал верхом капитуляции и ключи. А ныне в полном забвении и тоскливой пижаме томлюсь с вами, исполнив свой долг с честью. В изгнании, забытый, в убежище. На которое, кстати говоря, ночью выпал снег. И атмосфера горного моего логова окрасилась новыми полутонами.

Например, многие люди любят снег в горах. Выбегают, смеясь и подпрыгивая, протягивают небу ладоши. Лепят снежных баб. Смешно катаются на лыжах.

А мне, глядя на всё это слепящее великолепие, сразу охота кого-нить убить, не дожидаясь приезда известной предвестницы смерти миссис Марпл.

Понастроили

Приехав в свой посёлок, осмотрел бегло вновь выстроенные дома. Что тут сказать? ЮНЕСКО умеет ждать, но думаю, что пора заносить мой посёлочек в особый список. Все стили, все направления, все красоты. Не хватает пока дома в виде пирамиды Хефрена. Но она скоро, уверен, появится, и тогда будет полный комплект красоты.

Достраивают минарет, кстати. Считаю, что будет очень здорово.

Я сразу предложил на свои деньги вырыть зиндан, установить надувную синагогу и заложить фундамент для храма огнепоклонников – газ свой. В сочетании с имениями в стиле сызранский ампир и поволжская готика должно выйти замечательно. Евреи в летающей на ветру синагоге, что тебе Элли с Тотошкой, поющие муэдзины на минарете и воющий факел огня, бьющий в небо среди колонн, башен и баварского кайзергейста. Мы окончательно забудем слово «некрасиво» и станем похожи на уютный заповедник коммерческих психопатов.

Если в Самаре архитектура – это застывшая в камне коррупция, то в посёлке нашем архитектура – это застывшая в камне шизофрения.

Дознаватель

Упал с лестницы в библиотеке. Удачно. Провёл носом по нескольким ценным для меня полкам. Перед глазами промелькнули книжный корешок, книжный корешок, закладки, книжный корешок, фотография, книжный корешок, мой портрет в рамке.

Вся жизнь, короче, промелькнула перед глазами.

На грохот вошла домоправительница Татьяна:

– Вы неприлично бодро живёте!

Пошёл за какой-то надобностью к соседям. У соседей происходит следственное действие. Снимают показания со строителей.

Я, когда полицейский фургон увидел, счастливо захохотал, вообразив на секунду, что соседи мои любимые наконец-то узнают вкус простого горького хлеба.

Из-за небритости понравился женщине-дознавателю в сапогах на платформе.

– Вы здесь работаете? – спрашивает.

– Вот, думаю пока… Работа возвышает, господин даёт вознаграждение, – отвечаю, сверкая зубами из курчавой бороды. – Хлопок в последнее время очень тянет выращивать, к белым господам присматриваюсь, вы их надолго посадите, нет? Просто есть что сказать для протокола…

Дознаватель помолчала.

– А документы у вас есть, вы тут живёте? – решилась на вопрос.

– Конечно, у меня есть документы, а то иначе как бы я в армию попал? А живу я тут недалеко, могу показать…

И так минут десять примерно. Дознаватель в обтяжку и на платформе, и я в белых парусиновых штанцах на голое тело.

Хороший вечер.

Сцена

Вся моя «замля» – это искусственная территория, у неё нет корней, это подвижная поверхность, плот, вроде того плота, что был у Одиссея, когда тот рвался с острова Калипсо. Почва, на которой ничего не растёт, но всё имеется в изобилии.

А такая «замля», такой вот плот – это же сцена в чистом виде. Актёры на сцене что-то жрут, пьют, ходят в одеждах, показывают деньги, куда-то выходят, откуда-то заходят, сообщая о чьём-то рождении или кончине, или про вишни что-то несут, про небо в алмазах, про «вам кажется, я плачу, я не плачу, я вправе плакать, но скорей на тысячи кусков порвётся сердце…» и тому подобное.

Всё это они делают, будучи абсолютно подвешены в своём сценическом бытии между небом и настоящей землёй. Сцена приемлет всё, сцена впускает любые вещи, но только тогда, когда они изменят свою природу на театральную, станут бутафорией.

И ещё на сцене не растёт виноград.

Вот и у меня третья лоза на участке погибла. Два года я с ней бился, внушая ей надежды, кутая и гладя. А она возьми да и не проснись этой дикой весной.

Теперь-то уж точно моё загородное домовладение – чистая сцена, чистый театр. Скоро от меня сбегут мои собаки, потом садовник уедет в свой Худжент, окна в моём домике станут пыльными, я запрусь на чердаке и остановлю часы.

Или в цирк пойду работать, зовут который год, за лилипутами-алкашами приглядывать и слоновье говно с арены выносить в образе весёлого доброго клоуна.

Еще посёлок

Рядом с моим посёлком решили выстроить ещё один.

Конечно, мы, старожилы, заочно и авансово ненавидим будущих соседей по озеру. «Всё это печально кончится!» – основной мотив наших поселковых встреч.

Соседи мои по старой славянской привычке раскололись на несколько лагерей, различия в которых не так чтобы многочисленны, но очерчены сурово. Представители первого лагеря уверены, что все наши будущие враги из «другого» посёлка – они просто тупые пидорасы гонорис кауза.

Второй лагерь эксплуатирует тему, что «эти» приедут на все готовое! Дорога, очищенное от деревенских озеро с рыбой, окультуренный лес, наконец, прекрасное соседство с нами, старожилами, как всем известно, заповедными мудрецами и подвижниками – всё достанется приехавшим задаром.

Третий лагерь почему-то уверен: вслед за строительством нового посёлка воспоследует строительство третьего и четвёртого, а это перенаселение, борьба за скудные ресурсы и полный Безумный Макс с драками за собачьи консервы в сельпо по итогу.

Масло в огонь подливаю я, с выражением цитируя «Падение Константинополя» Рансимена.

На всё наше волнение смотрят пустыми глазами забытых сучковатых богов и демонов коренные деревенские. Они помнят находившийся на месте нашего парадиза пересыльный лагерь с князем Кириллом Николаевичем Голицыным, который работал тут нормировщиком.

Утром проезжал мимо строящейся цитадели зла. Обнаружил там радующее душу затишье. Из всех признаков строительной индустриализации – какая-то несвежая проститутка, в изнеможении привалившаяся к заснеженным мешкам с цементом.

– Быть месту сему пусту! – проорал я пророчество из салона.

Акваджония

Пробурил на своих трёх сотках скважину для добычи подземной воды.

В загородном домовладении есть и водопровод, конечно. С моими фантазиями по части водных утех и феерий, когда языческий бог Нептун в пене и с державной степенностью в окружении толстеньких тритонов с раковинами вздымается из пруда при моём утреннем появлении, воды надо прорву, с коромыслом к колодцу не набегаешься. Особенно в зимнюю, говорю, пору с кадками туда-сюда по мрамору очень скользко.

Но водопровод меня томит. В нем есть городская скука, воспоминания о ржавой раковине и стуке по трубам соседей снизу. Хочется природного волшебства. Извлечения живительной влаги из земельных недр, уступающих натиску технического гения. Прогресса охота. Наступления, наконец, эры пара и электричества.

Результатами бурения оказался доволен.

Во-первых, наблюдал несколько раз шоу «Поиск воды посредством куска проволоки, вращающегося в руках уверенного в себе афериста».

Безумно интересно. Подбегал, вырывал проволоку из рук очередного отважного мошенника. Бегал по участку, уворачиваясь от экстрасенса, с бешено крутящейся в моих изящных кулаках проволокой. Судя по моим данным, под домом плещется целый океан. Я даже название ему почти придумал. Акваджония.

Во-вторых, сам процесс бурения завораживает. Что-то там крутится, ввинчивается, сипит, чернозём – веером, глина – пластами, лебёдка свистит, колонны проваливаются вглубь, мотор на форсаже. Я приплясываю в жиже, замешивая лакированными ботами чавкающее богатство. Оркестр даёт «Марш сенегальских стрелков», хотя стоит уже по колено в водовороте и валторниста так и не отсосали назад. Взрыв! Второй! Заклёпки – шрапнелью…

И нет воды.

Вторая попытка. Третья. Соседи начали эвакуацию, и понять их может каждый. Если я за что-то берусь, то: «Наддай! Наддай! Ерофей, руби роялю! Всё в огонь! Тащите жертвы к бурильной вышке! На отметке в семь километров пояс расплавленного золота! Оно наше!» И ворот малиновой рубахи – р-р-раз! до пояса одним рывком! И сам кидаешься, шатаясь, к заседелому дедовскому амбару. А тут и кобелей с цепи спускают! И в приживалкиных глазах сполох до неба…

На пятой попытке вода хлынула. Чистый, я вам скажу, сероводород и извёстка. Пить такую воду можно только на курортах, за сумасшедшие деньги, среди коварных горцев, в ожидании дуэли и неминучей ночной резни на линии.

Пока силами уцелевших покорителей недр забивали явленное миру целебное чудо, пока вычерпывали, падая и обливаясь, образовавшееся сероводородное озеро, запах въелся во всё и подмыло парник. Две недели ни до чего нельзя было коснуться, не говоря сожрать. Плюс лопнула лебёдка. И у нас чуть было не появился свой Всадник без головы. Он, кстати, уже прошёл курс лечения от заикания и узнаёт некоторые предметы, изображённые на кубиках. Ходит почти прямо, перестал приседать, если при нём кто свистнет шутейно. И жена его меня приходила благодарить. Наладилась у них жизнь, стало интереснее, многогранней как-то, потенция у него опять же от пережитого удесятерилась, бросил пить, читает периодику, отчёркивает карандашом выступления Кургиняна.

В-третьих, мы установили фильтры. Фильтры задерживают известь и дают иллюзию, что тухлыми яйцами вода и не пахнет практически. Фильтры надо менять, звонить по телефону, записываться, ждать приезда мастера, выбегать суетливо за ворота, волноваться, звонить ещё раз, уточнять, как мастер выглядит, выбегать за ворота, тащить мастера к себе на подворье… При моей деревенской жизни – это целое приключение. А мастер и новости тебе расскажет, и присочинит чего, и чаю попьёт, если ещё может. Слушаешь его, ахаешь, хватаешься за свои пунцовые провинциальные щёки!

И всё это за смешные деньги.

Воду из скважины повелел всем называть минеральной или же целебной. Акваджония исцеляет от многого.

Скважина

Закончено бурение очередной артезианской скважины на участке.

Завезён электрический насос чудовищной мощности.

Недовольные бесплатным трудом рабочие разогнаны прицельными залпами.

Конечно, я из сугубого эстетизма хотел, чтобы рядом с моим дачным домиком, нависающим над деревней, грохотал, сипел и лязгал адский паровой агрегат крупповской стали. Сноровистые дауны-кочегары мечут в жерло топки антрацит. Оркестр по колено в жадно чавкающей жиже истерично наяривает увертюру из «Тангейзера». Огни из топок на полнеба. Дым кроваво-багровый! Солнце садится, светило бессильно! Ба-ба-бах! На-та-ра-рам!

Хотел красоты. Чтоб в минуты одинокого отчаяния я стоял, хохоча, у вентиля, кругом заклёпки, выбитые чудовищным давлением, свистят, а масло из цилиндров фонтаном до грозового неба. И вой такой непередаваемый – уа-а-а-а-а-вху-у-у-у-у!!!

Чтоб в моём треснутом пенсне освещались зигзаги молний.

Я последователен. Когда мне на правлении дачного товарищества сказали, что водопровод мне чинить не будут, я, скромно одёрнув люстриновый пиджачок, обещал затопить весь этот гнилостный выводок скопидомов?

Обещал.

Так что освобождённый мной за сущие копейки подземный доисторический океан скоро очистит мне несколько соседних участков. И прибой начнет грохотать вокруг архипелага, который раньше был материком жадин и проходимцев. Мне будет приятно стать губителем этой постыдной Атлантиды. Я ещё прослежу с надувной лодки, чтобы некоторые особо одарённые атланты не успели покинуть обречённые строения.

А может, просто налажу выпуск собственных целебных вод…

Не решил пока.

Как Венеция

Я крайне прохладно отношусь к современной Венеции. Не очень старательно выполненный Диснейленд, созданный волей обстоятельств для непонятных мне ценителей. Если раньше Венеция вырастала из воды, по словам де Лаэ Вантеле, если она чуть позже, по мнению де Жокура, «качалась на волнах подобно адмиральскому флагману», то теперь, понятно, Венеция кряжисто оседает затанцевавшейся пенсионеркой.

Это отношение к современному состоянию Серениссимы никак, впрочем, не мешает мне быть искренним ценителем венецианского прошлого. Суть которого для меня воплощает один из очень ранних эпизодов венецианской истории.

Если живёшь на неуютном и нездоровом болоте, но к дому твоему подступили какие-то мадьяры или даже войска очередного германского императора, то строй из мусора и трупов баррикады, ходи на них как на работу в дни и месяцы осады, лезь в лодку, которую будут поднимать на шесты, и стреляй из лука в сыром тумане по врагам. И так пока хватает сил. Мне вообще по душе будничность подвигов, лишённая надрыва и истерики.

С Венецией связаны для меня и самые удивительные и перспективные градоустроительные начинания молодого Бонапарта. Это уже в некотором возрасте Наполеон мог, глядя на Василия Блаженного, по не очень достоверной версии, произнести: «А эту мечеть взорвать!» В более нежные годы Бонапарт всё ещё находился в очаровательном плену утопий в духе Города Солнца. А где ещё воплощать утопии, как не в сдавшейся Венеции?

15 мая 1797 года, после создания Временного муниципалитета, Бонапарт ввёл новое административное деление Венеции, разделив её на восемь секций.

Западный район Канареджио с его скотобойнями, огородами и прочим сельхозпромом стал секцией Продовольствия. Кварталы вокруг иезуитских коллежей, естественно, были провозглашены секцией Воспитания, Арсенал стал Морской секцией, улицы вокруг Сан-Марко и Дворца дожей объединились в секцию Законов, секция Зрелищ включала в себя западные кварталы Сан-Марко с их театрами и притонами. Также были образованы Торговая секция в устье Большого канала, секция Рыболовства, и наконец моя любимая секция Революции в квартале ремесленников Сан-Поло.

Гетто (как известно, именно венецианцы дали данному явлению это название, означающее «плавильня») Наполеон выделил в особую структуру под названием Единение. Что логично, где плавильня – там несомненное единение. И вообще, скажем честно, назвать гетто (место компактного содержания отдельно от остальных) Единением – это очень тонко.

Всё в этом плане прекрасно. Я мечтаю свой дачный посёлок перекроить по бонапартовскому образцу, разделить нашу безумную деревню по профессиональному и нравственному признаку, чтоб как при Трёх Толстяках.

Для удобства отделил бы квартал Здесьспятдети от района Весёлых вдов рвом с кольями и кувшинками. Когда здесьспятдети начинают ругань с весёлыми вдовами – это неприятно слышать и тяжело видеть.

Тяжелая решётка опускалась бы по ночам в воротах секции Торговли азербайджанскими деликатесами, ну. Секция «Торговля азербайджанскими деликатесами, ну» вообще не спит. Там остро живут по ночам.

По переулкам района Зрелищ (примыкающим к пляжу) бродили бы строгие патрули с завязанными глазами и колотушками, остро реагируя на ночные крики, вопли, всплески и музыку с ритмикой повышенной частоты. Они бы обязательно бродили там, патрули. Я бы побеспокоился.

Я и про детишек не забыл. Венеция опять пришла мне на помощь: четыре венецианских приюта будоражат мою воспитательную фантазию. Названия приютов были такие: Инкурабили («Неизлечимые»), Дерелитти («Страждущие»), Мендиканти («Нищие») и Пьета («Милосердие»). Всех наших поселковых тинейджеров я бы запсотил в эти приюты, переводя из одного в другой, после строгого осмотра и освидетельствования. Вон, Жан-Жак Руссо очень любил пение девушек из приюта «Мендиканти», в котором «юные воспитанницы в белых платьях, с букетиком белых цветов» своим «пленительным пением» боролись с «уроном общественных нравов». Я считаю, отличное начинание могло получиться. Девушки бы пели, юноши бы рылись по мусорным кучам, изыскивая пропитание, нанимаясь на подённую работу. Всё было бы лучше, чем сейчас.

А гетто «Единение» и так уже есть у нас. Оно отделено мостиком от будущей секции «Махачкалинские виртуозы».

Правил бы я нашим посёлком из своей личной секции Ослепительной Справедливости, не слезая с бревенчатой вышки. Высыпался бы регулярно.

Каскад благодеяний

В нашем посёлке, благодаря моему неусыпному попечению и каскаду благодеяний, окончательно забыто даже слово «некрасиво».

В хаосе архитектурных причуд и психозов, составляющих главные направления поселкового зодчества, притаилась теперь и моя новая беседка над обрывом, ласково прозванная соседями «снайперское гнездо». К романтической беседке над обрывом прикреплен и давно уже купленный прожектор с польского минного тральщика «Z0-12». Прожектором я нашариваю у посельчан, живущих внизу от моего убежища, всяческие нарушения. Луч прожектора неспешно ползёт по домам внизу, отражаясь в спешно задёргиваемых окнах.

Беседка в ближайшее время будет дополнена многострадальным моим гипсовым бюстом, слепленным на ощупь и по памяти сестрой Оленькой. Я попросил Оленьку пропорционально увеличить отливочные формы, чтобы бюст был заметен даже с проплывающих теплоходов. Под гигантским бюстом буду сидеть я, благославляя путников и спускаясь к причалившим для продажи сувениров и фотокарточек разнообразного содержания с собственным автографом.

Музыкальный отрывок, представленный вашему вниманию, написан бездушным агрессором и певцом полицейского регулярного измывательства над подданными Фридрихом II Гогенцоллерном. C которым меня роднит лишь только любовь к флейте и убедительному порядку, немецкая кровь, страсть к послушной философии, сложные отношения с родными, припадочность, страстное желание всех и вся поучать, занудство, лошади, литературные дарования, несколько сложных фобий, две-три мании, смешливость, скупость и азарт.

Гостеприимство

Уходите в любой момент и приходите когда захотите! Вот лозунг настоящего гостеприимства. Которое колеблется между Карбидой насильственного удержания гостей за праздничными столами и Цилой литья каждому случайному прохожему кипятка на голову.

У нас в уезде как? У нас в уезде так: или тебя ловят петлей, приволакивают в чужой дом и вручают в обе руки жареного гуся. Которого ты должен съесть всего на глазах хозяев. И это вместо салата из рукколы, конечно. Или хозяева зырят меж осклизлых бревенчатых кольев за твоими случайными скачками по поляне. Все думают, как бы тебя лучше стрелить, если ты случайно в их сторону свернёшь, переругиваются шёпотом.

А чтобы золотая середина – нет, это редко. Чтобы без угара-то.

Врубая станок

Всё время что-то строю, что-то возвожу. Каждый день мой начинается с утреннего покаяния перед собравшимися на подворье, а потом, терзая зубами печёного гуся, рвусь на стропила, углём спрямляю линии, диктую через плечо намеченное тем, кто ещё не сорвался.

Числясь местным божеством, трудно устоять от искушения устроить себе некоторый новый архитектурный ансамбль в неповторимом, но хорошо узнаваемом стиле. Увидите в моих окрестностях человека, бегущего вприпрыжку с подволоченной инсультом ногой, с выпученными уже белыми глазами, будьте уверены: сей счастливец сподобился лицезреть часть моего архитектурного наследия. Куда, куда он бежит?! Кому несёт весть? Непонятно…

– Что, Савелий, пойдём косточку искать, – ласково погладишь любимца по лобастой башке. Кругом же охраняемая территория.

Строю я исключительно по собственным проектам. И считаю это правильным. Всё, что построено профессионалами-архитекторами на Руси, – казённо, ненадёжно, забито меж мраморных этажей горючей гадостью, мерзко и неуютно.

А вот некоторые вещи, построенные людьми, скажем прямо, непрофессиональными, составляют гордость всей страны, в моём скромном случае – уезда.

Вот, к примеру, Казанский собор в городе Санкт-Петербурге строил, как мы знаем, Воронихин, бывший крепостной графа Строганова. Управлял стройкой сам граф Строганов, чувство прекрасного которого было прекрасно всем известно с той поры, как он нашёл у себя под Тобольском древний серебряный щит, изображавший битву Аякса и Улисса над доспехами Ахилла. Щит был подброшен местным купечеством, но граф настаивал и два раза носил его в Эрмитаж. При такой доверчивости граф был, понятное дело, находкой для подрядчиков. Да и самоучка Воронихин в каком-то азарте добавлял всё новые и новые колонны к православному храму. Старик Державин, загибая пальцы, скаламбурил: «Вот скажите: колоннада, эхо повторит: не надо!»

То есть Казанский собор строил человек, ничего ранее такого не строивший, под управлением человека, который своими имениями управиться не мог решительно.

А как построено! Как украшает проспект!

А ведь все петербуржцы в 1811 году плевались. Зато теперь нет, уже не плюются.

Проект, правда, говорили, был ворованный у какого-то там итальянца, но история имени этого иностранного подлеца не сохранила.

Розы

Иногда ко мне заходят соседи по загородному домовладению. Зачем они это делают, понять решительно невозможно.

Со мной-то всё ясно – я потомственный бирюк, идеал моего жизненного обустройства – это когда ветер в трубе воет, волны бьются о скалы, а я, дико хохоча, играю на органе в угловой башне, в туго натянутом на косматые брови чёрном цилиндре.

Но ведь совершенно понятно, что и соседи мои не совсем в курсе целей своих визитов.

Словно ворожей какой горбатый, подколдунок какой или что другое из оврага затягивает этих странных людей ко мне, повизгивая над лукошком.

Чего-то мнутся постоянно, мямлют разнообразное, то ёжика какого-то принесут, то колодой карт прельщают, то вдруг начнут жаловаться на жизнь. А один раз двое соседей вообще страшное предложили, несмотря на декларируемое супружество.

Всякий раз я подозреваю, что пришли за душой моей, или чтобы мозг мой выесть, или денег просить.

А недавно совсем дальняя моя соседка пришла. Из таких дальних соседок эта соседка была, что и имени не вспомнить, и на ощупь не воспроизвести. Я в это время порол на заднем дворе кнутами домочадцев – суббота. Поэтому был в настроении самом категорическом. Но к соседке вышел по-простому, без чинов, в одних алых шароварах, вроде как бы запыхавшись после лаун-тенниса.

– Пойдёмте ко мне! – говорит соседка.

– Я дрова колоть не буду! – галантерейно так отвечаю. – Не имею склонности такой. Я больше по духовной части. Исповеди, романсы, гадания, губная гармоника…

– Я хочу отдать вам розы! Вы ведь любите розы? – глядя в пол, продолжает соседка довольно глухо.

– Нет. Не люблю я розы. И вам советую: остерегайтесь тех мужчин, что розы любят. Среди них не то что приличных, нормальных нету. Мыслимое ли дело, – тут я даже кнут обронил, с которым в лаун-теннис играл, – мужчина любит розы! Тревожнейший симптом. Такие мужчины – они суть или никчемные мечтатели, или куркули… То есть или полный Гёте, или мой сосед справа.

– Всё равно. Мне уже всё равно. Я продаю дом и хочу раздать свои розовые кусты всем, кто был мне мил и дорог.

Эка, думаю, да тут же прямо «Вишнёвый сад».

Сижу теперь весь ободранный. Под проливным дождём, между прочим, неистовствовал.

На мостике

Вернувшись из странствий, внезапно понял, что в доме не всё хорошо с электрической проводкой.

Во время яростной починки дважды уверовал и искрил ещё полночи самостоятельно с улыбкой, сводящей уши на затылке.

Техника, вам доложу, шагнула! Домочадцы, разбежавшиеся было в начале ремонтных работ по стылым оврагам, потянулись к теплу, доставая документы для установления личностей. У меня ж теперь электричество есть! А это значит – есть прожектор с миноносца! Не придётся мне уже, как циклопу Полифему, ощупывать ночевавшие с лосями по болотам рожи милых родственников.

Прожектор заливает неистовым светом не только мои владения, но и шарит ночами безжалостным лучом по домам соседей, такая у меня забава появилась. Злу не утаиться теперь нигде.

Скрытое наблюдение

Третьего дня засёк за собой наблюдение, которое осуществляет за мной дедушка из соседнего дома. Опытного дедушку выдал бинокль, предательски блеснувший в лучах. Увидев блеск, я немедленно выгнулся в прыжке и, перекатившись под подоконник, начал прикидывать варианты своей новой, насквозь публичной жизни.

Вот я выхожу к завтраку в небрежно повязанном широком галстуке из нежного шелка под распашным воротником, звенящим от крахмала.

Вот я, вдохновенно откинув голову, музицирую перед гостьей, зашедшей прослушать Сарасате в три часа пополуночи с бутылкой «Клико» и розой в медвяных волосах.

Вот я во фраке на голое тело занимаюсь утренней гимнастикой, высоко подбрасывая ноги в лакированных штиблетах.

Вот мы сидим в мужской компании и раскрашиваем с большой охотой контурные карты.

От перспектив, что называется, голова кругом. Пока ограничился тем, что помахал из окна наблюдателю белым полотенцем и жестами предсказал его скорое будущее.

Накал страстей

Обычно я живу в своём загородном домике, и там всё просто с выходом.

Ударом сафьянового сапожка распахнул резную в золоте дверь, и вот уже агрономно шагаешь, поддёргивая шаровары, по удобренным угодьям, отмахиваясь от визжащих девок-плясиц. Как пардус, сиречь барс, смотришь на своё добротворное богатство безжалостными жёлтыми глазами, перетираешь в ладонях землицу, щупаешь вымена, трясёшь шкуры, сосчитываешь бочки, диктуешь мемории, строишь планы коммерческого свойства.

А вот с городским житьём не всё так просто.

Как многие уже знают, живу я в доме повышенной диковинности. Например, одно время (я об этом подробнейше рапортовал) в мою квартиру вваливались через лифт потусторонние личности. Установил у лифта, что у меня в прихожей открывается, пост и щит с осиновыми кольями, вёдрами и просмолёнными распятиями.

Потом затопило подземным источником наш паркинг, и люди к «лексусам» и «каенам» своим брели по пояс в бензиновой мути, высоко-высоко поднимая над головами «Биркин» и «Роффекюренн Претория».

Потом установили инфракрасные датчики для открытия дощатых ворот, запирающих наш двор. Да так удачно, что только на испытаниях инфракрасных датчиков семь человек ослепло, изобретатель исчез в клубе сиреневого дыма, а ещё до ста обывателей потоптали в панике.

А тех двух из «дерзких и чётких» монтажников сплит-систем, которых мне поминают каждое собрание, скинули с колокольни по моему приказу. Конечно, ошибочно, но не зря. Однако не об них сейчас речь…

И нет никакого шанса, что остановится вся эта весёлая карусель перерождений и ужаса. Потому как ежели где завёлся я, будьте покойны, скучно не будет. В копоти, среди развалин очнётся какой-нибудь сосед мой и прошепчет, стягивая с поседелой головы взопревшую папаху:

– Вот ведь, господи, повезло как… соседом быть у такого человека!

И башкой в кирпичную крошку со всего размаху.

Вылез из обиталища и решил пройтись по подъезду пешком. На восьмом этаже, сказывали мне, разостлали ковёр и кресла расставили. Любопытно.

Не поверите – весь пол у одной из квартир (№ 16, владелец Гиллиулин Нусрет Мударисович) усыпан листиками, на которых одинаковым почерком написано: «Возвращайся скорее!» И не сказать, чтобы почерк детский.

Стало завидно. Сгрёб листиков сколько смог, рассыплю у своей двери – пусть люди видят, что эмоциональная жизнь у меня тоже есть.

У многих моих добрых знакомых в повседневном житье-бытье столько страстей, столько эмоциональной резни впотьмах, что долгое время я подозревал обман и издевательство с их стороны. Охал, как девушка-неудачница, недоверчиво слушая.

В их жизни пыльные танковые клинья врезаются в эшелонированную оборону, броненосные слоны топчут легионы, линкоры взрываются тяжёлыми грибами на лазурных рейдах, плачущие герцоги подписывают отречения, толпы людей в железных масках мечутся по бальным залам, отбиваясь от смеющихся карликов.

И всё это только изящные аперитивы перед действительно серьёзными переживаниями.

Это просто жизнь у них такая. Поехали на отдых две семейные пары – так изумительно поменялись местами, что сейчас две девушки уверенно живут вместе, а пареньки только в окошко скребутся, переживают.

Другие пожили полгода в блуде, без штемпелей в паспортах, расстались – девушка сразу таблеток наелась, а мужественный товарищ её потрепетал еще на ветру для вида, а потом на машине специально разбился и теперь только глазами шевелит. Лежат в одной больнице, на разных, правда, этажах.

Третий мой приятель упорно женится на одной и той же девице вот уже пятнадцать лет.

Ещё одна эмоционально одарённая гражданка привезла себе в дом таджика, теперь продаёт квартиру и уезжает в Таджикистан, где её, конечно, ждут, и очень сильно.

И тэдэ и тэпэ. И всё это на остром нерве, замечу, на повышенных переживаниях, на фальцете эмоций.

Господи, даже и не знаю, как на весь этот карнавал смотреть. Ибо завидно.

Мартини

А у винного отдела в упомянутом заведении происходила дегустация мартини.

Я, разумеется, взволнованно подошёл. Не знаю ведь я, что такое мартини.

Из отдела хозтоваров случайно прихватил ведёрко.

Мартини разливал дяденька, который обычно продаёт разливное пиво «Живое». И вот раньше он пиво разливал, а пиво живое, оно пахнет живым и ведёт себя как живое. И дядя этот пиво своё укрощал. Он постоянно стоял во влажном переднике и смотрел на всех подходящих к нему живососов с тревогой. Опасался, видать, за своё живое пиво. В те ли руки отдаю, мол? Не вырвется ли пиво из-под человеческого контроля, не начнёт ли куролесить, не станет ли бродячим?

Запашина стояла у прилавка с «Живым» – моё почтение! Дрожжевое тропическое болото, глаза слезились. Я проходил мимо концертной походкой Брайана Ферри. А дядя принюхался уже.

А тут, значит, кинули дяденьку на фронт поселкового гламура. Мартини, то-сё… Принарядили его. Влажный от волнений передник решительно сорвали с дяденьки и выдали ему для страсти большей розовый, в бежевую полоску фартук и шапочку розовую с бежевым помпоном.

Что сказать? Это как на Валуева надеть корсет с кружевами – и манит, и страшит.

Народ дегустирует невиданный напиток вдумчиво. Не отгонишь. А у дяденьки, понятно, диссонанс в оставшейся сухой части мозга. Он привык разливать другое колдовство. Не миниатюрист он. А надо разливать по постыдным напёрсткам.

Тут я с ведром. Говорю, плесни, бродяга, мне на дно! Не для себя прошу… две подруги на остановке автобуса ждут, я стар, но я так жажду ночи и прочее, что там я обычно несу, чтобы люди догадались наконец, что перед ними заразный сумасшедший и расступились.

В очереди, кстати сказать, много экспертов по части элитного алкоголя, который можно и в кредит брать. Знают решительно всё! От и до! Вплоть до рецептов и фамилий. И не скажешь, что в очереди на дегустацию мартини в «МЕТРО» стоят.

Увидел себя буквально со стороны.

Бонд. Джеймс Бонд

Взбудораженный темой бесплатного мартини, обратился к святыням.

«– Дружище! Я заказывал мартини, а отнюдь не маслину в соусе. – Коктейльной вилочкой он выудил маслину из бокала; с маслиной бокал был полон на три четверти, а теперь осталась половина. – Этот фокус со мной проделывали, когда вы, уважаемый, еще пили исключительно молоко. А когда перешли на кока-колу, я уж весь секрет разгадал. В бутылке джина ровно шестнадцать порций – настоящих, двойных, других я и не пью. Каждая порция на треть разбавляется водой, и их уже двадцать одна – двадцать две. Берётся бокал с толстым дном и банка вот этих здоровых маслин, и порций выходит уже двадцать восемь. За два бокала вы просите доллар шестьдесят – столько стоит целая бутылка джина. На банку маслин и каплю вермута идет, скажем, доллар, так что чистой прибыли – двадцать долларов с бутылки. Не многовато ли, дружище? И когда бы не лень мне было снести этот бокальчик к директору гостиницы или в туристическое бюро… Короче, сделайте нам два хороших мартини без маслин, да отдельно на блюдечке тонко порежьте лимончик…»

И это говорит не какой-то скаредный хорёк. А герой романа Флеминга.

А другой герой романа – Бонд, Джеймс Бонд – переспрашивает, хлопая глазками:

«– Феликс, а ты не ошибся? – спросил Бонд. – Я знаю, конечно, что обманывают, но неужели приварок – двадцать долларов с бутылки?»

Не меньше! Так скажу. Не меньше!

Экология

Наблюдение. Как представитель именитого купечества и интеллигент-промысловик в пятом поколении, неизменно поражаюсь одному обстоятельству. Изволите ли видеть сей казус?

Вот закрыли у нас в округе почти все химическое, обогатительное, перекачивающее и воняющее. Ну, рабочих, которых не доели другие рабочие, устроили куда-то, вывезли, приобщили к культуре потребления животных, ранее казавшихся несъедобными и поэтому друзьями. Это всё происходило ещё до нынешнего ренессанса, при прежнем, том ещё режиме, о котором вспоминают теперь как о случайной оргии в вагоне метро.

Закрыли и закрыли. Но что поразительно – ни одного ликующего эколога не видел. Никто из экологов не являлся к людям, копошащимся на дне чистого оврага, с рассказом, как теперь здорово всё будет кругом и красиво. Опасения экологов быть сожранными я отметаю.

Но стоит кому-то открыть какое-то салотопенное производство на три булькающих котла, пристроить на эту живодёрню семь-восемь человек, тут же прибегает какой-то вытаращенный хрен с несвежей бородой и начинает вопить про ущербы, гибель и прочий гринпис.

Хочется намотать на варежку этого условного эколога и, несильно стукая о забор, с уважением спросить, для каких китайцев он тут природу бережет? И есть ли у него хоть какие-то представления о том, что… ну и так далее.

Салотопенное производство не моё, сразу скажу. У меня нет ничего, куда может заявиться эколог без лампасов.

ЗОЖ

Сегодня поддался уговорам адептов моржевания и выходил к берегу великой реки, в которую нырял, плавал и криком радости исходил.

После принятия мук семенил к дому, запахнувшись в пальто, в ботинках на босу ногу. Брюки нёс в негнущихся руках, вроде как бы каравай с солью обронил, но дорогого гостя догнать надеюсь.

Когда ты брит, мыт, душист и велик, ни одна зараза по дороге не попадётся, чтобы охнуть, к забору прижаться опытной спиной, глаза заслоняя от блеска. Когда ж ты наг, сир и в волосах у тебя какая-то речная дрянь, естественно, поселковые обыватели устраивают общие гуляния и обомлелые обозрения твоих подёргивающихся голых ног под полами зелёного пальто с лисьим воротником (жены последней память). Вариант «Приезд в аул дочки-стриптизёрши».

Делюсь эмоциональным настроем. Сижу у камина насупясь.

Витамины

Приехал сегодня в город и был зол по множеству приятных для других поводов.

Для начала поскандалил с управляющими нашего дружного товарищества собственников жилья. Ходил перед ними вприсядку, лихо и часто извергая оскорбления.

Потом что-то злобно скрипел в лифте соседке. Сказал, например, что ТСЖ «Усосись!» – это прекрасное название для нашего общежития.

Вышел из лифта на своём этаже и прыжками сбежал вниз на семь этажей в правление ТСЖ, чтобы поделиться новым названием. Но передумал по дороге и прокричал другое название ТСЖ. А именно: ТСЖ «Сосаника».

Потом пулей к себе в каморку вернулся и заперся тщательно, шевеля бровями.

Потом в каморке шумно и показательно пил воду, пока она не очень дорогая.

Потом мне позвонил Иннокентий Сергеевич и скучно напомнил, что у него вчера был день рождения, а он холост, заброшен и наг. А на улице снега, мол, глад и мор.

– Ты запутался, Кеша! – горячо сказал я в трубку, сжимая в другой руке найденный в правлении ТСЖ молоток. – Твоя беда в том, что ты никак не можешь выбрать из сорока женщин до сорока очередной десяток своих единственных любимых жён. Изнурение ты принимаешь за разочарование. Так нельзя. Принимай витамины! Витамины! Витамины!

И молотком по стене раза три врезал.

Вода

Выходил сегодня утром к любезному моему сердцу народу. К таджикам, вырывшим за ночь подкоп под нашу крепость. Выходил к ним до семи раз и с крыльца смотрел на них выразительно, дивя собравшихся оробелых бадахшанцев своей неутолённой лютостью и пылкостью.

Выходил и дарил таджикскому народу восемь видов злаков разрешенных, пять запрещённых и семь злаков, находящихся в подозрении. Метал в толпу сахарные бисквиты, смеясь колокольцем поминальным на лютую давку внизу. Являлся всякий раз в образах различнейших, гневаясь, грозясь и пророча голосами. Махал всеми рукавами и топтал маленькие идолы от сопредельных народов, взятые ими на пагубу. Глазами же своими производил вращение как по ходу солнца, так и противу хода светила. Потом же вращал глазами независимо и кричал сперва коршуном, а потом уже женой коршуна. Прельщал и чаровал.

А что? Таджики в цирке не были ещё. Им всё любопытно.

Отключить воду по всему подъезду! На два дня! Без объявлений!!!

Умывался минеральной водой, сливая ея в златой ковш, высоко поднимая его над своей главой в короне из оленьего рога и славя служителей подземных рек. Тщательно ополоснул кудри под струёй «эвиана», смешанного с «фоссом». Пил газированный кофе на основе той же волшебной смеси, глядя в телефон и прикидывая в уме романтические свои связи, обвисшие за долговременностью и редкой используемостью. К кому же сегодня, думаю, ворваться, совлекая с себя одежды и трепеща ладным телом с рельефной проработкой?! В левой руке букет, в глазах игра и натиск, а в правой таз с зажелтелым исподним и кусок духовитого мыла. Заждалась, мол, зазноба, истомилась без вьюноши пылкаго и манернаго?!

Надо же будет где-то жить, беспечно смывая и сладко, как слонёнок, фыркая под душем. Надо же будет простирнуть другое-третье, вытирая лоб мыльными руками. И вообще…

Вот почему так бывает, что о романтике вспоминаешь только тогда, когда унитазные служители перекрывают стояк? Ведь что нужно нормальному человеку – сидеть с любимой на кухне и зачарованно крутить кран, счастливо хихикая при звуках струй. Вкл. – выкл.

Или мне в гостиницу переехать? Там весело бывает, в гостинице-то, говорю. Там учёные конгрессы проводят, люстры висят, стоят пальмы в кадках. Там политические убийства бывают! Там проститутки и красные портьеры… И шампуни, и тапки.

И я со стиральной доской и гирляндой прищепок на шее буду тоже там.

Паркинг

Поднялся к себе из паркинга и барабанил от нетерпения по кнопкам лифта.

Раньше, когда я жил среди настоящих людей, у меня был гараж. Обыкновенный гараж, стоящий крепенько в рядочек с другими гаражами-убежищами. У гаражей постоянно кипела насыщенная мужская жизнь. Бензин соприкасался с натуральным тестостероном – и была реакция. Реакция! Кого-то приносили, кого-то уносили, тут свинчивали и продували всем миром, тут уже разливали и доливали, степенно дожидаясь отстоя пены (термин, выдающий моё старчество с головой не хуже поджига в кармане). Там варят дуги и искры с окалиной на полнеба, там кого-то замешивают ногами для ума, тут шины и ветошь, за углом шипение, в темноте – смех, а потом хер-рак! Ещё раз хер-рак! «Не прав ты, Матвей Игоревич!» И сразу же сирена!

«Сегодня день грусти и мужской солидарности!» – кричали вывешенные в створах гаража постиранные тут же под холодным краном байковая рубашка и кримпленовые брюки. В такой гараж с притаившимся там изгнанником полагалось входить преувеличенно бодро, под каким-то надуманным предлогом, с бутылкой психоаналитического напитка, стаканчиком, газеткой для протирки стаканчика (не ханыги), лицемерным сырком в фольге и понимающими глазами.

Каждую неделю случалась сисития. «Каждый сотрапезник приносил ежемесячно медимн ячменной муки, восемь хоев вина, пять мин сыра, две с половиной мины смокв и, наконец, совсем незначительную сумму денег для покупки мяса и рыбы», как сообщает нам Плутарх, описывая коллективное воодушевлённое поедание жратвы мужиками в компании, вдали от семей, политики и прочих невзгод.

Иногда сисития приобретала буквальное значение, но я это не одобрял. Хотя, конечно, любовался девушками с района, которые шныряли меж наших гаражей в поисках чувств, понимания, потерянных колгот и смысла слов «это общий подарок».

Однажды лютой зимой ко мне в гараж заглянула чувственная дева. Я торопливо, скрывая некоторое волнение, пробежался проворными пальцами по своим пуговицам и там, и там тоже.

Дева молча подошла ко мне. Я шумно сглотнул. Потом барышня порыскала разъезжающимся взором, всё так же молча взяла с капота брезентовые рукавицы, которые я снял, чтобы проворней искался непорядок в пуговицах, надела мои рукавицы себе на босые ноги и молча ушла в ночь, похрустывая снегом.

В гаражах я отдыхал.

А теперь что?! С этим вот паркингом?

Вместо стройного ритуала преломления хлебов торопливое, почти паническое хлопанье дверьми. Вместо заката меж кирпичными стенами – нездоровый свет энергосберегающих ламп. И публика, конечно, в паркинге, словами не передать. Встречаешь кого в этом подземелье – или подманьячивающий у женских авто охранник, или сосед, имени которого ты не узнаешь никогда. Если сталкиваемся в паркинге, то полное ощущение, что сейчас состоится обмен арестованными шпионами, скребущимися в багажниках: взгляды напряжены, из-под очков эдак в церэушника из соседнего подъезда глазом «пшиу!», челюсти сжаты, движения экономны. Какой-то кошмар, честное благородное слово.

Единственные, кто улыбается и приветлив, это обладатели «мини-куперов», «шкод» – псевдо «мини-куперов» и разных жёлтых точил.

По виду эти весельчаки – конченые дизайнеры (таких у нас в паркинге, как полагается по биологии, каждый восьмой).

Что и мало, и очень много одновременно.

Супергерой

Сегодня утром в лифте до меня ехал какой-то сугубо местный герой.

Я ему, любезному купидону, даже имя придумал. В духе американских комиксов.

Человек-перегар.

Надо теперь ему придумать биографию, подружку, напарника, волшебный костюмец.

Имя врага ЧП я уже придумал. Пропротен его зовут.

У Пропотена, между прочим, 100. А это заставляет не просто задуматься, но и завидовать.

Эпохи

Провёл сегодня весь день в бассейне. Выставил наружу только ноздри и смышлёные свои глазыньки. Которыми смотрел на людей.

Потом забрался на надувной матрас и весьма ловко ел ягоды с мороженым.

Потом снова ушёл на глубину и бронзовотело резвился в пучине.

Потом, повизгивая и ёжась, прыгал с трамплина в лазурь.

Потом меня сноровисто отнесли к катеру и, привязавши к нему, пытались катать по глади.

По-вараньи отлёживался под зонтом, не мигая глядя на зелень и желтизну. Пил шампанское из мисочки, обмахиваясь газетой.

Потом мне позвонил сын и сообщил новость, которая меня бы не огорчила, если бы не огорчила сына. Но с сыном мы найдём выход из любой мужской ситуации.

Потом ел не очень вкусный виноград и вкусные персики.

Не ответил вовремя на важнейшее для меня письмо, чувствую себя от этого негодяем. Но это письмо я прочёл только что, и поэтому я не очень настоящий негодяй.

Я бы ещё пару дней в бассейне просидел, торопливо клянча у зрителей жратву, но письмо позвало в дорогу. А с этим делом у меня проблемы постоянные. Так уж я устроен. Стоит мне где-то присесть на минуту, не говоря уже о переночевать, как я уже пустил корни, обустроился и никуда больше не хочу. Уже сижу на лавочке с хлеборобной основательностью, уже чужую кухарку трогаю за естественности, уже общий любимец, уже предлагают жалованье и бляху на фартук.

Это не нравится моим близким. Они с каким-то непонятным для меня упорством стремятся меня постоянно перемещать. Вот казалось бы – ну, растопырился несколько я в воротах ногами, не желая съезжать с загородного домовладения, ну, кричу я «помогите!», плачу, не знаю, причитаю, – так бросьте меня, перешагните через меня и ступайте туда, куда вам хочется! Оставьте меня лежать в спелых пыльных лопухах, я ещё в них повою немного для приличия, да и отползу к себе в беседку, где спокойно почитаю или ещё что сделаю. Может быть, даже и состругаю чего из корня или горшок слеплю…

Нет! Меня надо тормошить и волочь в новое место. Или в старое место, откуда с приключениями выволакивали третьего дня.

Привезли. А я в городе давно не был – уже в подъезде почуял неладное.

Хотя что я могу ладного учуять в нашем подъезде?

Сначала в нашем подъезде роль привратных служителей выполняли два изрядных дедуси. При них в подъезде пахло дедусями. Запах на большого любителя. Наши дедушки не только курили под лестницей, но и смело готовили там себе еду. В основном, жарили на сале картошку, иногда рыбу. Эту уже на подсолнечном масле.

Побухивали, конечно. Основательно так. Типичная картина – дедушка устал и, положивши голову на скрещенные руки, тихо стонет во сне.

Поэтому еда часто пригорала. Потом пригорел один из дедушек, привалившись ватной своей спиной к тёплой электрической плитке. Я в это время, весело помахивая помойным ведром, кокетничал с очень интересной соседкой и первым увидел тлеющего ветерана. Дедушка дымил густо, как мессер в кубанских ковылях.

Потушенного мной консьержа отставили купно с товарищем его. И они ушли в мороз.

Потом у нас в подъезде наступило царство гламура. На правлении нашего ТСЖ «Пять звёзд» (я тоже много рифм знаю), сжимая под мышками тявкающих крошечных собачек, жильцы постановили набрать настоящую гламурную охрану.

Парни в белых обтягивающих майках продержались ровнёхонько неделю, и их разобрали себе одинокие участницы жилтоварищества. Не всех, конечно. Некоторые мальчуганы умудрились начать ухаживания за замужними дамами и потом некоторое время скрывались от разъярённых мужей. А двое так просто заехали на больницу. Одного из них я недавно видел в стрип-клубе «Паутина». Он там работает, счастлив, весь в масле и блестках, не скажешь, что год назад зубы у него были настоящие и звали его Стасик.

Эпоха бабушек считается мной золотым веком нашего подъезда. Уютные старушки блестели глазками из своей норы, в подъезде пахло опрятной очередью в собесе. Было мило. Но старух передушили поодиночке наши дети, которым не нравилось, что старушки стучали на них родителям. Сказать честно, я сам одну привратницу чуть не задушил, когда она мне вывалила некоторые подробности жизни соседей. Потому как если она мне про них такое рассказывает, то что же она рассказывает им про меня?! Тут невольно содрогнёшься…

А теперь у нас в подъезде, не иначе, военное положение. Люди с шевронами заняли основные подъездные стратегические точки.

Буду разбираться. Я в форте Аламо не подписывался жить.

Мнения

Мнения о совместном праздновании Нового года на правлении ТСЖ разделились.

Одни говорили, что это хуже изнасилования – праздновать всем подъездом Новый год. А вот другие, напротив, считали, что это – о! о! – гораздо, гораздо лучше изнасилования!

Я, как всегда, метался меж сторонами в образе юной одноногой маркитантки. Не определился.

Сосед-журналист П., ранее выдвигавший лозунг про моржевание во дворе и оплаченную ТСЖ святую купель в Каменной чаше, теперь подготовил сценарий совместных торжеств в ночь с 31 на 1-е. Сценарий мне понравился. Я просмотрел его мельком.

Какой там тридцать седьмой год… Энтузиазм вечен!

Сожители

Соседка по подъезду отчего-то уверена, что я: а) антрополог и б) разбираюсь в причинах головных и брюшных болей.

Мы не встречаемся с соседкой на постоянной основе, но пока до своего семидесятого этажа на лифте с ней доедешь, успеешь и сон расповедать, и умение жить показать.

К двадцатому этажу мысленно женимся, я начинаю пить, она худеет.

К тридцатому – угон автомобиля, карты, модели, контральто.

К сороковому я остепеняюсь и лысею, она задумывается о разводе.

Сорок пятый – шумная возня в суде.

Шестьдесят второй этаж – случайная встреча в Биаррице.

К шестьдесят пятому я теряю сознание, обретя миллионы.

На своём этаже я выпрыгиваю из лифта с рёвом: «Пойми!»

И так вот, примерно, все сто десять лет, что мы знакомы, не зная даже имён друг друга.

Но надо соответствовать запросам. Пополнять научный антропологический багаж. «Опознай сожителя» – вот игра, которая скоро увлечёт всех моих знакомых.

Договор-с

Еду утренним, свежим ещё лифтом на первый этаж.

Настроение самой мечтательной направленности. Всё представляю себе, что сделаю с коллегами по промыслу. Собой выбрит. Галстук. Пенсне. Крахмал.

На десятом этаже взял попутного. Заходит дама, имя которой я, по понятным причинам, не назову никогда.

– Здравствуйте, Анна Сергеевна Волохина из 32-й квартиры, блондинка ростом 175 см, вес 50 кг! – говорю приветливо. – Как спалося вам, фея грёз моих упоительных?

– Ах, – отвечает прекрасная инкогнито, – спалось отменно. Лишь томик поэта Батюшкова давил на мои свежие прелести, навевая фантазии восторженного свойства. Такая мелиорация души! Живительнейшая! Восторг переполняет! Скажите ж мне только одно. Вы, сука, думаете договор подписывать?! А то мне постоянно говорят про договор, сука. А я, вообразите, не знаю, что и предположить на сей загадочный случай. Сука, я ещё не подписывала ничего. Вакацию провожу, решительно, в неком беспамятстве по молодости лет.

Разрушив интригу и ткань повествования, сообщаю: только в паркинге уразумел, что с УК (у нас так по телевидению называют управляющие компании коммунального обслуживания) я договор ещё не подписал.

Тепло дадут

Кстати, нам дали тепло. Кажется, что пока на время, не навовсе, на чуть-чуть, чтобы только краешками губ коснуться, о чём предупредили дважды: первый раз письменно грамотой у ворот, второй раз для тупых (меня, например) устно объяснили, сначала по телефону, а ну как я совсем уже, ещё и в дверь тарабанить стали дежурными руками.

Отопление будет. Пустят пары в чугун! Таинству быть. Короче, всё ценное – из квартир вон, на шкафы и антресоли. Ковры текинские – в рулоны, картины – в трубки, книги – хрен бы с ними.

Так что сегодня у нас дома будет тепло и красиво, потому как к нам придёт тепло, а красота у нас и так живёт постоянно. Мы на неё при гостях набрасываем мешковину, она через неё дышать пока может.

– Господа! – вбежал я к гостям, оставив фалды фрака позади себя на метр с четвертью, кутаясь в половик. Вбежал в бальную залу, сбросил муфту. – Прочь декадентские меха из шимпанзе, отбросим негу кашемира! Сбросим ворс облезлых соболей! Прочь, боярская прель! Новые времена настают! Станемте как дети, гоёспода! У нас дома будет тепло, и мы сможем, наконец, насладиться видом своих пусть уже не очень свежих, но всё ещё товарных для многих тел!

И все тут же кинулись к инструментам. Славить и понимать! Я ж говорю, нормальные люди ко мне не ходят.

В первой части робко, нежно высказываются предположения, что зиме в наших краях всё же быть, что проклятия Королей Севера (Старков, по-нынешнему) – оно сбудется. Что Стена с осужденными членами ордена чистоты рухнет наконец, погребая всю эту лагерную воронью белиберду.

Тревожно бьётся скрипка, она не хочет зимы, не хочет, тревожится обжима раскалённых муфт на лопающихся подземных трассах, не хочет ям с чёрными рабочими, паром и ором из преисподней битвы.

Но вот вступают духовые народного хозяйства. Небасово, понимая, они говорят скрипке, говорят, что, скрипка, иначе ведь нам всем, дорогая, дорогая, дорогая, до-ро-га-я, пипец! Снега, волки, оленья моча на проспекте Ленина, визгливые нанайцы гонят гуртом недоеденных самарцев прочь, в тундру.

Управление городом встаёт в оркестровой яме и разворачивает тряпицы с заклинанием от зимнего проклятия. На тряпице сей секрет Добро волшебника! Тепло будет. Все ликуют.

Вошедший было нанаец выходит, обводя тяжело взглядом собравшихся.

Смысловые ударения на тактах расшифровывают шуршащие фиолетовые схемы. Один бежит туда, наяривая на фаготе, второй с двумя тубами приседает вверх-вниз. Третий, литаврист, взмывает на задах, готовясь к неизбежному триумфу воли над злобой и стихией! Дирижёр палочкой попадает в кого-то особо нерадостного. Чары падают. И Скрипка верит! Она поняла! Как ни коварна зима, живое дыхание горящего в недрах сердца земли газа побежит к нам, пробьётся по трубам, согреет, не даст впасть в убожество и ломку скамеек для отопления у буржуек.

Тема финансов глуха. Финансы на низах утробно твердят о сложностях, о бесконечных финансовых путях, о разрывах и долгах. Путь героя опасен!

Но верх берёт тема просвещенного градоначальства, увитое лаврами и амурами. И вот уже Зима не так страшна тем, кто её совсем не боится. Градоначальство зовёт нас ликовать!

Надо просто взяться за руки. И чары рассеются. И побежим мы по чистому городскому снегу навстречу друг другу, целовать снежинки с ресниц влюблённых, имея при себе справки об отсутствии задолженностей.

Облака из картона расступаются над нашими головами. Мы видим державный профиль Царя Тепла. И даже тянущиеся к нему нежные руки работников ЖКХ, и варежки детей, и наши нескладные грабли. Царь Тепла спускается с гор, на которых тоже часто любит играть на свирели, чтобы заключить нас в свои объятия.

И хоровод! И смех! И вот доцент кафедры хроматографии робко обнимает слесаря 5-го разряда Каграманова. Ликование. Прочь, шкуры лесных зверей и прокисшая вонь овечьей шерсти!

Последние пять – семь минут можно не слушать – там про отчёты и затраты.

И такой балаган дас киндервайценберг унд шаритеклиникумфогель будет годами.

Грузинская кухня

У меня теперь дома очень хорошо!

По всей квартире распространился чад от подгоревшего мяса, пахнет луком каким-то сомнительным, каким-то чесноком, жиром дымящимся над мерцающими углями.

И всё это совершенно бесплатно!

Ах, вот оно, чудо! Ах, вот он, истинный парадиз! Знай себе теперь покупай недорогие булки и жри их, вбирая деликатесный запах чувственными ноздрями своими.

С непривычки, конечно, тяжело было. Я как только вернулся с острова – я же простуженный был, ничего не чувствовал в плане запахов и жизненных ароматов. А однажды ночью просыпаюсь и осознаю, что моя мечта детская – работать инквизитором в разгар мракобесия и чумы где-то под Нюрнбергом – она сбывается. Горячо возблагодарил своих покровителей и, шлёпая пятками по гулкому мрамору, кинулся искать источник дивного благоухания. Потому как пахнуть так у меня могло только по одной причине – во время пытки огнём заблудших ересиархов.

Вооружился настольными «Discours des sorciers». Принюхиваясь, двигался зигзагом по комнатам и тёмным переходам, забегал внезапно за портьеры и нюхал там, потом высовывал из-за портьер голову с обидой и одновременно с детской надеждой, что вот сейчас, сейчас пелена и морок с моих глаз спадут и я узрю долгожданное! Уютную тяжёлую жаровню с багровыми, чуть перекалёнными угольями, щипцы и пилки, разложенные тут же рядом, под рукой. Иглы увижу, забитого в колодки лысого подколдунка, трибунал и протянутое мне чёрное санбенито с прорезями для глаз и белым крестом. Думал, что ведь может же это сбыться! Ведь все ж условия созданы! Я же мечтаю! Я же готовлюсь!..

Кругом обман и коррупция, вот что скажу. Гадостно всё и там, и здесь, и вокруг.

Раньше наше жадное ТСЖ сдавало в аренду цокольное помещение под заведение с похвальным и строгим названием «Сакура». Я однажды забежал в это заведение и, не сбавляя темпа, так же высоко подкидывая ноги, не меняя на всякий случай выражения лица, выбежал оттуда прочь сию же секунду. Известного рода оказалась «Сакура».

Теперь я вспоминаю ее с тоской. Рис не вонял на весь дом, рыбу успевали сожрать практически сразу, термически не обрабатывая, прямо из холодильников. Подкисшие водоросли не гнили в чанах под окнами. Наверное, поэтому «Сакура» долго не протянула.

Теперь у нас ресторан грузинской кухни с каким-то гостеприимным и бессмысленным названием.

Ресторан грузинской кухни ишачит на сто восемнадцать процентов, вот что я вам доложу, двадцать пять замесов прогорклого шашлыка в час. Понюхав с недельку ароматы недружественного соседа-агрессора, заткнул все вентиляционные отверстия подушками, газетами, валенками и прочим хламом. Бесполезно. От пальто, в котором я иногда выхожу на улицу, клянчить мелочь у школьников, запах такой силы, что перекрывал аромат «Макдоналдса», который тоже, скажем прямо, не парфюм дю солей. Ярко-коричневая синтетика выходного костюма, в котором я изредка появляюсь на работе, пропиталась шашлычным духом так, что мне перестали верить все. Трудно симулировать брюшной тиф, если от тебя такой духан прёт, будто ты неделю куролесил на выгнутых пальцах под Геленджиком, выплясывая с ножом в зубах замысловатый танец полового влечения.

Завтра решил устроить всеобщий праздник и тревогу. Пройдусь по вдовым соседкам своим. Посмотрю в их раскосые от бухла глазыньки. Поспрашиваю за свою зажатую долю.

А то ведь я и разозлиться могу. И открою такую эскимосскую кулинарию с китовыми кишками и нерпичьим жиром с шикшей и ферментирующими слюнями, что и обо мне Балабанов фильм снимет.

На афише я, весь в липкой крови, буду в провшивевшей кухлянке вырезать ножом глаз у забитого на подъездной площадке моржа.

Клумба

Загадка моей сестры Кейт в том, что только она знает секрет красивой клумбы.

У меня вот очень красивые клумбы. Я несколько ударен по части роз, и клумбы у меня очень эффектные. Они как горящий Версаль. Когда первый этаж уже выгорел, а сверху падают багровые искры и хрусталь из окон. Эффектные.

И я готов орать в небо из-за этого. Потому как только у сестры Кейт может получиться немыслимая, несусветная красота на клумбе с ингредиентами: укроп, сухостой, какие-то три волосины сорняков, капуста и шалфей. Просто лечь на такую клумбу, и тебе пять лет.

Помню, что сначала я пробовал заниматься вредительством. Купил гнома садового. Подбросил этот ужас ей на клумбу. Ну, это ведь садовый гном. Такого вынеси на сцену театра «Метрополитен», и всё, Верди не спасёт, уносите солистку. Поставишь рядом с красивой женщиной такого гнома, и женщина согласится за тобой сразу пойти за гаражи, только «бентли» на сигнализацию поставит. Полезный предмет этот гном при истязании самооценки. Дешевит всё, что в радиусе его опухшего взгляда, в сорок три раза мгновенно. Если новый. Если старый, то женщина сбегает за деньгами.

Гном на клумбе Кейт заиграл так, что я его ударил палкой. Настолько гном преобразился в сторону Майоля.

Приглашение

Меня опять втянули в городскую жизнь. Вытянули обманом из моего дикого логова торопливыми обещаниями секса и десяти блюд из свинины. И ввергли по итогу в тоскливый бетонный ужас.

Не успели знаменосцы водрузить алые штандарты церемонии торжественного моего прибытия по малому палатинскому чину, не успел я пробежаться по мраморным залам, разбрасывая одежду из соболей, как в дверь звонок.

Ах ты ж, думаю, радость какая нечаянная! Так прямо и прошипел в щель для писем и газет, куда я обычно, как вы знаете, лаю, изображая несуществующую собаку…

Конечно же, всё было не так. Чего я вам постоянно вру?!

Не в щель я прошипел, а громово спросил посредством интеркома. У меня такой интерком установили в своё время, что очень громко он спрашивает. У соседа по лестничной площадке такой же громогласный агрегат. Одно время мы с соседом, выпив каждый у себя много вкусного и полезного джина, разговаривали, стоя у своих интеркомов, за жизнь. Очень удобно. Стоишь, упершись могучим лбом в кнопку переговорного устройства, и мычишь про обуявшие тебя тревоги. И сосед подхватывает всё это дело своим звериным воем, перечисляя уже свои прегрешения.

Так мы могли перекликаться гортанным клёкотом очень долго. Эхо до первого этажа долетало, дробясь и переплетаясь. Но потом в подъезд въехали два дизайнера-наркомана, которые услышали однажды наш диалог, возвращаясь после очередного своего пати, и чуть было не уверовали. Один так просто едва не рехнулся окончательно. Потом рассказывал всем, что именно голоса велели ему. Это когда он своего сожителя душил шарфом. Пришлось прекратить. Жалко.

Так вот, спрашиваю я через устройство о цели звонка, а сам разглядываю в монитор звонящих. Такая у меня привычка.

Редко кто решится приходить ко мне без зловещих замыслов. В глубине души я надеюсь, что однажды в дверь позвонит какой-нибудь приятный человек и, немного смущаясь, вручит мне чемодан денег. Пусть даже и по ошибке. Но пока в дверь барабанят с другими целями. Поэтому монитор.

– Мы хотим вручить вам приглашение!

– Повестку, что ль? – хрипло выдыхаю.

– Нет, приглашение на весёлый праздник!

– Вы кто?

– Мы из квартиры № …

– И?

– У нас будет праздник! Приходите! Откройте дверь, и мы вам вручим приглашение!

– Что за праздник? – сухо так интересуюсь.

– У нашего сына будет праздник обрезания!

Тут я немного растерялся. Меня никогда не звали на обрезание. Я вообще считаю, что обрезание трудно назвать радостным праздником. Что-то в этом мероприятии есть для меня лично настораживающее. И потом, что говорить виновнику торжества, с какими поздравительными словами входить в помещение? А если дело дойдёт до тостов? И не надо ли будет на всё это дело смотреть, сидючи в первом ряду? Хлопать в ладоши по итогам?..

Но и отказаться неудобно. Не пойду я на ваш чудесный праздник, потому что я… что?!

Открыл дверь, надеясь, что меня сейчас просто ударят по голове кастетом и без затей ограбят. Ага, дождёсся… Двумя руками принял приглашение и рассыпался в благодарностях.

Ничё, я сейчас пороюсь в своей генетической памяти и такой праздник через неделю отчубучу, всех позову, открыток таких понапишу, таких меток на стенах понаставлю, что всю неделю перед Днём первого оленёнка соседи мои свет не будут по вечерам включать, на сухомятке загнутся, двери начнут замуровывать, готовиться к долгожданному огненному вознесению.

Надо снова мне в поместье съезжать. Там хоть все свои.

На раёне

Специфика моего городского района заключается в том, что вот вышел я час назад из подъезда, прошел пару кварталов и понял, озираясь, что нет ничего в моём районе, что может быть удостоено определением «неестественный». Нет такого выверта, нет такого мозгового триппера, который бы не смотрелся в моем районе как влитой, как родной, как задуманный с основания, на этапе заточки карандашей для проектирования. Все, глядь, есть! Что только ни измысли, расправляя за спиной перепончатые крылья, всё в наличии: и то, и вон то, и те тоже, а этот вообще уже…

Люди зажигают электрический свет у себя в домах, кажется, только затем, чтобы поверить на минуту малую, что сейчас не XVI век. А потом коротнёт где-то, и все нормально, можно расстегиваться по полной.

Каждый может проделать подобный мысленный эксперимент со своим районом. И согласиться, разумеется, со мной немедленно.

ТСЖ

Сходил в ТСЖ на ночное, по обыкновению, собрание. Всё совещание просидел с внушающим надежду лицом. Кто-то обязательно должен сохранять спокойствие среди «Джентльмены, их всего двое! Один из них – калека, который завёл нас сюда на погибель, а второй – щенок, у которого я давно хотел узнать, какого цвета его потроха!»

Я жалею правление нашего ТСЖ. У них глаза, как у жены актёра кукольного театра. Который сорок лет, умело засунув по локоть руку в ватные задницы детских любимцев, заставляет всех этих зайчат, утят, поросят и лисичек говорить, прыгать, хлопать ресницами и размахивать ушами, перебирая внутри них пальцами.

То есть глаза у правления нашего ТСЖ полны и ужаса, и опыта, и немного болезненного удовольствия.

Пломбир на балконе

Когда я живу в городе, то с балкона могу видеть дом моего детства. И балкон моего детства я могу видеть.

Сорок семь лет колесить, чтобы вернуться к балкону, на котором я сидел, привязанный верёвкой за ногу.

Коммуналка была. Поэтому иногда мне на шею мама вешала табличку. У мамы был красивый почерк.

«Дорогие! Не кормите его! Он прекрасно позавтракал! Буду через час. 12.45».

«Дорогие соседи! Не давайте сыну воблу. Скоро буду!»

«Много капризничал, не пил рыбий жир – скажите ему, чтобы пил, а иначе не вырастет».

«Два яйца со стола разбила я, а не он. Верну сегодня же».

Я читать не мог, поэтому на всякий случай улыбался поверх таблички каждому подошедшему.

Иногда на табличке соседи что-то дописывали маме. Особенно любил вступать с мамой моей в оживлённую мной переписку старик Пломбир – бывший секретарь Троцкого, руководитель Московского троцкистского центра. Так-то его фамилия была Пломпер, но мне казалось, что Пломбир звучит гораздо красивее.

Из своих 149 лет старик отсидел лет двести. Но работал на радио. И там, а в случае, если его выпускали по недоразумению на свободу, и тут тоже, работал на радио.

Меня Пломбир очень любил. И писал на табличке: «Хороший мальчик», «Вёл себя хорошо», «Учится развязываться – обратите внимание!», «Считали до пяти – запомнил не всё», «Мы дали ему печенье, обещал угостить вас».

Однажды бабушка моя приехала внезапно из Таллина. В распахнутой шинели. Увидела меня с табличкой на шее и на коленях у бывшего руководителя троцкистского подполья – мы с ним конспиративно играли в «камень-ножницы-бумага». На полу рядом с нами лежал лицом вниз дядя Толик Галушин. Няньки у меня были первоклассные; сестра Пломбира, Ия Яковлевна, уже научила меня на идиш «штейн-шер-папир», что я азартно и выкрикивал.

На коммунальной кухне молча смотрели друг на друга два мира: бабушкин мир и мир Пломбира. Дядя Толик Галушин на коммунальных досках символизировал собой страну, за счастье которой пролито столько крови. Я с табличкой отвечал, вероятно, за будущее. Для полноты картины надо добавить, что во дворе стояла машина из гаража Геринга, на которой меня один раз возили в больницу, когда я проглотил две пуговицы. После войны прошло менее тридцати лет – это как от сейчас до Горбачёва.

На следующее утро бабушка отвела меня в детский сад. И детство моё кончилось на некоторое время.

Гипертекст

Вошёл сегодня в подъезд и прочёл сложное объявление:


«Лифт работает плохо… (от руки вписано: „вероятно, проблемы в электронике, возможно, крысы“), ради бога, не нажимайте в нём кнопки 6, 9, 14 этажей (от руки: „10, 5“). Были случаи долгих застреваний (от руки: „Женщина 1975 года рождения, застрявшая на 9 этаже, вы потеряли в лифте паспорт“). Починить лифт скоро не сможем. Наш техник пробовал, но сейчас он занят на другом объекте. Потерпите. Ваша Администрация ТСЖ (от руки: „Женщина, потерявшая паспорт, он вас ждёт в правлении, нам он не нужен“)».


Обычное для нашего дома объявление. В котором соединено всё: техника, наука, беспощадный фатум (возможно, крысы), религия, трагедия, таинственная драма женщины 1975 года рождения, загадка, к кому она приезжала с паспортом, то есть интрига, прогноз ситуации, анализ кадровых проблем и призыв к терпению.

Как мы понимаем, пред нами гипертекст.

Посильно дополнил его, вписав в объявление: «В нашем доме нет 14 этажа, спасибо, покарай вас всех Господь!»

«Мини-купер»

Господи! господи…

Одумайтесь.

И если увидите меня за привычным моим занятием – беганьем в полуспущенных кальсонах по двору, отбиваясь от льстивых домочадцев, – то не спешите осуждать. О, не спешите!

Потому как моё традиционное беспокойство – оно о вас же. Хотя вы этого, очевидно, не очень достойны.

Когда в паркинге появился первый «мини-купер» – я, привычно выгнув бровь свою соболиную, простил. Желваки только под загорелой кожей заходили.

Какой дом без ручного дизайнера или, скажем, клубного активиста? Или жиголо с претензией на газовых разведёнок? Без забавника эдакого?..

Конечно, я хмурился, крутя цигарку из «Коммерсанта-Дэйли». Конечно, прикуривая от огонька махру, судачили мы с банковскими мужиками, усмехаясь в усы, пахнущие «Пенхалигонсом»: вот, мол, завёлся пидорас тут, теперь как люди европейского склада живём. Погутарим эдак, да и по норам своим. У всех интересы, культурный досуг, не до коллективного осуждения креативных деятелей, не до манифестаций.

А тут – бац, бац, бац! Уже четвёртый «мини-купер».

Опускаются руки.

Боржоми

Приехал в родной город и всё же пошёл в грузинский ресторан, затаившийся в подвале нашего ТСЖ.

Две шуршащие змеюки грелись у нас в подвале – косметическое заведение «Сакура», обеспечивающее загар всем окрестным тунеядкам, и кавказский трактир, обеспечивающий этим же тунеядкам досуг и море чувственных соблазнов в лице любого желающего.

Теперь змеюка осталась одна, сменила кожу и притаилась.

А раньше лютовал ресторан, говорю. Провонял весь мой подъезд своими купатами и кебабами. Даже у меня, застарелого химика, глаза слезились, а от пальто моего несло так, что однажды группа ошалевших алкоголиков занюхивала мной свою парковую водочку.

Трижды и ещё раз по трижды бросался я на приступ картвельской твердыни и отбегал прочь, тяжело водя рваными боками. Жиробаранье марево не рассеивалось, а всё сгущалось. И в нём, меж слоистых дымов, бродили по квартире мои беззащитные домашние, спотыкаясь о тела ослабевших и выбывших.

Потом я поставил прямо у входа в заведение машину скорой помощи с распахнутыми дверцами и куском отвратительной зелёной клеёнки на асфальте чуть поодаль. И вентиляция у грузин вдруг странным образом заработала. А мне, радостно смущённому, прямо на лифте привезли спецталон, по предъявлению которого я могу в ресторане делать буквально всё, включая экстремизм в составе группы лиц с привлечением труда несовершеннолетних.

Решил проверить сегодня мандат в деле и, надев чистое, пробежавшись проворно пальцами по всевозможным пуговицам, вошёл в зловещие чертоги.

Я люблю уездные рестораны. В них можно ожидать всего, чего угодно. А это мне нравится. Могут накормить, а могут и бутылкой по башке прямо над дымящимся борщом отоварить. Лотерея. А ты ведь только поинтересовался фальцетом насчёт наличия мраморной говядины. Ты ведь с дамой – кандидатом физико-математических наук, а вдруг уже лежишь, томно раскинув руки, на раскисших опилках, и тебя волокут за ноги чьи-то небритые братья под усталые визги крашеных шалав.

Иногда можно отделаться легким отравлением или задушевной беседой с официантом-девочкой, а потом – потеря сознания и алименты. Это не страшно. Ведь иной раз можно очнуться и выпасть из багажника.

Вокруг туман, горы и догорает чей-то «крузер» у обрыва. А ты босиком на сизом инее, над тобой небо и орлы, а впереди яма и совершенно ясные перспективы встретить Новый год в колодках на цепи. И не надо думать, что я шучу. У меня есть приятели, которых после одной пельменной выкупали всей деревней. И ещё потом долго стреляли в каждое пыльное облако на дороге.

Для начала принесли мне боржоми.

Шашлычная

Шашлычная в подвале, от которой я столько натерпелся и борьбе с которой посвятил лучшие годы своей обожжённой революциями жизни, попритихшая было, вновь начала чадить и смердеть сгоревшим жиром на весь подъезд.

Замечу, с удвоенной силой. Засыпаешь и просыпаешься в ароматах инквизиционной пытошной. Поднимешь голову от мятой подушки и не сразу сообразишь, что ты делаешь в застенках Тайной канцелярии.

И это уже не говоря о возможном вечернем романтизме с дамой сердца. И так уж многое даётся с трудом, под сочувствующие взгляды красавицы, а тут эта геленджикская вонь на всю спальню. Какие уж тут розы и нежный шепот: «Накинь крюк на дверь, не одни ночуем!» Тут только респираторы и сипение через резиновые мембраны, ощущение убежища после налёта штурмовой авиации не покидает.

Пробовал всякие освежители воздуха. Результат известен. Сочетание получалось такое, что вот закроешь глаза и видишь, как на изрытое ядрами ромашковое поле боя, под вой и стоны помирающих кирасир, въезжает передвижной солдатский бордель с розами цвета хаки на бортах. А ты, безнадёжно придерживая полуоторванную ногу, вбираешь носом последние ароматы горелого мяса и одеколона «Двадцатый номер».

Вчера, обозлённый на несправедливый мир, ринулся в этот бараний крематорий. Прям как был: в академических очках, с бешеным оскалом профессора, баловавшегося с токами высокого напряжения.

В подвальной зале жмутся по углам какие-то компании, видно, что по национальному признаку. Не так чтобы особенно многолюдно, видно, что в кишлаках, на жаркой родине, ещё кто-то остался, кто-то ещё греется у кизячного очага, глотая героин в презервативах.

– Россияне! – начал я приветственно. – Родные мои курносые лица! Где тут начальство, не знаю, руководство? Хочу поделиться с ним своим тайным рецептом, пока бетономешалка разогревается…

Выходит ко мне руководство в смоляных бакенбардах, как у Скобелева, и представляется Марией Абдулгиреевной. Новое лицо – прежние, видно, после моего последнего визита сбежали, это когда я с конным разъездом санитарных врачей стучал копытами в подвальные окна.

– Уважаемая моя, – галантно нависая над квадратной директрисой, говорю. – Вы когда прекратите безобразничать, ресторан грузинской кухни? Когда перестанете заливать подъезд канцерогенными запахами?! А? А?! Меня сам Ермолов корил за жестокость! Вы мне тут!.. Сквозь строй по десять раз под свист побегаете, черноглазые!

Директриса сразу начала орать, я тоже стал орать, подтянулись и стали орать посетители. В одну минуту показалось, что все мы сейчас пустимся в пляс, потрясая выхваченными из узорных ножен кинжалами, кружась в черкесках, хищно и мелко перебирая ногами.

Прооравшись и выяснив в самых общих чертах, кто есть кто такой, нашли виновника. Как и полагается, виновными оказались генерал Мороз и русский коварный снег, который что-то там вытяжное забил и выходить оттуда не хочет. А дыму от жертв тоже хочется к небу, вот он и нашёл свой путь через подъезд, который снегом отчего-то не забит, а, напротив, претендует на уют и элитарность.

– Всё равно правда восторжествует, расточатся врази и архангел Гавриил поразит всех вас своим мечом! – выплёвывая кусок шашлыка, невнятно бормотал я, запираясь у себя на этаже.

Ещё повоюем, значит!

«Он здесь»

Так называется дом, в котором я иногда живу в Шотландии.

Обычный дом. Когда началась война с Гитлером, дед записался в армию, отец работал на верфи, а потом тоже ушёл в армию, а прадед сказал «я здесь», взял охотничье ружьё и сел около своего дома.

Дочь сказала прадеду, что дети будут стыдиться его поступка.

– Гораздо хуже! – сказал прадед. – Если дело так пойдёт, то им придётся, чего доброго, гордиться мной.

Над ним негромко смеялась вся округа – неделю, вторую, месяц.

Весной сорокового года прадед взял в плен двух немецких летчиков. Понятно, что летчики ему сдались сами. Но это был первый и на долгое время последний успех великой Британской империи, который округа смогла увидеть и оценить.

Тётка рассказывала мне, что с 1943 года прадед стал филонить. Пользоваться статусом и спекулировать талонами на чай.

Талоны на чай отменили в 1956 году. А прадед умер в сорок четвертом.

Фотосессия

Не успел вернуться в город, а уже лёгкий пар деревенского абсурда улетучился из головы. Его место занял тяжёлый слоистый угар городского безумия.

Захожу в свой подъезд. Озираюсь. Власть сменилась! Я отсиживался на дальнем хуторе, пока подъездные честолюбцы делили угодья. Брали друг друга на испуг, на ощупь, на нож.

– Вы кто? – спрашивает у меня какая-то бабушка. Видимо, задушила предыдущую консьержку во время ночного боя за обладание высотой.

Молча жму кнопку лифта.

Я просто не знаю, что бабушке, испытывающей второй в жизни триумф безнаказанного убийства, ответить. Кто я? Только попробуй начать отвечать – всё! Через час сидим, обнявшись, плачем, я красным распухшим носом ей в плечо, она гладит меня по голове и говорит, что мне у неё будет хорошо в сарае на первое время.

– Вы кто? Я вас должна сфотографировать!

Тут рефлекс сработал. Кудри сразу на лоб, рубаху до пупа рванул, правая нога согнута в воздухе пленительно, взгляд исподлобья, глаза полярного волка, руки с растопыренными пальцами вдоль стены раскинул крыльями, голову чуть набок, рот приоткрыл, немного цинизма. Разом все приёмы решил использовать.

Слышу: «Сейчас! подождите!» Пошла за фотоаппаратом, видимо. Скрылась в каморке своей.

Воровато расстегнул джинсы, приспустил. Чтобы проработанные косые мышцы. Забыл самое главное в горячке сессии! Снова томная бычка на лицо, снова замер.

Выходит. Не поворачивая головы, сквозь предполагаемый кокаиновый плен, чуть хрипловато спрашиваю:

– А вы где это напечатаете?

Всё же я провинциален до ужаса.

Слышу в ответ:

– Батарейка, что ли, села? Сейчас приду!

Есть такой момент в жизни звёзд. «Можно с вами сфотографироваться?» – «Обязательно!»

И тут начинается совещание у подошедших и поиск в сумке фотоаппарата. Со стороны полное ощущение, что ты или сам попросил, чтобы тебя сфотографировали, или клянчишь деньги у сердобольных. Обычно в такие моменты тебя видят все твои знакомые, друзья, родственники. И понимают, что не ошиблись в тебе, отнеся ранним утром трёхлетнего на болотистую полянку с кирпичом, затянутым туго в пижамку.

Заходят в подъезд соседи. Видят меня.

– Меня фотографируют… – говорю, из образа решительно не выходя.

Соседи крутят головами, высматривая фотографа. Потом смотрят на меня. На косые проработанные. Уезжают на лифте. Я стою у стены. Теперь и румянец появился! Опасные такие пятна на чувственных скулах. Лишь бы свет не ушёл… Тени удачно легли.

Выходит снова бабушка, и таинство меж нами свершилось.

Новые порядки. Каждый жилец теперь будет у консьержей на стенде. Фас. Профиль. Табличка с номером квартиры в руках. Возможно, будем голые. Одежда скрывает особые приметы.

Через год в комнате у консьержей будет ФБР периода расцвета. Фото на стендах, линии соединяющие, пунктиры компрометирующие, приписки сбоку. Фляжки, сбитые на затылки шляпы, закатанные рукава рубах, кофе, медовый дымок «Лаки страйк».

Под моей фотокарточкой так целая колода фото поменьше будет. Часть зачеркнута красным, под некоторыми знак вопроса.


home | my bookshelf | | Дикий барин в домашних условиях |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу