Book: Место для нас



Место для нас

Хэрриет Эванс

Место для нас

Harriet Evans

A PLACE FOR US


© Сосновская Н., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Беа и Джоки – с любовью


Часть первая. Приглашение

Семья – милый осьминог, от щупальцев которого нам никогда до конца не ускользнуть. Впрочем, в глубине души мы и не хотим до конца ускользать.

Доди Смит, «Милый осьминог»

Марта

Август 2012

День, когда Марта Винтер решила разрушить свою семью, начался обыкновенно, как всякий другой день.

Проснулась она рано. Она всегда просыпалась рано, а в последнее время ей вообще не спалось. Этим летом она к пяти часам утра чаще всего бывала уже одета: слишком много было такого, о чем требовалось подумать. Не имело смысла валяться в постели.

В это конкретное утро Марта проснулась в половине пятого. Глаза открылись, пришли воспоминания, и подсознание явно усвоило грандиозность того, что она собралась совершить. Марта села, потянулась и ощутила тупую боль в костях и острую – в колене. Она надела старый шелковый розовый халат с рисунком из павлиньих перьев и тихонько прошла по спальне. При этом, как водится, наступила на скрипучую половицу и, как водится, бесшумно закрыла за собой дверь.

Дэвида не было. Марта могла по пальцам пересчитать те ночи, когда они не спали вместе, и эта ночь была из таких. Дэвид уехал в Лондон, чтобы присмотреть за подготовкой выставки, и Марта собралась осуществить свой план сегодня, пока он не вернулся и не сказал ей, что она не права.

В конце августа солнце еще всходило рано над холмами, окружавшими Винтерфолд. Пышные кроны деревьев рассеивали оранжево-розовый свет. «Скоро, – словно бы шептали листья, когда ветер шевелил их по ночам, – скоро мы высохнем и умрем; все когда-то умирает». Да, кончалось лето, и Большая Медведица по ночам появлялась на западе. В вечернем воздухе уже стояла прохлада.

Не потому ли, что скоро осень? Или потому, что скоро ее восьмидесятый день рождения? Что с такой силой подталкивало к тому, чтобы сказать правду? «Наверное, – подумала Марта, – дело в выставке». «Война Дэвида Винтера» – вот как она будет называться. Дэвид сказал, что в Лондон едет из-за выставки – встретиться с галеристами и просмотреть старые рисунки.

Но Марта знала, что это ложь. Она хорошо знала Дэвида и всегда понимала, когда он врет.

Вот из-за чего все началось. Кто-то в какой-то лондонской галерее решил, что настало время устроить такое шоу, – решил, плохо понимая, какой вред это принесет. Мол, прошлое умерло и похоронено, от него теперь не будет никакого зла. «А помните, у Дэвида Винтера были неплохие работы – виды разбомбленного Лондона?» – «Дэвид Винтер? Тот, что рисовал комикс «Уилбур»?» – «Он самый». – «Вот это да! Понятия не имел, старина. А откуда он родом?» – «Из Ист-Энда, кажется. Да он не только мультяшных собачек рисовал и прочую муру». – «Отличная мысль. Напишу ему, спрошу».

И планы были составлены, и все завертелось. Правда неизбежно должна была явить себя миру.


Каждое утро Марта заваривала себе чай в чайнике. И при этом напевала. Она любила петь. Кружку она всегда брала одну и ту же – из корнуэльского фаянса, с синими и белыми полосками. Марте нравилось обхватывать горячую кружку скрюченными пальцами. Теперь у нее было время пить чай галлонами, а чай Марта любила крепкий. «Крепкущий» – как называла его Доркас. Славное сомерсетское словечко, Марта узнала его во время войны. Ей было семь, когда их эвакуировали в Бермондси. Четверо ребятишек в одной комнате. В войну жизнь и смерть выпадали так же случайно, как, скажем, складывалась судьба мухи – прихлопнут ее или промахнутся. В один прекрасный день Марту просто-напросто впихнули в поезд, а на следующее утро она проснулась в незнакомом доме с деревьями за окном. С таким же успехом можно было оказаться на луне. Марта тогда спустилась по лестнице в слезах и увидела Доркас, сидевшую за столом.

– Чашку чая, детка? Вкусного, крепкущего, а?

Как это было давно!.. Марта выпила первую кружку чая и разложила на столе ручки и гладкую кремовую бумагу, готовясь к тому моменту, когда сможет начать писать.

Сколько уже прожито в этом чудесном доме, где каждый дюйм устроен с заботой, переделан с любовью. Сорок пять лет! Поначалу Марта думала, что им не справиться. Когда они увидели этот дом, картина возникла жуткая: половицы сгнили, викторианские деревянные панели были покрыты зеленой краской, а сад представлял собой огромную кучу компоста – правда, это был не навоз, а гора подгнившей мульчи.

– Не получится, – сказала Марта Дэвиду. – У нас не хватит денег.

– Я заработаю, Эм, – сказал он ей. – Что-нибудь придумаю. Мы должны жить здесь. Это знак.

Дети весело прыгали, держа родителей за руки. Малышка Флоренс возбужденно скакала, как обезьянка, и что-то невнятно бормотала. Билл подбегал к окнам и выглядывал наружу.

– Смотрите, смотрите! Вон там большущая дохлая крыса валяется, и ее кто-то пытался сожрать! Да смотрите же!

Даже у Дейзи глаза загорелись, когда она увидела, сколько вокруг места – а значит, Уилбуру будет где побегать.

– А деньги-то у вас есть? – спросила Дейзи обеспокоенно. Марта знала, что Дейзи слышит все.

Дэвид взял дочку на руки.

– Я заработаю денег, моя крошка. Заработаю. Разве не стоит заработать на такой дом?

Марта навсегда запомнила то, что Дейзи сказала потом. Она вынудила отца поставить ее на землю и, строптиво скрестив руки, заявила:

– Мне тут не нравится. Слишком красивенько. Пошли, Уилбур.

Марта и Дэвид с усмешкой переглянулись.

– Мы все-таки будем жить здесь, – сказала она, чувствуя прикосновение яркого солнца к макушке. У нее за спиной весело перекликались дети.

Дэвид улыбнулся.

– Даже не верится. А тебе?

– Скажем им почему?

Муж поцеловал Марту и нежно погладил ее щеку.

– Думаю, не стоит. Пусть это будет наш секрет.

Тогда денег у них не было, а теперь, разумеется, были. Дэвид придумал пса Уилбура и девочку Дейзи, которой казалось, что она понимает собачий язык. Сейчас практически в каждой семье есть книжка комиксов и кухонное полотенце с изображением Уилбура. А тогда, до Уилбура, у Винтеров мало что было, кроме друг друга. Только Марта и Дэвид знали, через что им пришлось пройти, чтобы оказаться в тот жаркий день тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года на лужайке перед этим домом и решить, что они купят Винтерфолд.

Она не забыла ничего – ничего из того, что случилось раньше этого дня и потом. Не забыла тех секретов, которыми обрастает каждая семья. Одни из этих секретов были маленькими – крошечные нескромности, неприметные шуточки. Другие были большими, слишком большими. Такими, что Марта больше не могла их терпеть.

Утреннее солнце поднялось выше деревьев. Марта прошлась по кухне, ожидая, когда заварится еще одна порция чая. Искусству терпения она научилась давным-давно. Когда у тебя есть дети, начинаешь жить медленнее, теряешь мечты о собственной карьере и постепенно совсем о них забываешь. Ей тоже хотелось стать художницей – не меньше, чем ее мужу. Но каждая беременность все крепче привязывала к дому. Ты лежишь на боку, не в силах заснуть, и ощущаешь движения ребенка; спина болит, дышится тяжело, и остается лишь ждать, когда родится дитя. А потом ты старишься и живешь еще медленнее, а дети растут и покидают тебя. Сколько угодно прижимай их к себе, но в один прекрасный день они уйдут, и это так же неизбежно, как то, что солнце встает по утрам.

«Билл пока здесь», – напомнила себе Марта. Впрочем, Билл с самого начала был особенным. Когда они перебрались в Винтерфолд, ему исполнилось восемь. Дейзи и Флоренс весь день проводили в саду или в лесу – в домике на дереве. К ним прилипали друзья, грязь и бесчисленные истории. А Билл, как правило, сидел дома, возился с конструктором, играл сам с собой в «морской бой» или читал книжки. Его милое серьезное лицо светилось надеждой, когда он приходил в кухню или в гостиную и обращался к ней со словами: «Здравствуй, мама. Ты себя хорошо чувствуешь? Тебе чем-нибудь помочь?»

И тогда Марта, которая чинила розетку или затыкала мышиную норку (дом постоянно требует заботы), улыбалась, зная, в чем дело: Билл считал минуты до их встречи, потому что хотел быть рядом с ней все время, но понимал, что нельзя. Это было по-девчачьи, и Дейзи уже дразнила Билла, а тем более мальчишки в школе. Поэтому Марта, если решала, что ничего страшного не будет, обнимала сына и давала ему какое-нибудь задание – помыть посуду или порезать овощи. И он, и она делали вид, будто Биллу вовсе не хочется находиться здесь, что он просто ей помогает… Где же теперь этот серьезный кареглазый мальчик, каждый день разбивавший ей сердце своей любовью?

Но хотя бы он остался здесь, поблизости. А дочери – нет. После Билла родилась Дейзи. В то самое мгновение, когда Марте принесли дочку, когда она взглянула в зеленые глаза Дейзи – точно такие же, как у нее, – Марта сразу все поняла. Она великолепно разгадывала сердитые, то и дело меняющиеся выражения личика дочки, а потом – ее любовь к одиночеству и маленькие хитрые замыслы. За шесть десятилетий совместной жизни Марта и Дэвид до хрипоты спорили только из-за Дейзи. Люди ее не понимали.

«Дейзи? О, у нее все прекрасно. Она редко нам пишет и звонит – очень занята, да и оттуда, где она живет, не так просто позвонить, там со связью проблема. Но иногда она присылает сообщения. Мы очень ею гордимся». Да, в этом было некоторое лукавство, однако Марта знала: Дейзи выросла хорошим человеком. А вот Флоренс… Флоренс часто казалась Марте жирафом, выросшим в семействе угрей. Марта любила ее, очень гордилась ею, восхищалась ее интеллектом, страстностью и тем, что дочь, невзирая ни на что, стала такой особенной. И все же порой Марте хотелось, чтобы она была не такой уж… Флоренс.

Билл, Дейзи, Флоренс. Марта убеждала себя, что любит своих детей одинаково, но в тайном уголке своей души она хранила нечто наподобие считалочки: Билл был ее первенцем, Дейзи – первой дочкой, а Флоренс была дочкой Дэвида. Марта напевала слова считалочки, когда пропалывала грядки в саду, или шла в деревню, или чистила зубы. Слова застряли в голове, как навязчивая песенка, и ее запись звучала порой даже по ночам.

Марта стала ловить себя на том, что боится – вдруг кто-то сможет заглянуть в ее сердце и увидит, что она натворила. Однако время секретов закончилось. Наступало другое время. Скоро, очень скоро все тайны будут раскрыты.


Но захочет ли кто-нибудь вернуться после того, как будет сказана правда? В Винтерфолде все торжества проходили по заведенному порядку, никаких отклонений, даже по мелочам. Вечеринка с выпивкой на Рождество была самым грандиозным событием на многие мили вокруг: глинтвейн варили на чугунной плите «Aga» и подавали в здоровенном, высотой в два фута глиняном горшке. Знаменитые имбирные пряники Марты в форме звезд развешивались на ленточках по веткам рождественской елки, которую ставили в гостиной у застекленных дверей. Так происходило много лет подряд, так и будет продолжаться. А угощение в Валентинов день, когда дети подавали гостям сэндвичи в форме сердечек, а гости пили слишком много тернового джина, и на обратной дороге глубокой ночью до деревни совершалось немало любовных ошибок (подросток Билл, как-то раз сошедший с автобуса поздно вечером, возвращаясь с другой вечеринки, клялся, что видел, как миссис Тэлбот, работавшая на почте, целовалась с миссис Экройд, хозяйкой «Зеленого человечка», по другую сторону павильона автобусной остановки)! Каждый год в ночь Гая Фокса[1] устраивали фейерверки, а на Пасху – невероятно популярные поиски яиц. Ну и конечно, обязательная летняя вечеринка в августе. Люди продумывали, когда уйти в отпуск, чтобы эту вечеринку не пропустить. На лужайке ставили тент, а вдоль всей подъездной дорожки развешивали бумажные фонарики.

Ничего не менялось – даже после той кошмарной летней вечеринки… когда же это было… в тысяча девятьсот семьдесят восьмом или в семьдесят девятом? В общем, тот праздник стал местной легендой. Никто не знал почему и не смог бы объяснить, как это получалось, что в гостях у Марты и Дэвида все было так особенно. Красивый дом, вкусная еда, всегда – теплая компания, всегда – весело. Марта стремилась только к одному – чтобы каждому было хорошо. Кем бы ты ни был – телевизионной актрисой из особняка на холме или почтальоном, который летом каждый день останавливался поболтать с мистером Винтером про крикет. И чтобы никогда не было «толпы». Они с Дэвидом хотели создать дом как место, не похожее на их прошлое. Чтобы у детей было такое детство, которое навсегда останется с ними. Чтобы дружно трудиться. Чтобы быть счастливыми.

В саду в траве прыгал черный дрозд и тыкал ядовито-желтым клювом в землю цвета какао. Дрозд глянул яркими, словно стеклянными, глазками на Марту, сидевшую у окна с заготовленными для письма ручками, затем вспорхнул и полетел к живой изгороди, а Марта сделала еще глоток чая и буквально секунду помедлила, наслаждаясь последними мгновениями покоя. Потому что знала: как только она начнет писать, заработает часовой механизм бомбы. Она отправит приглашения, и все соберутся на праздник, и она, Марта, наконец сможет рассказать, что она наделала. И после этого уже ничего никогда не будет как раньше.

Единственная слеза упала на обшарпанный кухонный стол. Марта выпрямилась. «Возьми себя в руки, старушка. Пора».

Кончик ручки осторожно заскользил по бумаге. Линии начали пересекаться и извиваться и в конце концов образовали… дом – длинный приземистый дом. Крыша, деревянные контрфорсы, старинная парадная дверь. А под рисунком Марта написала красивым курсивом:

Дэвид и Марта Винтер приглашают вас на праздник в честь 80-летия Марты.

Будет сделано важное объявление.

Очень просим вас приехать.

Фуршет для друзей – в пятницу, 23 ноября 2012, в 19.00. Семейный обед в 13.00, в субботу, 24 ноября. Винтерфолд, Винтер-Стоук, Сомерсет. R.S.V.P.[2]



Дэвид

Это было ошибкой. Ему не стоило возвращаться.

Дэвид Винтер сидел в одиночестве в уголке паба и всеми силами старался не подавать вида, насколько ему здесь не по себе. Вернуться туда, где ты жил раньше, – это одно, но устроить здесь встречу… Зря он это предложил. С другой стороны, он просто не знал, куда еще пойти. На месте «Lyons Corner House»[3] теперь разместился банк, другие старые заведения в окрестностях либо исчезли, либо настолько обуржуазились, что и на пабы-то перестали походить.

Дэвид размял ноющие пальцы и вновь посмотрел на часы, часто моргая. Бывали дни, когда он чувствовал себя лучше. А случались такие дни, когда черная туча норовила поглотить его целиком. Она казалась мягкой, как подушка, и манила уплыть вместе с ней. Он ужасно устал. Все время чувствовал себя усталым. Был готов лечь и умереть. Но не мог. Пока не мог.

Семьдесят лет назад, когда он был мальчишкой, самым крутым пабом в округе было заведение под названием «Spanish Prisoners»[4]. Ходили слухи, будто некогда тут выпивал Потрошитель, а за барной стойкой вроде бы закопана убитая барменша. Избитые фразы здесь не были смешными, они были правдивыми. В «Spanish Prisoners» можно было встретить Биллов Сайксов всех мастей, да и Нэнси[5] тут попадались – женщины наподобие матери Дэвида. Не существовало ничего такого, чего Дэвид не знал бы об этих темных уголках, запуганных женщинах, о страхе, который настолько въедался в тебя – до самых костей, что дай бог избавиться от него к концу жизни, освободиться от тени этого ужаса.

Паб «Spanish Prisoners» пропах табаком, мочой и потом, плесенью, помоями и крепким портером. Туда приходили мужики, помнившие, как по Ислингтон-Хай-стрит гнали овец на Смитфилдский рынок. Еще они помнили, как умерла старая королева, сыновья которой погибли на англо-бурской войне. Дейви Дулан собирал мелочь, которую кидали матери, когда она играла на пианино, а потом ждал, чтобы помочь ей довести до дома мужа. Если тот решал идти домой… Снаружи паб выглядел обыкновенным георгианским домом: лондонский кирпич, большие окна. Поразительно – как только он мог внутри быть таким мрачным логовом. Чтобы туда войти, надо было либо ничего не бояться, либо помирать от жажды.

Теперь, в две тысячи двенадцатом, паб стал неузнаваем. Сверкающий храм кофе и микропивоварни. Дэвид жалел, что у него болят руки, не то он обязательно вытащил бы блокнот и принялся делать наброски. Сияло полированное дерево, сверкало стекло. Меню пива было длиннее руки Дэвида от локтя до кончиков пальцев. Он не мог решить, с чего начать, и в итоге остановился на апельсиновом соке. Бармен был с бородкой и в черепаховых очках. Когда он, закончив смену, проходил к выходу, Дэвид заметил опытным глазом мультипликатора, что бармен в шортах, носках, мокасинах и с холщовой сумкой с принтом. А раньше он принес Дэвиду маленький стакан свежевыжатого сока из валенсийских апельсинов и вежливо произнес:

– Четыре фунта, пожалуйста.

Четыре фунта за стакан апельсинового сока? Дэвид подумал о том, как рассмеялась бы Марта, если бы увидела, что он – впервые в жизни! – возмутился ценой. Но Марты рядом не было, и Дэвид не мог об этом ей рассказать. Ему приходилось врать насчет этой поездки в Лондон. А врать жене было противно.

Строго говоря, ложью было не все: действительно предстояла выставка его ранних ист-эндских работ. Когда ему позвонили, он ведь согласился, правда? Через две недели после звонка из галереи с идеей выставки Дэвид наконец вытащил рисунки, десятки лет пролежавшие внутри папок. Эти папки хранились в шкафу, который стоял в кабинете Дэвида. Он дождался момента, когда Марта вышла из дома, и, стиснув зубы, вытащил папки из шкафа. Поначалу все было не так плохо, а потом вдруг стало невыносимо – невыносимо снова смотреть на эти работы, снова взваливать на себя тяжесть этой ноши. Дэвид опустил голову, прижался лбом к столу и заплакал как ребенок. И никак не мог успокоиться, даже пришлось сказать Марте, что у него опять разболелась голова и что ему надо лечь. Вот тогда он и осознал, что это значит. Это значит, что он должен позвонить ей и умолять о встрече.

– Дейви?

Кто-то прикоснулся к его плечу, и Дэвид вздрогнул от неожиданности.

– Не надо, не вставай.

– Да что ты… – Он с трудом поднялся, часто дыша. Каждый вдох давался с трудом. – Конечно, я встану. Кэсси, дорогая.

Он положил руку на ее плечо.

Они смотрели друг на друга. Глаза в глаза – после сорока четырех лет разлуки.

Она была одного роста с ним – для женщины многовато, но ему это всегда в ней нравилось. Глаза холодные, ясные, серые; казалось, они видят тебя насквозь и смеются над тобой. Гладкие пепельно-русые волосы собраны в аккуратный пучок. Обручального кольца на руке не было. Она выглядела… стильно.

– Ты все такая же высокая, – сказал Дэвид. – Высокая, стройная и красивая. Я бы тебя сразу узнал.

Она, не сводя глаз с Дэвида, стала вертеть в руках пояс своего пальто.

– Про тебя я так не скажу, Дейви. Ты выглядишь… хорошо. Я бы тебя не узнала.

Дэвид едва заметно улыбнулся.

– Позволь, я закажу тебе что-нибудь выпить.

– Нет, Дейви. Я сама. Сиди.

Она вернулась с ромом и колой.

– Пять фунтов восемьдесят! Пять фунтов восемьдесят, Дейви, просто грабеж!

Ее грустная улыбка позволила Дэвиду расслабиться. Он указал на свой апельсиновый сок.

– Четыре фунта.

– Мир сошел с ума.

– Да уж.

Потянулась неловкая пауза. Кэсси сделала глоток рома. Дэвид кашлянул.

– Ну… как у тебя дела?

– Спасибо, все в порядке.

– Где ты живешь?

– У меня квартира недалеко от Эссекс-Роуд. Вернулась сюда, как видишь.

– Я рад, – произнес Дэвид.

– Теперь тут все не так. Никого из прежних знакомцев нет. Вокруг одни банкиры да адвокаты. Или молодежь. Я никого не знаю. – Ее глаза под густой челкой наполнились слезами. – Далеко до Мюриел-стрит, где ты живешь, да?

Он кивнул. Теперь ему здесь было не место. Он надеялся, что потом удастся прогуляться, но эти улицы для него по-прежнему были наполнены страхом. Дэвиду вдруг нестерпимо захотелось оказаться дома, в залитом солнцем кабинете, и чтобы было слышно, как в кухне поет Марта… Дэвид часто заморгал. Дейзи уехала, да? Флоренс тоже… А Кэт с нами? Нет, уехала и Кэт. Все уехали.

– У тебя есть еще дети? Прости, я ведь ничего о тебе не знаю. – Дэвид смущенно рассмеялся.

– Ты помнишь: я не хотела, чтобы мы с тобой общались, – сказала Кэсси. – Послушай, у нас обоих своя жизнь. Нет, у меня нет детей, Дейви. У нас с Терри не было детей. – Она посмотрела на него заплаканными глазами. – Ты понимаешь, о чем я.

Дэвид положил руку поверх руки Кэсси.

– Но вот объясни: зачем ты захотел меня увидеть? После стольких лет.

Дэвид поерзал на стуле.

– Я умираю, – сказал он и улыбнулся, стараясь не обращать внимания на боль, которая никогда его не покидала.

Серые глаза Кэсси широко раскрылись.

– Дейви… Рак?

Ему всегда нравилось, как протяжно она произносит гласные. «Раак». Типично лондонское произношение. Сам он от него избавился намеренно. Очень старался как можно скорее научиться говорить иначе.

– Нет. Сердце. – Дэвид сжал пальцы в кулак и разжал – как ему показывал доктор. – Умирает сердечная мышца. Больше не хочет работать. В один прекрасный день я просто… пфффф. И все.

И тут у нее закапали слезы. Маленькие черные кружочки появились на свежеотполированной крышке стола.

– Ох, Дейви.

Он ничего не сказал Марте. Знал обо всем только его сын, Билл. И когда Кэсси обняла его, подставив ему под голову свое плечо, сотрясаемое беззвучными рыданиями, Дэвид вдруг осознал, что она – единственное, что связывает его с тем, откуда он родом. Многие годы он старался забыть ту жизнь и стремиться к другой, золотой жизни, которую он пообещал себе и которой заслуживала Марта – и все только ради того, чтобы теперь так страстно, так одержимо вновь разыскивать свое прошлое.

«Понимаете, некоторые работы… – болезненно морщась, проговорил сегодня утром Джереми, директор галереи на Дувр-стрит. – Я не уверен, что их стоит выставлять. Какая будет реакция… Надо же учитывать чувствительность зрителей. Вот эта работа, например».

Он подвинул к Дэвиду картину, выполненную акварелью, гелевой ручкой и тушью.

На любую из своих работ Дэвид смотрел, прижав руки к бокам, – так легче вспоминалось, что перед ним, почему он это зарисовал и как тогда все было. На самом деле этот рисунок он помнил хорошо. Разбомбленный квартал в Лаймхаусе[6]. Он ходил туда утром после бессонной ночи. Ракеты «Фау-2» начали падать на Лондон уже в конце войны, и они были намного страшнее бомб времен «Блица»[7]. Ракета летела почти бесшумно. Ты ее слышал, только если ракета не летела прямо на тебя. А если она летела на тебя, то ты ее слышал, когда было уже слишком поздно.

С того дня, когда на их улицу упала бомба, Дэвид спал мало и плохо. Ему снилось, будто он вытаскивает из-под обломков мать и сестру и они вместе бегут куда-то в безопасное место. Нет, не в убежище, а далеко-далеко, за город, где есть деревья, а мертвых людей нет. И еще нет отца – огромного и черного, от которого пахнет пивным перегаром и чем-то другим, чем пахнут мужчины.

В то утро Дэвид проснулся рано. Он шел и шел – как любил. Он мог часами ходить по городу. В конце концов, никому до него дела не было. Он прошел вдоль канала до Лаймхауса, мимо разбомбленных складов и брошенных кораблей. На скамейке спала девушка; по ее щекам была размазана помада, тускло-зеленая твидовая юбка скомкалась вокруг ног. Дэвид подумал: наверное, это одна из «таких» девушек, и остановился было, чтобы нарисовать ее, однако появился полисмен на велосипеде и прогнал его. Он шел и шел дальше, потому что Джон, мальчишка с их улицы, сказал ему, что там, дальше, очень страшно.

Наброски, сделанные тем утром в районе Виктория-Корт, со временем превратились в ту самую картину, на которую ему указали сегодня утром, почти семьдесят лет спустя, в тихой белой галерее в Мэйфейр. Но даже спустя столько лет он все еще помнил, как все было тогда. Рыдающие женщины с растрепанными, выбившимися из-под платков волосами. Обезумевшие мужчины, разбиравшие завалы. И, как ни странно, тишина. Вблизи от проезжей части уцелела одна стена дома; Дэвид присел на корточки и стал ее рисовать.

Утренний ветерок шевелил обрывки желтых обоев с рисунком в виде ленточек. Половинка разбитой чашки, пакет риса, оловянная тарелка с пятнами облезлой голубой краски. А еще рука ребенка, видимо – грудного. Ткань хлопчатобумажной рубашечки разлохматилась там, где ручку оторвало от тела силой взрыва. Крошечные согнутые розовые пальчики.

«Безусловно, эту работу надо оставить», – сказал он.

Джереми растерялся.

«Дэвид, на мой взгляд, работа прекрасна. Но она слишком мрачная».

«Война вообще штука мрачная, – произнес Дэвид, едва не лишившись чувств от боли. – Если вам нужны щекастые оборванцы, роющиеся в обломках домов, готовьте другую выставку».

Склонив голову, он вспоминал и вспоминал те дни. Разговор прекратился.


А теперь, обнимая Кэсси, он понял, что уже не знает ее и что обязан сделать то, ради чего сюда пришел. Дэвид откинулся на спинку стула и погладил руку Кэсси.

– Не плачь, дорогая. Позволь мне объяснить, почему я хотел с тобой встретиться.

Кэсси утерла нос платочком.

– Хорошо. Только не расстраивай меня. Паршивец ты, до слез довел – через столько лет. Ты ведь меня бросил, Дэвид.

– Не начинай. Разве я тебе не помогал?

– Ты мне жизнь спас, – сказала Кэсси. – А потом – моей малышке. Я всегда помню об этом. Дейви… – Она горько вздохнула. – Жаль, что все не вышло по-другому, да?

– Не знаю, – проговорил Дэвид. – Может быть. А может быть, если бы все вышло иначе, я не попал бы в Винтерфолд. Я не встретился бы с Мартой. У меня не было бы детей.

– Послушай, назови мне их имена. Как их зовут? Старший Билл, это я помню. Где он?

– О, Билл никогда не уезжал далеко. Живет в деревне. Врач-терапевт. Столп общества, можно сказать. Женат на очаровательной девушке, Карен, она намного моложе его. Это второй брак у Билла, у него есть взрослая дочь, зовут Люси. Потом – Дейзи. Она… Мы теперь с ней редко видимся. Она в Индии. Занимается благотворительностью. Очень предана своему делу. Собирает средства для школ в Керале[8].

– Ничего себе! Часто приезжает домой?

– Все очень печально. Совсем не приезжает.

– Совсем?

– Уже много лет. У нее тоже есть дочка. Кэт. Живет в Париже. Мы вырастили ее… после того, как Дейзи… уехала.

Эта новость явно удивила Кэсси.

– Она бросила собственного ребенка?

– Да. Дейзи не поддается объяснению. Она… это непросто понять. Мы ею очень гордимся.

Привычная ложь давалась легко. На самом деле, теперь Дэвид много думал о Дейзи. Гадал, что с ней было не так, не виноват ли в этом он. Может быть, наследственность…

– А другая дочка, Дейви… как ее зовут?

– Флоренс – сущее дитя. Хотя очень высокая.

Кэсси встретилась с Дэвидом взглядом.

– Как отец.

– Как отец, да, и мы с ней очень близки. Она… – Дэвид немного помедлил. – Вся в науке. Она профессор, Кэсси. Искусствовед. Живет во Флоренции.

– Живет во Флоренции, и ее зовут Флоренс.

Дэвид улыбнулся.

– Да, верно.

Подошла ленивого вида официантка и поинтересовалась, будут ли они заказывать еду. Ее вопрос словно разрушил некие чары. Дэвид посмотрел на часы и отказался. Кэсси убрала бумажник в сумочку. Затем поцокала языком и спросила:

– Так чего же ты хочешь?

Дэвид вдохнул поглубже, не обращая внимания на трепещущую боль в груди.

– Я хочу, чтобы ты приехала в Винтерфолд. Чтобы ты со всеми познакомилась. Пока я не умер.

Кэсси рассмеялась. Ее смех изумил Дэвида – он был громким, утробным, немного истеричным. Кэсси смеялась и смеялась, пока не начали оборачиваться другие посетители паба, которым стало любопытно, что так рассмешило двух стариков за столиком в углу.

Отсмеявшись, Кэсси сглотнула сдавивший горло ком и допила остатки рома с колой.

– Нет, – сказала она. – Ни за что. У тебя своя замечательная жизнь, а у меня своя. Мы давно договорились. Хотела бы я, чтобы было по-другому, но нет.

– Нужно все открыть, исправить! Я хочу, чтобы это случилось прежде, чем… Я не знаю, долго ли протяну. Может, несколько месяцев, а может, несколько лет. Но…

Кэсси сжала запястье Дэвида. Ее глаза ярко сияли.

– Дейви, ты всегда говорил, что я умней тебя. Помнишь? Так вот послушай. Оставь прошлое в покое. Забудь, что повидался со мной, хорошо?

– Но разве для тебя ничего не значит семья, совсем ничего?

Дэвид попытался удержать руку Кэсси, однако она высвободила ее и встала.

– Да, мой дорогой, кое-что значит. Семья для меня означает боль и страдания, и с этим очень крепко связан ты. Живи, сколько тебе отпущено судьбой, и радуйся. – Кэсси поправила большой яркий шарф, не глядя на Дэвида. Голос у нее дрожал, но она решительно произнесла: – Да будет так, Дейви. Благослови тебя бог.

Карен

Карен Винтер сидела за маникюрным столиком, а девушка-маникюрша держала ее пальцы и удаляла кутикулу. За окном со свинцово-серого неба непрерывно лил дождь, и из-за этого золотистый батский камень[9], из которого были выстроены дома, казался скучным, грязным песчаником. Пешеходы торопливо проходили мимо маникюрного салона, их фигуры за запотевшим стеклом расплывались в тусклые пятна. Карен рассеянно смотрела на экран настенного телевизора, настроенного на музыкальный канал.

Приглашение принесли сегодня утром, когда она выходила из дома. Что все это означало? Черт побери, что задумала Марта? Верна ли ее догадка?.. Вообще-то Карен сначала действовала, а уж потом размышляла. Когда у них гостила ее падчерица Люси, она доводила Карен до бешенства. Люси валялась в постели чуть ли не до обеда, драматично вздыхала, говоря по телефону, с бешеной скоростью набирала тексты эсэмэс, а свои мудрые мысли записывала в книжечку, которую именовала дневником. На взгляд Карен, все это выглядело ужасно претенциозно. Потом Люси являлась в кухню в середине дня и сообщала, что совсем не выспалась, потому что «много думала». Карен, которая была всего на десять лет старше Люси, хотелось прошипеть: «А ты не могла «много думать» и при этом разгрузить посудомоечную машину?»

Большая поклонница мотивационных книг по психологической самопомощи, Карен знала, что главным принципом эффективной жизни, как о том написано в книге «7 навыков высокоэффективных людей», является поведенческая этика. Люси недоставало поведенческой этики. А у Карен она была, и поэтому… Ладно, замнем для ясности, как говорится.

Карен вздохнула. Корейли посмотрела на нее.

– Все хорошо, мисс?

– Да.

В маникюрном салоне было тепло, уютно, многолюдно. До Карен доносились обрывки непринужденной болтовни женщин. В «Marks & Spencer» – распродажа одежды, чей-то ребенок отказывается есть спагетти, кто-то отправляется на Минорку[10] по системе «все включено».

– Я вчера плоховато спала, – добавила Карен неведомо почему.

– Ох. Нехорошо. А почему?

Корейли помассировала руки Карен, нанесла крем и старательно втерла его в кожу.

Карен мучительно хотелось почесать щеки – она так делала с детства, попадая в неловкую ситуацию.



– Так, по семейным обстоятельствам.

– О, семья… – Корейли кашлянула.

Карен улыбнулась.

– Моя свекровь устраивает вечеринку. А мне не очень туда хочется. Понимаешь?

– Конечно, понимаю. – Корейли сделала большие глаза. – А где они живут?

– К югу отсюда. Их поместье называется… Винтерфолд.

Карен посмотрела на Корейли, ожидая, что та узнает название и как-то отреагирует. Реакции не последовало.

Впрочем, с какой стати этой девушке знать про Винтерфолд? Да, люди произносили «Винтерфолд» негромко и торжественно – так произносят слова типа «королева» или «Национальный фонд». Винтеры были знамениты, они знали всех на много миль вокруг, их приемы считались легендарными, и все благодаря Марте. У нее в шкафу лежало множество шерстяных одеял для летних пикников. Она готовила терновый джин, мариновала зеленые помидоры, шила флажки для дней рождения, помнила обо всех годовщинах и приносила родителям новорожденных детей круглую лазанью. При этом она не задерживалась, не квохтала над младенцем – просто отдавала лазанью и уходила. Марта не стремилась стать лучшей подругой; она просто делала так, чтобы ты чувствовал себя как дома. Она умела слушать.

Единственная попытка Карен сотворить что-то подобное – фуршет в канун Нового года дома у них с Биллом – с треском провалилась. Сьюзен Тэлбот, которая заведовала в деревне магазином и почтой под одной крышей и с которой, следовательно, нужно было обращаться мило и ласково, а не то Винтер-Стоук скатился бы в средневековье, слишком низко наклонилась к шведской рождественской горке со свечами, которую Карен смастерила по инструкции, взятой из журнала… Словом, у Сьюзен загорелись волосы. И все было безнадежно испорчено. Их дом оказался слишком мал для тридцати гостей, а запах жженых волос не желал уходить даже после того, как были открыты нараспашку все окна и двери.

«Так похоже на нас с Биллом!» – подумала Карен. Они не умели хорошо «развлекать». По крайней мере дочка Билла привносила в дом немного жизни, хотя была неаккуратна, горласта и прыгуча, как Тигра[11]. Глядя на Люси, Билл улыбался. Когда она гостила у Билла и Карен, к ним начинали заглядывать гости. Девочка потрясающе соединила в себе качества бабушки и дедушки. Как Дэвид, она излучала тепло. Как Марта, она могла сотворить нечто из печеной картошки и упаковки ветчины и превратить это в восхитительный зимний ужин, и потом рекой текло вино, а от шума и смеха дом расцветал, словно пустыня после дождя… Карен купила Сьюзен купоны в салон красоты «Tony & Guy», чтобы извиниться за новогодний конфуз, но Сьюзен жутко обиделась. Если бы в происшествии со Сьюзен была виновата Люси, она бы сделала так, что через несколько секунд все бы уже весело хохотали и выпивали, а Сьюзен Тэлбот ушла бы домой обласканная вниманием и благодарная за бесплатную стрижку.

Потом, когда они легли спать, Карен сердито сказала Биллу: «Не сомневаюсь: у твоих родителей на вечеринке такого ужаса не случилось бы ни за что».

Билл рассмеялся.

«Еще до тебя у нас случилась «Катастрофа летнего праздника».

«Что?»

«О, много лет назад. Наш пес, Хэдли… – Билл улыбнулся, помолчал и добавил: – На самом деле все было ужасно. Но гости остались до трех часов ночи, невзирая на дождь. И даже конгу[12] отплясывали, если мне память не изменяет».

Хотя ей до смерти хотелось узнать, что именно стряслось на том празднике, Карен отвернулась от мужа и сделала вид, будто засыпает. У них была вечеринка, случилось что-то кошмарное, и тем не менее это тоже стало поводом для веселья… Винтеры во всей красе!

Может, тогда их брак и дал трещину… Впрочем, этого, конечно, никто не замечал. Карен ненавидела себя за то, что недолюбливает свекра и свекровь, однако ничего не могла с собой поделать. В конце концов, Винтерфолд – всего лишь усадьба, а не храм. И Винтеры всего лишь семейство.

– Моей свекрови исполняется восемьдесят лет. У нее красивый дом, – сказала Карен маникюрше. – Не так далеко отсюда. И вот… они устраивают семейный праздник.

– Это же хорошо, – спокойно отозвалась Корейли. – Почему вы не хотите к ним ехать?

У Карен на скулах заходили желваки.

– Потому что… мы очень разные. Мне там не по себе.

Карен даже фамилии Корейли не знала, не знала, где она живет, но эти слова было проще сказать ей, чем мужу. Она уже четыре года была замужем за Биллом и знала каждую родинку и веснушку на его стройном теле. Знала, какую он любит яичницу и что он имеет в виду, когда на пятнадцать разных ладов произносит «гм-м-м», а вот как сказать ему об этом – не знала. «Мне там не по себе».

– Не по себе?

Ловкие пальцы Корейли сжали мелкие косточки в кисти руки Карен. Она вздрогнула.

– Будто бы… мне там не место. Ладно, пустяки.

– Вы чувствуете себя глупой с ними рядом. Понимаю. – Корейли взяла со стойки рядом со столиком флакончик с бесцветным лаком для ногтей и встряхнула его.

Карен изумленно уставилась на флакончик.

– Что-то в этом духе.

Карен представила себе, какое было бы лицо у Марты, услышь она ее слова. А знала ли Марта о том, как себя чувствовала Карен? А Билл знал? Или его безумная сестрица, чокнутая Флоренс? Флоренс практически не замечала Карен, словно ее не существовало. Карен еле слышно рассмеялась. Она вспомнила, как они познакомились с Биллом и он сказал ей, что у него есть сестра, изучающая искусствоведение.

«Она весь день просто смотрит на картины? Правда? Такая у нее работа

«Да, боюсь, что так», – ответил Билл таким тоном, словно Карен сказала что-то смешное, и она покраснела. Спокойный мужчина, который был – на сколько же? – лет на десять старше ее, до странности красивый и вежливый. Карен хотелось разговаривать с ним только ради того, чтобы слышать его мягкий голос и видеть, как светятся глаза, когда он смотрит на нее. А она при первой же встрече выставила себя дурой.

Забавно было вспоминать об их первой встрече. Тогда Карен подумала: «Он мог бы стать отцом моих детей». Она в одно мгновение со всей полнотой ощутила, что нашла надежного, спокойного, веселого и доброго человека. Только с возрастом Карен ошиблась – Билл оказался старше ее на семнадцать лет, он почти что в отцы ей годился. Он был двадцать лет женат, у него была дочь-подросток. Довольно серьезная ошибка. «И вот теперь мне приходится за это платить, – подумала она. – Я плачу за то, что мне среди них не место».

Карен услышала жужжание мобильного телефона – пришло текстовое сообщение. Она опустила глаза, посмотрела на сумочку. Ее руки были в плену.

– А можно мне покрыть ногти лаком другого цвета? Не хочу бесцветный.

– Отлично. Какой цвет вы хотите?

Корейли указала на стойку у нее за спиной, где многоцветными рядами выстроились бутылочки с лаком, похожие на конфеты. Карен кивнула.

– «Пятая авеню», пожалуйста. Третий с конца.

Корейли обернулась и взяла с полки третью бутылочку с краю. Повернула к себе донышком.

– Точно, «Пятая авеню». А вы как догадались?

– Просто знаю, – пожала плечами Карен.

– Яркий, сексуально-красный цвет. – Корейли притянула к себе тонкую загорелую руку Карен и отвинтила колпачок флакончика с лаком. – Куда-то собираетесь вечером?

– Нет, – ответила Карен. – Останемся дома.

– Ага! – улыбнулась Корейли. – Хотите хорошо выглядеть, да? Вечерок с муженьком.

– Что-то вроде того. – Карен вымученно улыбнулась.

Флоренс

– О господи, – пробормотала Флоренс Винтер, торопливо шагая по улице и на ходу засовывая приглашение во вместительную, но туго набитую соломенную сумку. – Что же это значит?

Она расстроилась. Приглашение упало на холодные плитки пола в прихожей, когда она пила кофе. Много лет назад ее брат Билл шутил: мол, она потому поехала учиться в Италию, чтобы там пить кофе, сколько душе угодно. Вскоре он шутить на эту тему прекратил – ведь Флоренс жила в Италии уже двадцать лет. К тому ж теперь во Флоренции повсюду встречались либо пабы наподобие ирландских – итальянцы на них просто помешались, либо безликие пиццерии, обслуживающие непрерывно вращающуюся карусель японских, американских, французских и немецких туристов. Где выпить приличный кофе?

Флоренс уже не так комплексовала из-за того, что самыми ужасными туристами зачастую оказывались англичане. Они были то жирными и раздраженными из-за того, что им приходится находиться в этой битком набитой культурой, но почти лишенной развлечений дыре, то, наоборот, отчаянно пытались выставить себя итальянцами. При этом они размахивали руками, тараторили что-то типа «grazie mille,», «il conto» и «por favore»[13], будто вот это и превращало их в итальянцев и будто каждый официант не говорил по-английски, потому что теперь без этого никак было не обойтись. Флоренс было то стыдно за свою родину, то печально за мир, в котором она обитала. Благородный цветок Возрождения, прекрасная Флоренция превращалась в город-призрак, в историко-тематический парк, наполненный стаями посетителей, которых подгоняли вперед розовые зонтики и микрофоны. И все же она любила Флоренцию всем сердцем.

Много лет назад, совсем маленькая, она спросила отца, почему ее назвали Флоренс.

«Потому что мы ездили во Флоренцию в свадебное путешествие и были там счастливы, – серьезно ответил ей Дэвид. – Я упросил твою маму пообещать, что, если у нас родится девочка, мы назовем ее Флоренс, чтобы она каждый день напоминала нам о том, как сильно мы были влюблены друг в друга».

«А почему же вы Дейзи так не назвали? Она же первой родилась?»

Отец рассмеялся.

«Ей это имя не годится. А тебе в самый раз».

И он поцеловал ее макушку.

В детстве лучшим подарком на день рождения Флоренс была поездка в Лондон с любимым отцом. В Лондоне они всегда проводили время одинаково. Сперва – Национальная галерея, где они любовались картинами эпохи Возрождения, а особенно «Благовещением» Фра Филиппо Липпи. Флоренс нравилась история о целомудренном монахе, который бежал из монастыря с золотоволосой монахиней. Она обожала спокойное и сосредоточенное лицо отца, когда тот смотрел на прекрасного кудрявого ангела, на изящный изгиб склоненной головы Марии, узнающей о своем предназначении.

«Самое прекрасное произведение искусства в мире», – говорил ее отец всякий раз, и всякий раз было видно, что эта картина его по-настоящему трогает.

Затем они пять минут шли пешком до Джермин-стрит и обедали в одном и том же старомодном ресторане «Brights», где официанты были ужасно чопорные, а столы прятались под белоснежно-белыми льняными скатертями. Флоренс здесь чувствовала себя очень взрослой. Она пила имбирное пиво из огромного хрустального бокала, ела стейк размером с ее голову и вела подобающие беседы с отцом. В кои-то веки – никаких разговоров об Уилбуре; все окружающие обязательно интересовались этой дурацкой собакой. А когда Флоренс была рядом с отцом, люди непременно желали узнать, не Дейзи ли она. Флоренс ужасно злилась. Дейзи это тоже пришлось бы не по вкусу, но злилась бы она не так сильно.

Во время этих обедов Флоренс могла спрашивать отца о чем угодно, поэтому он не говорил о такой скукотище, как капризы Дейзи, о девчонках в школе и спорте. А говорили они о том, что случалось увидеть отцу во время его путешествий, потому что он, когда был моложе, где только не побывал.

«Пока ты не женился на Ма и не родились все мы».

«Ма тоже ездила со мной. Мы оба были художниками и хотели увидеть мир. А потом родились все вы, мы переехали в Винтерфолд, и нам уже не очень-то хотелось куда-то ездить».

На самом деле Флоренс не понимала, зачем они перебрались в Винтерфолд, когда могли бы жить в Лондоне. Ее тянуло в Лондон, но стоило ей спросить отца, родившегося и выросшего в Лондоне, о его жизни здесь, как он неизменно отвечал: «Лондон мне никогда особо не нравился».

Напрямую о своем детстве он не рассказывал, не говорил ничего типа: «У твоей бабушки были голубые глаза» или «Мы жили на такой-то улице». Лишь туманно упоминал о событиях из своей жизни. Флоренс восхищалась отцом, и ей хотелось узнать о нем как можно больше. Она слышала рассказы отца о мистере Уилсоне, учителе рисования в школе, который разрешал Дэвиду оставаться после уроков и брать домой цветную бумагу и пастель. Рассказы о мальчишке, жившем на соседней улице, – он родился без носа. Отец утверждал, что это чистая правда. А еще – о том, как однажды отец сел на поезд до Бата, а потом несколько часов шел пешком, пока не увидел Винтерфолд и не дал себе слово, что когда-нибудь сюда вернется. В ту пору отец любил ходить пешком. Во время войны он ходил пешком в центр, на концерты в Национальную галерею. Все картины вывезли в пещеру в Уэльсе, зато в то время там играли на рояле. Как-то раз прозвучала сирена воздушной тревоги, и Дэвиду пришлось вместе с остальными несколько часов прятаться в подвале. Там были служащие из ближайших кварталов, молодые влюбленные, встречавшиеся во время ланча, старики-аристократы. Очень напуганные, они пели песни, а один старик-аристократ угостил Дэвида шоколадным батончиком.

Много лет спустя Флоренс побывала в Национальной галерее – она читала лекцию студентам перед картиной Учелло «Битва при Сан-Романо». Мысли у нее начали блуждать, и она вдруг осознала, что во время «Блица» ее отец был совсем маленьким, не старше девяти-десяти лет. Страшно было представить, что он в таком возрасте один ходил по улицам в разгар войны. Когда она потом заговорила с ним об этом, отец улыбнулся.

«Для своего возраста я был взрослым. А твое детство было безопасным, Фло».

«Чему я очень рада», – сказала она тогда. На самом деле, радовалась она, когда ей удавалось остаться наедине с книжкой, а еще лучше – сразу с несколькими книжками, и чтобы ей не мешали собаки, родители, и чтобы Дейзи не приставала.

А отец сказал: «Ну, так это же хорошо, верно?»

Флоренс часто гадала, не было ли ее детство чересчур безопасным. Сейчас, почти в пятьдесят, ей казалось, что надо бы покрепче встать на ноги, ухватиться за жизнь, а та все вернее ускользала от нее, как уходящий поезд. Маленькая девочка, которая была слишком высокого роста для отвергнутых ухажеров старшей сестры и которой хотелось только читать и смотреть на картины, стала профессором, сотрудником Британского колледжа истории искусств во Флоренции, автором двух монографий и соавтором еще нескольких книг, профессором лондонского Института искусств, иногда участвовала в радиопередачах, а в прошлом году ее пригласили в телешоу Мелвина Брэгга «В наше время». Впрочем, большую часть из того, что она там сказала, вырезали. Когда Флоренс нервничала, она начинала путаться в словах, и зачастую было невозможно уловить ее изначальную точку зрения. Когда она писала в одиночестве своей квартиры или просто размышляла, для нее все было совершенно ясно. Терялась она тогда, когда требовалось говорить вслух и общаться с людьми. Ей было трудно совладать с реальностью.

Когда Флоренс в последний раз побывала в Англии, в июле, ее пригласили на ужин в дом коллеги по Институту Курто, Джима Бакстона. В годы учебы в Оксфорде Джим был ее бойфрендом и остался добрым, хорошим другом. Он был женат на Амне, профессоре-исламисте из Университетского колледжа в Лондоне. Амна большую часть года проводила в жутко далеких местах типа Ташкента и говорила на шести разных языках. Флоренс, честно говоря, ее побаивалась. Они жили в Ислингтоне, недалеко от центра города, но из-за целого ряда несчастий, включающих разбитые очки и оторвавшуюся подметку, Флоренс приехала поздно и была смущена и растерянна. Когда Джим представил ее остальным гостям, одна из них, известный редактор из издательства «Penguin» по имени Сюзанна, привстала, пожала руку Флоренс и сказала: «О, знаменитая профессор Винтер! Мы слышали вас по радио, вы говорили о Мазаччо. В целом я с вами согласна, но что касается вашей трактовки «Изгнания Адама и Евы» – оно уж слишком упрощенное, если не сказать больше… О!»

Сюзанна изумленно воскликнула, поскольку Флоренс, державшая в руках холщовую сумку для книг, служившую ей дамской сумочкой, неведомо зачем низко наклонилась. При этом из карманов на пол высыпалась мелочь, Флоренс попятилась, полуоторванная подошва подвернулась, и она едва не упала. Флоренс ушла в туалет на нижнем этаже и просидела там пять минут, понимая, что следовало бы извиниться за опоздание. Сказать про разбитые очки, и как из-за этого она села не на тот автобус, и что из-за оторванной подошвы она шла медленно… Вот только не удавалось придумать, как же все-таки поизящнее извиниться, чтобы неловкий момент был забыт.

Когда Флоренс вышла из туалета, все уже перешли в столовую. Она села за стол, и другие гости на нее особо внимания не обращали. А она бы почти что предпочла, чтобы эта редакторша Сюзанна и в самом деле сочла ее чокнутой. Пусть бы вообще все сочли ее чокнутой. Тогда не обязательно заморачиваться, хитро выпутываясь из ситуаций, связанных с общением с людьми.

На следующий день Флоренс зашла в кабинет Джима.

«Извини меня за вчерашнее, Джим. Прости, что я надолго застряла в туалете. Я была слегка не в себе. И мой ботинок тоже. Хо-хо».

А Джим с улыбкой ответил: «Не переживай. Сюзанна жуткая. Испортила весь вечер, можно сказать».


Этот вопрос преследовал ее неотступно. Какой же детали не хватало в головоломке? Она точно знала, что эта деталь существует, но никак не могла ее разглядеть. Неужели она зря потратила последние двадцать лет, глядя на одни и те же картины, разрабатывая одни и те же мысли, при этом не придя ни к каким ценным выводам? Она просто тасовала свои мнения, раскидывала их по журналам, книгам и группам студентов. Разве не за то же самое платят банкирам, перекладывающим деньги из одной пачки в другую? Флоренс любила Флоренцию, но не по одной ли единственной причине она жила здесь – ради мужчины, которому было абсолютно все равно, существует она на светеили нет?

«Нет, – говорила она себе в те мгновения, когда была повеселее, – ему не все равно. Не все равно».

Флоренс торопливо прошагала по мосту Понте Санта-Тринита, почти не глядя на туристов, что толпились на мосту Понте-Веккьо между крошечных магазинчиков. Флоренс удавалось блокировать современный мир, отключаться от него – пожалуй, даже слишком успешно. Если бы на мосту появился Лоренцо Великолепный верхом на коне и спросил у Флоренс на восхитительном итальянском эпохи Возрождения, не согласна ли она сопроводить его в палаццо, чтобы там полакомиться жареным диким вепрем, она бы не удивилась.

Она так увлеклась, представляя себе, как оделся бы Лоренцо де Медичи в будний день для прогулки по городу – а он действительно ходил по городу и именно поэтому был великим государственным деятелем, по-настоящему Великолепным, – она ушла в такие глубокие раздумья, что, свернув на улицу к колледжу, оступилась и рухнула на мостовую со странным чувством – наверное, так пьяный человек теряет ощущение собственного тела.

– Attento![14] Синьора, осторожнее, пожалуйста! – прозвучал сердитый голос, от которого у Флоренс часто забилось сердце.

Она лежала на мостовой, шевеля руками и ногами, словно перевернувшийся на спину жук.

– О, это вы. Ради бога, смотрите под ноги, ладно?

Флоренс сама поднялась, а Питер Коннолли с такой силой оторвал от своей ноги кожаные ремешки ее сумки, что Флоренс едва не вскрикнула.

– О господи, – пробормотала она, глядя вокруг. – Где мои очки?

– Понятия не имею. – Питер потирал ногу. – Жутко больно, Флоренс. Вы…

Он умолк и огляделся.

На них с любопытством смотрели подходившие к колледжу студенты. Как же – романтичный, слегка эксцентричный, но все еще производивший впечатление профессор Коннолли, автор бестселлера об эпохе Возрождения, на основании которого историю Медичи превратили в «мыльную оперу» в сериале BBC. Он был знаменит, этот сериал смотрели мамочки студентов! А рядом – чудачка, профессор Винтер: волосы растрепаны, ищет очки. Пластиковая оправа потрескалась, тонкие проволочные дужки зачастую слетали с ушей, когда она наклонялась. Кто-то видел, как на прошлой неделе, проходя мимо Уффици, Винтер распевала какую-то песню группы «Queen». Довольно громко.

У Флоренс закружилась голова. Она смущенно посмотрела на Питера и отбросила с лица прядь волос. Он сильно изменился после выхода этой треклятой книжки – похоже, с упоением слушал голоса сирен Славы. Книжка подавала все легко и стильно, академично приглаженно – как любят на телевидении. Но как же Питер стал не похож на кудрявого, чуточку разочарованного мужчину, которого Флоренс когда-то узнала и полюбила – полюбила так сильно, что…

– Вот… – Профессор Коннолли поднял сумку Флоренс и повесил ей на плечо.

– Ха-ха! Отпустите меня, профессор Коннолли! – громко проговорила Флоренс, прижав руку к груди.

Слетавшие с ее языка шутки всегда выходили совершенно нелепыми. И, как водится, она жутко выглядела. Чокнутая старая карга, в которую никто никогда не был влюблен, а уж тем более профессор Коннолли – единственный из всех людей, кому она надеялась открыть душу.

Профессор наклонился и что-то подобрал с мостовой.

– Вы уронили, – сказал он, с любопытством устремив взгляд на листок бумаги. – Симпатичное приглашение. От вашей родни? Своеобразный способ приглашать гостей на праздник. А что означает последняя фраза?

Флоренс осторожно взяла письмо из руки Коннолли и прикусила губу.

– Спасибо. Приглашение от родителей. Понятия не имею, что это значит. Видимо, чтобы узнать, придется слетать домой.

– Снова покидаете Флоренцию? – с едва заметной улыбкой произнес Коннолли. – Мы начинаем осваивать искусство скучать по вам.

Он качнулся с носка на пятку и приподнял воображаемую шляпу.

– А разве… разве я вам зачем-то нужна, Пи… профессор?

Коннолли одарил Флоренс взглядом, полным искреннего изумления.

– Боже, нет. С чего вы взяли?

Еще шуточка, еще одна маленькая издевка. Флоренс к этому привыкла. Она знала его секрет и была рада хранить его до следующего раза, когда у Питера возникнет потребность прибегнуть к ее услугам. Флоренс склонила голову, словно дама, прощающаяся с рыцарем.

– Что ж, вынуждена проститься с вами, хотя и не навсегда, – произнесла она изысканную фразу. Увы, и это у нее получилось кое-как.

Коннолли направился к двери-турникету, даже не попрощавшись. Флоренс захромала ко входу. Держа в руке письмо, она непроизвольно бросила взгляд на него и снова удивилась. Ма хотела, чтобы они все вернулись домой.

Зачем? Что-то с отцом? Или с Дейзи?

А потом Флоренс вдруг поняла, что знает зачем.

Джо

Джо Торн всем весом навалился на дубовую барную стойку и скрестил руки на груди. Середина утра, середина недели. Он ожидал, что паб будет… ну, если не битком набит, то, по крайней мере, сюда заглянет несколько завсегдатаев, закажут по пинте пива, а может, на ланч явится и парочка ранних пташек. Увы. Дуб, в честь которого именовался бар, отбрасывал угрюмую тень. Огонь в камине не развели – было еще не настолько холодно. Миски со свиными отбивными с хрустящей корочкой, собственноручно пожаренные и нарезанные Джо, стояли на стойке нетронутые. Бочонки с пивом были полны, бокалы сверкали.

А в баре – ни души.

Шейла Купер, владелица бара, появилась на пороге кладовой.

– Не стой сложа руки, Джо, – проговорила она, шутливо хлопнув Джо кухонным полотенцем. – Никто не захочет зайти в паб, если заглянут и увидят, что ты рычишь на них, как свирепый медведь. Пойди-ка лучше порежь хлеб. Я тебя еще час назад попросила.

– Да зачем? – проворчал Джо уныло, однако послушался и вошел в небольшую кухню.

Он взял свежеиспеченный батон дрожжевого хлеба и взвесил в руках. Джо любил хлеб, его запах и текстуру. Любил пружинящую мягкость свежеприготовленного теста, любил хлопнуть ладонью по низу только что вынутого из печи каравая и услышать приятный звук, похожий на удар барабана. Ему нравилось, что в домашнем хлебе запечена любовь и забота – нечто вроде новой жизни. Джо принялся отрезать тонкие, ровные куски хлеба, держа нож крепкими пальцами. «Для кого я это делаю? – думал он. – Какой в этом прок?»

Шесть месяцев назад Джо покинул Йоркшир, Джейми и свой дом, чтобы приехать сюда и начать работать на Шейлу. Пятнадцать лет она проработала в Лондоне в разных ресторанах, а в прошлом году вернулась на родину, в Винтер-Стоук, с кое-какой наличностью в карманах и мечтой возродить «Дуб». Ей хотелось сделать этот паб лучшим заведением в Сомерсете, где можно было поесть, но чтобы «Дуб» при этом остался хорошим местным пабом. «Получше «Спортсмена» в Уитстейбле, получше «Звезды» в Хэроуме. «Хочу обзавестись мишленовской звездой» – так сказала Шейла Джо, и у Джо чаще забилось сердце. Он поверил этой женщине и, хотя совсем не был с ней знаком, почему-то не усомнился, что у нее все получится. А Джо, с его послужным списком, был самым подходящим кандидатом на должность повара. На собеседовании он приготовил для Шейлы свиное брюшко с фенхелем, азиатские паровые булочки, ремулад с капустой и тройной карамелизированный десерт: мороженое с попкорном, крем-карамель с ирисом и компот с маршмэллоу. Сам он не был таким уж любителем карамели с морской солью, но по телефонному разговору с Шейлой понял, что ей нравятся модные блюда.

Джо согласился на предложение, потому что доверял Шейле. Он не мог отказаться, от таких шансов не отказываются, да и вообще настала пора покинуть Йоркшир. Если бы не Джейми, Джо уехал бы давным-давно. Да, тот ресторан имел мишленовскую звезду, но там он научился всему, чему хотел. Шеф-повар ресторана был психопатом, закоренелым консерватором, и работа там не приносила удовольствия – больше приходилось заботиться о красоте оформления блюд и своевременном приготовлении, нежели о бережной выпечке и готовке с любовью. Джо готовил еду, чтобы радовать людей, а не слышать, как они обмирают от восторга, видя настурции в салате или вкушая сорбет, приправленный сумахом. Да мало ли всяких глупостей в наши дни приходилось творить, чтобы прослыть крутым молодым шеф-поваром!

Джо хотелось работать в заведении, крепко ушедшем корнями в народ. Ему хотелось видеть стариков-завсегдатаев, которые за кружкой пива вспоминают войну, а еще – чтобы одинокие люди заходили почитать газету. Чтобы ресторан был местом свиданий, годовщин, свадеб, поминок. Словом – чтобы все были как одна семья. Джо представлял себе развеселые компании за стойкой, и чтобы вечером люди пели песни, а он бы подавал им вкусную, с любовью приготовленную еду. Такую еду, которая людей объединяет и радует. А Джо готовил самую лучшую еду, какая только…

Но так не получилось. Прошло шесть месяцев, а весь народ до сих пор ходил в «Зеленого человечка» – паб, расположенный дальше по главной улице. В «Зеленом человечке» можно было смотреть «Sky Sports»[15], там лежали велюровые ковры, а у двери валялись горы окурков, которые никто не думал выметать. Подавали там чипсы с ароматом маринованных огурцов и зачерствевшее печенье, а по субботам почти регулярно случались драки. Короче, та еще дыра. Но почему-то именно туда тянуло жителей Винтер-Стоука и окрестностей. «Дуб» был закрыт слишком долго, а изменить привычки людей очень непросто.

У Шейлы оставалось еще несколько месяцев; если к Рождеству дела не пойдут на лад, она запросто сможет сказать Джо, что они безработные. Ей придется продать паб, а Джо, образно говоря, вылетит на улицу, и тогда ему останется только одно – уехать к матери, в Пикеринг. В последние несколько недель дела шли так, что этот вариант выглядел вполне вероятным. Впрочем, Джо скучал по дому, по матери и сестре – скучал сильнее, чем сам ожидал. Однако больше всего он тосковал по Джейми.

Порой, когда Джо думал о Джейми, он был почти готов собрать вещи и рвануть в Йоркшир. Так случалось, когда он вспоминал его курчавые светлые волосы и темные круги под глазами, и красное родимое пятнышко над верхней губой малыша, и слова, от которых у Джо разрывалось сердце: «Когда я вырасту, пап, я буду жить на Луне. А ты будешь ко мне приезжать по такой длиннющей трубе, которую тогда построят, ладно?»

И чем больше Джо старался не думать о сыне, тем хуже ему становилось. Теперь он знал, что, глядя на фотографии Джейми на экране смартфона, он его к себе не приблизит. По идее, Джо мог встречаться с Джейми раз в месяц, однако получалось не всегда. То Джемма отправлялась в отпуск в Турцию, то был день рождения у лучшего друга Джейми, то школьная экскурсия заканчивалась слишком поздно, и Джейми не мог приехать в Сомерсет, или Джо не мог взять его к своей матери в Пикеринг. Беда была в том – и Джо это отчетливо осознавал, – что со временем все станет только хуже, потому что Джейми не будет жить с ним постоянно. Конечно, не будет, он должен жить с мамой. Но Джо тосковал по нему, и стоило ему вспомнить о сыне, как у него словно прищепкой сжимали сердце, а в носу щипало, и глаза заволакивали слезы. Тогда он сглатывал слюну, опускал голову и молился за Джейми и за все, чем бы его сын ни занимался. Играл на переменке, рисовал за маленьким столиком, или возился на полу с игрушечными динозаврами, или танцевал под песню «Телефон», которую пела Леди Гага. Джейми что угодно мог делать под эту песенку.

– Джо! Джо? – донесся голос Шейлы.

– Почти закончил. – Джо сморгнул слезы и утер лоб тыльной стороной ладони. – Почти закончил.

– Нет. Я не про хлеб. Тебя миссис Винтер спрашивает.

Джо вздрогнул и мгновенно вернулся в настоящее. Нож выскользнул из руки, лезвие угодило по пальцу и рассекло его. Все произошло словно в замедленной съемке: Джо почувствовал, а самое паршивое – увидел, как мелькнула перед глазами белая твердая кость. Почти без интереса он наблюдал за тем, как длинная толстая линия окрасилась кровью, черно-красная кровь хлынула из раны, причем ее было очень много, и белая форменная одежда Джо покрылась алыми пятнами.

Шейла вскрикнула:

– Что за… О, Джо, милый, что ты натворил!

Джо поднял вверх залитую кровью руку. Обмотал ее полотенцем. В этот момент наконец пришла сильная боль. Он улыбнулся, у него слегка закружилась голова.

– Дурак я. Прости. Ты меня напугала. Миссис Винтер… Она в баре?

– Ничего, я ей скажу…

– Нет. – Джо покрепче затянул узел на полотенце. – Никому не отказывай, а уж особенно – из таких людей.

И он следом за Шейлой вышел из кухни.

– Здравствуйте, Джо. – Марта Винтер бросила взгляд на окровавленное полотенце. – О господи, что у вас с пальцем?

– Производственная травма. – Джо снова ощутил пульсирующую боль. – Чем могу помочь?

– С вами точно все в порядке?

Джо кивнул. Марта посмотрела на него немного неуверенно.

– Хотела с вами поговорить… Мне интересно, сможете ли вы приготовить угощение для праздника, который состоится у нас в ноябре. В пятницу будет фуршет, и понадобятся канапе для пятидесяти гостей.

Чуть хрипловатый, начисто лишенный акцента голос подействовал на Джо успокаивающе.

– Что ж, отлично. – Он начал мысленно подсчитывать, во что Марте Винтер обойдутся канапе на пятьдесят человек. – Не проблема.

– А потом еще обед в субботу. – Марта немного помедлила. – Главное торжество.

– А в субботу сколько человек?

– Только семья. Семеро, я полагаю.

Винтеры в этих краях были знаменитостями, и Джо всегда казалось, что семья у них побольше. Он с любопытством произнес:

– Я думал, родня у вас многочисленная.

– Верно. Нас было около двадцати, – ответила Марта. – Но я всех убила и закопала в саду.

– Оставшихся проще накормить, – сказал Джо, и они оба смущенно улыбнулись.

– Дэвид говорит, что вы потрясающий повар.

– Он слишком добр.

Дэвид Винтер иногда заглядывал в паб выпить виски. Джо он очень нравился. Практически только с ним и удавалось по-настоящему поговорить.

– Да, он хороший человек. И к еде относится серьезно, – улыбнулась Марта.

– Это я знаю, – кивнул Джо. – Никогда не видел, чтобы кто-то так быстро ел пирог.

По улыбающемуся лицу Марты пробежала тень.

– В общем, он посоветовал заранее предложить вам работу на нашем празднике. Он опасается, что вы скоро уедете. – Марта оперлась локтями о стойку. – Дайте нам шанс, хорошо?

Джо замер.

– Я вовсе не… Мне тут очень нравится, миссис Винтер.

– Давайте без формальностей, ладно? – поморщилась Марта. – Я лишь хотела сказать, что понимаю, как вам непросто. Когда я только приехала сюда, я тут никого не знала. Я тогда была болтушкой-кокни и думала, что здесь сущее захолустье. Дыра, одним словом.

Джо не мог поверить, что миссис Винтер когда-то была кокни.

– Так вы из Лондона?

– Да, из Бермондси. Когда началась война, меня эвакуировали, и… – Она махнула рукой. – Ладно, не будем. Я понимаю, вам здесь тяжело. Но люди в этих краях хорошие. Просто нужно время.

У Джо кружилась голова, а палец так пульсировал, что, казалось, вот-вот лопнет.

– Да, конечно. – Пытаясь сосредоточиться, Джо взял со стойки ручку и неловко сжал ее пальцами правой руки. – Давайте я напишу вам расценки.

– Вы левша? Господи, а вы левую руку поранили… Я тоже левша, и Дэвид. Все самые достойные люди – левши. И моя внучка Кэт тоже. Она живет в Париже. – Марта торопливо добавила: – Она вам понравится. Надеюсь, она приедет на наш праздник. Я ее давно, очень давно не видела.

Джо попытался кивнуть и поморщился от боли. Она была права. Нет, левая!.. Смешно!

– Что ж, я рад за вас. Так о чем мы… – Боль от порезанного пальца растеклась по всему телу. – Простите…

– Похоже, у вас очень сильное кровотечение, – сказала Марта.

Она взяла его за руку, и прикосновение ее теплой кожи подействовало на Джо почти опьяняюще. Зеленые глаза Марты излучали сочувствие. Голова закружилась еще сильнее.

– Думаю, лучше отвезти вас к Биллу – на всякий случай.

– Нет… я не хотел бы… Нет-нет, не волнуйтесь… – Все перед ним вдруг закачалось. Джо ухватился за поручень стойки правой рукой и сглотнул сдавивший горло ком. – Я сейчас, сейчас, мне только надо…

Пол начал подниматься вверх, веки жутко отяжелели. Когда у Джо подкосились ноги, он увидел лицо Марты – изумленное и встревоженное, и ее губы в форме буквы «О». А потом перед глазами все медленно почернело.

Кэт

Вечно она опаздывала. Вечно ей нужно было куда-то бежать. Кэт торопливо шагала по рынку мимо бесконечных кричаще-красных цикламенов, узловатых гераней с потускневшими цветами, кустиков с яркими оранжевыми ягодками. Когда работаешь на цветочном рынке, обязательно замечаешь смену времен года. Кэт каждый год страшилась прихода зимы – ведь нужно было целый день стоять под открытым небом и неотвратимо замерзать. Но в первую неделю сентября все еще царило лето; туристы по-прежнему заполоняли узкие улочки острова Сите и двигались медленно, словно зомби, опустив голову и пялясь на экраны своих смартфонов.

Кэт шла по узкому пешеходному мосту у подножия Нотр-Дама, пробираясь через толпу. Всегдашняя группа джазовых музыкантов играла печальную ритмичную версию песенки «There’s a Small Hotel»[16], и Кэт немного замедлила шаг. Это была одна из любимых песен ее бабушки. Она напевала ее по вечерам, расхаживая по кухне с кружкой чая в руке.

– Привет, англичанка! – крикнул один из музыкантов, когда Кэт проходила мимо.

Кэт сделала большие глаза. Она столько лет тут прожила, а все еще оставалась «англичанкой» – и это притом, что по-французски говорила получше прочих. В Париже парижанин не вопил направо и налево о том, что он француз. Это было бы outré[17]. И все же сквозило здесь нечто такое, особая утонченность, отношение к жизни… Кэт утешила себя тем, что теперь ее и за француженку принимали. Она была стройной – стройной по-французски, а не за счет особых стараний: просто она не так много ела. Ее темно-серые глаза прятались под сдобренными муссом для волос прядями густой черно-каштановой гривы. Из дорогих вещей на ней были только ярко-красные «балетки» от «Ланвин», которые купил Оливер в ту пору, когда у них все было хорошо. Несколько месяцев назад Кэт пыталась продать их на eBay, потому что отчаянно были нужны деньги. Ведь глупо носить обувь за триста фунтов, когда тебе на сэндвич денег не хватает. Но на одной туфельке имелось пятно от оливкового масла – напоминание о происшествии с Люком, и покупательница отказалась брать «балетки», когда Кэт по-честному показала ей пятнышко. И Кэт была рада, что туфли остались у нее, потому что они были красивые – блестящие, кораллово-красные. Она и не думала, что обувь способна приносить такую радость. Как все настоящие модницы, даже бывшие, Кэт презирала культ лейблов. «Вот, посмотри, у меня на солнечных очках крупными буквами написано «GUCCI», а значит, у меня водятся денежки». И все-таки стоило ей глянуть на свои красивые красные туфельки, и она не могла удержаться от улыбки, даже когда день был особенно паршивым, а улыбка вымученной. Это удивляло и утешало Кэт – убедиться, что она еще умеет испытывать радость. Хотя думала, что эта способность у нее напрочь растоптана.

Кэт быстро шагала по главной улице острова Сен-Луи. Ее гибкая фигурка ловко лавировала в перемещающейся по улице толпе туристов, глазеющих на витрины boulangerie[18] и fromagerie[19]. Кэт видела очередь у дверей «Berthillon» – знаменитого glacerie[20], где стояли сверкающие мраморные столики. Кэт любила «Berthillon». Она понимала, что ходить туда – это абсолютно и бесповоротно по-туристически, но порой, когда ей невыносимо хотелось полакомиться, когда над двумя островами сгущался туман и Кэт становилось особенно тоскливо, в обеденный перерыв она перебегала через мост и заказывала крошечную чашечку расплавленного горького шоколада, которую подавали с желтыми сливками в маленьком сливочнике из полированного серебра. Увы, финансы не позволяли делать это часто, и уже больше года Кэт сюда не ходила – с тех пор, как перестала получать деньги от Оливье.

Она зашла в продуктовый магазин за углом дома, где жила, чтобы купить вермут. Вермут был умопомрачительно дорогой – но на острове Сен-Луи все было умопомрачительно дорогое, и к тому же Кэт покупала вермут не для себя, а для мадам Пулен. «На хорошее денег жалеть нельзя» – таков был девиз мадам Пулен, хотя она тщательнейшим образом пересчитывала все деньги, что давала Кэт, да и ничем с ней не делилась. Это было определено четко и ясно. За покупками для себя Кэт ходила в «Lidi» или «Franprix»[21]. Ожидая, когда продавец принесет ей бутылку, Кэт улыбнулась, глядя на ряды баночек с дижонской горчицей. Вот что делало Париж цивилизованным, несмотря на многое, что в нем могло раздражать. В маленьком продуктовом магазинчике можно было обнаружить пять разных сортов дижонской горчицы. Moutarde de Dijon, mais bien sûr[22].


– Bonsoir, Madame.

– Ah, bonsoir, Catherine. Ça va?

– Ça va bien, merci, Madame. J’ai prix le vermouth. Je vous offre un verre?

– Oui, oui[23].

Старушка, сидевшая в кресле-качалке, громко захохотала. Кэт торопливо поставила завернутую в бумагу бутылку на огромный старинный буфет. Если она сразу задаст вопрос, который ей отчаянно хотелось задать, мадам Пулен рассердится. А если подождать минутку, она будет довольна.

Кэт сделала вдох, взяла с полочки стакан и проговорила:

– Ваше лекарство, мадам, – я его заберу в аптеке завтра, хорошо?

– Конечно. – Мадам Пулен загасила сигарету. – Только на этот раз пусть все тщательно проверят. От неверной дозировки мне делается дурно. Просто совсем дурно. Дозировка должна быть правильная. – Она закурила новую сигарету. – Можешь налить мне вермута, пока ты снова не умчалась? Разумеется, я понимаю, ты жутко занята, но все-таки…

– Конечно, – отозвалась Кэт, стараясь не улыбнуться. Когда она впервые вошла в квартиру мадам Пулен с видом на Сену и дальше на юг, на Латинский квартал, она была потрясена простором комнат, деревянными стропилами, старыми ставнями с резными железными ручками, чугунной решеткой балкона. А теперь на туалетном столике красного дерева (из Виши, приобретенном при таинственных обстоятельствах отцом мадам Пулен, трусом и предателем, о котором она если и говорила, то потом обязательно сплевывала в пепельницу) лежали только сигареты с ментолом, стояла пепельница и бутылка с сиропом от кашля. Собственно, эти предметы, как часто отмечала Кэт, в большой степени характеризовали ее квартирную хозяйку.

– Много покупателей было сегодня? – Мадам Пулен потянулась в кресле-качалке, сжала и разжала крючковатые пальцы длинных рук.

– На рынке народа было много. А у нас не сказать. Анри озабочен.

– Еще бы ему не быть озабоченным. Теперь, когда всем заправляет этот тупица, мы обречены. Не думала, что увижу, как погибает социализм. Когда я была маленькая, мы бы такого человека назвали фашистом. Ха!

Мадам Пулен погрузилась в приступ кашля. Кэт принесла ей стакан воды, а в другой стакан налила вермут, то и дело взволнованно прислушиваясь к другим признакам жизни в квартире. Но, увы, ничего не услышала.

Постепенно кашель утих. Мадам Пулен оттолкнула стакан воды и потянулась за вермутом. Кэт дала ей таблетки, и старушка приняла их, одну за другой, вздыхая перед каждой, а после каждой удушливо кашляя. Так происходило каждый вечер последние три года. Оливье пару раз видел мадам Пулен и терпеть ее не мог. Он говорил, что все это притворство, что она придуривается. Еще говорил, что мадам Пулен и ее родня были коллаборационистами. Откуда ему это известно, Кэт понятия не имела, но самую большую bête noir[24] Оливье питал к притворщикам.

Не думай об Оливье. Один… два… три… Желая отвлечься, Кэт обвела взглядом комнату и стала считать предметы. Теперь она знала, что делать. Когда в ее мысли вторгался Оливье, а это случалось слишком часто, она начинала вращать карусель из разных предметов, иначе просто сошла бы с ума и так рассвирепела, что от злости что-нибудь разбила бы. Она подумала о Винтерфолде. Вспомнила Рождество, когда они с Люси слепили снеговика и нацепили ему на голову пластиковое ведерко, к которому прилип песок с пляжа, где они резвились прошлым летом в Дорсете. Вспомнила прогулку до деревни в осенний день, когда листья были желтые, как айва. Вспомнила дядю Билла с корзинкой для бумаг на голове, пытающегося пройти от одной стены гостиной до другой. Вспомнила, как сидела на кровати в своей уютной солнечной комнате летом по утрам и смотрела в окно, как взбирается по холмам за домом персиковый, фиолетовый, бирюзовый рассвет. Вспомнила лоскутную подушку, которую для нее сделала бабушка, – с ее именем на синих шестиугольниках. Вспомнила, как злилась Люси, потому что ей такой подушки не досталось. «Она тут живет, и у нее все есть!» – кричала Люси. Она была на три года младше Кэт. Порой эта разница в возрасте казалась пропастью. «А теперь, наверное, мы бы ее и не заметили», – подумала Кэт.

Она очень многого не знала. Какая теперь Люси – такая же? – часто гадала Кэт. Она хотела стать знаменитой писательницей и жить в замке. Только об этом всегда и мечтала. Болит ли все еще нога у Левши? Поет ли бабушка весь день напролет? По-прежнему ли мимолетно улыбается, если поправить ее, когда она путает слова? Цела ли та лоскутная подушка?

Кэт видела все это удивительно ясно. Помнила каждую скрипучую ступеньку, каждую вмятину на любом деревянном столбе, каждую старую потрепанную книжку на полке напротив кресла: «Балетные туфельки»[25] рядом с «Шпионкой Гарриет»[26] и «Историей Трейси Бикер»[27]. Последнюю подарил отец, хотя для этой книги Кэт была уже слишком взрослая.

Она их всех словно бы отрезала от себя, а теперь не могла вернуться. Год за годом она чувствовала это все сильнее – и менялась. Она стала другой Кэт – такой, какой втайне всегда боялась стать. И неизменно вздрагивала, когда хлопала дверь.


– Как Люк? – наконец спросила она, когда мадам Пулен перестала кашлять.

– Спит. Свернулся клубочком где-нибудь в теплом местечке. Ты его портишь. Говорят, что англичане балуют домашних питомцев, а на детей внимания не обращают. Он твой питомец, м-м-м?

Поскольку мадам Пулен, похоже, кормила Люка одними бисквитами, Кэт не хотела начинать разговор на эту тему. Она не могла рисковать – ни затевать спор, ни каким бы то ни было образом менять статус-кво. День клонился к вечеру, и она так устала, что едва на ногах держалась.

Кэт потерла пальцами щеки. Лицо у нее немного обгорело на солнце, и ей вдруг нестерпимо захотелось, чтобы пришла зима. Чтобы настали морозные ясные дни и уютные вечера, а не эта высушенная, напряженная жара.

– Пойду посмотрю на него. А потом приготовлю вам омлет, да?

– Ну… – Для мадам Пулен проявление заботы о другом живом существе было тратой времени, которое можно посвятить сигарете. – Что ж, ступай… О, пока ты не ушла. Твоя бабушка звонила.

Кэт замерла. Сердце забилось часто и громко.

– Бабуля звонила? Сюда? Объяснила, в чем дело?

– Она хочет понять, почему ты не ответила на приглашение.

Кэт кашлянула.

– Я не… какое приглашение?

– Вот и я ей так сказала. Французская почта. Этот тип угробит страну. Я не…

– Мадам Пулен, пожалуйста. – Сдерживаемое отчаяние Кэт наконец прорвалось наружу.

– Сегодня принесли. Я твоей бабушке так и сказала, когда она позвонила. И еще я ей сказала, что отдам тебе приглашение, как только ты вернешься домой. – Мадам Пулен провела костлявой рукой по подлокотнику кресла-качалки. Вид у нее был как у ребенка, скрывающего тайну. – А они не знают, м-м? Не знают про твою маленькую ложь, да?

Она протянула Кэт кремовый конверт, а та сжала его в руке осторожно, как нечто волшебное.

– Не ложь… – еле слышно произнесла Кэт. Адрес, написанный знакомым, изящным почерком Марты.

Когда что-то просто скрываешь, это ведь не ложь?

Ее почерк Кэт знала лучше, чем чей бы то ни было. Кто еще писал ей бесконечные истории, снабженные чудесными крошечными иллюстрациями? Кто засовывал в контейнер для ланча записки, которые Кэт потом читала, усевшись рядом с обшарпанными и скользкими скамейками на спортивной площадке и уткнув подбородок в разбитые коленки?

По утрам бабушка, бывало, сидела в кухне рядом с заварным чайником – стройная, подтянутая, неподвижная. Она смотрела за окно, на сад, строила планы на предстоящий день и записывала разные маленькие идеи, замыслы и шуточки в блокнот. И конечно, писала записки. Эти записки Кэт потом находила рядом с сэндвичами, поспешно комкала и выбрасывала, боясь, что их прочтут одноклассницы.

Бабуся пишет тебе любовные записочки? Ой-ой-ой, пусеньки-маляпусеньки. А мамочка твоя хиппи, это всем известно. Она из дома смылась, потому ты у бабки и живешь! Хиппи, хиппи, хиппи! Кэти хиппи!

Нахлынули давно похороненные воспоминания…

Бумага конверта была плотной, тяжелой и холодной. У Кэт дрожали пальцы. Она с трудом расклеила конверт. Ей хотелось порвать его, поскорее узнать, что там, внутри. И все же она этого боялась. Мадам Пулен наблюдала за ней, выставив голову за спинку кресла, отчего стала похожей на горгулью.

– Нож для бумаг лежит на туалетном столике, Катрин. Не рви конверт. Не делай глупостей.

«О, заткнись, ненавистная, жуткая, кошмарная, злобная, мерзкая старуха. Заткнись, или я стукну тебя. Размозжу тебе башку твоей драгоценной севрской вазой и буду смотреть, как ты подыхаешь. Буду смотреть и смеяться».

Она уже не удивлялась тому, как легко ей в голову приходят подобные мысли.

Кэт прочла приглашение, написанное от руки, и ощутила вложенную в эти слова мольбу. А когда оторвала взгляд от листка бумаги, уставилась в одну точку, и голоса, терзавшие ее от рассвета до заката, зазвучали с мучительной пронзительностью. Домой, в Винтерфолд? Могла ли она теперь хотя бы подумать об этом? Как рассказать им о том, что случилось с ней после отъезда из Англии? С чего начать? Да и как она туда доберется? Денег у нее нет. На прошлой неделе не удалось купить билет на несколько поездок на метро, что уж говорить о поездке домой на «Евростар». Домой.

Кэт уронила листок на пол и начала нервно сжимать одну руку в другой.

– Я с удовольствием съем омлет, – сообщила мадам Пулен. – Если ты не собираешься проведать Люка, почему бы тебе не приготовить мне омлет?

– Да, сейчас.

«Все в порядке», – сказала Кэт себе мысленно, отправившись в кухню, а когда услышала вопросительное мычание мадам Пулен, осознала, что произнесла это вслух по-английски.

Люси

– Люси! Собрание! Ты идешь? – бросила Дебора через плечо на ходу.

Негромкий голос, внезапно прозвучавший так близко, произвел на Люси обычное действие: ее пробрало холодом до костей.

– Конечно, конечно. Минутку.

Люси торопливо написала строчку в блокноте и выскочила из-за письменного стола. «Не потеть. Не говорить слишком много. Ты всегда слишком много говоришь, поэтому просто заткнись и хотя бы раз промолчи! Говори, только когда будет совершенно необходимо. И уж тогда говори по делу и блестяще. Как Кэтрин Грэхем. Или Нэнси Милфорд. Или бабуля. Будь как бабуля». Поспешно зашагав вперед, Люси налетела на Лару, недавно повышенную в должности корреспондентку из отдела моды. Столкновение вышло неслабым: Люси отбросило назад, к столу, и она ударилась бедром об острый угол металлического шкафа с папками.

– Ох, пожалуйста, осторожнее, Люси. – Лара даже с шага не сбилась – просто пошла дальше с таким видом, будто коридор был ее собственной беговой дорожкой. Шагала она забавно – слегка враскачку, словно модель на подиуме. Обернувшись вполоборота, она указала вниз. – Они новые, понимаешь? А ведь я могла бы нести кофе.

Люси, морщась от боли, проводила взглядом удаляющиеся ноги Лары – ведь Лара именно этого хотела. Ну конечно же, на Ларе были «хайтопы» – кроссовки с высоким берцем, эксклюзивная модель, представленная «Grazia»[28] исключительно для «Liberty»[29]. Ну, ясное дело. Все теперь носили хайтопы. Люси не хотела такие носить, но, похоже, придется. А вдруг придумают кроссовки на шпильках? Какой в этом смысл? Никакого. Все равно что натянуть колготки на жирафа. Однако, проработав год в редакционном отделе, Люси знала, чего можно ожидать от моды. Мужчинам вообще ничего не нужно было делать – вполне достаточно носить паршивый костюм, а вот женщинам приходилось истово следовать всем новым трендам. Допустим, ты сроду не слышала о креме «BB»[30], а им вдруг оказывались забиты все полки, и если ты им не пользовалась, то с таким же успехом могла бы открыто заявить: «Я себя терпеть не могу, я лузер».

Люси встревоженно опустила глаза и глянула на свой короткий блейзер. Может, короткие блейзеры уже успели выйти из моды? Ей подскажут? Или ее схватят за руку, оттащат в сторону, заставят снять пиджачок и сожгут его в бочке, вокруг которой будут стоять кольцом злобные, скалящиеся копы из полиции моды?..

– Люси!

– Иду! Прости, Дебора!

Люси припустила трусцой по коридору, не обращая внимания на колющую боль в ноге. Чудесная погода – ясный ветреный день, пушистые облака над разбушевавшейся Темзой. Вот бы оказаться под открытым небом – может быть, погулять в парке на Набережной Королевы Виктории. Посмотреть на дроздов, клюющих что-то на земле. Наверное, в Винтерфолде листва начала менять цвет. Сначала листья на деревьях вдоль аллеи становились бледно-зелеными, и эта перемена была едва заметна. Потом листья становились горчично-желтыми, а через несколько недель – огненно-оранжевыми, перечно-красными, жарко-розовыми.

Люси вбежала в комнату, где проходило собрание, и села. Платье с принтом-батиком, купленное в интернет-магазине, было ей маловато и, когда она садилась, натягивалось и врезалось в ноги выше колен. Люси все ее вещи были слегка маловаты. Она сидела, опустив глаза, смотрела на ноги, покрытые пупырышками гусиной кожи, и думала, не уехать ли на выходные к бабуле.

Конверт с приглашением лежал в кармане блейзера, колол жестким краешком. Люси всегда казалось, что она в курсе планов бабушки, но приглашение застигло ее врасплох. Утром Люси сразу позвонила отцу, чтобы выудить у него подробности, однако толку от него не было никакого. Интересно, а Флоренс и Кэт приедут на этот загадочный праздник? А Дейзи?

Дебора кашлянула.

– Так. Все здесь? – Она обвела взглядом комнату, задержала взгляд на Люси и отвела глаза. – О, Бетти. Мне нравится твой шарфик. От Стеллы Маккартни?

– Да. Хорошенький, правда? Интересная палитра.

Остальные согласно заворковали. Люси с опозданием присоединилась к общему хору:

– Миленький.

Ровно год назад Люси поступила на работу в «Daily News» в должности ассистента редактора в отдел светских новостей. Предыдущий день, воскресенье, она провалялась в постели, размышляя о своих финансах – вернее, об их отсутствии. Денег едва хватало, чтобы платить за квартиру, что уж говорить о шарфиках от Стеллы Маккартни… Как же другие девушки могли позволять себе такие модные штучки – сумки от Марка Джейкобса, сандалии от Кристиана Лабутена, солнечные очки «Ray Ban»? В попытке следовать моде Люси в прошлом месяце купила темные очки с названием «Rey Sans» по сниженной цене на Лестер-сквер и торжественно явилась в них на работу. И что? Дебора упрекнула ее за содействие модному пиратству.

– Оттенок цвета замечательный, Бетти. Очень эффектно смотрится. Ладно, давайте начнем.

Дебора положила ногу на ногу, при этом смахнув воображаемую соринку с длинной тонкой лодыжки. Люси поняла: Дебора это сделала потому, что заметила хайтопы Лары и просто обязана была ей показать, что сама она хайтопы недолюбливает (в этом Люси с ней была солидарна) и предпочитает им «шпильки». В данном случае это были туфли от Джимми Чу из голографической кожи, с каблуками высотой в три дюйма.

– Собрание посвящено идеям. На прошлой неделе с этим у нас было паршиво, мы практически не предложили ничего такого, что могли бы использовать. – Она говорила монотонно и негромко, и Люси, как обычно, пришлось немного наклониться к столу, чтобы слышать начальницу. – Очень надеюсь, что все вы на этой неделе в лучшей форме. В «Stylist» опубликован грандиозный материал о трендах осеннего сезона, а что у нас?

– Как насчет блокировки цветов? – спросила Бетти. – Сейчас жутко модно. Я видела потрясающие фотографии Гвинет Пэлтроу во время школьного кросса.

– Отлично. Люси, запиши.

– Зимние пальто, – сказала Сьюзи, приглашенный редактор. – Есть несколько серьезных анонсов от…

– Нет, это все уже выработано до последней капли. Поздновато.

Дебора медленно провела пальцами по блестящим, тонким, взбитым в кок волосам. Лицо Сьюзи окаменело, губы сложились в маленькую букву «о».

– Что еще?

– Брови, – предложила Лара, а Сьюзи принялась что-то с сердитым видом набирать на клавиатуре своего «BlackBerry». – Теперь в моде густые, верно? Мы могли бы составить инструкцию, как правильно создавать густые брови. Ну, то есть… косметические средства для бровей от Кары Делевинь. «Густые брови возвращаются». Лорен Хаттон. Брук Шилдс.

– Неплохо. – Дебора быстро хлопнула в ладоши. – Что еще?

Все немного расслабились и загомонили.

– Горячие туристические точки на 2013 год. Будет очень популярен Иран.

– Шерри возвращается.

– В будущем году гвоздь кулинарии – цыплята на гриле.

– Подтяжка ягодиц.

– Ювелирные украшения для ног.

Люси все записывала. Слова были разные, но идеи каждую неделю одинаковые. По ее мнению, это было не креативное собрание, а упражнение в беспорядочном построении фраз. Часто ей казалось, что она запросто могла бы встать и заявить: «В 2013 году будет запущено массовое производство сабо с подошвами из окаменевших костей динозавров», и все эти одинаковые платиново-бриллиантовые блондинки, чьи женихи гребут денежки лопатой, дружно станут кивать, а потом жутко испугаются – как же это они ничего не слышали про подошвы из костей динозавров.

– Ну что ж, кое-что есть. – Дебора отвела руку от клавиатуры телефона. – Всем спасибо. Теперь по поводу новых материалов. Кто-нибудь подготовил…

– У меня есть кое-какие идеи, – раздался голос Люси, слишком громкий, слишком высокий. Слова поплыли по кругу и повисли в воздухе. – То есть… прости, Дебора, я тебя прервала.

– Да, конечно. – Дебора поджала губы и наклонилась к столу с таким видом, словно собралась поделиться с присутствующими личной тайной. – Девочки, – промурлыкала она, – сегодня ровно год, как Люси пришла к нам в отдел. На прошлой неделе мы с ней говорили, и она упомянула о том, что у нее есть кое-какие соображения. Верно, Люси?

На самом деле разговор этот Дебора передала не совсем точно. Начался он с того, что Люси попросила о повышении либо хотя бы о прибавке к зарплате, а закончился заявлением Деборы, что, откровенно говоря, она не видит для Люси будущего в журналистике.

Люси привыкла к печальному чувству ненужности и отчужденности, определяющему жизнь в офисе, к постепенному угасанию надежд и мечтаний. Она была официанткой, набивальщицей конвертов, секретарем-референтом, стажером и младшим репортером в «Bristol Post», а потом ее сократили, и вот теперь она работала здесь и считала, что ей очень, очень повезло.

Работу ей предложил Левша. Он до сих пор рисовал по комиксу в месяц для «Daily News». На первой странице газеты появлялась большущая синяя розетка с надписью большими золотыми буквами: «В номере – новый Уилбур!», и тогда количество проданных экземпляров возрастало как минимум до десяти тысяч. Люси дважды побывала на собеседовании, отправляла резюме, встречалась с четырьмя разными людьми, и все же ее не покидало смутное подозрение, что на работу взяли внучку Дэвида Винтера. Если не считать деда, она никак не была связана с разными важными вещами и существовала совершенно отдельно от странного мира модного Лондона, где люди жили как бы совсем в другой плоскости и мыслили по-особому, на манер сайентологии. Они знали про всплывающие окна, новые вкусы коктейля «Маргарита» и YOLO[31], а Люси перечитывала книги Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт[32] и выбиралась на долгие экскурсии в такие исторические дома, как Чарлстон-хаус, Чатсуорт-хаус и Хайклер-хаус[33]. Вдобавок – и это самое кошмарное – у нее был десятый размер. То есть для всех на работе она толстуха.

Люси открыла блокнот и начала, стараясь говорить как можно более непринужденно:

– Предлагаю юмористическую статью о том, как обзавестись большим количеством подписчиков в Твиттере. Когда я публикую что-нибудь по поводу кампании «Нет третьей странице»[34], на это никто не обращает внимания. А стоило опубликовать фотографию собаки, высоко подпрыгивающей на пляже, и у меня сразу появилось тридцать новых подписчиков.

– Идея неплохая, Люси. К сожалению, нечто похожее мы уже публиковали в августе. Ты, видимо, тогда была в отпуске.

Последовала пауза. Кто-то тактично кашлянул.

– Или… «Горячие десятки». «Горячая десятка» советов, как выжить, когда тебя бросили.

Кто-то прыснул от смеха. Люси почувствовала, что у нее начинает краснеть кожа на ключицах. Раздражение поползло вверх по шее, кожу защипало.

– В прошлом году меня бросили. Как это пережить. Потому что «Обещать – не значит жениться» – отличная книга. – Люси помедлила, чувствуя, как красные пятна все выше взбираются по шее. – Мне ее дала моя мачеха, и я думала, что я эту книгу возненавижу, а она оказалась прекрасная.

Люси была уверена, что те несколько недель после того, как она узнала о том, что Том изменяет ей с Амелией (о чем знали все до единого, кроме нее самой), привьют ей рефлекторный страх перед новым домом отца. Она ездила туда каждые выходные, лежала на кровати и плакала, пока не начинала походить на зомби – лицо жутко распухало от слез, а нервы отказывали до такой степени, что не удавалось поддержать простейший разговор. Она то начинала фразу и замолкала на середине, то пялилась в одну точку и лила слезы. В очередную субботу Карен оставила под дверью ее спальни книгу с запиской: «Надеюсь, это поможет». Вообще, когда мачеха пыталась сделать доброе дело, получалось почему-то с подвохом.

Дебора ледяным тоном произнесла:

– Нет, не сейчас. Что-нибудь еще?

Бетти нервно рассмеялась – отчасти сочувственно. Остальные наблюдали за шоу с холодными улыбками.

Люси глубоко вдохнула и посмотрела на список в блокноте.

Подписчики в Твиттере. Роковое число 267 – большинство людей имеет не больше 267 подписчиков.

Когда тебя бросили. Большая статья о том, как перестроить свою жизнь и найти в ней позитив.

Брови. Почему в бровях всегда найдется один по-настоящему длинный волосок, которого ты не заметила?

А ниже:

Утреннее приглашение. Написать о нашей семье? Что-нибудь про Левшу?

– Да, вот еще… Брови. – Люси подняла голову. – Вы никогда не замечали, что один волосок на правой или на левой брови длинный, почти дюйм длиной, и он вдруг завивается и торчит совсем как… волосы на лобке?

В наступившей тишине Люси услышала шум кондиционеров и жужжание жесткого диска в ноутбуке кого-то из сотрудниц.

– Не думаю, что… – проговорила Дебора. – Ладно, проехали. Мы ищем материал помощнее. Ок, спасибо, Люси. Больше ничего?

Словно хозяйка зоомагазина, решительно накрывающая одеялом клетку с кричащим попугаем, Дебора повернулась к остальным подчиненным, и собрание продолжилось.


Вернувшись на рабочее место, Люси вырвала страницу из блокнота. Посмотрела на нее и сердито швырнула в корзинку для бумаг. Строчка «Статья о нашей семье» жгла ее глаза. Она стала думать о том, как вечером вернется в свою холодную и сырую квартиру, вытащит из сумки открытку из толстой кремовой бумаги и поставит ее на письменный стол в спальне. Вновь увидит слова, написанные красивым четким почерком бабушки: «Важное объявление».

Что это значит? Что там происходило?

У Люси заныло сердце – как всегда, когда она думала о Винтерфолде. Это был ее дом, хотя она не жила там постоянно; ее ахиллесова пята. «Daily News» еженедельно публиковал псевдопсихологические статьи о релаксации: «Отправьтесь в свое счастливое место». И Люси всегда отправлялась в Винтерфолд. Она гадала, скоро ли воздух начнет пахнуть осенью. Тогда там набухали ягоды терна на кустах у реки, и в октябре их уже можно было собирать, и приходили первые заморозки, и всходила Охотничья Луна[35].

Когда ее родители разошлись и продали безалаберную, захламленную виллу в Редленде – районе Бристоля, где выросла Люси, – ее это не слишком огорчило. Кэт переживала из-за Дейзи, своей мамы, или переживала из-за какой-то противной девчонки в школе (Кэт вообще очень много переживала), а Люси, которая была младше, являла собой воплощение здравого смысла. Когда у ее отца настали тяжелые времена и Люси на несколько месяцев после университета переехала жить к нему, она то держала его за руку, то помогала красить стены в бывшем приюте – маленьком доме, который он купил в деревне, или слушала, как он рассказывает о своих родителях, или смотрела вместе с ним «Крестного отца» по кабельному каналу. В Винтерфолде ей было хорошо. Только там она чувствовала себя по-настоящему в безопасности и была счастлива.

Люси пробормотала что-то себе под нос, встала и подошла к угловому кабинету. Постучала в дверь.

– Да? – Дебора посмотрела на нее. – О, Люси. Слушаю тебя.

– Можно мне кое-что сказать?

– Еще кое-что?

Дебора потянула вниз кончик кисточки длинной золотой сережки.

Люси провела рукой по коротким непослушным кудряшкам.

– Да. Прошу прощения за то, что наговорила раньше. Но у меня есть идея, и она лучше всего того, что я предлагала на собрании. Ты мне посоветовала мыслить масштабно.

– Надеюсь, речь не о диетах?

В прошлом месяце Люси написала статью под названием «Миф о диетах: почему 85 % веса, потерянного на диете, возвращается через шесть месяцев». Дебора тогда чуть не поперхнулась своим соевым латте. «Господи Иисусе, если бы люди знали, что это правда, половина читателей нашей рекламы попросту испарилась бы. Ты с ума сошла? Женщинам нравится читать о диетах, понимаешь?»

Ощущая холодный осуждающий взгляд Деборы, Люси втянула живот.

– Нет, не о диетах. Понимаешь, в будущем году откроется выставка работ Лев… моего деда. И мне хотелось бы написать статью о нашей семье. Думаю… могло бы получиться интересно.

Дебора не то чтобы мгновенно заинтересовалась, но она, во всяком случае, перестала смотреть за плечо Люси.

– И что за статья?

– Ну… Как это было – расти рядом с моим дедом. – Люси хотелось верить, что она не покраснела. – Какой он чудесный. О нашей семье. О доме. Ты же знаешь, что они живут в прекрасном доме, и…

– Про дом я знаю, – прервала ее Дебора. – Так. Понадобятся фотографии. Идея хорошая, Люси. Теплые воспоминания. «В то время, как наш любимый картунист отмечает такую-то годовщину творческой деятельности выставкой работ, показывающих наш город в годы войны, ассистент редактора отдела развлечений «Daily News» рассказывает нам о жизни с дедом, создающим самую любимую страницу комиксов в стране». – Она кивнула. – Мне нравится. Обо всем семействе? Есть какие-то «скелеты в шкафу», про которые мне следует знать?

– Моя мать – ботаник, она живет в Стоукс-Крофт, в Бристоле, ее зовут Клер, – сильно побледнев, пробормотала Люси. – Так что… Вряд ли.

Дебора рассмеялась.

– Я имею в виду семью твоего деда.

– А, понятно. Моя тетя Дейзи… ну, наверное, тут нет никакой особой тайны.

– А что с твоей тетей Дейзи?

Голос Деборы прозвучал почти легкомысленно.

– Гм-м-м… Я не могу понять, серьезно это или нет. Но мне всегда казалось довольно странным… – Люси вдруг стало не по себе. Имела ли она право говорить об этом? Впрочем, отступать поздно. – Моя тетя пропала… не то двадцать, не то тридцать лет назад. Испарилась. Оставила ребенка у моих бабушки и дедушки, когда девочке было всего пять недель, и уехала.

– Что ты имеешь в виду – пропала? Умерла?

– Нет. В смысле… Она жива. Моя бабушка время от времени получает от нее мейлы.

– Если твоя бабушка получает от нее мейлы, куда же подевалась твоя тетя?

В голосе Деборы прозвучали нотки нетерпения. Типа «Что же это за семейка, где мать не знает, где обретается ее дочь?»

Люси хотела объяснить, но поскольку толком сама не понимала, что к чему, то и начальнице растолковать было трудновато.

– Думаю, она… довольно непростой человек.

Как-то раз, когда ей, девочке-подростку, не разрешили пойти на вечеринку к Кейти Эллис, она раскапризничалась, и отец закричал: «Боже, Люси, только не веди себя, как Дейзи!», словно хуже Дейзи себя вести было невозможно. А Люси видела Дейзи всего четыре раза в жизни.

– Она очень крутая. Ну, то есть… В общем, она рано забеременела, и, наверное, это стало для нее большим стрессом? – Чуть ли не умоляя Дебору согласиться, Люси развела руки в стороны. Она лихорадочно обшаривала мозг в поисках подходящих слов. – Мы об этом не говорим… Ну, знаешь, как бывает в семье – происходят странные вещи, а люди ведут себя так, словно ничего особенного и нет. Понимаешь, о чем я?

Она понуро опустила плечи. Конечно же, Дебора ничего не понимала.

А Дебора сказала:

– О, мне объяснять не надо. Моя мать не знала, кто ее отец. Выросла, веря, что он умер. Ну вот, как-то раз вечером мои мать с отцом сидят дома – а я в то время уже училась в университете, – и тут стук в дверь. Входит мужчина и объявляет: «Здравствуй, я твой отец, я тебя десять лет разыскивал».

– Что? – Люси вытаращила глаза.

Проработав здесь год, она ничего не знала о Деборе – кроме того, что та из Доркинга, хотя сама говорит, что родилась «в окрестностях Гилдфорда». И еще как-то раз Дебора попросила Люси заказать для нее «Пятьдесят оттенков серого» – весьма эротическую штучку. Дебора решила прихватить фильм с собой, собираясь летом в отпуск.

– О господи, – выдохнула Люси. – А что потом?

Дебора покачала головой и закинула ногу на ногу, словно пожалев, что разоткровенничалась.

– Не имеет значения. Я просто хотела сказать, что согласна с тобой – в том смысле, что в семьях всегда много странного. Продолжай. И что же случилось с… как ее зовут, твою тетю? Ее убили?

– Нет. Дейзи. Она убежала в Индию и стала там работать в школе, а мои бабушка с дедушкой вырастили ее ребенка – Кэт, мою двоюродную сестру. Собственно, это почти все. Дейзи осталась в Индии и до сих пор там живет, даже помогала строить школу, за что, кажется, получила какую-то награду. Домой она приезжала четыре или пять раз. Как правило – просить денег.

Люси нахмурилась, вспомнив худенькую, загорелую тетю, красивую и экзотичную и при этом гармонирующую со стариной и безопасностью Винтерфолда. Дейзи приехала на нежданную свадьбу отца Люси с Карен. Свадьбу устроили настолько поспешно, что Люси мрачно ждала скорого известия о беременности мачехи, но оно не воспоследовало. Все ужасно удивились приезду Дейзи – это Люси запомнила. Впечатление она производила странное. В Винтерфолде она присутствовала как бы наполовину: вроде бы очень хотела влиться в семью, однако всегда была готова уехать. У нее был серебряный слоник, которого она всегда носила в кармане. И большие зеленые глаза – слишком большие для ее худого лица. Люси вообще никогда не встречала более худощавых людей. Дейзи явно не имела понятия о том, сколько лет Люси, и постоянно спрашивала у нее, читала ли она «Знаменитую пятерку»[36], да еще и разговаривала с ней, сюсюкая. За день до свадьбы Дейзи поссорилась с отцом Люси из-за денег. И еще она что-то сказала Кэт. Что именно – этого Люси так и не узнала, но Кэт потом безутешно рыдала у себя в комнате, обнимая свою старую подушку, и с тех пор почти не возвращалась, а Люси по ней очень скучала, хотя Кэт стала холодной и далекой.

– Дейзи обычно ссорится с моим отцом или бабушкой и дедушкой, – закончила рассказ Люси. – Она уезжает и говорит, что больше никогда не вернется.

– Значит, она оборвала с вами все контакты?

– Не совсем. – Люси не хотелось преувеличивать. – С моим отцом она, пожалуй, никогда не была близка. И с Фло, моей второй тетей. Зато бабушке она все еще шлет мейлы. Это странно, потому что… в остальном мы всегда были счастливой семьей. А она словно бы из другого мира пришла.

И тут Люси почувствовала, что когда-то они действительно были счастливой семьей. Когда-то. Не теперь. Все изменилось, все они стали печальнее, и объяснить этого она не могла.

Дебора прижала руки к щекам.

– Что ж, ты права, это интересно. Статья о том, как ты выросла с дедом, милый дом… а потом вот это все про Дейзи. Очень сочно. Да. Полагаю, твой дед не станет возражать?

Она стала похожа на кошку, готовящуюся броситься на мышь.

Люси осторожно проговорила:

– Я не уверена, что обо всем этом стоит писать.

– Почему нет? Люси, не противоречь себе.

– Я действительно думала о материале, посвященном нашей семье – какие мы веселые, что мы любим. Как Левша рисует для нас маленькие картинки… Ну, ты понимаешь.

У Деборы покраснели крылья носа.

– Послушай… – Люси постаралась говорить решительно. – Мой дед не любит, когда люди копаются в его прошлом. Он даже отказался дать интервью насчет своей предстоящей выставки человеку из «Bath Chronicle». Вряд ли он захочет, чтобы ты опубликовала статью о… Дейзи и всем прочем.

В голосе Деборы появились медовые нотки.

– Конечно, конечно. Люси, послушай, вовсе не обязательно вкладывать в эту статью излишнюю эмоциональность. У очень многих людей всякие проблемы. А вдруг ты потом сможешь выяснить что-то новое о своей тете и это обрадует твоих бабушку и дедушку? У нас два миллиона читателей. Наверняка найдется кто-то, кто что-то знает о ней. – Дебора тактично кашлянула. – Буду откровенна. Ты мне нравишься, Люси. Я хочу тебе помочь. Понимаешь? В смысле… ты ведь хочешь это написать?

– Я могла бы спросить у него, – растерянно произнесла Люси. – В скором времени у нас семейная встреча. Вот только приедет ли Дейзи… Просто мне неловко…

– Поговори с дедушкой и бабушкой. Или с ее дочерью. Или сама отправь мейл тете и спроси, собирается ли она на семейную встречу. Ты представь, могла бы получиться великолепная завязка для статьи. Наверняка у тебя найдется ее адрес. – На столе у Деборы зазвонил телефон, но она отклонила звонок, ткнув в клавишу костистым пальцем. – Когда ты на прошлой неделе пришла ко мне просить о повышении зарплаты, ты сказала, что мечтаешь заниматься журналистикой. Я же не прошу тебя опорочить свою семью; я просто говорю: подумай, не покопать ли немного – а вдруг что-нибудь нароешь.

Люси кивнула.

– Хорошо.

– Ты умеешь писать, Люси. – Дебора тряхнула головой, и ее кок стал таким, каким был задуман при укладке. Она взъерошила его кончиками пальцев и подкрасила губы блеском. – У тебя неплохо с идеями. Но пока ты еще ничего не сделала.

Дебора встала из-за письменного стола – на редкость нескладная – и набросила на плечи длинное пальто: просто один в один Круелла де Виль[37].

– Мне пора. Я обедаю с Джорди. Подумай о статье.

С этими словами она ушла, оставив Люси в большом стеклянном кабинете. Мысли бешено метались. «Ты умеешь писать». Она вынула из кармана открытку с приглашением от бабушки. Люси понятия не имела, что делать дальше, но в одном была уверена: где бы ни находилась Дейзи, на предстоящий праздник она не явится.

Дейзи

Март 1969

Ненавижу этот дом.

Мы прожили здесь целый год, и я точно знаю, что ненавижу его. Мне почти восемь, и я не дура, хотя, похоже, все думают про меня именно так, потому что я не люблю читать книжки, как малявка Флоренс, и терпеть не могу торчать в кухне с Ма, как Билли-Лили. А он ненавидит, когда я его так называю!

Когда я в первый раз увидела этот дом, я не поняла, что жить в нем будем только мы. И сказала папе: «Он такой здоровенный! А нас всего пятеро и только две собаки!»

Мама с папой решили, будто я сказала что-то жутко веселое. Взрослые не понимают, когда ты говоришь серьезно.

Они провели нас по саду, и Фло с Биллом там очень даже понравилось. Много места, куча деревьев. А я этот сад ненавижу. Мне тут страшно. Лучше бы мы вернулись в Путни, где все дома одинаковые и жить безопасно.

И вот теперь мы живем тут, и дом для нас слишком большой. Папа ужасно собой доволен, потому что сумел этот дом купить, потому что раньше у него не было денег и детство у него было невеселое. Я слышала, как он про это рассказывал Ма. Я все время слушаю их разговоры, когда они думают, что меня рядом нет. И все-все знаю про его отца и про то, как умерла его мама. Все деревянное (в доме) покрашено в зеленый цвет, повсюду крысы и мыши; Уилбур их вообще не ловит. Когда они выходят, он забивается под буфет, а однажды забрался под комод с игрушками. И Ма постоянно злая. Она хочет рисовать, а рисовать не может, потому что нету времени, а времени нету из-за мышей и собак, и еще надо нас в школу отвозить, и еду готовить, и кучу всего делать по дому. Папа частенько уезжает в Лондон, у него там деловые встречи и обеды с друзьями. Домой он возвращается поздно и улыбается, а Ма на него шипит и делается злющая. Они кричат друг на друга. А еще они шепчутся, вот тогда я и люблю подслушивать – когда они лежат в кровати и не знают, что я стою у двери.

Переехали мы сюда, и все стало по-другому. Тут и Флоренс. Как только она появилась, стало хуже. Мы и переехали из-за нее. Пришлось покинуть Путни, наш старый дом с маками и обоями с кукурузой. Все было хорошо, пока она не родилась. Было тихо и чудесно, и я знала, что к чему, и все были на своих местах – я и Билл, папа и Ма. И у Ма было время для меня и Уилбура. А теперь она постоянно сердитая.

А еще у нас денег мало, не хватает, чтобы платить за дом. И я переживаю. Очень хочется сказать Ма и папе: «Денег не хватает потому, что вы мне когда-то сказали, будто папа получает сто фунтов за рисунок или картину, а дом стоит шестнадцать тысяч». У Ма денег совсем нет. Она тоже из бедной семьи – правда, не из такой бедной, как папа. Мы с ее родней видимся не часто. В Путни места было мало, они не могли нормально гостить, а сюда приехали на прошлой неделе и ночевали. Очень надеюсь, что больше не приедут. Сестра Ма говорит с каким-то странным акцентом и со мной ведет себя грубо. Мне хотелось подольше поболтать про Уилбура, а она велела мне заткнуться. И я что сделала: взяла осколок стекла (я его сберегла с того дня, когда разбила зеркало, а сказала, что его разбила Флоренс; я спрятала несколько осколков в дупле дерева у грядки с маргаритками) и сунула ей в сумочку. Вот полезет за носовым платком и порежет пальцы. А хорошо бы, чтобы не порезала, а отрезала.


В общем, я хочу сделать три вещи. Во-первых, вернуться на Парк-стрит, в Путни. Во-вторых, избавиться от Флоренс. Вроде того несчастного случая с Джанет, только не так. В-третьих, чтобы все признали, что Уилбур – моя собака, моя, а не всехная. Пусть всехный будет Криспин, а Уилбур – мой. Я его нарисовала несколько раз, когда он проделывал разные смешные штуки, и рисунки эти у себя в комнате повесила. На одном рисунке Уилбур прячется со змеями и стремянками в буфете, когда видит мышку. На втором он подскакивает высоко-превысоко у стола, когда кто-то держит в руке кусок еды. И Уилбур очень смешной. А на третьей картинке Уилбур спускается рядом со мной по холму в школу. Он каждый день меня провожает, а потом возвращается домой и сидит с Ма, ждет, когда я вернусь домой. Я Уилбура больше всех на свете люблю. Цветом он похож на песок, и он, кажется, помесь лабрадора с ретривером.

Вот насчет чего я сейчас переживаю: прямо перед каникулами Джанет Джордан из нашей школы насмехалась над Уилбуром и сказала, что он урод, совсем как дворняжка. А на следующий день Джанет упала на лестнице, головой стукнулась и теперь разговаривать не может. Совсем.

Вот я и боюсь, что это я сделала с Джанет. Нет, я ничего такого специального не делала, хоть иногда и делаю, но все равно я про это много думала. Я же хотела, чтобы она умерла за то, как она говорила про Уилбура. Правда хотела. Я иногда смотрю на что-нибудь очень-очень пристально и точно знаю: я могу немножко взглядом вещи передвигать. Мне даже страшно. Когда поздно ночью я смотрю на книжки в своей новой комнате, у меня перед глазами начинают прыгать цвета, и они как будто бы со мной разговаривают. А когда я в зеркало на себя смотрю, со мной говорит кто-то злой, я его прямо вижу. И я тогда думаю: «Ну и что? Джанет была нехорошая, она надо мной насмехалась за то, что я новенькая и ношу фартук, и с другими девочками она тоже грубая, а как только увидела, какой у меня большущий дом, сразу стала такая прямо добрая. Так что заслужила».

А когда со мной Уилбур, то все хорошо. Говорят, что в саду могут насыпать яда для крыс. Если Уилбур съест этот яд, то он умрет. Так что надо ему привыкнуть спать у меня в комнате. Мне нравится, когда он со мной. Тогда мне не страшно. Мы с ним друзья. Он ложится на пол, а я его рисую. Я не умею рисовать хорошо, как папа, но я стараюсь так же садиться за стол, как он – чтобы спина стала круглая, и так же ноги под стулом скрещивать – у него это очень уютно получается. Уилбур очень умный, но иногда ведет себя глупо. Миссис Гуди говорит, что мои рисунки с Уилбуром очень хорошие и что мне стоило бы их повесить в классе, но я не хочу, чтобы на мои рисунки смотрели другие люди и чтобы они охали и ахали, поэтому я только у себя в комнате свои рисунки вешаю.

Папе мои рисунки нравятся.

«Молодчина, Дейз, – говорит он, глядя на рисунок, где Уилбур прячется от крысы в комоде с игрушками. – И идея отличная. Очень смешно».

А ничего смешного нет. Все очень даже серьезно.

Джо

Через десять дней после того, как Джо порезал палец, он вышел из «Дуба» и, осторожно держа под мышкой сверток в коричневой бумаге, зашагал к Винтерфолду. Он никак не мог сдержать волнение. Накануне в разговоре с хозяйкой он упомянул о том, что должен приготовить закуску на несколько человек.

– О-о, так ты к Винтерам собираешься, да? Хорошее дело, – кивнула Шейла. – Боб, слышишь? Джо отправляется в Винтерфолд!

Боб, один из завсегдатаев «Дуба», вздернул брови.

– Вот как, – только и сказал он, но был явно впечатлен.

Раннее осеннее солнце лило туманно-золотистый свет на тихие улочки, когда Джо шагал мимо военного мемориала и почты. Сьюзен Тэлбот, почтмейстерша, стояла на пороге и разговаривала со своей матерью, Джоан. Джо вяло помахал ей перевязанной рукой, и Сьюзен радостно помахала ему в ответ, улыбаясь от уха до уха. К Сьюзен Джо относился так себе. С настороженностью. Сам не знал почему, просто она то и дело пыталась его запрячь или зазывала к себе. В последний раз попросила перетащить какие-то коробки, потом позвала на чашку чая и все такое, а потом жутко удивилась, когда в разговоре (точнее, когда она его в лоб спросила) он ей объявил, что в данное время не ищет отношений. Вот прямо сейчас – не ищет.

«Нет времени на любовь? Одна сплошная работа и никаких развлечений? – Сьюзен лучисто улыбнулась ему, а он нахмурился, потому что терпеть не мог, когда Сьюзен вот так на него пялилась. – Джо, дорогуша, ты такой красавчик. У тебя чудесные голубые глаза, а твои скулы… да за такие скулы и помереть можно – и все это псу под хвост? Надо же кому-то и радость доставить. Нельзя бобылем в квартирке ночь за ночью торчать».

Это прямо отпугнуло Джо. Еще как отпугнуло. И теперь он только дружески кивнул ей и торопливо пошел дальше, так сильно сжимая под мышкой коричневый сверток, что раненый палец опять разболелся.

Медсестра в больнице в Бате, куда Джо отвезли в тот день, сказала ему, что Билл спас ему палец, а то и всю руку. Джо подумал, что медсестра немножко преувеличивает, но ему объяснили, что начнись заражение крови – и все было бы куда как хуже. А кому нужен шеф-повар, который не способен нож в руке держать, замешивать соус, пончик поджарить? Что бы он тогда делать стал? Без работы остался бы точно. Пришлось бы чем-то еще заняться – например, стать барменом. А он, помимо прочего, хотел помогать Джемме деньгами, хотя она и отнекивается. «Мне ничего от тебя не надо», – то и дело говорила она ему теперь, когда у нее появился Йен.

Последний визит Джо к сыну Джемма отменила. Это было пару недель назад. Сказала что-то насчет театральной постановки «Груффало»[38], и что Джейми этот спектакль никак не может пропустить, что весь класс идет в театр. Сына Джо не видел уже два месяца. В конце июля, когда начались школьные каникулы, Джейми жил с ним. Так было здорово! Они плавали в реке в Фарли-Хангерфорде, а потом устроили пикник на участке Шейлы. Комнатки Джо над баром были тесными, а Шейла сняла коттедж с садом, тянувшимся до самого леса, где было слышно, как дерутся лисы и ухают совы, и еще какое-то странное шуршание, издаваемое неведомыми зверьками. Они развели костер, и Джо поджарил фирменные колбаски с пряностями, и уложил их внутрь собственноручно испеченных булочек с розмарином и фундуком, и смазал горчицей. И они сидели с Джейми вдвоем под звездами и жевали булочки с колбасками, и Джо не мог припомнить, когда еще в своей жизни чувствовал себя таким счастливым. Для Шейлы он приготовил вкуснейшие шоколадные трюфели, чтобы отблагодарить за то, что она позволила устроить пикник на ее лужайке. Вместе с Джейми они сделали для конфет коробочку из картона и украсили ее – разрисовали фломастерами. Пятнышки от этих фломастеров до сих пор остались на кухонном столе – синие, оранжевые и зеленые в тех местах, где Джейми промахивался мимо коробки. Теперь они каждый вечер попадались Джо на глаза, и он ощущал острую боль из-за того, что сына нет с ним рядом. Вечером на следующий день после того, как Джо отвез Джейми в Йорк, он преподнес Шейле коробку с конфетами, и она умиленно заворковала.

«Не стоило… Мне было приятно. Он такой милашка. Наверное, ты им очень гордишься».

«Да, – кивнул Джо, сглотнув подступивший к горлу ком. – Хотя я тут ни при чем».

«Шутишь? Да он же копия ты, дорогуша! – Тут Шейла заметила выражение лица Джо. – Точно тебе говорю, Джо! И я рада буду видеть вас у себя, когда ты только пожелаешь».

За эти слова Джо был готов расцеловать Шейлу, и все же жизнь здесь чем дальше, тем сильнее отдаляла его от сына. Он работает в двухстах пятидесяти милях от Джейми. Почему он не вернулся в Йорк или хотя бы в Лидс, почему не поехал к матери в Пикеринг, не стал ей помогать?

В будущем году Джемма и Йен собирались пожениться, и хотя Джо искренне желал им счастья и был рад за Джемму – ведь теперь она сможет позволить себе любой маникюр, какой захочет, – он ощущал себя брошенным и покинутым. Он никогда ей не подходил и сам понять не мог, зачем он ей тогда сдался. Они были, если можно так выразиться, из разных весовых категорий. В клуб он попал только потому, что один из шеф-поваров уволился. В клуб этот ходили футболисты, а Джемма была из тех девушек, которые гуляют с футболистами.

Мишель, сестра Джо, предупреждала его: «Жду от нее беды, Джо. Ей твои денежки нужны».

Джо спокойно ответил: «Она отлично знает, что нет у меня никаких денег».

«Ты для нее просто ступенька к другой жизни, Джо. Перекантуется с тобой, пока не найдет себе миллионера, – вот как заявила ему Мишель. – Ты в женщинах ничего не смыслишь. Ты ведь давно уже не жирный прыщавый мальчишка в носках до колен и в мамином фартуке, который стоит у плиты и печет брауни, понимаешь, братец? Ты… гм-м-м… симпатичный парень и добрый к тому же. Все мои подружки без ума от тебя. Так что думай головой, я тебе так скажу».

Они встречались всего несколько месяцев, когда Джемма сообщила Джо о том, что беременна. Джо был на седьмом небе от радости, а Джемма нет. Она была напугана. Теперь-то Джо понимал, в какую игру тогда играла Джемма: она искала для себя безопасности и благополучия, потому что школу закончила кое-как, у матери ровным счетом ничего не было, а отец давно умер. Джемма была совсем как Мишель: она ничего не умела, у нее не было ни специальности, ни образования. А было у нее только собственное тело и хорошенькая мордашка, вот этим она и взяла Джо – мужчину, который никогда не поднял бы на нее руку и не стал бы ей изменять.

Стоило ей выйти за Джо, как она поняла, что не любит его по-настоящему. Но к этому моменту прошло уже почти пять месяцев.

Если бы они были постарше и поумнее, может, у них что-то и получилось бы. Будь Джо более опытен, он бы заметил, как Джемма юна и как сильно испугана. Он понял бы, сколько глупостей она наделала из-за того, что боялась и хотела его проверить, и, может быть, тогда он ее удержал бы. Но она стала пропадать по вечерам, когда Джейми было всего несколько недель, и возвращалась, когда хотела, а в остальное время они ссорились. Она кричала, что его вечно нет, что он мало зарабатывает, да еще квартирка в Лидсе была крошечная, и оба они тогда ужасно уставали и постоянно срывались друг на друга. Когда Джемма начинала вопить, она становилась совершенно дикой, просто жутко дикой. А Джо смотрел на своего сына, на его маленькое красное морщинистое личико, и серьезно поджатые губы, и черные бусинки широко раскрытых глаз, и внезапную улыбку, когда его брали на руки, и гадал: слышит ли Джейми те ужасные слова, которые папа с мамой говорят друг дружке? Плохо ли ему от этого? Наверное, он думает, что весь мир полон злости и печали?

Как-то раз Джо вернулся из ресторана в четыре часа утра, а они исчезли. Осталась только записка. «Прости, Джо. Больше не могу. Можешь видеться с Джейми, когда захочешь. Дж. P.S. Ты был хороший».


Поначалу все было неплохо. Джо виделся с Джейми то в субботу, то в воскресенье, а то и два выходных подряд. Он водил сына в разные места: в парк, в игровую группу в церковном дворе. Джейми нравилось играть с другими детьми, мамочки всегда были дружелюбны, и Джо это было по душе. А потом Джемма переехала в Йорк, и встречаться с Джейми стало сложнее, но все равно было не так уж плохо. Джо продолжал работать не покладая рук. Жизни у него, считай, почти никакой не было – ну, ходил время от времени на свидания, да порой выпивал пинту пива со старым дружком. А на самом деле он всю неделю ждал выходных, которые проведет с Джейми. Дни с сыном он словно бы складывал, как кладут кирпичи, возводя стену, – чтобы хорошенько их запомнить.

А когда отмечали третий день рождения Джейми, появился Синклер, адвокат. Джемма подстриглась. Джо попросил ее выйти с ним и спросил, что этот человек делает у них в гостиной, и с какой стати он тут щелкает своим здоровенным дорогущим фотоаппаратом «Nikon», и почему явился с подарком для Джейми – ярко-красной пожарной машиной. Джо приехал с опозданием – привез торт «Губка Виктории», который испекла его мать и долго возилась, украшая разноцветным драже. Торт, пока Джо ехал в автобусе, помялся. Джо стоял у стены, разговаривая с Лайзой, соседкой Джеммы, и захотел взять Джейми на руки, но мальчик отпрянул. Потом Джо подарил ему лук со стрелами, и Джемма чуть было не укололась стрелой. «Ты что придумал, Джо, черт тебя побери? Что ему с этим делать прикажешь? Гулять в Музейных садах и стрелять в кого-то?»

Йен принес здоровенный торт, размером с поезд, а для взрослых – французскую помадку. И торт, и конфеты он заказал в «Bettys»[39]. Подарок Джо был убран в пластиковый пакет и лежал на полу у дивана. Возвращаясь из туалета, Джо заметил помятый торт, приготовленный его мамой и оставленный нетронутым в новенькой, с иголочки, стерильной кухне. Жирный крем стекал на картонные тарелочки, которые Лидди аккуратно разложила по краю торта. В итоге Джо сильно напился с Лайзой, соседкой Джеммы, и они пошли к ней, и у них был секс. Секс точно был, только Джо почти ничего не запомнил.

Но еще хуже было вот что: когда Джо уезжал и пришел попрощаться, Джемма вышла из дома. Ее просто трясло от злости.

«Кое-что меняется, Джо. Понял? – Она постучала пальцем по стеклу джипа Йена, на котором она теперь возила Джейми в детский сад. – Мне надоело, что ты болтаешься тут, как бездомный пес».

Джо видел Джейми, сидевшего на заднем сиденье и пристегнутого ремнем безопасности. Полусонный малыш удивленно смотрел на отца, сунув в рот палец; к вспотевшему лбу прилипли густые кудряшки. Джейми потянулся к дверце и постучал по стеклу указательным пальчиком.

«Папа?»

«Убирайся и живи своей жизнью, – прошипела Джемма, глядя на Джо в упор. – Я серьезно».

Конечно, она права. Просто Джо не знал, какая она – его жизнь. Отец ушел, когда Джо не было пяти лет, а Мишель было восемь. Первое время отец часто возвращался, а затем перестал. Дерек Торн, врун и картежник, отнимал деньги у матери Джо и Мишель, а однажды, напившись, ударил ее. Куда подевался отец, Джо понятия не имел. Мать не хотела об этом говорить. Даже и трагедии не было никакой. Он просто испарился, вот и все.

Теперь Джо понимал, как легко и просто может такое случиться. Понимал, насколько осторожно ему следует себя вести, чтобы сохранить хорошие отношения с Джеммой и Йеном. Потому что воспоминания о встречах с Джейми становились для него все более и более драгоценными. Отцом Джейми был он, а не Йен, тут ничего измениться не могло. Джо не какой-нибудь там идиот из Союза борьбы за права отцов. Он не собирался мешать Йену. Потому что ночью, когда Джейми проснется, рядом окажется Йен, а не Джо. И Йен обнимет Джейми, когда тот скажет, что его напугало чудище, которое сидит под кроватью. Да, все это будет делать он…

Джо остановился на полпути вверх по холму. Он стоял, вдыхая запах опавшей листвы, древесного дыма, дождя, и смаргивал едкие слезы, застилавшие глаза. Удивительно радостно было вспоминать, как Джейми прижимался к нему крепким, жилистым телом, когда они обнимались, но к радости примешивалась колющая сердечная боль. Джо вспоминал, как пахло костром от волос Джейми тем летом. Вспоминал негромкий голос сына и то, как он спал, крепко сжав кулаки; так он спал с тех пор, когда был совсем маленьким. Вспоминал его ровные зубы, веселую болтовню про одноклассников и про подружку по имени Эсме.

Джо понимал, что жизнь не остановить, что надо двигаться дальше, раз уж он оказался в таком положении. Но он чувствовал, что начал все портить. И наверное, уже было слишком поздно.


До Винтерфолда оставалось идти минут десять. Подъем по травянистому склону стал круче. Тропа виляла между деревьями, вела мимо развалин старинного монастыря и заканчивалась перед деревянными воротами. На невысоком заборе у ворот было высечено название поместья: «Винтерфолд». Прежде чем отодвинуть засов, Джо немного помедлил. Не то чтобы он трепетал перед знатными и богатыми, но все же очень волновался, шагая по усыпанной мелким гравием подъездной дорожке. Другой мир!

На темно-оливковой зелени пестрели желтые прожилки. Ветви еле слышно шелестели. Джо шагал вперед и смотрел на Винтерфолд. Парадная дверь находилась в центре дома, имевшего форму буквы «Г», и из-за этого казалось, что дом тебя словно обнимает. Нижняя половина постройки была сложена из золотисто-серого батского камня, кое-где покрытого белесым лишайником. Здание венчали четыре величественные мансарды, обшитые стругаными досками – по две с каждой стороны. От земли к нижнему стропилу тянулась глициния. Джо заглянул в одно из витражных окон у двери и отпрянул. Внутри кто-то ходил.

Большая дубовая дверь с резьбой в виде орнамента из ягод и листьев потемнела от времени. Дверной молоток имел форму совы; ее глаза смотрели на Джо не мигая. Джо решительно постучал и отступил на пару шагов. Он чувствовал себя Джеком, явившимся к дому великана.

Прождав целую вечность, Джо протянул руку к молотку-сове, чтобы постучать снова, когда дверь открылась. Джо качнуло вперед, и он чуть не упал в объятия Марты Винтер.

– О, привет. Рада вас видеть. Как рука?

– Намного лучше. – Джо достал сверток, который держал под мышкой. – Я вот тут вам принес кое-что. Чтобы отблагодарить. Мне сказали, что, если бы доктор Винтер не сделал все так быстро, я мог бы потерять палец.

– Входите. – Марта развернула бумагу и провела кончиками пальцев по потрескавшейся корочке хлеба. – Тигровый хлеб[40]. Мой любимый, представляете? Как мило с вашей стороны, Джо! Но меня не стоит благодарить – на моем месте так поступил бы каждый. Благодарить вам надо моего сына.

– Да, – кивнул Джо. – Конечно.

– Вы ведь здесь прежде не бывали, верно? Тут красиво по вечерам, когда солнце начинает опускаться за холм.

Джо и не заметил, как Марта сняла с него пальто и повесила на один из странных резных крючков. Когда они шли по прихожей, он бросил взгляд влево, в огромную светлую гостиную. Вдоль беленых стен, рассеченных черными столбами, стояли темные деревянные буфеты. Французские окна были открыты нараспашку, а за ними начинался сад. На фоне зеленоватой дымки мелькали красные, синие и розовые пятна.

– Прекрасное выдалось лето для садовников! То и дело дождь. Домик на дереве совсем сгнил. Правда, у нас тут теперь нет детишек, которые всюду носятся как угорелые, и домик на дереве больше никому не нужен… – Марта открыла дверь кухни, и Джо вошел туда следом за ней. – Я дверь закрою, потому что Дэвид в кабинете и может захотеть к нам присоединиться.

– А это плохо?

– У него сроки подпирают, с выставкой. А он обожает отвлекаться – услышит ваш голос и явится. – Марта взъерошила коротко стриженные волосы. – Садитесь, угощайтесь имбирной коврижкой.

Она отодвинула от стола деревянный резной стул с подлокотниками и подтолкнула по столешнице к Джо бело-голубую полосатую тарелку. Джо с радостью взял кусок коврижки. После травмы его постоянно мучил голод, и он не мог понять, в чем дело, – может, какой-то длительный шок? Марта Винтер ходила по просторной кухне, а Джо следил за ней взглядом. За открытыми дверями располагалась столовая, отделанная деревянными панелями. На буфете стояла банка из-под варенья с ярко-розовыми и сиреневыми цветами душистого горошка. Лидди, мать Джо, сажала душистый горошек возле дома и упорно направляла его вверх по решетке у забора, окружавшего их маленький коттедж. Джо с наслаждением вдохнул сладкий, головокружительный аромат цветов и думал о том, что надо бы что-то сказать, чтобы Марта поняла: он профессионал и годится для работы, которую она хотела ему поручить.

– Флоренция? – спросил он, указав на висевшую на стене акварель.

Марта посмотрела на картину и улыбнулась.

– Да. Мы написали эту картину во время медового месяца. Вместе.

– Очень красиво. А я учился в Италии. Курс кейтеринга – целый семестр там провел.

– Моя дочь живет во Флоренции, – сказала Марта. – Учились в Италии? Как чудесно. А где именно?

– В деревушке, где-то в глуши, в Тоскане. Было здорово. А ваша дочка чем занимается?

– Она профессор искусствоведения. Большую часть времени преподает в Британском колледже искусств там, но иногда и здесь читает лекции. Она очень умная. Не то что я. Я изучала историю искусств, но говорить не мастер.

– Так вы тоже художница?

Марта сложила руки и посмотрела на обручальное кольцо.

– Была когда-то. Мы с Дэвидом оба получали стипендию в школе изобразительных искусств имени Слейда. Нас называли «нищими ист-эндцами». Там учились жутко аристократичные и богатые дети из «домашних графств»[41]. В комнате со мной жила девушка по имени Фелисити, дочь бригадного генерала. Ой как она смешно про него рассказывала… – Губы Марты немножко разжались, и стала видна прореха между верхними зубами. – Сейчас-то запросто можно заглянуть в смартфон и посмотреть, что такое «бригадный генерал», а тогда я понятия не имела, кто это такой. Примерно через месяц я спросила об этом у Дэвида.

– А вы его с детства знали?

Марта вдруг резко захлопнула книгу кулинарных рецептов, лежавшую на столе, и встала.

– Нет. Мы были из разных районов Лондона. Хотя я виделась с ним раньше. Один раз. – Ее голос зазвучал по-иному. – В общем, я больше не пишу. Почти. Когда мы сюда перебрались… стало слишком много других дел. – Она стесненно улыбнулась. – Ваш чай.

«Не любит говорить о себе», – сделал вывод Джо.

– Но когда вы еще этим занимались, какие у вас были картинки? Ой, простите, какие у вас были работы?

Марта весело рассмеялась.

– «Работы»! Слишком громко сказано! А рисовала я много всякого. Пастель, акварели, копировала картины знаменитых художников. Бывало, продавала свои картины в Гайд-парке по воскресеньям… Это было давным-давно. Дети не способствуют тому, чтобы стать вторым Пикассо, понимаете?

– Так у вас, стало быть, двое детей?

– Трое. – Марта отошла к раковине. – Есть еще Дейзи. Средняя. Она живет в Индии. Работает волонтером – обучает грамоте детей в провинции Керала.

Джо не стал говорить: «Уилбур и Дейзи. Я про них все знаю». Почему-то он не думал, что маленькая девочка из комиксов, которые он обожал в детстве, существует на самом деле.

– Индия. Какая экзотика.

– Экзотика ни при чем – при ее-то работе. Она добилась больших результатов. – Марта вымыла яблоко, расплескав воду вокруг себя. – Хотите?

Джо покачал головой.

– Тогда, быть может, составим список? У меня есть пара идей и несколько предложений.

– А она приедет на ваш день рождения?

Марта непонимающе посмотрела на Джо и села к столу.

– Кто?

– Дейзи, – ответил Джо нервно. – Ваша дочка.

Марта принялась ножом счищать кожуру с яблока.

– Люблю, чтобы получалась неразрывная ленточка, а в последнее время я растеряла навыки. – Наступила тишина. Серебро врезалось в блестящую зеленую кожуру. Словно бы спохватившись, Марта добавила: – Дейзи не приедет, нет.

– Простите. Не стоило мне спрашивать.

Джо, смутившись, извлек из кармана блокнот.

– Все в порядке. С Дейзи ничего такого… ужасного. Просто она всегда чуть… отличалась. Рано родила… У нее был роман с парнем, с которым она познакомилась в Африке. Кажется, он там занимался бурением скважин, воду искал. Приятный молодой человек. – Марта сдвинула брови и полуприкрыла глаза, словно стараясь представить этого парня. – Гайлз, кажется… Вот ведь ужас, все забываю. Да, милый парень… Ну да ладно. В общем, она в Индии и многого там добилась. Теперь в том районе, где она помогла построить школу, одинаковая посещаемость у мальчиков и девочек, а в прошлом году мы… точнее, она… да, она практически все сделала сама – собрала деньги, и их хватило, чтобы подвести водопровод. Вот так всегда: стоит ей что-то задумать, и она ни перед чем не остановится.

– А вы столько об этом знаете, – восхищенно произнес Джо.

– Ну, мы… скучаем. Мне интересно то, что интересует ее. А ее дочь Кэт… печально, что тут скажешь.

У Марты заблестели глаза.

– Она никогда не видела своего ребенка? Ни разу?

На стол легла спиральная ленточка яблочной шкурки.

– Видела несколько раз за все годы. Мы сами вырастили Кэт. Дейзи встречается с ней, когда приезжает.

– И когда она приезжала в последний раз?

Марта задумалась.

– О… Надо припомнить. На свадьбу Билла и Карен? Четыре года назад. Она была немного на взводе. Дейзи… у нее пыл неофитки, понимаете. Некоторых это раздражает. И ее брата, и сестру раздражает, если уж говорить откровенно. Просто… – Марта помедлила. – Да нет, ничего.

Джо заинтригованно проговорил:

– Расскажите. Просто – что?

Марта растерянно оглянулась через плечо, на гостиную, залитую золотистым осенним светом.

– Просто… О, Джо, дети не становятся такими, какими ты их себе представляешь, когда они маленькие. Когда впервые берешь свое дитя на руки и смотришь на него. Вот тогда ты видишь, каким человеком он станет, твой ребенок. Понимаете, о чем я?

Джо кивнул. Он прекрасно помнил то мгновение после родов, когда Джемма, изможденная, лежала на спине, а акушерка, стоявшая у кровати, повернулась и, словно фокусница, протянула ему белый сверток, издававший мяукающие звуки, слегка похожие на назойливый рингтон. «Уааа, уааа, уааа».

«Ваш сын!» – радостно произнесла акушерка. И Джо уставился на круглое лиловое личико. Глаза новорожденного на краткий миг открылись, и в то мгновение Джо пришла такая мысль: «Я знаю тебя. Я знаю, кто ты такой».

– Да, – проговорил Джо после небольшой паузы. – Я понял, какой он, сразу же, как только его увидел. Я словно бы увидел его душу.

– Именно. Но это… это не то, чего мы для нее хотели. – Марта умолкла, и ее зеленые глаза наполнились слезами. Она пожала плечами. – Простите. Я просто скучаю по ней.

– Конечно, я понимаю.

Сердце Джо распахнулось для Марты. Он глотнул чая, доел пряник. Они немного посидели в дружелюбной тишине. Джо снова ощутил до странности знакомое чувство покоя рядом с этой женщиной. Казалось, он знает ее давным-давно.

– В общем, так, – сказал он, поставив кружку на стол. – У меня появилось несколько идей. Хотите обсудить?

– Конечно, – кивнула Марта и смахнула что-то со щеки, мимолетно улыбнувшись. – Я так рада, что этим занимаетесь вы, Джо.

– Да я с удовольствием. – Джо смущенно улыбнулся. – Я подумал, что для семейного ланча в субботу мы могли бы приготовить ассорти тапас и много разных соусов и мясных закусок. Сходим вместе с вами в магазин копченостей на Левелс-стрит и выберем там колбасы, лососину, паштеты и всякое такое. А потом надо будет купить молочного поросенка. Поркетта с семенами фенхеля и шалфеем – отличное главное блюдо, а я много разных овощей приготовлю. На десерт – фруктовый салат и большой именинный торт, и еще большая сырная тарелка. По возможности, я хотел бы максимально использовать местные продукты. Ну как вам?

– Великолепно! Я не сомневалась, что могу на вас положиться. – Марта наклонилась к столу и похлопала Джо по здоровой руке. – У меня уже слюнки текут. Можете воспользоваться травами из нашего сада, это было бы чудесно…

Позади них распахнулась дверь, и Марта обернулась – отчасти раздраженно, отчасти удивленно.

– Дэвид, милый, всего десять минут прошло. Неужели ты… Люси! Здравствуй!

– Привет, бабуля! – В кухню вбежала высокая кудрявая девушка и порывисто обняла Марту. – Ой, как же я рада вернуться… А где Левша?

– Почему ты приехала? – поправив волосы, спросила Марта.

– Прости, что напугала тебя. Просто решила… Я не знала, что у тебя гость.

– Меня зовут Джо, – представился Джо, встав перед Люси. – Рад с вами познакомиться.

– Люси. Привет.

Люси протянула Джо руку, внимательно глядя на него.

У нее были большие глаза цвета лесного ореха, светлая кожа и широкая искренняя улыбка. Верхние резцы, как и у ее бабушки, были расставлены немного широко. Глядя на Джо, девушка покраснела и растерянно прижала левую руку к груди.

– О, какой приятный сюрприз! – Марта вновь обняла внучку и поцеловала в макушку. – Люси, Джо – новый шеф-повар в «Дубе». Он будет готовить еду для праздника.

– Как здорово! – с искренним восхищением воскликнула Люси. – Моя мачеха много о вас рассказывала. Она говорит, что вы – самое лучшее, что случилось у них в деревне с тех пор, как она туда приехала. – Люси взяла с тарелки кусок коврижки и села. – М-м-м… Бабуля, как же здорово!

– Так… А кто ваша мачеха? – Джо отправил в рот очередной кусок имбирной коврижки.

– По-моему, она в вас влюбилась, так что будьте осторожнее. – Люси кокетливо покачала своим куском коврижки. – Карен Бромидж. Знаете ее? Ей за тридцать, она невысокого роста, похожа на Гитлера в женском обличье, носит облегающие топы.

– Люси, не говори глупостей, – вмешалась Марта. – Джо, с вами все в порядке?

Джо встал, закашлялся и очень старался не поперхнуться.

– Немно… – Он не мог говорить. – Я…

– Налей ему воды, – распорядилась Марта.

Люси вскочила, побежала к раковине, протянула Джо стакан. Он сделал глоток, тяжело дыша и чувствуя себя полным идиотом. Вот ужас!.. Девушка изо всех сил стукнула его ладонью по спине. Джо откашлялся и сел.

Люси взяла салфетку, стерла крошки с губ и повернулась к Марте:

– Итак, бабуля, что за грандиозная идея? Я имею в виду твой праздник. Я получила приглашение. Хотя, между прочим, ты его отправила на мой старый адрес.

– Детка, ты то и дело переезжаешь. У меня нет твоего нового адреса. А что было не так со старой квартирой?

– Всякие проблемы, – коротко ответила Люси. – Настало время переехать.

– Ты ведь там всего три месяца прожила!

– Ну… голубь то и дело насиловал голубок на крыше рядом с окном.

– Что?!

Люси проглотила последний кусочек коврижки.

– Каждое утро. Этот голубь раздувал перья на шее и гонялся за голубками, а они пытались от него улететь. А я лежала в кровати и слушала непрерывные крики и воркование, а потом смотрела за окно, и мне было жалко этих несчастных голубок.

– Круговорот жизни, – вздохнула Марта. – Задернула бы шторы.

– Не было там никаких штор.

Марта закрыла лицо ладонями и расхохоталась.

– Теперь я живу с Айрин. И все нормально.

– Кто такая Айрин?

– Айрин Хуанг? Айрин из Алпертона? Бабуля, ты же с ней познакомилась, когда мы обедали в «Либерти». Она блогер, пишет о моде. Более или менее… если честно, порой она жутко действует на нервы. Оставляет на холодильнике записочки про своего кота, у которого расстройство кишечника, мол, я не должна – ни в коем случае – кормить его сама.

– Люси! – одернула Марта внучку таким тоном, словно той было лет восемь. – Не надо за столом говорить о расстройстве кишечника.

– Разве это неприлично? – удивилась Люси.

– Чертовски неприлично говорить о расстройстве кишечника у постороннего кота.

– Кота зовут Председатель Мяо. И это очень даже прилично. Замечательная кличка, она меня очаровала, а теперь уже слишком поздно.

– А почему вы решили с ней жить? Ну, кроме кота? – спросил Джо, пытаясь дышать ровно, хотя он до сих пор не понял, в какой части глотки у него застрял кусок имбирной коврижки.

– Она живет в Далстоне. А Далстон в наше время – центр всего на свете.

– Даже не слышала о таком районе, – покачала головой Марта.

– Это в Восточном Лондоне, – сказал ей Джо. – Очень модный район.

– Представь Гринвич-Виллидж пятидесятых годов сегодня, – пояснила Люси.

– О, понятно, – кивнула Марта. – Как дела на работе? Люси работает в редакции «Daily News», – сказала Марта, переведя взгляд на Джо.

– Работа? Все прекрасно, – ответила Люси радостно. – Просто блеск. Послушай, я хотела тебя кое о чем спросить. Как ты думаешь…

В холле послышались шаги. Люси мгновенно покраснела, пожала плечами и поспешно добавила:

– Ладно, ничего.

Дверь кухни со стуком открылась, и на пороге появился Дэвид Винтер. Створку двери он придержал тростью.

– Чаю можно попросить, Эм?

– Конечно. – Марта почему-то посмотрела на Джо. – А что-то случилось?

– У меня сложности с Уилбуром. Ты не могла бы прийти ко мне и сделать вид, будто гоняешься за своим хвостом? – Тут он увидел Люси, и его лицо озарилось радостной улыбкой. – Люси, милая! Какая радость! Пойдем ко мне в кабинет. Мне нужно, чтобы ты побегала по кругу.

Люси весело рассмеялась.

– И Джо здесь, чудесно! Приветствую, сэр. Вы, наверное, пришли обсудить планы грядущего праздника?

– Здравствуйте, Дэвид. – Джо встал и пожал руку хозяина дома. У него слегка закружилась голова. – Да мы, в принципе, уже договорились насчет меню.

Дэвид наклонился к столу.

– Что ж, чудесно. А теперь я возьму вот этот кусочек коврижки и вернусь к себе в кабинет. Люси?..

– Мне нужно бабулю кое о чем расспросить. – Люси посмотрела на Марту. – А Джо не мог бы?

– Джо, пожалуйста, пойдемте со мной. Я вас попрошу побегать по кругу, притворившись собакой, ладно? – произнес Дэвид с улыбкой.

И Джо второй раз за время пребывания в Винтерфолде подумал, что для человека с такой улыбкой можно сделать что угодно.

– Конечно.

– А знаете, проще было бы посмотреть, как собака гоняется за своим хвостом, на ютубе, – сказал Джо, когда они вошли в кабинет Дэвида.

– На ютубе? – переспросил Дэвид и с трудом опустился в рабочее кресло. Он тяжело дышал.

Джо присмотрелся к нему. Под карими глазами Дэвида залегли коричневые круги.

– А мне и в голову не пришло… Отличная идея. – Дэвид откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

– Вам нездоровится?

– Немного устал. В последнее время плохо сплю. Было время, снотворное принимал. Больше не могу. – Он похлопал ладонью по груди. – Мотор барахлит.

– Сочувствую.

Джо обошел большой дубовый письменный стол, встал рядом с креслом Дэвида и принялся набирать команды на клавиатуре старого компьютера, системный блок которого опасно разместился на краю стола, рядом со стопкой бумаги, большой кружкой, набитой карандашами, и бесформенной грудой дисков с триллерами. Дэвид смотрел в одну точку, вяло сложив руки на коленях.

– Этот стол опасен для здоровья, – сказал Джо, чтобы поддержать разговор. – Просто аварийный.

Слава Дэвида смущала его, заставляла нервничать. В ресторан в Лидсе ходили совсем другие люди: футболисты или те, кого выгнали из реалити-шоу. Они заказывали пиво «Cristal», а потом подолгу сидели за столиками и неотрывно пялились на экраны своих смартфонов. В Дэвиде было что-то такое, что по-настоящему восхищало Джо – восхищало всю жизнь, и это было странно, очень странно.

– На своей кухне я бы вам ни за что работать не позволил.

– Ха, – хмыкнул Дэвид. – Тут работа всей моей жизни. Плюс все наши бумаги. Да, жуткий бардак, и в один прекрасный день кому-то предстоит тут основательно разобраться. Надеюсь, не мне. – Он сел ровнее, когда Джо запустил видео. – Подумать только, а? Но откуда вы знали, какой собакой был Уилбур? Это же его точная копия!

– У меня были все книжки ваших комиксов, – смущенно ответил Джо. – Дядя дарил мне их каждое Рождество. С Дейзи и Уилбуром я знаком лучше, чем с большинством своих родственников.

– Правда? – обрадовался Дэвид. – Чудесно! А как зовут вашего дядю? – Толстые красные пальцы попытались обхватить карандаш, однако тот выскользнул. – Проклятье. Руки сегодня меня практически не слушаются.

– Его звали Альфред. Он уже умер, так что можно не записывать. – Джо накрыл ладонью руку старика. Он был очень тронут. – В школе, где я учился, Уилбура все обожали.

– Неужели? Очень приятно!

– Да. – Джо улыбнулся. – Ну, я вас оставляю, не буду мешать работать.

– Нет-нет, пожалуйста, поболтайте со мной, – взмолился Дэвид. – Терпеть не могу оставаться один. Особенно в такие дни.

– Мне бы надо вернуться. А миссис Винтер хочет, чтобы вы доделали какую-то работу.

Ко всему прочему, у Джо уже было такое чувство, что он провел в этом доме достаточно времени и вмешался во все здешние дела. То, как обитатели дома притягивали к себе, даже не спрашивая, хочешь ты этого или нет, сводило с ума, очаровывало и сбивало с толку. У Джо голова шла кругом.

– А мне в паб пора, скоро вечерняя смена.

– Вот как… – разочарованно протянул Дэвид. – Ужасная новость. – Он вытащил кусок коврижки из кармана куртки. – Я должен съесть это, а потом вздремну. Марте не говорите. Сроки сдачи работы перенесли.

Джо вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь, и направился к кухне. Подходя к ней, он услышал сердитый голос Марты:

– Нет, Люси. Нет и нет. Просто поверить не могу! Как они вообще посмели тебя просить? Мало разве Левша сделал для них за все годы?

Что-то упало и разбилось. Похоже, фарфоровая чашка.

– О черт! Надо бы мне позвонить им и задать трепку.

Джо растерялся, не зная, войти или нет. Но и подслушивать у него желания не было.

– Пожалуйста, не звони, бабуля. Это была моя идея.

– Твоя идея! – Марта расхохоталась. – Люси, только этого еще не хватало!

Люси хрипло проговорила:

– Против твоей воли я бы ни за что не стала ничего такого делать, бабуля. Если ты считаешь, что идея ужасная, – все, забыли. Я просто подумала написать Дейзи мейл и спросить у нее, почему она…

Марта ответила шепотом, Джо с трудом расслышал ее слова.

– Даже не думай об этом. – И, словно поняв, что возле двери кто-то есть, она резким тоном добавила: – Джо, вы здесь? С какой стати вы подслушиваете?

– Простите.

Джо вошел, смущенно почесывая макушку. Люси покраснела. Марта ласково погладила ее мягкие кудряшки.

– Прости меня, детка. Зря я сорвалась на тебя… Джо, хотите еще чаю? Или бокал вина? Я бы не отказалась от бокала вина.

Джо посмотрел на настенные часы.

– Мне лучше поскорее тронуться в обратный путь. Давайте обговорим остальное меню, и я пойду.

Люси встала и отодвинула стул от стола.

– А я наведаюсь к папе, заброшу вещи. Потом поужинаем, ладно, бабуля? Прости меня. – Ее глаза блестели почти лихорадочно. Она сглотнула слюну и повернулась к Джо: – Вам кто-то звонил. И сообщения приходили.

– Наверняка моя мама… – смущенно произнес Джо.

Лидди то и дело забрасывала его эсэмэсками. Но, опустив глаза, он увидел на экране номер абонента, отправившего ему последнее текстовое сообщение, и у него пересохло во рту.

«Ну вот, – подумал Джо, – меня нашли».

Увидимся попозже? Могу смыться.

Люси виновато смотрела на бабушку, и Джо не мог понять, прочла ли она сообщение. Палец, которым Джо прикоснулся к экрану смартфона, дрожал так, будто в его тело вонзилось множество отравленных дротиков.

– Ну что ж… Я как-нибудь загляну к вам в паб, ок? – сказала Люси.

– Конечно, – кивнул Джо. – Заходите в любое время. Можете у себя в газете про нас рассказать. Пусть приедут, отведают. Нам такая помощь не помешает.

Люси задумчиво на него посмотрела.

– Пожалуй, я так и сделаю. Спасибо, Джо… Ну все, стартую к отцу, – сказала она и на прощанье одарила Джо быстрой секретной усмешкой.

А он не понял, что бы это могло значить.

Флоренс

– Pronto![42]

– Профессор Ловелл! Вы хотели меня видеть?

Джордж Ловелл положил на стол ручку и свел вместе подушечки пальцев. Зажмурив глаза и слегка склонив голову набок, он произнес:

– Да. Adesso, Signora[43].

Флоренс закрыла за собой дверь и села на один из стульев красного дерева с высокой спинкой. По слухам, профессор Ловелл «вызволил» эти стулья из заброшенного палаццо неподалеку от Фьезоле.

– В общем, – сказала Флоренс, – я хотела попросить у вас маленький отпуск в ноябре. На три дня примерно.

– Насколько я понимаю, это не для работы на «Курто»?

– Нет, просто выходные. Надо навестить родителей.

Флоренс сунула руки в карманы юбки и улыбнулась настолько очаровательно, насколько могла.

Профессор Ловелл вздохнул и закатил глаза, словно пытался рассмотреть соринку, прилипшую к брови. Флоренс наблюдала за ним, гадая, как ему удается так долго сохранять неподвижность. Он был похож на сову.

– Джордж? – произнесла Флоренс через несколько секунд. – Джо-ордж…

– Флоренс. Опять?

– Что «опять»?

– Отпуск в середине семестра.

Флоренс лихорадочно попыталась припомнить, на что он намекает.

– А, вот вы о чем! Но это было два года назад, и речь шла об операции. Мне удалили родинку, что вызвало последствия.

– Ну да, да, ваша знаменитая родинка на спине, – проговорил профессор Ловелл таким тоном, словно сильно сомневался в этой истории.

– У меня потом было заражение крови. Я чуть не умерла.

– Полагаю, это некоторое преувеличение?

Флоренс скрестила руки на коленях. Она давно знала профессора Ловелла и понимала, что спорить с ним бесполезно. А она до сих пор ясно помнила монахинь в больнице и то, как она то приходила в себя, то снова теряла сознание. Будто сквозь туман до нее доносились голоса монахинь, тихонько переговаривавшихся по-итальянски и пытавшихся понять, католичка ли эта синьора и хотела ли бы она, чтобы над ее телом были произнесены молитвы, поскольку пребывать на этом свете ей явно осталось недолго.

– Пожалуйста, простите. Мне жаль, что так получилось. – Спорить с Джорджем, когда он был в таком настроении, не стоило. – Моей матери исполняется восемьдесят лет. Я просто обязана присутствовать на семейном торжестве.

– Гм-м-м. – Профессор Ловелл кивнул. – Ну да, пожалуй. Но, профессор Винтер, мы с профессором Коннолли вот о чем говорили на днях…

При упоминании имени Питера Флоренс едва заметно улыбнулась.

– Это была его идея, и, наверное, сейчас самое подходящее время, чтобы спросить вас… Не желаете ли вы немного отдохнуть?

Уж не сошел ли профессор Ловелл с ума?

– Об этом я и веду речь. Да. Три дня в ноябре.

– Нет, Флоренс. – Рука профессора решительно легла на крышку старинного письменного стола. – Я имею в виду семестр. Или пару семестров. Чтобы у вас было время поразмыслить над своими планами. – Он старался не встречаться с Флоренс глазами. – Вы у нас женщина занятая – особенно теперь, когда появилась работа для Курто.

Слово «Курто» он произнес так, как мог бы произнести «злокачественная опухоль» или «нацист».

Флоренс озадаченно воззрилась на профессора.

– Как же… Мне нужно закончить доклад «Беноццо и идентичность» для конференции в декабре – вряд ли вы об этом забыли, Джордж. И моя книга… мне еще много предстоит прочесть, чтобы закончить ее. Очень много.

Профессор Ловелл насмешливо хохотнул.

– Ваша книга? Ну да, конечно.

– Безусловно, она не того уровня, что книга Питера… – начала Флоренс.

Джордж фыркнул. «Ну, ясное дело, не того уровня», – подумала Флоренс.

– Тем не менее она важная. А курс весенних лекций… Мне нужно всего лишь три дня в следующем месяце, а вовсе не два семестра.

– Так… – Джордж Ловелл откинулся на спинку рабочего стула и опустил руки на подлокотники. На его гладкой желтоватой лысине выступили капельки испарины. – Флоренс… я постараюсь объяснить. Мы полагаем, что вам пора сделать шаг назад, если можно так выразиться. Это не понижение в должности. И не связано с возрастом. Однако для выполнения учебной программы нам нужны лекторы с более широким подходом, поэтому…

– Что?

– Поэтому, – повторил Джордж, не обращая внимания на Флоренс, – профессор Коннолли назначил доктора Талиту Лиф ассистентом на факультете искусствоведения. Я уверен, что вы с ней прекрасно сработаетесь. Талита очень талантлива и энергична. Она специализируется на творчестве Филиппо Липпи и Беноццо Гоццоли…

Флоренс ощутила себя Алисой, свалившейся в кроличью нору и угодившей в мир, лишенный всякого смысла.

– Но… но это же моя специализация! – Она показала вверх, за спину профессора Ловелла. – Посмотрите! Посмотрите на книгу позади вас, на полке. «Исследование работ Беноццо Гоццоли и Фра Филиппо Липпи, под редакцией профессора Флоренс Винтер». Вот почему я у вас работаю, Джордж. Вам не нужна никакая… Табита Лиф. Я…

– Талита Лиф, – поправил ее Джордж неизвестно зачем.

Флоренс прищурилась, пытаясь мыслить четко. Так вот, значит, в чем дело. Уволить ее из-за возраста они не могли, потому что в прошлом году пытались избавиться от Рут Уорбойз и взять на ее место двадцатичетырехлетнего мальчишку с прилизанными волосами и аккаунтом в Твиттере. А Рут наняла адвоката и устроила руководству показательную порку. С тех пор про двадцатичетырехлетнего сосунка никто слыхом не слыхивал. Профессор Ловелл питал слабость к молодым блондинам-англосаксам, Флоренс это отлично знала. Они с Джорджем учились в Оксфорде в одно время, и она помнила, как однажды он явился на торжественный обед[44] с подбитым глазом – свидетельством неправильно понятых намеков со стороны одного из членов студенческого хорового общества Королевского колледжа. Джордж порой рисковал слишком опрометчиво. Флоренс давно заметила, что это свойственно непривлекательным мужчинам.

Но девицы, девицы вроде этой Талиты… Талита, да?.. Лиф не входили в сферу его интересов. Что-то здесь не так.

– Мы это долго обсуждали с профессором Коннолли. К тому же мы учитываем вашу дополнительную нагрузку в Курто, не говоря уже о вашей склонности часто ездить на различные конференции, а также ваше… поведение. Словом, все это в совокупности смотрится не в вашу пользу.

Профессор Ловелл поерзал на стуле.

– Мое поведение? – озадаченно переспросила Флоренс.

– Будет вам, Флоренс. Вы понимаете, о чем я.

– Нет, не понимаю. – Флоренс вздернула подбородок.

– Вы немного… непредсказуемы. Особенно в последнее время. – Джордж постучал кончиками пальцев по кадыку. – О вас ходит много слухов, различных инсинуаций… ну, и так далее.

– Инсинуаций? – Флоренс показалось, что ее тело изнутри наполняется водой, начала кружиться голова. – Прошу вас, Джордж, растолкуйте. Боюсь, я понятия не имею, что вы имеете в виду.

Профессор Ловелл оскалил зубы в улыбке.

– Будет вам, Флоренс. Факты, связанные с вашей нагрузкой, говорят сами за себя. – И добавил, явно стараясь смягчить тон: – Видимо, вы переутомились, моя дорогая.

– А у Питера не слишком большая нагрузка? – требовательно вопросила Флоренс. – После выхода книги и телесериала он здесь почти не бывает. И ошибки делает. А я ошибок не делаю. Вряд ли я заслуживаю увольнения – притом что ваш заведующий кафедрой вообще решил стать медийной персоной.

– Это совсем другое дело! – пискляво воскликнул Джордж. – «Королева красоты» – настоящий хит. Важность того, что Питер стал… как вы изволили выразиться, «медийной персоной», для нас неоценима.

– Да он даже дату «Костра тщеславия»[45] точно не назвал! – проговорила Флоренс, всеми силами стараясь не повышать голос. – Он участвовал в какой-то дурацкой утренней программе Би-би-си и не мог сказать, когда произошло самое значительное из печально известных событий Ренессанса!

– Оговорка, не более того, – раздраженно парировал Джордж. – Прямой эфир, Флоренс. В книге ведь все указано верно, не так ли?

– Ясное дело, в книге все верно! – прокричала Флоренс и заставила себя замолчать.

Они с Джорджем уставились друг на друга широко раскрытыми глазами.

«Не говори об этом. Не стоит». Флоренс прикусила язык.

– То, чем занимается Питер, – это будущее, Флоренс. А то, что вы каждые два месяца летаете в Лондон, где делаете доклады по своим изысканиям в Курто, не очень-то работает на общее дело, вам не кажется?

Как только стало известно, что Флоренс взяли на работу в институт искусств Курто, просочились и слухи о том, что профессор Ловелл одновременно с ней подал документы на замещение той самой вакантной должности, но ему отказали. Его специализация – Холман Хант[46] – вышла из моды. Флоренс Ханта терпеть не могла, и ее весьма радовало то, что Джордж не мог понять, почему, кроме него, больше никто не интересуется гиперреалистичными морализаторскими изображениями символических козлов, падших женщин и отвратительных розовых и голубых младенцев.

Ситуация была совершенно прозрачной: «клуб старых приятелей» смыкал ряды. Флоренс отлично понимала, что натворит, сколько наделает бед, если только выпустит все свое безумие на волю. А она уже чувствовала, как в ее сознании формируются фразы:

«Вам прекрасно известно, что большую часть книги Питера за него написала я. И если я решу кому-нибудь рассказать об этом, грянет такой грандиозный скандал, что колледж могут и закрыть».

И все же она не могла этого сделать. Не хватало храбрости. Или хватало?.. Сейчас бы выпить кофе. После кофе она всегда соображала лучше.

Флоренс сидела молча, понурив плечи и почти обмякнув на стуле с высокой спинкой. Сидела и слушала негромкий, четкий голос Джорджа.

– Срочности нет. Желательно, чтобы перемены произошли в январе две тысячи тринадцатого года. У доктора Лиф свадьба в Рождество, и работу здесь она начнет с нового года. Она бы очень хотела познакомиться с вами и разработать программу, согласно которой вы вдвоем…

Флоренс резко встала.

– Который час? Мне пора идти. Извините, у меня встреча с… – она подняла глаза к потолку, стараясь говорить спокойно и ровно, – …с дератизаторами. В доме завелись крысы. Ладно, Джордж, я подумаю о том, что вы мне сказали, и зайду попозже.

Профессор Ловелл выпятил пухлую нижнюю губу.

– Если не зайдете, я вам позвоню.

Флоренс сжала дрожащими пальцами дверную ручку и сделала глубокий вдох.

– Безусловно, мы еще поговорим. И предупреждаю вас: я буду очень старательно защищать свои права. Кстати, в вашем письменном столе завелись жучки-древоточцы. Всего хорошего.

Флоренс даже смогла весело кивнуть Джорджу на прощание.


Она бежала, пока совсем не выбилась из сил. Только на другом берегу реки Флоренс остановилась и осознала, что дрожит с головы до ног. Ссориться она не любила почти так же сильно, как не любила мышей. Именно поэтому отказалась от преподавания и занялась наукой – только ради того, чтобы с опозданием понять, что мир науки очень похож на Флоренцию четырнадцатого века, что и здесь царят междоусобица, коварная политика и молчаливое предательство. Чем дальше, тем сильнее в последнее время она вспоминала свое детство рядом с Дейзи – игру, правил которой она не знала и не могла угадать. Но флорентинцы хотя бы время от времени убивали друг дружку во время мессы, чтобы воздух стал чище. Это было куда более честно, чем потаенная агрессия и скрытое напряжение, которые мучили Флоренс точно так же, как ожидание любого из маленьких злобных замыслов Дейзи.

Талита Лиф. Что это за имя? Флоренс с дрожью размышляла, уместно ли расспросить о ней Питера.

– О, Питер, – произнесла Флоренс вслух и шаркнула подошвой изношенной туфли по древней мостовой. Каждый крошечный момент того жаркого лета запечатлелся в ее сознании фотографией из курортного альбома, и любой снимок она могла при желании увидеть, а желание приходило часто. Думая о Питере, о том, что было между ними, она всегда чувствовала себя самой обычной женщиной. Рядом с ним ей нравилось вести себя так, словно все хорошо, а особенно – когда рядом были другие люди. Мысль о том, что о них могут сплетничать, будоражила ее. «Профессор Винтер и профессор Коннолли?» – «О да. У них явно был летний роман несколько лет назад». – «Он по ней с ума сходил, я слышала».

Да, ей хотелось, чтобы люди о ней думали именно так. Флоренс Винтер: выдающийся ученый, страстная любовница, умная и энергичная современная женщина.

Что-то прикоснулось к ее бедру. Флоренс вздрогнула, но тут же поняла, что это ее собственный палец – в кармане юбки обнаружилась дырка. Флоренс почесала кожу ногтем. Ноги у нее были волосатые; она не могла вспомнить, когда в последний раз их брила. А вдруг бы она встретила Питера, прямо здесь, идущего по улице, как в тот день в январе. Он шел ужинать к своим друзьям в Ольтрарно[47]. Их звали Никколо и Франческа, Флоренс запомнила имена. А вдруг бы они заговорили, и она пригласила бы его на бокал вина. И они бы потом сидели на террасе на крыше – крошечном пятачке размером с одеяло для пикника – и смотрели бы на «Торре Гуэльфа»[48] и Арно. И смеялись бы над Джорджем и его похождениями, как это было раньше, до того как Питер начал охладевать к ней и ее стесняться. И он мог бы положить руку ей на колено, когда она сказала бы что-то смешное, и расхохотался бы. «О, Фло». Раньше он частенько называл ее «Фло», и это напоминало ей о родном доме. «Я скучаю по тебе. А ты?»

«Иногда», – ответила бы она, чуть лукаво улыбнувшись.

А он, наверное, взял бы ее за руку и повел в спальню, и снял бы с нее одежду, и они бы предались любви в теплой комнате со стенами цвета терракоты, и звенели бы колокола вдалеке, и шуршали бы простыни, их лица порозовели бы, а глаза сияли бы от радости… И если бы все это случилось, ему ведь было бы все равно, бритые у нее ноги или нет, верно? Раньше ему было все равно. Так хорошо было раньше, так…

Флоренс запрокинула лицо к синему небу в обрамлении черных сумрачных домов и прижала ладони к пылающему покрасневшему лицу. На ее губах играла тайная улыбка.

Кто-то рассмеялся, и Флоренс почти удивленно обернулась. На нее таращились две старые девы. Явно туристки и явно англичанки. Флоренс торопливо пошла дальше.


Верхний этаж старинного палаццо на Виа дель Сапити теперь был поделен на квартиры. Квартира Флоренс некогда служила дожу спальней, и когда Флоренс обосновалась здесь десять лет назад, в квартире находилось несколько предметов мебели, о происхождении которых Джулиана, хозяйка квартиры, ничего не знала. Флоренс нравилось думать, что эти вещи простояли здесь несколько столетий, что какой-нибудь вельможа-злоумышленник прятал письма в свадебном сундучке, а под большим деревянным креслом у него лежал нож.

Тяжелая дверь, закрывшись, сразу отделила ее от внешнего мира. Голова слегка кружилась, нужно было выпить кофе. Флоренс вошла в крошечную кухню. Здесь имелась газовая горелка с пьезоподжигом и несколько запылившихся коробок с пастой и томатным пюре. А еще, как ни странно, на подоконнике стоял горшок с пышным кустиком базилика. Совсем как в истории Боккаччо об Изабелле и горшке с базиликом, который, увы, всегда напоминал Флоренс о еще одной жуткой картине Холмана Ханта[49]. Как же это типично для человека типа Джорджа! Неужели можно жить здесь, посреди великих произведений искусства, и продолжать восторгаться Холманом Хантом?

Флоренс поставила на газовую горелку старую, обшарпанную кофеварку «Bialetti» и распахнула покосившиеся двери, ведущие на террасу. Она с наслаждением сделала глубокий вдох. Лучи золотистого вечернего солнца прикоснулись к ее лицу. С улицы доносились голоса детей.

В такие мгновения она осознавала, как сильно ей здесь нравится. Солнце, запахи, ощущение того, что она жива… Впервые приехав сюда в отпуск – двадцать лет назад, – она не планировала оставаться. Однако здесь ее головной мозг работал так, словно именно тут его включали в правильную розетку. Как она тосковала по Италии, находясь в Англии, где сырость и серость пробирали до костей и все время казалось, что промокли ноги! Она не хотела, чтобы у нее, как у отца, руки искорежил ревматизм, не хотела быть бледной и страдающей по яркому солнцу или, как мать, закрыться от большого мира. Именно здесь Флоренс узнала, кто она такая.

В ожидании, пока закипит кофеварка, Флоренс положила на стол книги, которые принесла домой, и стала рассматривать репродукцию фриза «Поклонение волхвов»[50], которую она много лет назад прикрепила к стене. Вспомнился разговор с Джорджем. Флоренс не отличалась быстротой реакции. Ей всегда нужно было уединиться и обдумать полученные сведения.

Ладно, если придется – уедет. И почему она прилипла к этому второсортному колледжу и терпит унижения от мужчин, которые в интеллектуальном плане ей в подметки не годятся? Почему это для нее так важно?

Впрочем, она прекрасно знала ответ. Из-за Питера. Она будет жить и работать здесь, пока здесь он. Как знать – вдруг в один прекрасный день она ему снова понадобится? Порой Флоренс гадала, не сама ли она избрала Питера чем-то вроде мотора, благодаря которому она двигалась вперед – а теперь уже слишком поздно признаваться в том, что она ошиблась в выборе.

Флоренс смотрела на пришпиленные к стене картины и искала в них какую-то подсказку. Ее взгляд упал на единственную картину в раме – репродукцию любимой картины отца, «Благовещение» Фра Филиппино Липпи. Каждый год в день ее рождения они с отцом ходили смотреть на эту картину. Флоренс внимательно изучала спокойное, прекрасное лицо ангела. Что-то очень важное, спрятанное в глубине ее сознания, стремилось к поверхности усталого мозга. Мысль, воспоминание, нечто, нуждавшееся в спасении… Флоренс еще внимательнее вгляделась в лицо ангела, в луч света на животе Марии.

Что происходит?

Кофеварка, стоявшая на газовой горелке, затарахтела, черная жидкость полилась через край. Флоренс налила себе кофе. Едва она сделала первый обжигающий горло глоток, как в дверь позвонили. Звук звонка был таким пронзительным и неожиданным, что Флоренс вздрогнула, чашка в ее руке качнулась и кофе пролился на пол.

– Черт побери, – пробормотала Флоренс еле слышно и пошла к двери.

Ее эксцентричная домохозяйка имела обыкновение выжидать полчаса после возвращения Флоренс с работы, а затем являться и требовать что-то перевести, или что-то объяснить, или рассказать о своем споре с кем-то по какому-то поводу.

Но это оказалась не Джулиана. Открыв дверь, Флоренс окаменела.

– Флоренс, привет. Так и думал, что ты дома.

– Питер? – Флоренс ухватилась за ручку двери. Неужели она вызвала его сюда силой мысли? И настоящий ли он? – Что ты здесь делаешь?

– Мне нужно было увидеться с тобой. Можно войти?


Она знала его в совершенстве. Каждый дюйм поверхности его тела давно запечатлелся в памяти, потому что столько лет она то и дело вспоминала его и мечтала о нем. Часто – как сейчас – ее удивляло, что он одет в незнакомую ей одежду. Стоя на пороге, Флоренс улыбалась Питеру, слушала поскрипывание его новых туфель и вдыхала еле ощутимый аромат лосьона после бритья.

– А я только что пила кофе.

– Конечно, понимаю.

Он едва заметно улыбнулся.

Она покраснела. Он знал ее лучше всех.

Питер кашлянул.

– Я хотел с тобой поговорить. У тебя есть что-нибудь выпить? В смысле вино?

– Конечно. – Флоренс сунула руки в карманы, чтобы перестать комкать в пальцах ткань юбки, и прошла в кухню. – У меня есть прекрасное вино «Гарганега» – такое мы…

«Такое мы с тобой пили в «Da Gemma» в тот вечер, когда ты ел ягнятину, а я телятину. Мы много выпили, а потом поспорили насчет Уччелло и впервые поцеловались. Ты был в галстуке с маленькими лилиями, а я – в синем сарафане».

– О, замечательно. Спасибо. Фло, старушка, ты уж прости, что я вот так к тебе врываюсь. – Питер вошел следом за Флоренс в кухню и растерялся. – Господи, как давно я тут не был! Милое у тебя местечко. Как говорится…

Он смешливо фыркнул, она тоже – почти не веря в происходящее. Неужели это явь, а не ее старательно выстроенная фантазия? «Этого не может быть! Неужели я окончательно сошла с ума?»

Некая часть Флоренс осознавала, что верить Питеру нельзя. И тем не менее она была убеждена, что он до сих пор питает к ней какие-то чувства. Даже если бы он сейчас влепил ей пощечину, или объявил, что уже десять лет женат, или попросил стать крестной матерью его ребенку, даже если бы он нагло помочился на пол, она все равно отметила бы, что он здесь побывал, и смогла бы добавить свежие воспоминания в мысленный фотоальбом. «На самом деле, – лихорадочно думала она, бережно подтолкнув Питера к выходу на крошечную террасу, – ничто из того, чем я владею, о чем думаю, не значит для меня больше этого самого мгновения».

Питер сел в глубокое кресло и подтянул под себя длинные ноги. Флоренс водрузила на столик старые поцарапанные стаканы и протянула гостю миску с оливками. Он взял одну, пожевал и выбросил косточку на улицу.

– Треклятые туристы, – проворчал Питер, и стрекотание японцев на улице мгновенно стихло.

Флоренс протянула ему стакан.

– Salute, – сказала она.

– Salute, – ответил Питер и чокнулся с Флоренс. – Рад тебя видеть, Фло.

– И я рада, Питер. В последнее время мы отдалились друг от друга.

– Я тебя вчера искал. Хотел спросить про надписи в Санта-Мария-Новелла[51].

– Вот как? Мог бы позвонить.

Ей хотелось говорить и выглядеть убийственно. Хотелось быть в его глазах успешной независимой женщиной, живущей собственной жизнью, но при этом всегда ждущей встречи с ним.

– Да. Пожалуй, надо было позвонить.

Потом наступила тишина. Флоренс просунула палец в дырку в кармане юбки, выгнула спину и подумала – не стоит ли удалиться на несколько минут, чтобы побрить ноги. «Будь готов – всегда готов!» – с этим девизом жил ее брат Билл, завзятый скаут. К этому девизу он пытался приучить своих безалаберных сестер. Тщетно.

Послышался колокольный звон, вдалеке стих вой полицейской сирены. Флоренс вдохнула вечерний воздух, пропитанный запахом бензина и ароматом сосен.

– Я тоскую по тебе, – сказала Флоренс через некоторое время. – Прости. Я знаю, что происходит разное другое, но… Я скучаю по тебе. Жаль, что…

Она потянулась к Питеру и прикоснулась к его руке.

И словно бы сработал выключатель. Питер запрокинул голову и резко повернулся к Флоренс.

– Я как раз об этом. Вот почему мне нужно поговорить с тобой. Это должно прекратиться.

– Поговорить со мной… о чем?

– О тебе. О тебе… и обо мне. О твоей безумной идее, что между нами что-то есть. – Улыбка сошла с лица Питера, его взгляд стал сердитым. Он наставил на Флоренс палец. – Намеки, инсинуации. Я знаю, ты сказала парню из Гарварда, что у нас с тобой был роман. Господи боже, Флоренс! А группа, посещающая семинар по изучению эпохи Возрождения? Один из студентов спросил меня, правда ли это. Послушай, я на тебя в суд подам за клевету!

Флоренс с силой потянула себя за кончики прядей волос.

– Я… что ты сказал?

– Ты отрицаешь это?

– Я ни разу никому не рассказывала об этом, никому – о наших отношениях! Питер, как ты мог!

В голосе Питера зазвучала насмешка.

– Какие отношения?! – Он залпом допил остатки вина. – Флоренс, было всего три ночи. Четыре года назад. Не говори глупостей. Это не отношения.

– Четыре, – дрожащим голосом произнесла Флоренс. – Ночей было четыре. И ты говорил… говорил, что любишь меня.

– Нет! Не говорил! – Питер вскочил, покраснев от гнева. – Когда ты наконец избавишься от своих жалких фантазий, Флоренс? Я знаю, чем ты занимаешься. Делаешь намеки, киваешь и улыбаешься, произносишь туманные неоконченные фразы, и люди верят, что что-то действительно было.

– Я никогда… ничего подобного!

Питер утер платком губы, глядя на Флоренс с отвращением.

– Ты сказала Анджеле, что видела мою спальню, но больше ничего говорить не вправе. Ты сказала Джованни, что мы собирались пожениться! И попросила его об этом молчать. А он мне потом позвонил и спросил, правда ли это! Ты должна это прекратить, это… – Питер огляделся по сторонам в поисках нужного слова и покачал головой. – Это чушь! У нас было три… ну хорошо, четыре ночи. Вот и все. Понятно?

Наступила жуткая пауза.

– Ты точно говорил, что любишь меня! – пробормотала Флоренс.

Питер наклонился ближе к ней. На его нижней губе белел сгусток слюны.

– Одна фраза после моря вина – против четырех лет безразличия! И ты предъявляешь мне обвинения на основании этого? Не выйдет. – Он помахал длинными тонкими руками перед ее лицом. – Да ты хоть отдаешь себе отчет, как жалко ты выглядишь?

Флоренс встала – словно бы для того, чтобы размяться. Она сделала глубокий вдох и бережно погладила руку Питера.

– Питер, перестань злиться. – Ей нужно было оправдаться, следовало убедиться в том, что после его ухода все будет хорошо. – Прости, что рассердила тебя. Явно некоторые люди… меня неверно поняли, вырвали сказанное мной из контекста. – Она посмотрела на Питера сверху вниз и поправила очки на переносице. – Ну, так о чем ты хотел со мной поговорить? Или действительно об этом?

– Об этом, да. И еще кое о чем. Наверное, ты согласишься, что все на свете взаимосвязано, – с пафосом произнес Питер, глядя на Флоренс, впрочем, с некой неуверенностью.

И она поняла: пусть ненадолго, но перевес вернулся на ее сторону. Он боялся женщин – малопонятной группы людей с молочными железами, гормонами и менструациями.

– Хорошо, выпей еще вина, – сказала Флоренс, вернулась в кухню и взяла со стола бутылку.

– Ради бога! – Густые брови Питера вдруг задрожали от возмущения. – Нет, серьезно, ты не понимаешь, о чем речь? Прекрати немедленно все выворачивать по-своему! Просто выслушай меня.

– Черт побери, Питер, какой же ты грубиян, – проговорила Флоренс, стараясь, чтобы ее голос звучал легко и весело. – Почему ты так ведешь себя – потому что стал большой звездой, да? И не хочешь, чтобы тебе напоминали о прошлых ошибках? Об ошибках, Питер. Ты же совершал ошибки, правда?

– Что это значит? – Питер опасливо уставился на Флоренс.

Они никогда не говорили о том, что она сделала для него. Однако сейчас Флоренс была настолько сильно расстроена, что слова сами начали слетать с языка.

– Ты отлично понимаешь, что это значит. Напомни-ка мне, сколько недель «Королева красоты» держалась на первом месте рейтинга?

– Заткнись.

– А сколько издатели предложили тебе за новую книгу? – Вопросы, пропитанные горечью, помимо воли покидали губы Флоренс. – И что ты им ответил, когда они потребовали книгу, такую же хорошую, как предыдущая? Ты ответил, что тебе придется попросить меня написать эту новую книгу! Так?

– Понятия не имею, о чем ты, – прошипел Питер, выпучив глаза. Его лицо побледнело, несмотря на загар.

Флоренс расхохоталась. Она была вне себя от злости, и ей уже было все равно, чем закончится разговор.

– Между прочим, меня Джим так и спросил – не я ли написала эту книгу. Вот просто взял и спросил.

– Джим? Какой Джим?

– Джим Бакстон. Из института искусств Курто.

– О, перестань. Он идиот. Все, что Джим Бакстон знает об эпохе Возрождения, можно на спичке написать.

– Он знает меня. И он сказал: по стилю сразу ясно, что книгу написала я, а не ты.

– Это потому, что он переспать с тобой хочет. Он всегда был чудаком.

Питер смотрел на Флоренс с отвращением, а она едва удерживалась от смеха. Его неприязнь к ней выглядела просто карикатурно.

– Джим не… – Флоренс обхватила себя за плечи длинными руками. – Как бы то ни было, он четко и ясно спросил меня, не я ли писала эту книгу. Он сказал, что стиль явно мой, что это легко определить, если ты читал другие мои работы.

Питер Коннолли рассмеялся.

– Ты жалкая!

– И вовсе я не жалкая, – с усмешкой ответила Флоренс, почти обретя уверенность. Питер не имел права так с ней обращаться, не имел права ее отталкивать. Он должен был понять, что она готова ради него на все и что она уже отдала ему все. – Ты слишком многим мне обязан. Но видишь ли… я не возражаю. – Она пошла к нему. Верно ли она рассчитала момент? – Мне это нравится.

Она пристально всмотрелась в его лицо, в умные темные глаза, в пухлые губы с опущенными уголками.

– О господи… – вырвалось у него.

– Понимаю, – кивнула Флоренс. – Теперь мы квиты, да? Милый, для тебя я готова на все.

Однако он отстранил ее. На самом деле не отстранил, а оттолкнул. Ее словно силовым полем отнесло назад, и Флоренс ухватилась за ржавый поручень террасы.

– Боже, – повторил Питер. Страшно было смотреть на его искаженное отвращением лицо. – Ты не понимаешь, да? Нет, ты ничего не понимаешь!

– Чего я не понимаю? – спросила Флоренс, тяжело дыша. Опять он заговорил с ней голосом, похожим на палец, которым кто-то тебя толкает в спину, когда ты стоишь на самом краю пропасти.

– Чего? Да того, что через несколько недель я женюсь. Разве Джордж не сказал тебе? До приезда Талли мы должны реорганизовать кафедру, и нам с тобой надо обсудить, как лучше это сделать. – Его тон стал более примирительным. – Послушай, раньше мы хорошо работали вместе… вот почему я подумал, что отпуск на пару семестров мог бы пойти тебе на пользу. Чтобы и ты, и Талли привыкли к новой ситуации.

– Талли? – непонимающе произнесла Флоренс.

– Доктор Талита Лиф.

– Ты женишься на… ней?

– Да. На ней.

Питер смотрел на нее с опаской.

– Ты не сможешь, – услышала собственный голос Флоренс.

– Что?

– Если ты женишься на ней… я… я всем скажу, что «Королеву красоты» написала я. Я засужу тебя, Питер. Тебя и издателей.

– Не получится.

Он откинулся на спинку кресла и презрительно расхохотался, словно она была никчемной вошью, недостойной его высокого внимания.

– Чушь!.. Послушай, Талли сейчас в Сорбонне. Скоро ты с ней познакомишься. Тебе просто надо привыкнуть к этой мысли и понять, что твоя преподавательская нагрузка несколько изменится… После нашей свадьбы Талли переедет во Флоренцию, и, конечно же, Джордж любезно согласился помочь ей освоиться здесь, а это значит… – Он не договорил. – Флоренс. Флоренс!

Флоренс быстро прошла по квартире к тяжелой старинной двери. Отперла дверь.

Питер не спускал с нее глаз.

– Нет. Ты не смеешь так со мной обращаться, – сказала она четко. – Этому конец.

– О, перестань! И не вздумай убегать, как ты всегда делаешь, когда…

Питер в отчаянии вскочил с кресла, но Флоренс уже переступила порог и с такой силой захлопнула дверь, что показалось, будто весь дом задрожал. Она сбежала по лестнице, проскочила мимо старого синьора Антонини и его маленькой старушки жены и мимо Джулианы, которая громко подвывала какой-то итальянской попсовой песенке. Выбежав из двери старинного палаццо, Флоренс помчалась по улице, не замечая, что выскочила из дома босиком, и теперь по ее пяткам больно били булыжники древней мостовой. Волосы развевались у нее за спиной. Она миновала Порта Романа – старинные ворота на южной границе города. Солнце уже село, цвет неба стал лавандово-синим, в просветах между тучами сияли золотистые звезды.


Она бежала, и вдруг к ней явилось странное воспоминание: тот день, когда Дейзи прижала ее к стенке и шепотом вылила в ушки младшей сестры грязный поток лжи про отца, про всех Винтеров, про все, во что верила Флоренс.

Тогда Флоренс тоже убежала – через лес перед домом. Этим лесом порос холм, через него дорога вела в деревню. Колючки ранили худенькие ноги, но она бежала и бежала. В конце концов она добежала до церкви и рухнула на землю на кладбище – спряталась за надгробьем, изображавшим фигуру ангела. Ангел стоял над могилой ребенка, умершего много лет назад.

Флоренс было девять. Она еще ни разу не уходила так далеко от дома и не знала, как вернуться назад.

Нашел ее отец ближе к вечеру. Флоренс сидела, подтянув коленки к подбородку, и тоненьким голоском пела песни Гилберта и Салливана, чтобы не слышать, как стучат зубы в холодных весенних сумерках. Отец присел на корточки и положил испачканную чернилами руку на голову каменного ангела.

– Кто это тут у нас? Моя малышка Фло? – Его голос звучал весело, но немного напряженно. – Детка, мы тебя искали. Нельзя так убегать.

Флоренс уставилась на лишайник на старом камне.

– Дейзи сказала, что вы – не мои мама и папа.

Дэвид перестал гладить ее по голове и в удивлении замер.

– Что она сказала?

– Она сказала, что вы – не мои мама и папа, что мои настоящие мама и папа от меня отказались и поэтому я не такая, как все вы.

Отец бочком, словно краб, придвинулся к ней.

– Милая моя… Ты ей поверила? И поэтому убежала?

Флоренс кивнула.

Потом отец долго молчал, и Флоренс испугалась. Ей стало намного страшнее, чем тогда, когда Дейзи говорила ей все эти страшные слова. Она боялась, что отец скажет: «Да, это правда. Я не твой папа».

Она до сих пор помнила то чувство, ту черную дыру страха – сейчас у нее отнимут человека, которого она любила больше всего на свете. Страха, что Дейзи права.

Отец обнял ее и прижал ее голову к своей груди. Флоренс услышала, как часто он дышит. И затаила дыхание. «Пожалуйста. Пожалуйста, пусть это не случится. Пожалуйста…»

Прошло несколько мгновений, и он прошептал ей на ухо:

– Какая чепуха! Ты же знаешь: ты намного больше моя дочь, чем она. Только не говори никому, что твой старый папа сказал такое, ладно?

– Нет, не скажу, – отозвалась Флоренс и заговорщицки улыбнулась отцу.

А потом Дэвид протянул ей руку.

– Пойдем? Мама испекла лимонный пирог. Она ужасно волновалась за тебя. Мы все волновались.

Флоренс встала и отряхнула сырую черную землю с передника и колготок.

– Дейзи не волновалась. Она меня ненавидит.

– Только что умер Уилбур. Она очень сильно переживает. Давай все посочувствуем ей. У нее нет того, что есть у нас.

Единственный раз отец признал это по-настоящему, и Флоренс это запомнила навсегда.

– Пора возвращаться домой, Фло.

Они медленно пошли по дороге к Винтерфолду, а у ворот отец произнес:

– Пусть это все останется между нами, ладно? Ты будешь вести себя с Дейзи так, словно она ничего такого тебе не говорила. А если скажет что-то такое, пусть придет ко мне, и я ее приструню.

Флоренс кивнула. Когда отец сердился, его можно было испугаться. Флоренс потом гадала, не сказал ли он что-то Дейзи, потому что она пару месяцев к ней не приставала – до следующего раза, до случая с осиным гнездом. Флоренс едва не погибла, но она прекрасно поняла, что обвинить в случившемся Дейзи никак не выйдет. Дейзи была не дура. Она всегда точно знала, когда напасть.


Через какое-то время Флоренс остановилась и без сил рухнула на расписанную граффити скамью на старой площади. На этот раз никто за ней не придет и не заберет ее домой, не скажет, что все чепуха и вранье. Никто не скажет ей: «Все они ошибаются, а ты права».

Флоренс почувствовала, что отец сказал ей неправду. Дейзи в таких делах не ошибалась. И когда она больно схватила Флоренс за руку и прошипела: «Ты, ублюдочная сиротка, никому не была нужна, вот они и вытащили тебя из навозной кучи, младшая сестренка, а иначе осталась бы ты в детском доме», Флоренс ей поверила. Она понятия не имела, откуда это известно Дейзи, но та знала, как находить потайные места, как подслушивать секретные разговоры и как хитро себя вести – так, чтобы добиваться желаемого.

И тут Флоренс, сидя на скамейке посреди пустых бутылок от воды «Peroni» и сигаретных окурков, под прохладным ветром, охлаждавшим вспотевшее тело, вдруг поняла, что теперь все точно так же, как было раньше. Она снова себя обманывала.

Фло сидела, обхватив голову руками, и думала о том, не всегда ли в глубине души она понимала, что в какой-то момент ей придется вернуться домой и вновь встретиться лицом к лицу с правдой.

Карен

– Привет, любимая. Прости, я задержался. Как твои дела?

– О, привет, Билл. – Карен не встала с дивана, на котором лежала и читала журнал – или делала вид, будто читает. Только вздернула бровь и перевернула страницу. – Как прошел день?

Ей не нужно было смотреть на мужа, наблюдать за его ежевечерним ритуалом. Она этот ритуал знала наизусть. Сначала Билл медленно оборачивал шарф вокруг перил лестницы. Всегда только один раз. Потом снимал пальто, аккуратно расстегивая пуговицы – раз, два, три. Потом легонько встряхивал пальто и, подцепив пальцем петельку под воротом, ловко вешал пальто на крючок. Потом откашливался и потирал руки. И его лицо всегда было добрым и полным надежд.

Как сейчас.

– Все хорошо, спасибо, любимая. Прости, что задержался. Миссис Дэвиш… у нее после падения все время дрожь. Я зашел к ней ненадолго, чтобы занести таблетки, и в итоге остался на чашку чая. Ну, а у тебя как дела?

– Так себе. Тоска.

– Жаль это слышать.

Билл взял почту со столика в прихожей и внимательно перебрал конверты. Карен молча смотрела на него.

В последнее время их брак держался на молчании. Чем дальше, тем больше. О самом главном они молчали, а говорили о сущей ерунде.

Через минуту-другую Билл оторвал взгляд от распечатки с банковской карты и нахмурился. Карен прекрасно понимала: пытается вспомнить, что она ему сказала, поймать ускользнувшую нить разговора и не сбиться в танце.

– И что случилось? Что-то по работе?

Карен пожала плечами.

– В следующем месяце ожидаются сокращения.

Глаза Билла на миг сверкнули, он встретился взглядом с женой.

– Ты опасаешься? Да нет, наверняка нет, ты сделала великолепный обзор.

Карен была не в том настроении, чтобы соглашаться с мужем.

– Сделала – четыре месяца назад, Билл. Компания большая, все быстро меняется. Ты не… – Она прижала ладони к щекам. – Да нет, ничего. – Она понимала, что ее голос звучит истерично. Порой ей казалось, что от всего этого она сойдет с ума. – Голова начинает болеть. Пожалуй, мне стоит прогуляться, подышать свежим воздухом. Я обещала заскочить к Сьюзен. Отнесу ей поздравительную открытку.

– О, вот как. – Билл положил небольшую стопку конвертов на бюро, подошел к дивану со стороны спинки и поправил одну из подушек. – Это хорошо.

– Что хорошо? – осведомилась Карен, снова взяв журнал.

– Что ты собралась навестить Сьюзен. Я рад, что вы снова дружите.

– В смысле, после того, как я ей волосы подпалила?

– Ну… просто хорошо, что у тебя в деревне есть подруга.

Карен устремила на мужа взгляд, наполненный удивлением и упреком.

– Послушать тебя, так это прямо большое достижение.

Билл отправился в кухню.

– Про достижение я не говорил.

Он никогда не поддавался на провокации. Карен это сводило с ума. Ей очень хотелось, чтобы он велел ей заткнуться и перестать быть такой стервой. Чтобы он схватил ее за плечи и рявкнул, что она нуждается в хорошей трепке. Чтобы он смахнул треклятые письма с гадкого столика в холле, задрал ее юбку, швырнул на безупречно чистый бежевый диван, а потом они упали бы на пол, и их руки и ноги переплелись бы, а ее волосы растрепались, и они бы улыбались, а их теплые тела горели от ощущения наготы. Карен хотелось увидеть в Билле того мужчину, в которого она когда-то влюбилась – очаровательно неловкого, скрупулезного и доброго. Мужчину, который опоздал на их первое свидание, потому что по пути остановился, чтобы помочь молодой мамочке, у которой заглохла машина. Мужчину, который жил, чтобы помогать другим, который сам себя сделал незаменимым, который, говоря с дочерью, хохотал, как малыш, которому щекочут пятки, а на Карен смотрел так, словно она богиня, ожившая у него на глазах. Когда Билл находился рядом, все всегда было хорошо.

Карен поморгала, глядя в одну точку, и пошла следом за Биллом в кухню.

– Ну так как у тебя день прошел? – спросила она, чувствуя вину перед мужем и обязанность проявить внимание.

Билл устало потер пальцами глаза.

– О, все нормально. Приходила Дороти, у нее невесело… О, случайно встретился с Кэти! Она получила от мамы приглашение на фуршет в пятницу. Похоже, все в восторге от того, что в Винтерфолде снова устраивается праздник. Это очень мило.

Карен подошла к холодильнику.

– Ужин готов. Хочешь бокал вина?

Билл покачал головой.

– Для начала лучше бы чашку чая.

– Я чай не готовлю. Я открываю вино.

– Ладно, я тогда поставлю чайник, – невозмутимо отозвался Билл.

Карен налила себе вина, села и стала в уме прокручивать план на завтра. Ей нужно было рано встать и выехать восьмичасовым поездом из Бристоля в Бирмингем на конференцию. Деловой костюм висит в гостевой комнате. Сэндвичи, чтобы перекусить в поезде, лежат в холодильнике. Презентация защищена паролем и загружена на ноутбук. Замечания Рика распечатаны. Карен любила порядок. Любила и профессиональные вызовы, любила на них отвечать. Лайза, ее лучшая подруга из времен жизни в Фромби, всегда говорила, что Карен создана, чтобы иметь детей.

«Ты – самый организованный человек из всех, кого я знаю, – сказала она в последний раз, когда Карен ездила домой. – Ты бы отлично справлялась с… ну, пусть будет Меган, ладно? Ты бы отлично справлялась с детьми, хотя тебе пришлось бы не сводить с них глаз, все готовить утром. Ты бы знала, как это делается – одного засунуть в ванну, второму налить чай… Нет! Найелл, немедленно прекрати, чудище маленькое! Ты меня достал, слышишь?.. Правда, Карен, ты стала бы отличной матерью… Есть такие планы?»

Есть ли планы? Есть ли планы? Карен отлично запомнила пытливое, немного лукавое выражение лица Лайзы. Так смотрят на бездетных женщин все мамочки – так, словно бездетная подружка должна понять, каково это – иметь детей. Понять – притом что они и близко не догадывались, как это восхитительно, естественно и ответственно. Вскоре после этого разговора Карен уехала, однако никак не могла забыть тепла, создаваемого беспорядком и обилием случайного в жизни Лайзы. Ее бунгало у моря, горы сломанных игрушек и рваной, ненужной одежды. Жутковатые детские рисунки, раскиданные повсюду. Дурацкие магнитики на холодильнике, типа «Лучшая в мире мамочка», и всякое такое. Но при всем том это был дом – уютное, надежное и гостеприимное место. Раскладывая маленький обеденный стол, Карен размышляла о своей жизни с Биллом. Она не могла представить, каким образом любое число безруких кукол и деталей «Лего» сможет создать в их коттедже домашнюю атмосферу.

Родители Карен развелись, когда ей было десять лет. Она и ее мать с ума сходили по чистоте и порядку, и ничто не радовало их сильнее, чем возможность повозиться у плиты. После того как мать Карен, миссис Бромидж, в первый раз побывала в Винтерфолде – незадолго до свадьбы Карен и Билла, – по дороге домой она крепко сжала руку дочери. «Боже, камин! – проговорила она в тоске. – Неужели он их не нервирует? Это же горы пепла! Почему не купить электрический камин с эффектом угольков? Или не перейти на газ?»

Карен часто думала о том, что разница между ее миром и миром Винтеров состояла в том, что она предпочитала газовое отопление, а в Винтерфолде массу времени тратили на то, чтобы разводить и поддерживать огонь в огромном камине в гостиной. Но своей матери она об этом не сказала: следовало хранить верность этой странной семье, в которую ей предстояло войти. Тем не менее она заранее удостоверилась в том, что камин в доме Билла газовый.

«Новые коттеджи» представляли собой ряд из четырех богаделен рядом с церковью. Один из этих домиков Билл приобрел после своего развода. За пару месяцев до свадьбы Карен, по договоренности с Биллом, декорировала дом на свой вкус, чтобы он стал немного более современным – чуть менее похожим на жилище людей, которые надевали нейлоновые ночные сорочки и от которых пахло туалетной водой «Английская лаванда». Карен перевезла сюда свои вещи – те, которые не переехали раньше – из однокомнатной девичьей квартирки в Бристоле. Хотя места для них фактически не было. В самый первый вечер в своем крошечном доме они ели готовую китайскую еду и запивали белым вином, сидя на одеяле, расстеленном поверх нового светло-кремового ковра, поскольку новый диван еще не привезли. Билл тогда сказал: «Если появится что-то еще или кто-то еще, придется нам поразмыслить о пристройках, да?»

Он произнес эти слова так, как умел только Билл – с легкой шутливостью, сдвинув брови, – и Карен не могла толком понять, насколько он серьезен. А когда полтора года спустя Карен сказала: «Я уже год не принимаю противозачаточных таблеток, Билл… Разве не странно, что ничего не происходит?», муж только улыбнулся и ответил: «Думаю, сразу не получится. Тебе тридцать один, а я стар. Мне уже пятьдесят!» И потом он постоянно повторял: «Сразу не получится». Со временем Карен смирилась – как смирилась с очень многим за время их супружества. Билл был закрытым, как двустворчатый моллюск. Совсем как его мать. Карен нравилась Марта, всегда нравилась. Но она ее не знала. Просто понимала, что за спокойным фасадом кроется что-то – какая-то тайная буря.

Чем дальше, тем больше Карен впадала в отчаяние. Чего только она не перепробовала, пытаясь вывести Билла из равновесия. Когда год назад она швырнула в мужа чайную кружку и осколок задел его лодыжку, Билл произнес: «Это небезопасно, Карен. Думаю, тебе не стоит делать так снова». Шесть месяцев спустя она убежала из дома из-за ссоры по поводу какой-то чепухи – сейчас она даже вспомнить не могла, из-за чего именно они тогда повздорили. Убежала и не возвращалась до утра. А Билл отправил ей первое эсэмэс ближе к ланчу:

«Ты не знаешь, где фонарик?»

Как можно быть таким инертным, таким безразличным? Это жутко бесило Карен. В первое время она еще пыталась изменить Билла. Затем отказалась от этих попыток.

Они ужинали молча, сидя друг напротив друга за маленьким столом. Билл ел медленно и методично. Каждый кусочек еды он поглощал так сосредоточенно, словно балансировал на канате. Порой это завораживало Карен. И когда из куриной котлеты «по-киевски» вылетела водянистая струйка масла с чесноком и угодила на салфетку, а не на рубашку Билла, Карен почти расстроилась.

Она промолчала – привыкла к такому. Прежде она пошутила бы по этому поводу, а теперь ей было легче невозмутимо продолжать есть – меньше разочарований. Они стали похожи на супружеские пары, которые Карен видела в отпуске, – на людей, которым нечего сказать друг другу. Карен стала предаваться раздумьям – о том о сем… Мысли метались. Если дать себе волю… Она живо представила себе разговор с мужем о сексе, как вдруг услышала его голос:

– Интересно, Дейзи приедет на это мероприятие?

– На какое мероприятие? – Карен часто заморгала.

Билл нацепил горошину на один зубец вилки.

– Мамин праздник. Интересно: вспомнит ли она вообще, что речь о юбилее – что ее матери исполняется восемьдесят?

Карен даже не знала, что ответить.

– Конечно, приедет, она про такие вещи не забывает. К тому же ваша мама попросила всех присутствовать, верно? Я про ее странное приглашение.

– Не знаю, странное оно или нет. Типичная мама. Такое у нее необычное чувство юмора.

Карен сомневалась. На ее взгляд, тут было нечто иное, помимо своеобразного чувства юмора.

– Ну ладно. Так или иначе, я уверена: Дейзи появится.

Билл открыл рот и тут же закрыл, а потом медленно произнес:

– Ты ее не знаешь.

«Он хочет об этом поговорить», – поняла Карен.

– Зато я знаю, что вы все про нее говорите. Вернее – что вы все про нее не говорите. По крайней мере, Дейзи явно любит мать – и пусть она тебе и Флоренс не нравится.

– Конечно, она мне нравится. Она моя сестра.

– «Нравится» – неправильное слово.

Билл вздохнул.

– Я хотел сказать… что-то все-таки есть. Несмотря на все, что она натворила, я ее люблю. Мы – одна семья.

– Так что же она натворила, конкретно?

Билл пожал плечами – совсем по-мальчишески.

– Ничего. Просто она не очень… – Он раздавил несколько горошин ножом. – Она вредная.

Карен хохотнула.

– Вредная! Что – прятала твои вещи и обзывала тебя вонючкой? Это не причина ее не любить, Билл!

– Она меня называла «Лили», – буркнул Билл, глядя в тарелку. – «Билли-Лили». Потому что она была Дейзи Вайолет, а второе имя у Флоренс было Роуз, и она говорила, что я – самая девчонка из всех. – Он потер пальцами глаза. – Но ты права, это глупо. Она не сделала ничего ужасного…

– А я думала, что она украла деньги у герлскаутов во время церковного праздника и купила на них травку.

– Ну да. – Билл потер кончиками пальцев переносицу. – Откуда ты знаешь?

– У меня свои источники информации, – пошутила Карен. – Люси сказала.

– А она откуда об этом знает?

– Твоя дочь знает все, – ответила Карен. – А еще она сказала мне. что Дейзи чуть было не устроила пожар в амбаре, когда курила косяк с каким-то парнем из деревни.

Билл несколько секунд пристально смотрел на жену, словно не мог решиться – продолжать разговор или нет.

– Ну… да, она немного баловалась с наркотиками до своего отъезда. И творила всякое. Я часто думал…

– О чем ты думал?

– Знаешь, если сказать об этом вслух, то это прозвучит довольно истерично. Я имею в виду события, которые я не в силах постигнуть разумом. А теперь, когда Дейзи превратилась в ангельскую персону, спасающую сироток и собирающую деньги на благотворительность, нам не позволяют говорить о ней плохо. – Он рассмеялся. – Только маме ни слова, ладно?

– Вы все ненормальные, – объявила Карен, взяв со стола тарелки и практически швырнув их на кухонный островок, за которым находилась кухня. – Почему вы храните молчание? То есть почему она вообще уехала? Почему не видится с Кэт? Безумие какое-то. – Карен сама услышала надменные нотки в своем голосе – и чем дальше, тем больше их становилось. – И Кэт ненормальная, если на то пошло. Засела в Париже и никому не разрешает ее навестить – будто она прокаженная.

– Ничего подобного. Кэт иногда приезжает домой.

Карен знала, что Билл очень любит племянницу.

– Просто она очень занята.

– Она на цветочном рынке работает – чем же она так занята? Раньше была потрясающей журналисткой, писала о моде и тусовалась со всеми великими дизайнерами, и все такое прочее, – а теперь торгует растениями в горшках. – Карен понимала, что говорит жестокие слова, но ей ужасно хотелось хотя бы раз вытащить мужа из раковины спокойствия, чтобы он дал волю подавленным эмоциям. – Билл, она не была дома больше трех лет. Ты не задумываешься почему?

Но ее муж просто пожал плечами.

– У нее там был парень, Оливье. Похоже, какой-то ненадежный. Он уехал в Марсель, а собаку по кличке Люк оставил на попечение Кэт – так говорила мама. В общем, там все грустно, у бедолаги Кэт. – Билл подлил себе вина. – А этот Оливье – просто кошмар.

Карен поймала себя на том, что ей хочется заорать.

– Что это значит? Он был наркоман? Что ей пришлось пережить?

– Я не знаю, Карен, – ответил Билл печально. – Не знаю и поэтому чувствую себя паршиво. Я с ней не говорил. За всем не уследишь, верно? – Он потер пальцами лоб, уставился на скатерть. – Я тебе рассказывал про Люси? Она хочет обо всем этом написать какую-то статью для газеты. Типа «Семейные тайны Дэвида Винтера».

Карен не сразу сумела переварить эту новость.

– Ничего себе название…

Билл растерялся. Карен заметила, как печальны его глаза, и у нее больно кольнуло сердце.

– Ты же знаешь, каковы эти газеты. Они не меняются. Обожают вынимать скелеты из… отовсюду.

Карен зазнобило в теплой комнате. Она встряхнулась, чтобы прогнать дрожь. Билл сложил руки на столе перед собой и подался вперед.

– Я не хочу говорить ей «нет», и все же вряд ли идея хорошая – ворошить все это. Мама будет расстроена.

– Я никогда толком не могу понять, что ты имеешь в виду, – призналась Карен. – Если ты меня спросишь, я скажу: Дейзи эгоистка. Кэт тоже. Они могли вернуться, но не возвращаются. Что касается Флоренс, то она не от мира сего. А Люси… Ей пора всерьез задуматься о своей карьере. Она то и дело говорит, что хочет стать писателем, достичь большого успеха и всякое такое, но при этом она ничего не делает.

Близость Билла с дочерью вызывала у Карен раздражение, и обычно, когда они ссорились, ей хотелось уколоть мужа. Да, ее раздражало то, как они смеялись над одним и тем же, как у него загорались глаза, когда он видел отправленную ему Люси открытку, или голосовое сообщение, или комикс из «New Yorker». Люси жила с отцом после развода, и их близость друг к другу не оставляла места для Карен. Люси была полна жизни, она была похожа на порыв свежего воздуха, она была слишком велика и неуклюжа для их крошечного дома. Карен не входила в их мир и старалась не переживать из-за этого, однако порой к ней все же подбиралось гадкое, ревнивое, детское желание причинить боль.

– Похоже, ты единственный, кому есть дело до родителей. Тебе одному приходится взвалить на себя все, что здесь происходит.

– Ничего я на себя не взваливаю. – Билл грустно усмехнулся. – Мне нравится навещать маму и папу. Я не похож на сестер. Я скучный. И люблю спокойную жизнь.

Они сидели за маленьким столиком и смотрели друг на друга. Наступила короткая пауза. Карен понимала, что испортила вечер и, видимо, ей лучше уйти. Она встала и скрестила руки на груди.

– Извини, день получился долгий. Я очень много работаю. Ты не возражаешь, если я сейчас отнесу открытку?

Билл остался за столом.

– Билл?

Помолчав еще немного, Билл произнес:

– Ты к Сьюзен идешь, да?

Дрогнувшим голосом Карен ответила:

– Да.

– Передай ей привет от меня.

– Передам…

Карен отвернулась и стала надевать пальто.

– Я тут вот о чем подумал, – проговорил Билл медленно и откинулся на спинку стула. – Пожалуй, тебе стоило бы отдохнуть. После нашего семейного праздника. Съездили бы во Флоренцию. Или в Венецию. Маленький отпуск в декабре, перед Рождеством. Как полагаешь?

Сердце Карен забилось так громко, что она испугалась, не слышит ли Билл. Она порылась в карманах пальто и протянула руку к связке ключей, лежавшей на столике. Она тянула время.

– Конечно.

Билл встал и подошел к жене.

– Я понимаю, тебе трудно…

Карен кивнула и запрокинула голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Ее муж. Его карие глаза, такие серьезные, такие милые и добрые. Воспоминания вспыхнули кометой во мраке памяти. Эта вспышка напомнила Карен о том, что она не ошиблась, что между ними что-то было такое, особенное…

– Мы оба заработали отдых. Могли бы немного поупражняться в зачатии ребенка, – проговорил Билл тихо, будто по секрету.

Карен согнула руки в локтях, они с Биллом переплели пальцы. Карен сделала вдох и медленно выдохнула, стараясь утихомирить нахлынувшую волну тошноты. «Ты же врач, – хотелось прокричать ей. – Неужели ты не замечаешь, что на этом фронте больше трех лет ничего не происходит?»

Но она только покачала головой.

– Я не против.

– О… – Билл негромко рассмеялся и сжал ее пальцы. Руки у него были теплые. Он всегда был теплым.

Карен сказала:

– Мне пора. Сьюзен…

– Да-да, – кивнул Билл. – Наверное, я буду спать, когда ты вернешься. Трудный день.

– Конечно, конечно…

Карен взяла со столика открытку и отперла дверь.

– Доброй ночи, – произнес Билл еле слышно.

Поспешно шагая прочь от дома и дрожа от резкого осеннего вечернего холода, Карен понимала, что должна чувствовать себя свободной – но не могла.

Кэт

Кэт!

Я не смогу присмотреть за Люком в ближайшие выходные в ноябре. И вообще, Люк больше не моя проблема. Ты это ясно дала понять, когда забрала его у меня. Теперь по-другому не получится.

Если ты встретишься с Дидье в баре «Георг» в одиннадцатом[52], он передаст от меня конверт. В нем – кое-что тебе в помощь. Надеюсь, ты оценишь.

Оливье

Кэт прочла мейл и с такой силой захлопнула крышку лэптопа, что покоробившийся пластик стойки треснул. Вода стекала с края крыши и падала на орнаментальную лаванду, золотистые ноготки и герань. Туристы уныло толпились у клеток с яркими канарейками. Неустанное пение птиц наполняло воздух, но Кэт давным-давно перестала его слышать.

Времени на встречу с Дидье практически не было, и все же встретиться было необходимо. Ей следовало ехать в Винтерфолд, а денег на поезд не хватало. Однако сама мысль о возвращении в одиннадцатый округ злила – получалось, что Оливье все еще в силах своей властью затащить ее в прежнюю жизнь.

Когда-то Кэт жила неподалеку от одиннадцатого округа – до знакомства с Оливье. После университета она год не могла никуда устроиться, лишь время от времени подрабатывала садовницей, и наконец в один волшебный день получила работу ассистента редактора в журнале «Women’s Wear Daily». Многомесячные тщетные рассылки резюме основательно вымотали Кэт. Ее вера в себя иссякла. Когда в Винтерфолд прибыло письмо (она сохранила его, это письмо, которое привело ее сюда и которое теперь казалось далеким, как мираж) с предложением работы, Кэт от радости прыгала по прихожей, а потом крепко обняла бабушку, отчасти надеясь на то, что Марта станет умолять ее остаться. Хотя Кэт всегда только о том и мечтала, чтобы жить в Париже, и на такую работу она даже надеяться не смела, все равно ей казалось, что слишком тяжело будет покидать место, где ей было так хорошо, безопасно, где она была так счастлива. Да, конечно, она уезжала отсюда – ведь она училась в университете в Лондоне, но после определенного периода она всегда возвращалась в Винтерфолд, всегда знала, что вернется туда. А это было совсем другое. Ей исполнилось двадцать два, и начиналась настоящая жизнь.

«Я не хочу с вами расставаться. Не хочу убегать… как Дейзи».

Произносить имя матери было тяжело. «Д» звенело колокольчиком, и Кэт чудилось, что люди сейчас обернутся и скажут: «О, это же та самая девчонка. Дочка Дейзи Винтер. Интересно, что из нее получится».

Но бабушка повела себя на удивление твердо.

«Ты – не твоя мать, милая. Ты совершенно на нее не похожа. Кроме того, ты не какая-нибудь затворница, никогда не покидавшая стен родного дома. Ты провела три года в Лондоне, ты получила диплом, и мы тобой гордимся, дорогая наша девочка. Я уверена, что надо ехать, что это правильно. Не бойся ничего. Просто обязательно возвращайся».

«Конечно, я вернусь…»

Кэт хорошо помнила, какой нелепой тогда ей казалась мысль о том, что она может не вернуться в Винтерфолд. Но при всем том она понимала, что бабушка права. Все ее друзья и подруги устраивались на работу и уезжали. Пришла пора и ей сделать то же самое.

Она приехала в Париж весной две тысячи четвертого года, неуверенная в себе и уже тоскующая по дому, и нашла квартирку неподалеку от кафе «Георг», за бульваром Вольтера. Там у нее были четыре заоконных цветника, за которыми она старательно ухаживала, а еще – чайный сундучок, привезенный из дома и служивший журнальным столиком, кровать из «IKEA» и комод, который ее бабушка и дядя Билл привезли на машине две недели спустя. Между двумя стоячими вешалками с рынка натянули проволоку, и получился такой открытый гардероб; на проволоке висели деревянные плечики со штемпелем «Диор», купленные на том же рынке в тот же день. Кэт нравилось играть в «домик», в свой первый взрослый дом. В этой игре она впервые в жизни ощутила себя независимой.

Впрочем, ее минималистичная красивая квартирка часто пустовала. Кэт либо находилась в офисе, либо куда-то ездила с начальником. Она делала заметки во время встреч с дизайнерами, посещала студии для приватных фотосессий, а во время Недели моды, проводимой два раза в год, моталась с одного показа на другой и сидела в самом дальнем ряду вместе с другими малооплачиваемыми журналистами из мира моды. Больше всего Кэт любила посещать частные ателье и наблюдать за работой дородных парижских портних, проработавших много лет на Диора. Ей ужасно нравилось смотреть, как их порхающие пальцы пришивают сотую блестку на сверкающий шлейф, или закалывают булавками крошечный потайной шовчик на шелковой блузке, или строчат на машинке толстенные бархатные детали. Быстрые ловкие пальцы превращали безжизненные куски ткани в нечто совершенно волшебное.

В детстве Кэт считала мир моды смешным – но не этот мир, не это бьющееся сердце бизнеса. Вот почему она всегда любила возиться в саду с бабушкой. Она уже знала, что создание красоты, которой потом будут любоваться другие, требует большого труда, что называется, за кулисами. Все необходимо сделать идеально – даже шов, который никто не увидит, потому что уж если делать, то так, чтобы оно того стоило. Бабушка говорила, что у работы в саду есть только одно правило: «Чем больше труда вложишь, тем большую награду получишь».

Кэт регулярно посылала Марте отчеты о новостях, письма, а потом – мейлы. Поначалу Кэт приезжала в Винтерфолд нечасто – наверное, потому, что слишком сильно любила поместье и длительный перерыв казался ей лучше частых поездок. Потом, когда она пустила корни в Париже, визиты домой стали еще более редкими. Раз в год в Париж приезжала Марта, и это было чудесно. Они ходили за покупками в галерею Лафайет и гуляли в парке Монсо.

Однажды, когда они шли вдоль Сены и разглядывали винтажные репродукции и антикварные книги, бабушка спросила:

– Ты счастлива? Тебе тут нравится? Ты понимаешь, что в любой момент можешь вернуться, правда?

Кэт тогда ответила просто:

– Да, дорогая бабуля. Мне здесь очень нравится. Мне… подходит.

Марта ничего не сказала, только улыбнулась, однако Кэт заметила слезы в ее глазах и подумала, что бабушка вспомнила о Дейзи. Из пепла, из почти что ничего, кроме любви бабушки и дедушки, Кэт и выстроила эту жизнь. И когда она сказала Марте, что Париж ей подходит, это было сказано совершенно искренне.

А потом она встретила Оливье.

Кэт встретила его жарким июньским днем в булочной неподалеку от дома. Это было так по-парижски, так романтично. «Мы познакомились в булочной в Париже», – говорила она девушкам в офисе, улыбаясь и краснея от счастья. «Оливье покупал круассаны, а я – пуалан[53], и мы перепутали пакеты, voila!.. Собственно, Оливье зашел купить круассаны для друга. Когда статус-кво был восстановлен, Кэт поинтересовалась, что за друг, и выяснилось, что это девушка, которая ждет Оливье в постели в то время, когда он флиртует с другой. Он тогда сказал: «Мне нравится твое платье, англичанка», а Кэт обернулась, чтобы резкой репликой поставить наглеца на место, но была сражена наповал его взъерошенными черными волосами, карими глазами и красивыми розовыми губами, на которых почти всегда лежала удивленная улыбка. Оливье каждый вечер играл на трубе в баре «Sunset», у него была своя джазовая группа; ребята пытались пробиться. То, что он был хорош как музыкант, Кэт почему-то поняла сразу.

То ли она немного стыдилась, то ли немного гордилась тем, что они переспали в этот же день, – она потом не помнила, какое именно чувство тогда испытывала. Ну да, он пригласил ее на чашку кофе, а она сказала, что купит ему бокал вина вечером, так что после работы они встретились в маленьком полуподвальном баре за Пале-Рояль, заказали кир[54] и тарелку с колбасками и корнишонами. После двух бокалов коктейля Оливье просто сказал: «Не хочу больше выпивать. Пойдем ко мне?»

Квартирка у него была крошечная, окна и ставни нараспашку. Всю ночь с улицы доносились голоса подвыпивших гуляк, разговоры, ссоры и песни. Кэт и не представляла, что так бывает и что ей это так нужно. Организованная и сдержанная, больше всего на света она боялась стать такой, как давно бросившая ее мать – женщина, мало понимавшая, как жить собственной жизнью, убежавшая от всех на край света, чтобы помогать людям, которые жили еще хуже, чем она.

Поначалу Кэт была просто в ужасе, обнаружив, что через три года после переезда в Париж, когда она выстроила свою жизнь так красиво, все вдруг рухнуло как карточный домик. Разве она могла представить себе, что гладкие сильные пальцы Оливье, сжимающие ее груди и скользящие по ее рукам от плеч до кистей, его колено между ее ног, его губы, прикасающиеся к ее шее, и слова, которые он шептал ей на ухо, грязные, гадкие слова, от которых она стонала, – что все это так легко и просто сделает из нее нового человека, а вернее – новую женщину, потому что еще никогда в жизни она не чувствовала себя более женственно, чувственно и сексуально. Остаток того лета запечатлелся в сознании болью между ног, потому что ей хотелось, чтобы Оливье всегда находился внутри. Она стала бледной и худой. Ее сотрудницы были загорелыми после отпусков, моря и солнца, а ее выходные терялись в тумане повторяющихся циклов секса, сна, еды. Кэт возродилась здесь, в Париже, с Оливье. Он не знал ее веснушчатой, угловатой, худенькой девочкой-подростком, которая росла без матери. Он видел ее только той, какой она себя сделала, и он ее любил такую – по крайней мере говорил, что любит, а она любила его за это, хотя постоянно гадала: «Когда же он меня распознает?»

Потом Кэт поймет, каким кратким на самом деле было время ее счастья. К зиме все признаки беды уже были налицо, но она предпочла не обращать на них внимания. Как можно было быть такой тупицей?!

Под Новый год Кэт съехала со своей квартиры и перебралась к Оливье. В две тысячи восьмом съездила домой, на свадьбу Билла. На все хитрые расспросы родни (особенно усердствовала Люси) насчет таинственного бойфренда Кэт отмалчивалась. И родственники сдались. Она уже давно стала скрытной и насмешливой и никого не удивляла тем, что не сообщает пикантных подробностей о своем французском дружке. «Типичная ты, – сказала тогда ее тетя Фло. – Ты всегда была темной лошадкой, Кэт».

«Вовсе нет, – хотелось заявить всем им Кэт. – Боюсь, я совершила ужасную ошибку».

После торжества в Винтерфолде и забавного бракосочетания в Гилдхолле Кэт собралась отправить эсэмэс Оливье: сидела и думала, что он хотел бы от нее услышать. Как вдруг что-то прикоснулось к руке Кэт, и она вздрогнула. Рядом стояла ее мать. Дейзи.

Кэт уставилась на тонкие, похожие на кости скелета пальцы Дейзи, сжавшие ее руку.

«Я хотела отправить эсэмэс», – попыталась отговориться Кэт, чувствуя себя не в своей тарелке.

Дейзи наклонилась. Ее обтянутое кожей лицо было ужасно знакомым – Кэт словно смотрела на себя в зеркало.

«Не делай вид, что я не твоя мать, Кэтрин. Мы с тобой одинаковые. Я это знаю. Мы абсолютно одинаковые, так что перестань притворяться, будто ты лучше меня. Не лучше».

Запах лилий в прохладной столовой, белое платье Карен, которое Кэт видела краем глаза, жаркое солнце снаружи, лучи которого падали на начавшую желтеть траву, голос матери, хриплый и серебристый.

«Я-то знаю, какая ты, Кэт. Перестань бороться, смирись, живи с этим».

Кэт сняла пальцы Дейзи со своей руки и отстранилась от ее жуткого худого лица.

«Если я такая, как ты, помоги, господи, и мне», – сказала она, встала и пошла к открытым дверям.

Тогда она видела Дейзи в последний раз. Кэт возвратилась в Париж, понимая, что никому из родных не может объяснить, что на самом деле происходит. Просто ей нужно было брать от жизни лучшее, потому что ей повезло, так ведь? И это чудесно, правда? Главное, перестать быть такой тяжелой, как это называл Оливье. Перестать быть тяжелой и заткнуться.

О, какое скучное клише. Начались постепенные перемены… За несколько месяцев восхитительная уверенность в том, что Оливье ее любит, сменилась неопровержимой уверенностью в том, что он ее презирает, причем по праву. Его внезапные отлучки, необъяснимое поведение, часы ожидания… А потом он появлялся и злился на нее за то, что она ждала его не в том месте. Кэт потеряла всякое доверие к своей способности принимать решения. Сколько раз ближе к вечеру, успев проголодаться, она стояла в прихожей и гадала, начать ли готовить ужин для Оливье. Может, он уже где-то рядом и хочет есть? Или он вернется гораздо позже и накричит на нее за то, что еда остыла? «Как я могу это есть, черт побери, как есть эту дрянь, Катрин? Ты жуткая эгоистка – не могла еще час подождать? Ну, не час, пусть полтора? Я встретился с друзьями, для важного разговора, и должен сломя голову мчаться домой, потому что иначе меня оставят без ужина?» Всегда получалось, что прав он, а ей в итоге приходилось просить прощения.

Они купили собаку – жесткошерстного фокстерьера по кличке Люк. Люком звали англичанина, деда Оливье, солдата, который остался в Бретани. Кэт это рассмешило – назвать собаку в честь деда. Поначалу Оливье был просто одержим собакой – Люк стал для него почти ребенком или лучшим другом. Он водил его гулять в сад Тюильри, а однажды даже взял на репетицию, и Люк послушно сидел на стуле рядом с футляром для трубы. Оливье всегда радовался, когда Люк какал на паркет. Но очень скоро – Кэт начала замечать, что так происходит со всем в жизни Оливье, – увлечение прошло и сменилось равнодушием, раздражением, а потом и открытым презрением. Люк, которому еще и года не исполнилось, не мог понять, почему, когда он с надеждой подбегал к хозяину, тот отгонял его большой волосатой рукой: «Давай проваливай, тупой пес».

Именно на примере Люка Кэт начала осознавать, какую ошибку совершила. Довольно скоро она поняла, что это не ее ошибка, что Оливье ее просто обманул. Она была для него хорошенькой игрушкой, а как только наскучила, от нее, как от Люка, стало мало толку. В тот день, который изменил все, она пила кофе с Вероникой – милой, очень близкой подругой с работы. Когда-то они были почти одинаковыми – девушками с длинными каштановыми волосами и челкой. Они хихикали над мужчинами-моделями на показах и провожали друг дружку до такси после слишком большого числа бокалов шампанского. Порой они вместе с трудом поднимались по лестнице в свои крошечные квартирки, ночевали друг у друга на диване и угощали одна другую обедом. Но теперь Вероника выглядела почти пародией на все то, чего мечтала для себя добиться Кэт. Вероника ушла из «Women’s Wear Daily» и работала в «Vogue». Сияющие гладкие волосы, настоящие кожаные сандалии от Марни, черный шифоновый топ от Пола и Джо, а поверх него – розовый блейзер, сшитый на заказ, да еще и лак на ногтях в цвет этого блейзера. Кэт, которой в последние месяцы было почти наплевать на то, как она выглядит, пришла в кафе в грязных джинсах и футболке с бретонской полоской[55], а волосы затянула в хвостик на затылке. Одеться понаряднее не было ни желания, ни потребности. Ее постоянно тошнило, при этом она не хотела есть и не могла спать.

– Что с тобой творится, черт побери? – с ходу спросила Вероника, а когда Кэт попыталась объяснить, в ужасе пожала плечами. – Так почему же ты до сих пор здесь? Ради бога, уезжай, Катрин! Этот человек тебя медленно убивает. А вдруг у тебя будут дети от него?

По щеке Кэт медленно стекла слеза.

– Да понимаю я… Шесть месяцев назад у меня был выкидыш. И Оливье обрадовался.

Она расплакалась, стала утирать слезы кулаками и раскачиваться на стуле. Ей было все равно, видит ее кто-то или нет.

Через какое-то время она сказала:

– Иногда мне хочется, чтобы он меня ударил. Чтобы я все поняла окончательно. Наверное, я этого заслуживаю.

Вероника резко откинулась на спинку стула – как будто кто-то ударил ее. Потом они долго молчали.

Кэт не ушла от Оливье ни в тот день, ни на той неделе, но произнесенные слова будто начали материализоваться. Взгляд Вероники – изумление, жалость, едва заметное отвращение… Примерно так могла Кэт описать реакцию подруги, которая стала для нее чем-то наподобие звонка будильника.

Когда все было кончено, Кэт смогла увидеть, как сильно ей повезло. Она ушла от Оливье раньше, чем он успел еще глубже затянуть ее в трясину. Столько воды утекло под мостом – и не под одним мостом, что теперь она никак не могла позвонить бабушке и все объяснить. Бабушке – которая так гордилась Кэт, которая вырастила ее, чтобы она стала собой, а не такой, как ее мать.

В последний раз Кэт виделась с Мартой перед Рождеством год назад, когда та приезжала за рождественскими покупками и «чтобы повидаться с тобой, милая, потому что у меня такое чувство, будто я ничего не знаю про твою жизнь».

Они встретились на площади Абесс и ели утиные ножки конфи[56] в бистро с темно-красными стенами. Все было совсем не так, как раньше. Очень многого Кэт теперь не могла рассказать бабушке. С ней произошло нечто очень значительное, и в процессе этого она была вынуждена всех от себя отсечь, чтобы справиться со случившимся.

О себе Кэт старалась говорить как можно меньше. После бистро они уныло ходили по магазинам, а потом Марте вдруг пришла пора отправиться на вокзал, и она уехала. Однако перед этим она долго держала Кэт за руку своей рукой, затянутой в перчатку, и прошептала ей на ухо: «Мы всегда рядом, когда понадобимся тебе, милая».

В тот момент желание выговориться чуть было не взяло верх. Кэт мучительно хотелось поплакать на плече у бабушки, рассказать ей об Оливье, о Люке, о мадам Пулен, о том, что у нее ничего не осталось и порой нет денег на ланч, а иногда она незаметно крадет в бистро хлеб. Теперь она все делала неправильно и не могла просто взять и изменить что-то одно. Заново нужно было начать все, чтобы иметь хоть какую-то надежду распутать нити в клубке собственной жизни.

Но в эту роковую секунду Марта отвела взгляд и посмотрела на часы.

– Мне пора, милая. У тебя точно все хорошо? Скажи! Ты же мне всегда все говоришь, правда?

– Да, да. – Кэт поцеловала бабушку еще раз и увидела, как гаснет в конце туннеля крошечный лучик света. – Пожалуйста, не волнуйся за меня. Разве можно быть несчастной, живя здесь?

Быстро летящие по небу декабрьские тучи, мерцающие золотистые огоньки рождественских гирлянд в сгущающихся сумерках, величественные башни Нотр-Дама, гудок прогулочного парохода внизу, когда Кэт провожала взглядом Марту, спешившую к метро… Она повернула к дому, вновь оставшись одна. Слишком много времени прошло, слишком многое изменилось. Она никогда не сможет вернуться. Такова ее жизнь – сама она ее выбрала или нет.

На следующий день, ближе к вечеру, Кэт вошла в бар «Георг», рядом с улицей Шаронн. Несмотря на нежелание сюда возвращаться, ей нравился одиннадцатый округ. Здесь жили настоящие парижане, семьи – и это напоминало ей о более счастливых временах в ее жизни.

Кэт помахала рукой Дидье, хозяину бара, и села на табурет у стойки.

– Ça va, Catherine?[57] – Дидье протирал кофейные чашки. Он не выразил никакого удивления, увидев Кэт по прошествии трех лет. – Un café?[58]

– Non, merci[59], – ответила Кэт по-французски. – Дидье, я вчера получила мейл от Оливье. Он написал, что у тебя конверт для меня.

Дидье кивнул:

– Да.

И продолжил полировать кофейные чашки.

– Ну так… могу я его получить? – спросила Кэт.

– Он в большой печали, Катрин, – сказал Дидье. – Ты была слишком холодна.

Кэт медленно зажмурилась.

– Ага, – произнесла она и кивнула, представив себе, что сворачивается в крошечный шарик, как мокрица, – чтобы ее нельзя было ни увидеть, ни ранить. «Думай только о том, что ты должна сделать».

Дидье запустил руку под холодную мраморную крышку стойки и вытащил квадратный конверт из коричневой бумаги. Конверт был пухлый.

Кэт недоуменно посмотрела на него.

– Мне? – спросила она, заранее зная ответ.

Ее имя было написано на конверте слишком знакомым почерком.

– Да.

– Значит, ты с ним виделся? – спросила Кэт.

– Я ездил в Марсель на джазовый фестиваль. Он спросил, не помогу ли я. Ну, и я с радостью согласился.

Дидье придвинул конверт к Кэт.

Кэт не знала, стоит ли открывать конверт при Дидье. И хотя руки у нее дрожали от нетерпения, она встала, взяла конверт и помахала им на прощанье.

– Merci, Didier. Au revoir[60].

– Не хочешь узнать, как он поживает?

Кэт остановилась и обернулась.

– Оливье? – Ей хотелось рассмеяться. – Гм-м… А ему есть дело… до нас?

– Конечно, ему есть дело до вас, – ответил Дидье, постаравшись скрыть недовольство. – Как ты можешь так думать?

– Все говорит именно об этом.

– Это ведь ты ушла от него.

Кэт застыла на месте.

– Я была беременна.

– Да, и…

Она не дала Дидье договорить.

– Он меня едва не погубил, – сказала Кэт так тихо, что сама не поняла – расслышал ее слова Дидье или нет. – Он бы точно так же поступил с… Люком.

– Он любил этого мальчика. Точно так же, как он любил свою собаку, а ты…

Кэт покачала головой.

– Нет, ты ошибаешься, – сказала она, уже опасаясь, что Оливье где-то здесь, что он потребует, чтобы она разрешила ему увидеть Люка, что потащится за ней домой, как это бывало раньше, и что все это подстроено. – Он выбрал ему имя – назвал его в честь своей дурацкой собаки. Ты разве не видишь, что это чистой воды безумие?! Разве ты не видишь, что я сделала все для того, чтобы обрести покой? Чтобы не дать ему…

Все это не имело значения теперь, никакого значения не имело, но стоило ей только об этом подумать, как пришли воспоминания, до какой степени она была унижена. Ей нужно было поскорее уйти отсюда и вернуться к сыну.

– Au revoir.

– C’est pour Luke[61], – донесся голос Дидье за секунду до того, как она захлопнула за собой дверь и вышла на узкую улочку.

Дрожащими пальцами Кэт разорвала конверт. Сама себе она казалась поразительно нелепой, стоя на улице и не имея терпения дождаться возвращения домой. Ее пальцы нащупали что-то гладкое, а не шершавое и немного измятое, и она вынула из конверта… кусок картона. Пухлого гофрированного картона, на котором шариковой ручкой было коряво нарисовано окровавленное сердце с вонзенной стрелой.

Под рисунком Оливье написал:

ЭТО СДЕЛАЛА ТЫ. НАДЕЮСЬ, ТЫ СЧАСТЛИВА.

Первым ее порывом было рассмеяться. Потом Кэт охватил гнев – вот так притянул ее, словно собачку на поводке. И теперь она слышала, как он смеется над ней. Кэт оглянулась по сторонам, посмотрела наверх, словно ожидая, что увидит смуглое лицо Оливье, скалящегося на нее откуда-нибудь из окна верхнего этажа. Он всегда обожал розыгрыши, обожал дурачить людей. Он смеялся над ее глупостью, над тем, что она считала себя свободной, но свободной не была, потому что все бросила и помчалась получать от него послание.

Она была похожа на собаку, на собаку, которую отстегали плетью. Он так и назвал ее в тот день, когда убежал Люк. Пес выбежал на улицу, и с тех пор его больше не видели. Бедный Люк. «Теперь ты моя собака», – объявил Оливье, схватил Кэт за шею, сунул ей в рот кусок хлеба и держал, пока она не начала задыхаться.

Кэт швырнула кусок картона в урну.

Зазвучавшие в голове голоса призывали ее совершить какую-нибудь глупость, вернуться в бар к Дидье и заорать, что его дружок – скотина, что это он сделал ее такой, что он уничтожил любую возможность встретиться с сыном. Колоссальным усилием воли Кэт совладала с собой и пошла вперед, шаркая подошвами туфель по грязным улочкам. Ей казалось, что с каждым шагом она словно счищает Оливье со своих ступней. Добравшись до метро, Кэт сбежала по лестнице на платформу, поплотнее запахнула кардиган и обхватила себя руками, чтобы никто не заметил, как сильно она дрожит.

Она знала, где найдет их – совсем рядом с мостом Мари в маленьком парке Альберта Швейцера. Когда Кэт подходила к скамейке, Симона, мать друга Люка, Франсуа, отвела взгляд от журнала.

– Bonjour, Catherine.

Кэт с улыбкой кивнула.

– Merci beaucoup, Simone[62].

Симона была одной из многих людей, перед которыми Кэт была в неоплатном долгу. Она полагалась на сердечность чужих людей, которым никогда не смогла бы объяснить до конца свою ситуацию.

– Маман!

Кэт обернулась на звук голоса и топот маленьких ножек.

– Мамочка, мамочка, маман!

Он бросился в ее объятия, малыш Люк. Его густые темные волосы, крепкое маленькое тело, его умильная болтовня, его чудесный тонкий голосок и то, что он то и дело сбивался с английского на французский, как и она сама…

Ее сын, только ее ребенок. Только он и был важен для нее.

– Маман, Жозеф есть улитку на прошлой неделе. Он есть улитку!

Кэт крепко обняла Люка и провела губами по его лбу.

– Съел.

– Съел. А можно нам поесть пасту с чаем?

Вспомнив свой жалкий вид, когда она стояла на тротуаре и с волнением открыла конверт, в котором вместо денег нашла оскорбительный выпад в противной маленькой игре, затеянной Оливье, Кэт вдруг ощутила, как что-то внутри ее поднялось вверх и улетело, и покатилось вдоль по дорожке парка, и, упав в Сену, уплыло по волнам. И она почувствовала себя свободной. Попрощавшись с Симоной, они с Люком перешли дорогу и отправились к мосту. Кэт с такой силой сжала ладошку сына, что Люк выдернул руку из ее пальцев.

Дела шли на лад. Теперь уже видно. В один прекрасный день все станет хорошо. Она поцеловала руку Люка. Это было что-то вроде победы для того, из кого какое-то время назад была напрочь выбита способность сражаться.


Тем вечером Кэт тихонько вышла из chambre de bonne[63] и спустилась по лестнице в кухню. Мадам Пулен, как обычно по вторникам, ушла играть в бридж. Это было единственное время, которое Кэт могла уделить себе. Она могла освободиться от крошечной комнатушки, где было невыносимо жарко летом и столь же невыносимо холодно зимой, освободиться от пропитанной вермутом болтовни мадам Пулен и от боли в пояснице после долгой работы на цветочном рынке. Иногда она смотрела сериалы, которые ей одалживал Анри – сейчас она пристрастилась к «Игре престолов», – а иногда читала.

Кэт приготовила себе омлет и салат и рассеянно ела, глядя в окно на темную Сену и сияющие огни левого берега. Она особо ни о чем не думала – позволила измученному мозгу немного притормозить. А потом забралась с ногами в большое кресло, прихватив бокал вина и зеленую книжку в мягкой обложке издательства «Penguin», которую ей подарил один из торговцев книгами на набережной Сены – симпатичный старик; они здоровались каждое утро, встречаясь на мосту. Чем дальше, тем больше Кэт тянуло к книгам своего детства, стоявшим на полках на верхнем этаже в Винтерфолде: Эдмунд Криспин, Джорджетт Хейер, Мэри Стюарт.

Когда зазвонил телефон, Кэт сосредоточенно читала и на экран глянула недовольно. Наверняка звонил Анри, чтобы проведать мамочку.

Но нет. Appel international. Международный звонок.

– Алло?

Растерянный голос:

– Кэт?.. О, привет, Кэт!

Кэт помедлила с ответом. По городскому телефону мадам Пулен ей никогда не звонили.

– Кто это?

– Люси! Ну, слава богу! Твой мобильный выключен. Я даже не знала, дозвонюсь ли тебе по этому номеру. Прости, ты чем-то занята?

Кэт отложила книжку и осторожно произнесла:

– Нет. Рада тебя слышать. Как… как твои дела?

– Хорошо, хорошо. – Люси словно бы немного растерялась. – Знаешь, похоже, у меня за углом живет Человек-Пчела. Я отчасти поэтому тебе и позвонила.

– Не может быть.

– Может. У него и футболка есть, и все прочее.

– Неужели черно-желтая?

– Именно.

Человек-Пчела был неотъемлемой частью их отдыха на море в Дорсете. Он появлялся на пляже ближе к середине дня, неизменно одетый в черные трикотажные штаны, черную бейсболку, в черную с желтым полосатую футболку и большущие черные очки. Веса в нем было порядка трех сотен фунтов, и он очень медленно прогуливался по променаду. Однажды Люси сказала Кэт, что видела, как Человек-Пчела помочился на привязанную к столбу собаку, но Кэт в это не поверила. Люси была немножко фантазерка.

Кэт забралась в кресло поглубже.

– Фантастика. И где же ты его увидела?

– По дороге на работу. У него огромные наушники. Слушает Бон Джови и «Guns & Roses» на полной громкости.

Кэт не смогла удержаться от смеха. Ком, сдавивший горло, начал мало-помалу рассасываться.

– Пожалуйста, пожалуйста, сфотографируй его! – попросила она. – Ты должна его сфотографировать!

– Постараюсь сделать это незаметно. Обычно он проходит мимо меня, когда я иду по Кингслэнд-Роуд.

– Далстон? Что ты там делаешь, Люс?

– Ну… живу, – ответила Люси. – Тут очень мило.

– Уезжай оттуда. Далстон был самым криминальным районом, когда я училась в Лондоне.

– А ты когда отсюда уехала? – с упреком спросила Люси. – Восемь лет назад? Далстон теперь что-то… что-то наподобие нового Хокстона.

– Да, похоже, я сморозила глупость.

Последовала пауза.

– Послушай, – сказала Люси немного смущенно, – я не задержу тебя надолго. Просто хотела узнать, собираешься ли ты приехать на праздник к бабуле в следующем месяце.

– Гм… Надеюсь, – ответила Кэт.

– О…

Кэт услышала в голосе Люси разочарование. Она понимала, что Люси просто так не позвонила бы, что сестра соскучилась по ней, поэтому поспешно добавила:

– Приеду, да. Точно. Просто мне нужно забронировать билет и… ну, и еще кое-что по мелочам.

– О, здорово!

Люси искренне обрадовалась, и Кэт стало тепло.

– Это так здорово, – повторила Люси.

– Спасибо тебе! – воскликнула Кэт и с любопытством добавила: – Кстати, ты не догадываешься, что означают странности в этом приглашении?

– Понятия не имею.

Возникла небольшая пауза. Кэт жалела о том, что нет такой кнопки, которую можно было бы нажать и перенестись в ту радость, которую она когда-то делила с Люси, в легкость, которая возникала между ними всякий раз, когда они встречались в дни школьных каникул, в банковские выходные, на Рождество. Клер, мать Люси, часто уезжала, и тогда Билл забирал дочку в Винтерфолд. А кроме того, каждое лето девочек увозили в Дорсет, и там они жили в коттедже старого друга бабушки и дедушки на берегу залива Стадленд-Бей. Хотя между ними была разница в несколько лет, им нравилось общаться, и какое-то время они скорее были родными сестрами, нежели кузинами. Люси, дерзкая и наделенная богатым воображением, придумывала пьесы и песенки. Мастеровитая Кэт могла сделать руками что угодно – прически для пьесы про греческих богов и пушистые хвосты для пьесы по книжке «Лев, колдунья и платяной шкаф», а однажды она попала в большую беду – тем летом, когда разрезала платья своей матери, чтобы сшить одежду для кукол.

Марта вышла из себя, когда после начала школьных каникул застала Кэт и Люси за тем, что они изготавливали платьица для кукол из лоскутов платьев Дейзи, скрепляя их между собой с помощью здоровенного степлера. Никогда раньше Кэт не видела свою бабушку такой сердитой. Морщины на красивом нежном лице Марты превратились в гримасу гнева, краешки ноздрей покраснели, тонкие брови выгнулись дугами. Она даже зубы оскалила и стала похожей на рассвирепевшую кошку.

– Это комната Дейзи! Она оставила эти платья для тебя, Кэт! Когда уезжала. Ты помнишь?

– Как я могу помнить? Мне был всего один месяц.

– Не дерзи!

Кэт была почти уверена, что бабушка даст ей пощечину.

– Она сказала, чтобы их никому не отдавали, и уж точно она не хотела, чтобы ты их испортила. Как… как ты могла? – Марта взяла в руки бесформенные лоскуты, и они, выскользнув из ее пальцев, упали на пол. – Только это, только это она подарила тебе! Она хотела, чтобы эти платья были твоими, а ты их уничтожила. Я не могу… нет, не могу…

В ее глазах набрякли прозрачные лужицы слез. Она отвернулась и вышла.

Кэт было велено до утра не выходить из своей комнаты, а Люси положили спать на полу в комнате отца. Цветастые длинные платья от Лоры Эшли, какие могла бы носить средневековая принцесса, и скромное фиолетовое бархатное, и белое кружевное для конфирмации, и шелковые сарафаны с принтом – все, что было порезано на мелкие кусочки, куда-то унесли, и больше Кэт никогда не видела этих покалеченных вещей. Каникулы потянулись своим чередом, завертелась непрерывная карусель глупых голосов, смешных танцев, спрятанных сокровищ и песенок. Но все уже было не так, как раньше. После несчастья с испорченными платьями Кэт никогда не говорила с бабушкой о своей матери.

– Если по-честному, – сказала Люси, нарушив молчание, – там все довольно странно. И приглашение – только часть этих странностей.

От страха у Кэт противно засосало под ложечкой.

– Вот и мне показалось, что приглашение как-то необычно написано.

– Похоже, бабушка решила что-то всем нам сообщить…

– У нее все хорошо?

– Думаю, да. В смысле ей вот-вот исполнится восемьдесят. – Люси шумно вдохнула. – Левша немного сдал.

– Правда? Откуда ты знаешь? Что с ним? Что он…

Слова, что называется, умерли во рту у Кэт. Поезжай домой, сама все увидишь.

– Дело не в нем.

– А в ком? – спросила Кэт.

Она не могла понять, на что намекает кузина, но почувствовала страх. Люси для нее была чем-то наподобие ворот в Винтерфолд, в мир, который Кэт пришлось для себя закрыть.

Люси вновь шумно и хрипло вдохнула.

– Ох, даже не знаю… Чем больше я думаю обо всем этом… Может, не стоит говорить.

– Слушай, Люс, – промолвила Кэт. – Если не хочешь – не говори.

– Это касается моего отца. Его и Карен. Я волнуюсь за него. Вернее, за нее.

– То есть?

– Что-то происходит. – Люси поцокала языком. – Полагаю… В последний раз, когда я была там, я слышала, как она разговаривала с кем-то по телефону. Я уверена: у нее роман.

– О нет, Люс! – Кэт поставила на столик бокал с вином. – Правда? Разве она не могла разговаривать с твоим отцом?

– Папа был в ванной. И распевал что-то из «Гондольеров»[64]. Я точно знаю, она говорила не с ним. Это было… понятно. – Голос Люси зазвучал отстраненно. – Причем с таким волнением… Она была счастлива. Я давным-давно не слышала у нее такого радостного голоса. О, бедный мой папа. Я так и знала, что она его огорчит! – сердито выплюнула Люси. – Черт побери, стоило ее лишь увидеть…

– А мне Карен нравилась, – сказала Кэт. – Может быть, ты что-то неправильно поняла? Ты не догадываешься с кем?

– Нет, – ответила Люси. – Я подумала, что, может, с Риком, тем типом с ее работы, она то и дело о нем щебечет.

– Кто он такой?

– Ее босс. И она обмолвилась, что не хочет создавать ему проблемы с персоналом… чтобы у него не было неприятностей из-за нее. И все это таким жутким кокетливым голоском. Тошнотворно. Но вообще… Ох, не знаю. – Стало слышно, как Люси сглатывает слюну. – Просто… я понятия не имею, что делать. Думаю, не поговорить ли с папой, не попробовать ли осторожно объяснить ему…

– Иногда ничего поделать нельзя, Люс, – сказала Кэт. – Ты всегда слишком сильно переживала за отца. Все у него будет хорошо.

Как часто случается с высказанной вслух правдой, слова повисли в воздухе, словно были написаны самолетом для воздушной рекламы. Люси и Кэт какое-то время молчали.

– Ты права, – промолвила Люси. – Ты уж меня прости, я не за тем тебе позвонила, чтобы поплакаться. Хотела спросить, поедешь ты домой или нет. Ну и просто твой голос услышать. Как… – Она явно растерялась. – Как твоя жизнь?

– Хорошо. А у тебя как дела?

– Нормально. Жаловаться не могу. – Люси стала говорить немного скованно. – Мне повезло, что есть работа, я то и дело это себе твержу. Ах да, вот еще что. В квартире, где я живу, завелись мыши, а здешний кот их не ловит. Плюс в личной жизни катастрофа. Ну разве что только… в местном пабе новый парень, он бы тебе понравился. Я уже влюбилась по уши.

Кэт знала, что Люси становится болтливой, когда нервничает.

– Он работает в пабе в Далстоне? Хипстер? Усатый? Брюки подворачивает?

– Да нет, Кэт! Паб «Дуб» в Винтер-Стоук! Джо, новый шеф-повар. Раньше у него была мишленовская звезда. Он потрясающий. И… стеснительный. Такой стеснительный, что слова лишнего не вытянешь. И у него такие чудесные синие глаза, и он смотрит, как будто…

Кэт прервала ее:

– «Дуб»? Самый занюханный паб в мире? Почему же он там работает?

– Там все полностью переделано. Но вот что грустно – никто туда не ходит. Я сказала Джо, что уговорю Джеребоума Тагендхэта посетить «Дуб» и написать о пабе. Он отличный ресторанный критик в «Daily News». И старый извращенец, обожающий звать на ужин молоденьких девиц. Я обещала, что схожу с ним на ужин в начала декабря – у него это единственное «окошко». А если начнет руки распускать, пожалуюсь отцу, он его быстро на место поставит.

Кэт улыбнулась, хотя никак не могла представить себе своего милого дядю Билла врывающимся в паб и дающим кому-нибудь по морде.

– Собираешься назначить Джо свидание?

Люси изумленно вскрикнула:

– Нет, что ты! Он на меня не клюнет. Ну, то есть… он со мной ведет себя любезно и всякое такое, но он очень грустен. Скучает по сыну. У него есть сын. Джо такой молчун, что просто беда. Ну да ладно, хватит о нем, я буду держать тебя в курсе. Может, мне и стоит позвать его куда-нибудь, не знаю… А все-таки, у тебя как дела, Кэт? – спросила она, не переводя дыхание. – Жаль, что я тебе раньше не звонила. Давно мы не разговаривали. Представь…

– О, все хорошо, – поспешно вставила Кэт, – спасибо. – Она умела переводить разговор на другую тему. Надо выдавать ровно столько информации о себе, чтобы собеседнику и в голову не пришло расспрашивать о главном: о том, что она хранила в тайне. – Тут еще довольно тепло. Я люблю Париж в это время года. Туристов меньше, да и мадам Пулен становится лучше, когда заканчивается лето.

– Ты и эта безумная старушонка – странная компания. Никогда не могла этого понять.

– Я обожаю окружать себя тайнами, Люс. На самом деле я шпионка.

– Ха! Смешно… То есть смешно, что ты так говоришь. Потому что мне нужно кое о чем спросить тебя для статьи.

– Так ты пишешь для газеты? Замечательно!

– Ну, только планирую. – Люси помолчала. – Наверное, мне лучше подождать до нашей встречи в следующем месяце. Ты ведь занята.

Кэт сделала глоток вина.

– Да нет, продолжай. Ничем я не занята сейчас.

– Тогда ладно. Я хотела спросить тебя кое о чем насчет твоей мамы.

Кэт удивилась:

– О чем насчет моей мамы?

Стало тихо. Люси, которая никогда не была скупа на слова, явно соображала, как сформулировать просьбу.

– Даже не знаю, стоит ли об этом говорить по телефону.

«Она еще такая юная, – подумала Кэт. – Неужели она всего на три с половиной года младше меня? Я чувствую себя настоящей старухой».

– Я пишу статью о Дейзи, и… Ой, прости, у меня второй телефон звонит…

Послышалось шуршание. Кэт пристально уставилась в одну точку на противоположной стене, нервно сжимая и разжимая пальцы ног. Она словно ожидала, что может что-то произойти, как будто звучание имени ее матери способно вызвать некий дух. «Прекрати», – скомандовала она себе, сделав вдох-выдох через боль, через напряжение долгого дня, через постоянные старания примирить тело и душу, через битву за себя, за Люка. Но сейчас Кэт не могла думать о своем сыне. Не могла думать, как сильно боится того, что повторяет ошибки прошлого, что она – в точности мать, что она стала тем самым человеком, как предсказала Дейзи.

– Ты здесь? – заговорила Люси. – Айрин звонила. Господи, от нее с ума сойти можно! Моя соседка, мы с ней вместе квартиру снимаем, у нее этот кот, и…

Кэт не дала Люси закончить.

– Ты пишешь статью о моей… маме?

Кэт виделась с матерью всего четыре раза в жизни и никогда толком не понимала, как ее называть. «Мать» – чересчур по-викториански, а «мама» слишком… слишком похоже на ту, которая для тебя настоящая мама, каковой Дейзи определенно не являлась.

– В общем, такое дело… Я предложила написать что-нибудь о Левше в связи с его предстоящей выставкой, а тут они услышали про Дейзи и очень заинтересовались. Всей этой историей насчет Уилбура и Дейзи, и куда она подевалась. И… вот я и решила спросить тебя, что ты об этом думаешь, прежде чем я двинусь дальше. Если ты согласна поговорить…

Кэт не раз слышала от добросердечных учителей и друзей семьи, как ей повезло, что она живет в таком красивом доме со своими бабушкой и дедушкой, в окружении любящих людей. Но мамы у нее не было. В корне неверна поговорка «Нельзя скучать по тому, чего у тебя нет», – ибо Кэт скучала. Скучала все время, по мелочам. Например, ей стало ужасно тоскливо, когда она увидела, как после Дня спорта Тамсин Уоллис целует ее мать. На церковном поле, которым викарий разрешал пользоваться. Кэт ясно помнила тот день: они с Тамсин, взявшись за руки, бегут к ее маме. А мать Тамсин, с улыбкой от уха до уха, со светлыми волосами торчком и качающимися зелеными сережками, расставила руки так широко, что могла бы обнять пятнадцать дочек. Однако обняла только одну, свою. И подхватила на руки. Кэт осталась стоять в стороне, тяжело дыша, а Джулия Уоллис крепко обняла дочку, отбросила волосы с ее лица и поцеловала в лоб – так, словно Тамсин была самой большой драгоценностью в мире.

Теперь Кэт все понимала. А тогда это ее просто удивило; она подошла к Джулии Уоллис и попросила, чтобы та ее тоже поцеловала. Джулия грустно посмотрела на нее и чмокнула в щеку. «Конечно, Кэт».

– Так что ты думаешь?

Только сейчас Кэт заметила, что телефонная трубка выпала у нее из руки. Она сидела в кресле и смотрела в окно, за которым уже стало темно. Открылась дверь подъезда и с щелчком закрылась.

– Что я думаю о чем?

– Тебе не интересно, где она? – громко прозвучал голос Люси на фоне потрескивания статики в телефонной трубке. – И как странно, что она почти не возвращается домой?

Было слышно, как поднимается по лестнице мадам Пулен.

– Какой глупый вопрос, – проговорила Кэт намного грубее, чем хотела. – Она была моей матерью… Она и есть моя мать. Изменить я ничего не могу, но это не значит, что я о ней не думаю. Или что я желаю говорить с тобой, чтобы ты написала об этом для какой-то там газеты.

– О, Кэт. Послушай, я ведь только…

Кэт протестующе подняла руку – так, словно кузина могла ее сейчас увидеть. Гнев бушевал в ее сердце.

– А ты, оказывается, настоящая маленькая проныра, да? Суешь нос не в свои дела. Ты столько времени не звонила, тебя не интересовало, что со мной, а тут появляешься, такая вся дружелюбная, потому что тебе от меня что-то нужно.

– Глупости, Кэт! Ты сама мне даже мейлов не шлешь! – Голос Люси задрожал. – Ты нас всех от себя отрезала – совсем как твоя мама, так что не делай из меня предательницу, ладно?

– У меня есть причина не приезжать домой. Ты не понимаешь…

Дверь квартиры с громким стуком открылась. Мадам Пулен швырнула на пол свой старый лиловый зонт.

– Идиоты! – выругалась она.

Кэт заметила, что сильно дрожит.

– Повзрослей, Люси, – сказала она, и ей было все равно, насколько грубо это звучит. – Просто повзрослей. А теперь уже мне некогда. Пока.

Она резко опустила трубку телефона на базу, тут же пожалела о своих словах и отвернулась от аппарата, стараясь унять горючие слезы, набрякшие в уголках глаз.

– Можно мне чая, Катрин? – Мадам Пулен швырнула пальто на пол и плюхнулась в кресло. – Не бери эти бокалы, я боюсь, что ты их разобьешь. Чаю можно? Большое спасибо.

Кэт расправила плечи и быстро потерла глаза.

– Конечно, мадам. Надеюсь, вы хорошо провели вечер?

Она посмотрела на наручные часы. Еще минут десять притворного разговора, а потом можно будет подняться к себе, лечь в кровать и смотреть на Люка, на его теплое и мягкое тело на кушетке рядом с ее диванчиком, на то, как он дышит. Лежать и ждать, когда навалится сон, а потом в комнату прокрадется серое утро и все начнется заново.

Готовя чай, Кэт молилась о том, чтобы ей не приснилась мать. Такие сны порой случались: Дейзи бежит к ней по пляжу в Дорсете, и ее волосы развеваются за спиной. А потом она крепко прижимает к себе Кэт и шепчет ей на ухо: «Прости меня. Теперь я вернулась и больше никогда не уеду. Ты моя малышка, и больше ничья». Кэт даже знала, где они станут жить – в крошечном коттедже директора школы рядом с церковью, пряничном домике с соломенной крышей и розами у входной двери. Этого домика хватило бы только для двоих.

Марта

Марта всегда любила подготовку к Хэллоуину, хотя теперь праздновать его было почти не с кем. Мало кто сейчас мог постучать в дверь и прокричать «Сласти или страсти!», не говоря уже о том, что свои дети выросли, а в деревне мало кто жил постоянно. Когда дети были маленькими, на Хэллоуин в Винтерфолде устраивали легендарное празднество. В те годы Хэллоуин был в новинку, а сейчас праздник, импортированный из Америки, стал повсеместным. Была у Марты «Комната ужасов», куда детей заводили с завязанными глазами. Там они могли прикоснуться к разным жутковатым сокровищам – например, к куску лимона, вставленному в бутылочное горлышко. Если любопытный посетитель «Комнаты ужасов» совал палец в горлышко бутылки, то впечатление у него было в точности такое, как если бы он потрогал глазницу мертвеца. А еще там были стоны призраков, и шорохи, создаваемые мятой газетой, и самый настоящий скелет, приобретенный Дэвидом для рисования с натуры. Скелет подвешивали на пути жертв «Комнаты ужасов» так, чтобы они могли прикоснуться руками к костям.

Дети всегда вскрикивали, порой плакали, а потом с аппетитом уплетали огромные порции чили с мясом. Это блюдо подавали украшенным верхушкой из золотистой кукурузной муки, с запеченным картофелем и сыром. Ожидание праздника царило в деревне несколько месяцев – какой новый ужас в этом году придумает миссис Винтер? Когда она приходила в Винтер-Стоук, ее сразу окружали восьмилетние ребятишки. «Миссис Винтер, а правда, что вы нашли голову, наколотую на копье?», «А правда, что у вас есть мертвый волк и вы собираетесь сделать из него чучело?», «А правда, что вы поймали привидение и держите его в комнате наверху?».

«Да», – отвечала Марта на любые вопросы. Дети визжали от восторга и разбегались. «Ой, в этом году будет еще страшней!»

Марта продолжала устраивать праздники, пока подрастали Кэт и Люси. Люси их обожала, а Кэт по-настоящему боялась. Дейзи много лет назад, конечно же, любила Хэллоуин.

Сегодня все было иначе, но Марта до сих пор ставила у двери старый пластиковый «котелок ведьмы», набитый конфетами, – на всякий случай, вдруг кто-то придет. И в этом году она была вознаграждена: около шести часов вечера пришли Поппи и Зак, дети викария Кэти[65]; Поппи в костюме Гермионы Грейнджер[66], а Зак в образе ужасного зомби. Красная краска и серебрянка у него на лице расплылись под дождем, и кое-где проглядывала кожа. Марта немного удивилась: когда прежний викарий, словно бы выходец из Викторианской эпохи, только переехал в эти края, он не разрешал своим внукам праздновать Хэллоуин – дескать, это языческий праздник, совершенно не годящийся для тихой патриархальной деревни. А детям Кэти праздники у Марты очень нравились. Они были хорошо воспитаны, радовались приключениям и очень любезно поблагодарили Марту за сласти – еще бы, ведь Марта никогда не жадничала.

Как только она выпустила Поппи и Зака на улицу, дождь полил снова, и Марта улыбнулась, слыша, как дети вопят от радости. Они побежали к поджидавшему их отцу, а Марта поежилась и вернулась в гостиную. Наклонилась и подбросила полено в камин. Затрещала смола, вверх подскочил шарик золотых искр, которые рассыпались над большим очагом. Марта от неожиданности отшатнулась и едва не упала. Она немного постояла неподвижно, прислушиваясь к стихающим крикам детей на извилистой темной аллее, к потрескиванию дров в камине, к вою ветра за окнами. В прошлое воскресенье часы перевели на час назад. Осень выдалась непогожая: мокрая, ветреная, с резкими и неожиданными заморозками. «Ну да, – подумала Марта, – ты еще скажи: «Сезон туманов». Вот ведь сентиментальная идиотка!»

Ее старый преподаватель в колледже искусств, мистер Макинтайр, зимой водил студентов на этюды и говорил, что мрачность в природе для творческих людей полезна. Он любил поэзию и велел им читать разных поэтов, а сам частенько цитировал Джона Донна. «Whither, as to the bed's-feet, life is shrunk»[67]. Да, срок жизни избыт. Что ж, если так суждено, то так тому и быть. Теперь ей нечего бояться, она то и дело напоминала себе об этом. Та ноша, которую она так долго несла на своих плечах, скоро исчезнет.

Марта старалась думать только о хорошем: соберется вся семья. Приедут Флоренс, Карен, Билл и Люси и, конечно, ее обожаемая Кэт, которая не приезжала почти четыре года.

Именно после того притворно радостного ланча с Кэт в прошлом году в Париже Марта осознала, что обязана что-то изменить. Кэт нуждалась в ней, и Билл тоже, и Флоренс, и Люси, и… Да все они в ней нуждались. Когда они были близки между собой, она держала их вместе, словно невидимая шелковая нить; она соединяла себя с ними, обвивала их. Но прошли годы и изменили их, и только Марта способна все исправить, для чего и задумала этот семейный обед. Что там, в будущем, за двадцать четвертым ноября?

Она не заметила, как впала в раздумья, глядя в самую сердцевину пылающего в камине пламени, однако донесшийся из комнаты за прихожей звук заставил ее очнуться и вздрогнуть. Это был крик боли.

– Дэвид? – Марта поспешила в кабинет.

– Нет-нет, ничего…

Ее муж низко наклонился к столу. Одним кулаком он придавил груду скомканной бумаги и стоял в очень странной позе.

– Что случилось? – крикнула Марта с порога, не зная, хочет Дэвид, чтобы она вошла, или нет.

– Проклятье, – выговорил Дэвид.

В профиль он выглядел ужасно: около губ и на лбу залегли глубокие морщины – гримаса боли. Он стоял в странной позе, повернувшись лицом к стене, и у Марты больно кольнуло сердце от испуга – как он исхудал, как сильно поседел.

– Ничего такого, – повторил Дэвид. – Опять треклятые руки… Я очень быстро устаю, дорогая. Прости меня.

– Они ужасно распухли. – Марта посмотрела мужу в глаза. – Хуже еще не бывало. Ох, милый.

– Я не могу, – проговорил Дэвид и чуть ли не всхлипнул. – Им что-то нужно к пятнице. И я сказал, что завтра отправлю.

– Ничего страшного. Поймут.

– Не поймут. – Дэвид медленно закрыл глаза. – Все кончено, Эм. А статья, которую просят у Люси… Это просто удар в спину. Ищут любую причину, только бы избавиться от меня.

– Милый, она не будет писать эту статью. Я попросила ее, а она сказала, что разговаривала с Кэт и сама решила, что такое писать не очень-то тактично. Так что не переживай.

– Бедная Люс, она заслуживает продвижения.

Марта не смогла удержаться от смеха.

– Любовь моя, ты слишком добр. Забудь о стервятниках из газеты. Не обращай на них внимания. – Она бросила взгляд на торопливый набросок на листе бумаги и посмотрела в добрые темные глаза мужа, наполненные болью. – Нельзя убивать себя, выдавая им по два комикса в неделю. Это несправедливо. Это не…

– Пожалуйста, Эм, – сказал Дэвид. – Еще один раз, и все.

Что-то было необычное в голосе мужа и в гипнотическом шуме дождя за окнами, заключающем его и Марту в круг света зеленой лампы, под которой лежал листок кремово-белой бумаги, светящейся в темноте кабинета.

Марта сглотнула подступивший к горлу ком.

– Ладно, в последний раз, милый. Это слишком долго тянулось. И это нечестно по отношению к тебе. Ты себя загоняешь.

– Все равно я умираю, – хрипло произнес Дэвид.

– Нет. Не умираешь, пока я не скажу!

Он улыбнулся.

– Работа не дает мне сойти с ума.

Марта склонила голову, села за письменный стол, взяла авторучку со стальным пером и начала рисовать. Ей не пришлось спрашивать у мужа, что он задумал; они были женаты более пятидесяти лет, так что он мог ничего ей не говорить.

Дэвид сел в кресло рядом с женой и стал через ее плечо смотреть, как она делает наброски быстрыми уверенными штрихами.

– Спасибо тебе, – сказал он. – Моя дорогая. Я бы без тебя пропал.

– И тебе спасибо, Дэвид. – Марта оторвала взгляд от рисунка. – Посмотри, сколько ты всего сделал для меня.

– Если бы люди знали…

– Думаю, это касается большинства семей, – покачала головой Марта. – У всех есть свои тайны. У нас есть дом. Мы есть друг у друга, у нас есть дети…

– Эм, тебе не кажется, что в этом-то и беда?

Марта в испуге посмотрела на Дэвида.

– Мы так долго твердили, что оно того стоит, а я… я уже не уверен, что оно того стоило. – С огромным усилием Дэвид встал из глубокого кресла и подошел к окну. Серебристый дождь занавесом опускался на голые плети глицинии. – Все эти годы ты держала нас вместе, моя дорогая, а я не делал ничего. Ничего кроме…

– Прекрати. – Голос Марты прозвучал громче, чем ей хотелось. – Прекрати так говорить, Дэвид. Конечно, все это стоило наших стараний! Ты вытащил себя из той жизни, ты спас себя, и Кэсси… ты привез меня сюда. Ты зарабатывал деньги. Ты подарил мне наших детей. Я благодарна тебе за каждый день нашей жизни.

– Кэсси… – промолвил Дэвид, не отводя взгляд от окна. – Она не желает меня видеть. И всех нас.

– Что?

Дэвид не обернулся.

– Посмотри, как все обернулось. Как много мы лгали. Посмотри на нас – мы несчастны.

– Вовсе нет! – Марта хлопнула ладонью по столу. – Мы с тобой старые, мы устали, сейчас зима, нам просто нужно справиться с хандрой. Скоро Рождество, все плохое забудется. Ты снова будешь счастлив, обещаю тебе.

– Не знаю.

Дэвид внезапно состарился. У Марты болело сердце, когда она смотрела на него.

– Дэвид, ты подарил мне столько счастья! И подарил радость миллионам людей. Не я это сделала. – Она отложила ручку, потерла кончиками пальцев переносицу и вдохнула поглубже. – У меня не получается действовать спонтанно, беззаботно, творить беспорядок и не переживать о том, что будет потом. Это ты мастер на такое. Ты всегда таким был. Вот за что тебя любят люди.

В кабинете стало очень тихо. Доносился только шум дождя да стонал камин за спиной у Марты.

– У тебя были другие дела. – Лицо Дэвида приобрело землистый оттенок. – Ты делала все остальное. – Последнее слово прозвучало как рыдание. – Милая, дорогая моя девочка. Не знаю, как бы я без тебя…

Марта наклонилась и протянула руку, чтобы прикоснуться к мужу. Его распухшие, утратившие гибкость пальцы лежали неподвижно в ее маленькой теплой руке. Они посмотрели друг на друга. Через пару мгновений Марта снова взяла ручку и принялась рисовать.

– Ты им скажешь про Дейзи, да?

На рисунке оживали фигурки: маленькая танцующая девочка и безалаберный веселый пес.

– Марта?

– Да, – отозвалась она. – Я им скажу.

– Что она умерла? Все расскажешь?

Ручка споткнулась на невидимом бугорке, едва заметно надорвав бумагу. По листу растеклись синие чернила.

– Не все, – сказала Марта после паузы и продолжила работу.

Часть вторая. Праздник

Теперь, мой милый мальчик, ты мой!

Посмотрим, вырастет ли одно дерево таким же кривым, как другое, если его будет гнуть тот же ветер!

Эмили Бронте, «Грозовой перевал»

Дейзи

Август 1973

Уилбур умер. Вчера вечером мы похоронили его на клумбе с маргаритками. И только я одна переживаю.

Он был старый, так сказал ветеринар мистер Бэрроу, но я думаю, он не только поэтому умер. Вон сколько старых людей, взять хоть миссис Уайт в деревне, у которой – вот ведь жуть – на подбородке седые волосы! Ей девяносто пять лет, и она всем об этом рассказывает. Тупая старуха. Уилбуру было столько же лет, сколько мне (а мне в октябре исполнится двенадцать). Какой же он старый!

Ма добрая. Она помогла мне похоронить Уилбура. Мы вырыли большую яму, завернули его в простынку и пропели «Abide with Me»[68]. Потом зажгли свечи. В сумерках летали мотыльки.

А остальные недобрые. Билл сказал, что я глупая, раз устроила собаке похороны, и ушел в лес с игрушечным ружьем. Смешно – то, что он всегда один. От кого он прячется, в кого стреляет? Однажды я к нему подкралась незаметно и выстрелила по одной из его мишеней, так он чуть штаны не обмочил. Да наверняка обмочил.

А Флоренс сказала, что Уилбур ей не нравился, потому что он любил прыгать и пугал ее, вот она и не захотела пойти его хоронить. Она смотрела на нас из окна в нашей комнате. Трусливая и глупая свинья. СВИНЬЯ.

Папа был в Лондоне, уехал туда с ночевкой. Мама ему позвонила и сообщила про Уилбура. А он хоть бы хны. Но мама мне так не сказала. Она сказала: «Папа очень расстроился. Он просил передать тебе, что он тебя очень любит». Но я точно знаю, что ничего такого он не сказал. Папа меня не любит. Он любит немного Билла и еще побольше Флоренс, потому что она любит картины, и она противная маленькая проныра, гадина и еще одно слово, совсем плохое, я его не напишу.

Меня папа не любит, он думает, что от меня одна беда. А ВОТ И НЕТ. Это я ему подсказала насчет Уилбура. Все эти годы Уилбур был с нами, он был опорой и поддержкой (эти слова я вычитала в книжке про ужасную жизнь кухарок в Викторианскую эпоху), а моей семье было все равно, и никто не пришел смотреть, как хоронят Уилбура, только мы с мамой. Папа воровал у меня идеи, вот еще что. Он-то знает. Он знает мои истории про Уилбура. Вот почему он теперь такой знаменитый, а хоронить Уилбура все равно непошел.

И это еще не все. Я думаю, что Уилбур меня понимал, а я его. Потому что он был лохматый и неуклюжий (я-то не такая, я очень аккуратная), и он был очень подвижный, поэтому порой он людей пугал, а на самом деле был очень дружелюбный. Я думаю, что люди, которые собак не понимают, очень тупые.

Флоренс, я заношу твое имя в свой список. Хочу, чтобы ты умерла. Если уж Уилбур умер, то ты уж точно должна умереть.

Флоренс тут не место. Она даже не наша. Посмотрите на нее – и на меня посмотрите.

Возле нашей комнаты, под крышей, есть осиное гнездо. Оно было, когда мы сюда только приехали, и вот теперь осы вернулись. В прошлом году осиное гнездо было в сарае, и Джозефа, садовника, осы сильно покусали. Ему пришлось лечь в больницу. А про это гнездо я никому не говорила. Искусство войны – это не дурацкая стрельба Билла из тупого пластикового ружья бумажными детскими пульками. Это значит вот что: уметь строить планы.

Я ночью лежу в кровати и слышу, как осы жужжат под крышей. Они любят дерево, трухлявое дерево. Иногда они жужжат тихо, а иногда жужжание становится громче, и тогда кажется, что осы вот-вот влетят в мою комнату. Мне даже становится страшно, но я люблю, когда мне страшно. Мне это нравится. Ненавижу скуку. Честно, скуку ненавижу больше всего на свете.

Я собираюсь составить список и все в моей жизни распланировать: все-все, что я буду делать. Когда стану взрослой. Не могу дождаться, когда повзрослею. Скорей бы. Ненавижу здесь жить.


1. Уйду из Винтерфолда, как только смогу.

2. Разбогатею.

3. У меня будет муж. А детей не будет. Не хочу никаких детей.

4. Людям придется несладко, если они сделают мне что-то плохое.

5. Я не вернусь, даже чтобы маму повидать.

6. Я стану знаменитой, и все пожалеют, что не были ко мне добрее.

7. Флоренс, Верити и другие девочки из школы – мои подружки, которые меня злят и не хотят со мной разговаривать, – я им всем отплачу.

8. У меня будет новая собака, и я ее назову Уилбур.

9. Сделаю так, чтобы все узнали правду о Флоренс.


Для начала я должна сказать правду ей. А я знаю, что она ничего не знает. Понимаете, вчера я слышала, как мама с папой ссорились. В своей комнате. А я стояла рядом с дверью и слушала, даже не пряталась. Если бы меня увидели, я просто сказала бы: «А я в ванную иду».

То, о чем они говорили, надо хорошенько обдумать. Пока я точно не знаю, правильно ли их поняла. Теперь они не ссорятся так, как тогда, когда мы только приехали жить в этот дом. Наверное, привыкли уже к тому, что мы все здесь.

Мама сказала: «Ты обещал, когда появилась Флоренс, что ты будешь о ней заботиться». А папа сказал: «Обещал. Но и ты, Эм, говорила, что отправишь Дейзи в частную школу, если она будет продолжать плохо себя вести».

Тогда мама сказала: «Я этого не хочу. Уж ты-то должен знать почему».

Вот так они и сказали, слово в слово, и теперь я знаю две вещи: Флоренс откуда-то появилась, а папа хочет отослать меня из дома.

Я не нарочно себя плохо веду. Просто так получается. Я или скучаю, или злюсь, или чего-то не понимаю, а потом вдруг берется разбитое стекло, сломанная школьная доска, и кто-то плачет. Я хотела бы чувствовать себя виноватой, но не чувствую. А папа не чувствует себя виноватым из-за Уилбура? Мисс Тут говорила, что я должна чувствовать раскаяние после того, как мокнула Верити головой в унитаз. Верити трусиха, она вопила и плакала. Я вот не плачу. Мамаша Верити явилась в Винтерфолд и кричала на мою маму, мол, чтобы я больше близко не подходила к дому Верити. Подумаешь, больно нужно. Верити живет в жутком доме, у нее даже цветного телевизора нет, а от ее отца пахнет потом. Терпеть не могла ходить к ним чай пить.

Сижу в нашей комнате, угловой. Вижу, как Билл и Фло играют в какую-то дурацкую игру с Хэдли, нашей новой собакой. А еще вижу старые мечи Билла на лужайке возле моей клумбы с маргаритками, моей клумбы с маргаритками, моей, моей! Они должны были у меня спросить, потому что это мое место, и им нельзя там играть, особенно теперь, потому что там Уилбур похоронен. Это мое место, мое, и только я туда могу ходить. Фло вечно торчит в нашей комнате, когда я хочу побыть там одна. Я их вижу там, и это меня очень, очень, очень, очень злит. Еще я вижу маму в саду, она подрезает розы, и у нее шарфик на голове. Красивый шарфик.

Я знаю еще две вещи. Хэдли – опасный пес. Его отца усыпили за драку. Он мне не нравится. Его взяли, когда узнали, что Уилбур умирает.

И осы. Я вижу, как они залетают под крышу. По одной залетают. Значит, строят там гнездо. Потом их будет больше, и в один прекрасный день они разорвут этот дом на мелкие кусочки.

Мне здесь не нравится. Вот бы убежать. Мама то и дело меня спрашивает, почему мне не бывает стыдно. Не знаю, как это – стыдиться. Я, может, и хотела бы, хотела бы стать такой, как они, но я другая. Я всегда это знала.

Флоренс

21 ноября 2012 г.

Уважаемый профессор Ловелл!

С огромной печалью пишу Вам это письмо. Но поскольку мне ясно дали понять, что мое положение в Британском колледже находится под угрозой, я вынуждена действовать.

Вопрос, которого я хочу коснуться, – не что иное, как самое серьезное из преступлений в сфере науки. Плагиат.

Я пишу для того, чтобы подробно изложить Вам обвинение, которое я выдвигаю против нашего коллеги, профессора Питера Коннолли. А именно: я обвиняю его в том, что его книга «Королева красоты: война, секс, искусство и Бог во Флоренции эпохи Возрождения» (бестселлер номер один, переведенный на пятнадцать языков) содержит целые разделы, написанные мной, однако это нигде не упомянуто. По моим подсчетам, мной написано примерно семьдесят пять процентов книги.

Пожалуйста, прочитайте прилагаемое к этому письму факсимиле главы, посвященной портретным изображениям семейства Медичи, с моими пометками для профессора Коннолли на страницах. Оригинал хранится в надежном месте и может быть изучен Вами в любое время. Мой коллега, профессор Джим Бакстон из Института искусств Курто, готов выступить в качестве эксперта и свидетеля, если это дело будет рассмотрено в суде. Поверьте, для меня чрезвычайно болезненно даже думать о том, чтобы предать человека, которого я когда-то…

– Фло? Флоренс, хочешь чая?

– Сейчас приду!

– Стынет!

– Мама, ну что ты, в самом деле. Я скоро.

Флоренс улыбнулась, слыша собственный голос. В будущем году ей пятьдесят, а стоило пробыть хотя бы один день дома, и все возвращалось на круги своя. Выгнув спину, она покачала головой и услышала хруст позвонков. Старательно моргнув несколько раз подряд, Флоренс уставилась на экран и стерла последнее предложение. Она написала:

Когда-то я считала профессора Коннолли самым прекрасным мужчиной, а он не более чем…

Нет, нельзя давать им никаких письменных свидетельств.

Поверьте, профессор Ловелл, я прибегаю к этому обвинению с огромной неохотой. Все дело исключительно в том, что Вы и профессор Коннолли подвергли сомнению мои труды и репутацию…

Нет. Слишком много обиды. Звучит как попытка мести. А она ведь не из обидчивых, верно?

Буду ждать Вашего ответа. Как видите, я отправляю копии этого письма моим коллегам из Института Курто, а также литературному агенту профессора Коннолли и его издателям.

Искренне Ваша, профессор Флоренс Винтер

Флоренс сохранила документ и открыла страницу электронной почты.

Странно было работать за письменным столом отца. На полу вокруг стола лежали его рисунки, наброски были развешаны по стенам, за спиной у Флоренс стояла пробковая доска, а к ней были пришпилены листки бумаги с записанными дрожащей рукой отца идеями для комиксов, а еще пожелтевшие открытки и записки от друзей и поклонников. В рамочке висело письмо на бумаге с водяными знаками с Даунинг-стрит, 10. В семье все знали это письмо наизусть. Флоренс повернулась к стене, чтобы в который раз прочитать:

Уважаемый мистер Винтер!

Премьер-министру очень понравился Ваш комикс во вчерашнем номере «Daily News», где Дейзи и Уилбур бросают яйца в манифестанта. Премьер-министр – горячий поклонник Вашего творчества. Он просит меня передать Вам наилучшие пожелания.

Ваш, и т. д.

А ниже – абсолютно неразборчивая подпись. «Вежливо, вежливо», – сказал Дэвид и вставил письмо в рамку «на память». Трудился он, чтобы сохранять остроту восприятия, а не становиться вежливым. «Ваш, и т. д.» – стало домашней присказкой. Когда слов не хватало.

На этот раз приезд домой отличался от прежних. На прошлой неделе, перед отъездом из Флоренции, Флоренс послала мейл Дейзи и подписала: «Твоя, и т. д.». Ответа, разумеется, не последовало. Во время полета до Лондона Флоренс стала гадать, зачем она вообще возвращается домой. Но теперь, уже здесь, Флоренс начала понимать: что-то происходит. Мать на грани нервного срыва – но конечно же ни за что в этом не признается. А отец стал совершенно отрешенным, углубившимся в собственные мысли. Он улыбался, слушая рассказы Флоренс, и в каком-то смысле она вновь превратилась в маленькую девочку, болтающую с отцом о том, что она вычитала в книжке.

Флоренс открыла свой почтовый ящик и укоризненно пощелкала языком, прочитав просьбу одной из студенток об отсрочке сдачи курсовой работы. Флоренс быстро написала:

«Не может быть и речи, Камилла. Меня совершенно не волнует, когда начинается горнолыжный сезон. Жду работу к пятнице, самое позднее».

И нажала значок «Отправить».

В спешке, желая поскорее покончить с этим, она чуть было не упустила еще одно входящее письмо.

От кого: Дейзи Винтер

Кому: Флоренс Винтер

Вт. 20 ноября, 2012, 23.30

Фло!

На воссоединительный обед я не приеду. Все сложно. Мама объяснит почему. Надеюсь, у тебя в Италии все хорошо.

Д.

Сердце Флоренс замерло и пропустило несколько ударов. Она наклонилась ближе к монитору – словно вглядевшись в экран более пристально, могла бы получить больше информации о сестре. Дейзи, Дейзи, пожалуйста, ответь.

Шесть лет назад, за два года до свадьбы Билла, она приезжала домой. Очередной сбор денег для благотворительного фонда. В Винтерфолд запорхнула на одну ночь – больше не могла себе позволить. Флоренс с таким трудом вырвалась сюда, но, к счастью, вскоре ей надо было уезжать на конференцию в Манчестер. Она не знала, почему ей так хочется повидаться со старшей сестрой, которая все детские годы терзала и мучила ее, однако увидеть Дейзи ей хотелось – странно, правда?

Дейзи произвела тогда сильное впечатление – когда разглагольствовала насчет безграмотности, чистой питьевой воды и женского образования. Заставила Флоренс почувствовать себя никчемной – как водится. Оказывается, Дейзи наградили медалью, но говорить об этом она не хотела (собственно говоря, всем о медали сообщила Марта). Она много разъезжала, чтобы посмотреть, как продвигается работа по другим проектам. Сказала, что приедет на Рождество – может быть, ей удастся снова повидать Кэт?

В итоге на Рождество Дейзи не приехала, потому что школа была открыта и в Новый год, и еще какое-то время после праздников. Она прислала посылкой бумажные фонарики – складные бежевые и красные звезды с дырочками в форме звездочек, сквозь которые проникал свет. Марта развесила фонарики в столовой, и все они выпили за здоровье Дейзи, у которой наконец дела пошли на лад.

Дейзи появилась летом, два года спустя, на свадьбе Билла и Карен. С тех пор Флоренс с нетерпением ждала новой встречи с ней, надеялась, что все наладится. Тогда она была невероятно счастлива. Роман с Питером Коннолли был в апогее, и она впервые в жизни чувствовала, что вселенная к ней благосклонна, что она больше не уродина, как ее называли за спиной. Вот и Дейзи тоже – она перестала быть жестоким ребенком, который наводил страх на Флоренс. В самые страшные мгновения детства она боялась, что Дейзи ее убьет. Сестра! Родная!.. Конечно же, она ошибалась.

«Ты вроде подстриглась со времени нашей последней встречи, Фло… Вот уж не думала, что ты решишься!» И Дейзи небрежно провела рукой по каштановым, тронутым сединой, стриженным «ежиком» волосам Флоренс. Та от неожиданности отпрянула. Она напрочь забыла, что ее сестрица всегда отличалась большой несдержанностью в движениях. Когда Дейзи была совсем маленькая, она порой обнимала незнакомых людей, во время постановки Рождественской мистерии стала гладить руку учительницы, а когда доктор Филлипс перевязывал руку Флоренс после случая с растрепанной веревкой на качелях, Дейзи его больно ущипнула.

Нет, слишком широка оказалась пропасть между ними, Флоренс не могла дотянуться до сестры. За завтраком после свадьбы Дейзи нервничала, ерзала на стуле, то и дело встревала в разговоры и проделывала длинными тонкими пальцами дырочки в хлебном рулете на своей тарелке. Ничего не ела. В тот день их отец должен был лечь в больницу на давно запланированную операцию на колене, а когда Марта спросила, может ли Флоренс отвезти его в больницу, пришлось объяснять, что, к сожалению, после обеда ей обязательно нужно ехать в Лондон, на конференцию по творчеству Пьеро делла Франческа. Флоренс пыталась объяснить это и заодно узнать, сможет ли она еще увидеться с Дейзи в Лондоне до ее отъезда, а Дейзи, с презрительной надменностью старшей сестры по отношению ко всем достижениям младшей, только рассмеялась.

«Какая ты потешная, Фло. Наслаждайся своей конференцией. На здоровье! А я скоро улетаю, и мы не увидимся. Мне нужно собирать деньги на реальные проблемы. Например, на рытье колодцев, чтобы людям было что пить. И на устройство канализации, чтобы они не умирали от заразы, понимаешь?»

Она послала Флоренс воздушный поцелуй, вышла из кухни и весь день проторчала в своей комнате. Это была их последняя встреча.

Теперь, глядя на электронное письмо от Дейзи, Флоренс стала потирать руки и хмуриться. Она читала и перечитывала электронное письмо до тех пор, пока оно окончательно не потеряло значение. «Все сложно».


– Фло! Твоя пышка почти совсем остыла! – Тяжелая дверь распахнулась, и на пороге возникла Марта. – Чем ты занята?

– Да ничем, ничем! Просто немного поработала. Проверила почту.

Марта прищурилась и сунула руки в карманы полинявшего синего халата.

– Вот как? Ну, хорошо.

– Сейчас приду. Сейчас.

Фло нажала клавишу «стереть», и письмо от Дейзи упало в виртуальную мусорную корзинку. Глядя на экран монитора, Флоренс вспомнила о пластиковых пакетах от чипсов, которые они с Биллом и Дейзи, бывало, поджаривали над костром и смотрели, как пакеты коробятся и сморщиваются. Потом они пользовались этими кусочками пластика, как жетонами. Тот, у кого их набиралось больше, считался победителем. Флоренс пыталась рассказать об этом одной девочке в школе: «Летом мы играем в лесу, и у нас есть жетоны из расплавленных пакетов от чипсов. Мы ими как бы расплачиваемся друг с другом. У кого жетонов набирается больше, тот король или королева дня».

Как это обычно бывало с разными моментами жизни семейства Винтеров, рассказ был встречен непониманием.

– Чему ты улыбаешься? – спросила Марта.

Ее голос звучал легко, но Флоренс показалось, что мать, прислонившаяся к дверному косяку, выглядит как-то неестественно.

– Да вот вспомнила, как мы жгли костры в саду и плавили пластиковые пакеты от чипсов. – Флоренс встала. – То и дело мысленно возвращаюсь к тем временам. Может быть… может быть, дело в зиме, – робко закончила она фразу, глядя за окно на непрекращающийся дождь. – Какой ужасный день.

– Да, просто кошмар, улицу перейти невозможно, сплошные лужи! Даже здесь, на возвышенности. Джо еле до нас добрался.

– Джо?

– Джо Торн, повар, будет готовить угощение на пятницу и субботу. Потрясающе симпатичный. Пойдем, познакомишься с ним и попьешь чая. – Марта взяла дочку под руку. – С тех пор как приехала, ты только и делаешь, что работаешь.

– Ну да… Знаешь, в колледже произошло нечто странное.

Марта остановилась.

– Что именно?

– О, похоже на плагиат. Боюсь, дело до суда дойдет, – сказала Флоренс.

Произнесенные вслух, эти слова прозвучали просто фантастически. Неужели она действительно осмелится отправить это письмо Джорджу Ловеллу? Запечатает в конверт и отнесет на почту?

– До суда? К тебе же это не имеет отношения? – Марта ласково погладила руку Флоренс. – Тебе никогда ни у кого ничего красть не приходилось, верно?.. Смотрите, кто пришел! – возгласила она, переступив порог кухни.

Кухня выглядела аккуратнее обычного. Флоренс огляделась по сторонам и поняла, что к порядку приложил руку профессиональный повар. Посреди обычного милого бардака она заметила ровные ряды канапе. В углу горланило радио – третий канал. Марта стала глуховата, хотя и не желала в этом признаваться.

Отец Флоренс сидел в кресле и разгадывал кроссворд. Он покусывал карандаш, а другая его рука, распухшая, лежала на колене.

– Привет, милая, – сказал Дэвид. – С миром науки на сегодня покончено?

Флоренс положила руку на плечо отца и села рядом с ним.

– Да. Спасибо, папа. Прости, что пришлось тебя выселить из кабинета. Мне нужно было… кое о чем позаботиться.

Тепло улыбнувшись, Дэвид похлопал ее по руке.

– Ничего страшного.

– Папа… – начала было она, но тут хлопнула дверь черного хода, и вошел высокий темноволосый мужчина.

– О черт… Простите, – спохватился он. – Могу я протиснуться? – Мужчина пробрался к чугунной плите за спиной Флоренс и вытащил оттуда противень с маленькими тарталетками – желтыми, как яичный желток, похожими на цветы подсолнуха. Он поставил противень остужаться на подставку, а в духовку поставил другой и закрыл дверцу. – Прошу прощения. Еще минута – и они бы подгорели. – Он вытер руки фартуком. – Здравствуйте. Меня зовут Джо. А вы, видимо, Дейзи.

После короткой неловкой паузы Флоренс проговорила:

– Я Флоренс. – Она торопливо пожала руку Джо. – Я… я… Флоренс. Да.

К щекам Джо прилила краска.

– Простите, пожалуйста. Я забыл. Флоренс, конечно. – И он еле слышно прошептал: – Флоренс.

– Ничего страшного. Нас тут слишком много, не переживайте, – сказала Флоренс. – Приятно познакомиться. Мама очень довольна тем, что вы делаете.

– Выпейте чашку чая, – предложил Дэвид и подвинул к Джо чайник. – Марта имбирную коврижку испекла. Вам понравится. Даже вам, профессиональному повару. Садитесь.

– Я уже пробовал. Очень вкусная, – сказал Джо и снял кружку с крючка над столом. Выдвинув стул и сев, он снова извинился перед Флоренс: – Мне правда очень неловко. Конечно, вы Флоренс, вы живете в Италии и знаете все о живописи.

– Вроде того, – смущенно ответила Флоренс.

Она давно привыкла к тому, что ей суждено стоять последней в ряду после своего брата – местного героя – и экзотичной, коварной сестрицы. Привыкла она и к тому, что незнакомые люди или друзья родителей говорят: «А вы, видимо, Флоренс. Я слышал (слышала), что вы самая умная в семье!» А однажды ей сказал: «О, ты так изменилась, дорогая», – пожилой редактор газеты. Сказал сразу после того, как проговорил, глядя на Дейзи: «Милочка, ты ослепительна. Никогда не думала стать моделью?» Флоренс это хорошо запомнила, поэтому поспешно изменила тему:

– С другими членами нашей семьи уже познакомились?

– Да… с большинством, – ответил Джо. – Ваш брат – он мне палец зашивал, когда я поранился два месяца назад. Прекрасная работа.

Он поднял руку, и Флоренс удивленно посмотрела на нее.

– Какая жалость!

– Для меня была бы просто катастрофа, если бы не отличная операция. Я… в большом долгу перед ним. – Джо допил чай и встал. – Простите, мне нужно еще пройтись по магазинам и кое-что купить. Было приятно с вами познакомиться, Флоренс.

Он поднялся и ушел, даже не помахав рукой на прощание. Марта пошла его проводить.

– Смешной парень, – сказала Флоренс, сделав глоток чая. – Он всегда такой?

– Какой? – осведомился ее отец.

– Испуганный, – ответила Флоренс. – Как будто только что стащил у тебя бумажник.

Дэвид вертел рукой стаканчик с карандашами, стоявший на столе.

– Не будь снобом, Фло. Думаю, ему немного не по себе здесь. Почему-то.

– Вовсе я не сноб! – горячо возразила Флоренс. – Просто он довольно странно себя вел. Так, словно опасался, что мы его за что-нибудь арестуем.

Дэвид прикрыл рукой один глаз, откинулся на спинку кресла и тихо произнес:

– Ой, не спрашивай меня. Я ведь теперь только рисую да сплю.

– Ты? – весело проговорила Флоренс, однако обратила внимание на то, как щурится отец – будто не может ее четко рассмотреть. – Ну, это вряд ли.

– Большего себе позволить не могу, моя милая.

Флоренс пристально на него поглядела.

– Что это значит?

– То, о чем я говорю, – ответил Дэвид, не повернув к ней головы.

– Папа, – произнесла Флоренс с часто бьющимся сердцем, – с тобой все хорошо? Ты выглядишь не очень.

Дэвид рассмеялся и сел чуточку прямее.

– Учтивое дитя.

– Прости. У тебя цвет лица нехороший.

Дэвид усмехнулся.

– Не извиняйся, я действительно выгляжу паршиво. И чувствую себя погано.

Флоренс почувствовала, как ком сдавливает горло и глаза заволакивает слезами.

– Насколько все серьезно?

Дэвид взял руку дочери и поцеловал.

– Помнишь, мы с тобой ходили в Национальную галерею в твой день рождения?

– Конечно, – ответила Флоренс. Неужели отец мог подумать, что она об этом забыла?

– Мне бы хотелось как-нибудь еще разок съездить с тобой в Лондон.

– Да, папа, я с радостью. Мы могли бы полюбоваться «Благовещением» и пообедать. Съесть по отбивной, прогуляться по Грин-парку, зайти в твой любимый магазин сыров…

Они сидели вдвоем в теплой тесной кухне. Дэвид улыбнулся.

– Самое прекрасное изображение материнства в западном искусстве. В это мгновение Мария – это любая женщина, умершая или ныне живущая.

– Это я так написала, – удивленно вымолвила Флоренс.

– Знаю, – кивнул отец и посмотрел в окно, мимо которого шла Марта, несущая что-то в корзинке с огорода.

Она улыбнулась Флоренс, свободной рукой прикрывая голову от дождя. Джо Торн сел в машину, что-то сказал Марте и захлопнул дверцу. В кухню донесся шум мотора, стих, снова взревел. Добравшись до начала подъездной дороги, Джо развернулся и поехал по кругу.

– Возможно, другого шанса у нас не будет, – промолвил Дэвид поспешно. Флоренс пришлось наклониться поближе к нему, чтобы расслышать его слова. – Послушай. Я люблю всех вас, но тебя я люблю не так, как других детей. Ты ведь это знаешь, правда. Для тебя в моем сердце всегда находилось особое место. Ты моя золотая девочка. Я тебя спас.

– Папа?.. – Флоренс покачала головой. У нее пересохло во рту. Она пристально посмотрела в лихорадочно блестевшие глаза отца. – О чем ты говоришь?

– Дай мне слово, что всегда будешь помнить: ты была моей любимицей. В один прекрасный день ты все поймешь. Я очень горжусь тобой, моя милая.

– Льет как из ведра! – послышался за дверью голос Марты.

Флоренс не пошевелилась. Она неотрывно смотрела в глаза отца, слегка сжимая его руку.

– Папа, пожалуйста, все же объясни, что ты имеешь в виду.

– Скоро, – проговорил Дэвид и улыбнулся, а Флоренс от этой его улыбки захотелось расплакаться. – Очень скоро.

Машина Джо набрала скорость. Как сквозь туман, до Флоренс донесся голос Марты:

– До свидания!

Дальше все происходило как в замедленной съемке. Флоренс перевела взгляд на окно и сквозь пелену дождя увидела, что ее мать машет рукой, потом роняет корзину и кричит, прижав руки к щекам. Потом удар, звон разбитого стекла, чей-то визг, чьи-то крики. И тишина.

Флоренс вскочила, Дэвид с трудом поднялся из кресла. Они успели заметить стройную фигурку, бегущую по подъездной дороге.

– О боже, – вырвалось у Флоренс. – Что там…

Бегущая женщина кричала:

– Люк! Люк! О боже, детка, Люк!

Флоренс выронила кружку с чаем, та упала на пол и разбилась.

Перед окном появился мальчик, еще совсем малыш, сунувший в рот большой палец. Его лицо побагровело от крика, со лба текла кровь. Он кричал, тянул себя за темные волосы и размазывал кровь по щекам.

Подбежала женщина. Ее рот был широко раскрыт, глаза выпучены так, что сверкали белки. Она схватила ребенка на руки, а он вывернулся и упал на землю, продолжая дико вопить от боли.

– Люк! – воскликнула женщина, оглядываясь по сторонам. И вдруг закричала, заметив их в окне: – Бабуля! Левша! Помогите! Люк… он… ему плохо.

Она подняла малыша и прижалась к нему, рыдая и гладя его волосы.

Кэт

В кои-то веки она буквально превзошла себя. Просто чудо. Поезд «Евростар» прибыл вовремя, и Кэт без проблем арендовала машину. Правда, было страшновато брать незнакомый автомобиль – она ведь несколько лет не садилась за руль, да и машина оказалась с левым рулем. Кэт пристегнула Люка ремнем безопасности и поехала по Юстон-роуд, одной из самых загруженных магистралей Лондона. К счастью, во второй половине дня движение было поспокойнее, и Кэт вела машину под моросящим дождем почти что с легким сердцем. Доехав до Ричмонда, она включила радио и стала подпевать песне группы «Blondie» «One Way or Another». «Так или иначе». Она ехала домой. И с ней Люк.

– Что мы там увидим, маман? Мы увидим тигра, который придет на чай?

Люк был очень взволнован. Он никогда не бывал в Лондоне, в Англии, вообще никуда не выезжал из Франции. Он пока еще не до конца понимал, что наполовину англичанин, хотя Кэт говорила ему об этом каждый раз, когда укладывала его спать в их крошечной комнатке. Маленький, он еще не понимал, что можно быть родом и из другой страны.

Как только они выехали на скоростное шоссе, Люк заснул, и Кэт пару раз оборачивалась, чтобы посмотреть на него. Румяные щеки, надутые губы, царапина на лбу, уже начавшая подживать, – результат спора с Бенуа из-за мячика в детском саду. Ее сын. Здесь, рядом с ней.


За неделю до отъезда, вечером, когда Кэт сидела на кровати, погрузившись в чтение книги Найо Марш[69], она вдруг услышала шорох. Ручка Люка высунулась из-под края одеяла и нашла ее руку.

– Я хочу поехать с тобой!

– Что ты сказал?

– В Англию.

– Ох, Люк… – проговорила Кэт. Ей и в голову не приходила мысль, что сын может поехать с ней. Она долго занималась планированием, все тщательно продумала, чтобы Люку без нее было безопасно и тепло. – Ты не хочешь побыть с Жозефом? Всего два дня. Тебе будет весело.

– Я хочу увидеть королеву. И еще хочу увидеть бумажных собачек.

– Тех собачек, которых для меня нарисовал Левша, милый?

У Кэт ком сдавил горло.

– Тех, которые в рамочках. Хочу их увидеть.

Детский голосок ясно звучал в темноте.

В итоге, как обычно бывает с грандиозными проектами, решение пришло спонтанно. А почему, скажите на милость, и правда не взять сына с собой? Ему еще не исполнилось четырех лет, билет был не нужен. Когда она позвонила, чтобы это уточнить, оператор ответила, что на поезд, который уходил днем раньше, объявлены скидки, поскольку на тот поезд, которым Кэт собралась ехать изначально, продано слишком много билетов. Кэт обрадовалась и забронировала билет со скидкой. Она приедет в Винтерфолд раньше и устроит всем настоящий сюрприз – покажет дедушке и бабушке своего сына, свою тайну, своего обожаемого, драгоценного малыша. И каким-то образом решение приехать на день раньше прогнало страх перед реальностью. Перед тем фактом, что Кэт не знала, где ее мать. Перед причиной всеобщего сбора на юбилейный обед. А самое главное – перед тем, что рождение ребенка она держала в тайне от семьи целых три года.

Когда Кэт поняла, что беременна, она покатилась по наклонной плоскости. Оливье перестал диктовать, во что ей одеваться, прекратил орать в ярости, нагонять на нее страх до такой степени, что она ходила вокруг него на цыпочках, а он из-за этого злился еще сильнее. Теперь он просто открыто ее презирал. Дома он уже почти не появлялся, а когда приходил, его сопровождали люди – музыканты, художники, философы. Они засиживались далеко за полночь, разговаривали, слушали музыку, пили пиво и отстукивали ритм на стареньком журнальном столике Кэт, в прошлом – чайном сундучке. Кэт к их компании не присоединялась. Она вышла на работу, за цветочный прилавок на рынке, на краю острова Сите; следовательно, нужно было рано вставать. Кэт согласилась, потому что совершенно не знала, чем еще заняться, а Оливье ясно дал понять, что не желает, чтобы она слонялась по дому в то время, как он отсыпается после бурной ночи. Работа Кэт нравилась – только вот день тянулся слишком долго, платили сущие гроши, и стоять за прилавком надо было при любой погоде. И конечно, ни о какой карьере речь не шла. По вечерам она возвращалась домой изможденная и падала на кровать, молясь, чтобы Оливье ее не позвал, и чтобы она не увидела тех, кого он привел с собой, и чтобы он не насмехался над ней. Он запросто мог сказать: «Это жирная англичанка живет со мной. Она жалкая, как моя собака. Таскается по пятам, высунув язык».

Однажды ночью Кэт разбудили звуки. Оливье занимался сексом на диване с ладной рыжеволосой девицей лет восемнадцати. Утром эта девица снисходительно поглядывала на Кэт и даже предложила ей кофе, когда та, полусонная, в мешковатой футболке, шла к ванной комнате. С тех пор Кэт стала пользоваться берушами. Она просто не знала, что делать. Не было у нее ни силы, ни воли, ни энергии для сражений.

Шестью месяцами раньше у нее случился выкидыш, и она сразу начала пить противозачаточные таблетки. Когда не пришли месячные, Кэт не придала этому особого значения – у нее и прежде бывали сбои цикла; ее организм вообще вел себя странно. Еще через месяц Кэт сделала тест на беременность и была потрясена: как могли эти отношения, эта жуткая ядовитая смесь унижения и тоски, что-то породить? Оливье не желал иметь детей, в прошлый раз он это ясно дал понять. Где-то с неделю Кэт сама не хотела признавать своей беременности – надеялась, что все как-то само собой рассосется. Или она решится прервать беременность.

В свое время Кэт окунулась в отношения с Оливье, думая, что они дадут нечто такое, чего у нее прежде не было – свой дом, свою семью. И как же иронично, что силы порвать с ним дала беременность. Впрочем, требовалась тщательная подготовка. Надлежало вести себя как ни в чем не бывало. Когда приехала бабушка, Кэт ничего ей не сообщила. Она ходила выпить с Вероникой и той тоже не сказала ни слова. Вот так были посеяны зерна секретности.

К тому времени, когда Кэт проинформировала о своей беременности Оливье, план эвакуации уже был разработан. Ее новый начальник с цветочного рынка, Анри, то и дело сетовал на тяжелое положение своей старенькой матери. У мадам Пулен был настолько скверный характер, что никто из жильцов у нее надолго не задерживался. Требовался человек, который будет делать для нее покупки, забирать лекарства в аптеке и следить за тем, чтобы она вовремя эти самые лекарства принимала. Мадам Пулен лечилась от рака, а в последнее время у нее возникли проблемы с сердцем, диабет и остеопороз. В последующие годы Кэт часто напоминала себе об этом – какой бы стервой ни была ее квартирная хозяйка, она действительно страдала от многих заболеваний. И не возражала против ребенка. В квартире имелась «комната гувернантки» – крошечная каморка на верхнем этаже. А на противоположном берегу реки был государственный детский сад. Все складывалось удачно.

Кэт казалось, что близится счастливая развязка фильма ужасов.

И вот, когда она была беременна уже четыре месяца и это стало заметно, в один прекрасный весенний день, когда Париж оживал, покрываясь зеленью, Кэт уложила все свои пожитки в чайный сундучок, поцеловала на прощание фокстерьера Люка, поливая слезами его кудрявую мягкую шерсть, и ушла. Неделю спустя юрист, работавший в издательстве «Women’s Wear Daily», специалист по семейному законодательству, написал Оливье письмо и объяснил, что Кэтрин Винтер беременна, что отцом будущего ребенка является он и что от него потребуется выплата на содержание ребенка.

Кэт ни разу не получила от Оливье ни гроша, однако кое-чего все-таки добилась: из девушки, которая короткое время интересовала Оливье, что было сопряжено с опасностью, она превратилась в тоскливую сучку, пытавшуюся выбить из него деньги. Ошибку Кэт совершила, выбирая имя для ребенка. Через пару месяцев после того, как она ушла от Оливье (вскоре после ее ухода убежал и бесследно исчез фокстерьер Люк), тот, решив пощекотать Кэт нервы, ухитрился обвинить ее в пропаже собаки и потребовал, чтобы она назвала ребенка Люком, если родится мальчик. Зачем? Чтобы каким-то образом напоминать Кэт о том, что она ему принадлежит?

Впрочем, по большому счету, Кэт было все равно. Имя «Люк» ей нравилось, пса с этой кличкой она любила. Игры, которые затевал Оливье, ее больше не интересовали – по крайней мере, так она себе говорила. Когда Люку исполнился год, Оливье переехал в Марсель. Бывая в Париже, он несколько раз наведывался к сыну. Привозил подарки – плюшевого слона, который занял собой целый угол в крошечной комнате, записи джазовой музыки. Однажды принес пару туфелек – совершенно новых, только ошибся с размером.

Кэт хотелось, чтобы Люк знал, что у него есть отец, поэтому она позволяла Оливье видеться с сыном. В последний раз Оливье опоздал на три часа, явился небритый, грязный, разя перегаром. Люк уставился на него и сказал: «Ты воняешь. – И расхохотался: – Вонючка!»

Кэт заметила, как сузились глаза Оливье – сейчас последует вспышка злобы, – как задрожала его нижняя губа. Он таким тоном произнес: «Больше никогда так не говори», что Кэт стала бояться за сына – мало ли что с ним сотворит любящий папочка.

Так и шла их жизнь: они ютились в крошечной гостевой комнатке на верхнем этаже, на острове Сен-Луи, день за днем, и дни складывались в недели, а недели – в месяцы, и вот ребенку уже исполнилось три года.

Кэт поймала себя на том, что, став матерью, она начала часто думать о своей матери. Кто ее отец и где он живет, Кэт знала. Он был работником благотворительной организации и жил в Кете с тремя детьми и женой по имени Мари. Связь с Кэт он поддерживал постоянно – по крайней мере, в такой степени, что насчет его наличия сомнения не было. При редких встречах Кэт удивлялась их родственной связи – ее породил Винтерфолд, а вовсе не этот милый, добрый, мягкохарактерный долговязый мужчина, носивший очки без оправы.

Когда Кэт было девять лет, в качестве подарка к Рождеству отец повез ее на рождественское представление в Бат. Он сказал: «Думаю, ты могла бы называть меня «Джайлс» – хорошо, Кэтрин?» Пока они ели пиццу, он говорил о голодающих народах. Когда после представления желающих пригласили на сцену и Кэт подняла руку, он зашептал: «Нет, Кэтрин, серьезно, лучше не надо. Я за тебя в ответе, в конце концов… Понимаешь? Прости. Мне очень жаль…» Кэт сердито уселась на место и потом с завистью смотрела, как выбрали не ее, а девочку по имени Пенелопа. Потом эта Пенелопа выстрелила из игрушечной пушки, качаясь на качелях, и ее держал за руку сам Лайонел Блер[70]. А Джайлс отказался покупать и программку, и мороженое, а потом забыл, где припарковал машину. Кэт вернулась домой и сказала бабушке, что ее отец похож на сову.

Они виделись и потом – вместе обедали в Лондоне, а когда Кэт училась в университете, она даже гостила у отца в Кенте, но именно ту, рождественскую встречу она запомнила ярче других и, став взрослой, чувствовала себя виноватой. Только когда у нее появился Люк, она поняла, как непросто было Джайлсу оставить своих (тогда еще маленьких) троих детей с женой накануне Рождества и приехать на машине из Кента в Сомерсет, чтобы отправиться с капризной девочкой на дорогостоящее представление.

Кэт нравилось то, что отец всегда посылает ей рождественские открытки, что он никогда не скрывался («Дорогая Кэтрин, извещаю тебя о том, что мы переехали – на случай, если тебе понадобится со мной связаться. Мы все здоровы. У Эммы…»).

Кэт могла связаться с Джайлсом, если бы захотела; она просто не очень этого хотела. Нет, ее преследовал образ матери. Все мучительно жаркое лето перед рождением Люка Кэт лежала в крошечной комнатушке и думала о Дейзи: пыталась собрать и связать между собой то малое, что ей было известно о матери. Единственным конкретным доказательством существования Дейзи были оставленные ей для Кэт платья. По платью на каждый год, на каждый случай, и все эти платья она аккуратно развесила на плечиках в шкафу, а потом просто вышла из дома и шла, и шла, и шла… Вот так. Кэт было почему-то очень жаль свою мать, которой отчаянно хотелось, чтобы у дочки были свои собственные вещи. Когда приезжала погостить Люси, Кэт щедро делилась с ней игрушками, а Люси часто начинала скучать и уходила в сад. «Надоел мне твой домик для Синди, Кэт. Я лучше вот с палочкой поиграю». Это и навело Кэт в тот роковой день на мысль разрезать материнские платья и сшить из них платья для кукол. Ей показалось, что платьям хватит висеть в шкафу без дела – носить их она уж точно не собиралась.

Кэт родила Люка в больнице Пите-Сальпетриер недоношенным; его забрали в детское отделение и держали в боксе. Кэт лежала в палате этажом ниже. Она не могла спать, поэтому по ночам медленно ходила по коридорам в новой желтой ночной сорочке. Живот у нее все еще был сильно растянут и побаливал, и самой себе она напоминала переваливающуюся с лапы на лапу утку. На третий день после родов взыграли гормоны, и медбрат нашел беспомощную от усталости Кэт в коридоре – горько рыдающую, уткнувшуюся головой в стену. Она переживала за своего крошечного ребенка, переживала из-за того, что у нее слишком мало молока, и из-за того, как понесет его домой из больницы в ужасный, мрачный, кошмарный мир, в котором он родился и от которого она не может его защитить.

Медбрат усадил Кэт на пластиковый стул в стерильно-чистом коридоре, где тишину нарушал только приглушенный плач младенцев, и долго гладил руку Кэт, а она горько плакала и поливала слезами до блеска вымытый пол.

«Живи день за днем, – посоветовал ей медбрат; Кэт только потом осознала, что он говорил с ней по-английски. – Просто день за днем. Не думай о будущем. И о прошлом не думай. Думай только о сегодняшнем дне и о том, что тебе предстоит в этот день сделать и пережить. Тогда все будет хорошо».

Так она и жила. А если переживала о будущем, о том, что нельзя Люку бесконечно жить в крошечной комнатушке с матерью, и что у нее нет денег, и что настанет день, когда придется рассказать все дедушке и бабушке, и о том, как она умудрилась позволить всему этому случиться… то стены ее комнатки начинали сжиматься и давить. Тогда Кэт заставляла себя думать лишь о том, что должна была сделать немедленно. «Сходи в банк. Купи вермут для мадам Пулен. Откладывай двадцать евро в неделю на новые туфли для Люка. Дыши. Простодыши».

Настанет день – и она попытается все изменить. Начнет садоводческий бизнес – будет делать все, что угодно, начиная с заоконных цветочных ящиков и заканчивая полноценными, самодостаточными овощными огородами. Вот только как вести бизнес, если ты сама не самодостаточна? Когда-то Кэт была энергичным и динамичным человеком; увы, того человека давно нет. Кто знает, удастся ли когда-нибудь разыскать прежнюю Кэт и надеть ее на себя, как платье из гардероба Дейзи, и носить, как носила до тех пор, пока они с Люси эти платья не изрезали ножницами.

У Стоунхенджа Кэт разбудила Люка, и они вышли из машины. Люк был потрясен. Он встал как можно ближе к камням, огороженным проволочным забором, и внимательно глядел по сторонам, хотя все вокруг было затянуто дымкой моросящего дождя.

– А откуда они взялись, эти камни?

Кэт запрокинула голову. Стоунхендж находился сравнительно недалеко от ее школы, и учеников довольно часто возили сюда на экскурсии. К сожалению, она немногое запомнила из того, что рассказывали экскурсоводы.

– Хороший вопрос. Понятия не имею.

– Они очень большие. – Люк всмотрелся в одну из табличек. – Я читать не умею.

– Кажется, их укладывали на каталки и тащили.

Похоже, это объяснение Люка не удовлетворило.

– А еще мне кажется, что тащили их из Уэльса. Откуда-то оттуда. Каждый валун весит около двух тонн.

Они стояли и смотрели на гигантские монолиты. Кэт успела забыть, какие они на самом деле огромные.

– Здорово, правда?

Люк кивнул и улыбнулся.

По пути через обширную солсберийскую равнину Кэт указывала на таинственные курганы и земляные насыпи, на могилы захороненных здесь королей, на овец, пасущихся на склонах холмов, а Люк смотрел в окошко, прижав к стеклу нос и указательный палец – так сильно, что его кончик побелел.

Когда дорога пошла на плавный долгий подъем к Винтер-Стоук, Кэт начало подташнивать. Голова закружилась, накатила усталость, а адреналин забушевал в крови с такой силой, что она боялась лишиться чувств за рулем. Предстоящая сцена неоднократно возникала в воображении Кэт, как едва ли не самый важный момент в ее жизни после рождения Люка. Возвращение. Может быть, даже новая встреча с матерью. После телефонного разговора с Люси у Кэт появилась уверенность, что этот семейный сбор неким странным образом связан с Дейзи. Так или иначе, скрывать свою тайну больше не имело смысла. Кэт то и дело напоминала себе, что ее приезд с Люком – дело хорошее. И все же ей было страшно.

День, когда ей исполнилось тринадцать! День, яркой вспышкой озаривший тусклую (как ей казалось) жизнь. Декабрь тысяча девятьсот девяносто пятого года. Они отправились в «Пицца-хат» в Бате – бабуля, Левша, пятеро лучших подружек Кэт и Люси. Потом они пошли в кино, смотреть «Золотой глаз»[71]. Люси в кино пойти не разрешили, она была слишком мала и раньше остальных вернулась домой. Кэт, Лайза, Рейчел, Виктория и… кто же еще был с ними?.. После кино все приехали в Винтерфолд, девочки остались ночевать, и Марта позволила им выпить по полбокала шампанского. Бабуля знала толк в праздновании дней рождения. Девочки веселились, резвились, просидели допоздна, слушая «Take That», и плакали из-за того, что из группы уходит Робби[72]. А когда стали укладываться спать, Рейчел, самая крутая, сказала: «Ух ты, Кэт, я тебе прямо завидую. И бабушка у тебя просто отпад». Правда, эти слова Рейчел пробормотала, засыпая, в подушку, и Кэт сомневалась, что другие девочки их услышали. Но она-то услышала! И до сих пор помнила то чувство – когда какая-то девочка (бог знает, что с ней стало теперь) ей позавидовала.

Дождь все еще шел – не холодный, но сильный. Люк отвернулся от окошка и принялся сосать большой палец. При этом он тихонько чавкал и что-то себе говорил по-французски. Затем вдруг закричал:

– Мам! Маман! Le grand cheval blanc! Le cheval![73]

– Тс-с-с, – прошептала Кэт.

Ее сыну часто снились страшные сны про львов и гигантских зебр, и она подумала, что Люк заснул и увидел сон.

– Все хорошо, нет никакой белой лошади, детка.

– Да, да, есть! Маман! Смотри!

Кэт чуть отвернулась от руля и внимательнее посмотрела направо, при этом вспомнив, что белые лошади тут на каждом шагу. И точно: вдалеке, на склоне холма, была видна белая лошадь – пятнышко цвета обнаженной кости на фоне зелени.

– Конечно. Прости. Какая я глупая. Тут водятся белые лошади. Люди их держат.

– А зачем? Мамочка, зачем? Мамочка, маман? – требовательно вопросил Люк.

– Не знаю. Вот доедем и посмотрим в книжке. В книжке по истории Британии. Про Стоунхендж я тебе тоже все объясню. Сможешь рассказать в детском саду, что мы там побывали. И про вестберийскую белую лошадь расскажешь.

Вестберийская, точно. Прямо само лезет в голову.

Воспоминания становились все ярче. Наверняка лишайники сейчас стали серебристо-серыми, в живых изгородях полным-полно терна, а река Фром, текущая рядом с поместьем, разбухла от осенних дождей.

– Уже близко. Мы почти приехали, Люк.

Они поднимались по серпантинной дороге к Винтерфолду.

– Мамочка здесь очень давно не была, – пробормотала Кэт, готовясь свернуть на подъездную дорогу. В горле встал ком – так она заволновалась. – Ты вот-вот познакомишься…

И тут послышался оглушительный удар. Страшная сила надавила на грудь Кэт и отбросила ее назад. Шею сковала жгучая боль. Машину завертело на месте. Кэт не понимала, что происходит. Она заметила только, что дверь открылась, что повсюду осколки стекла, что кричит Люк. Надо выбираться… Потом ее руки стали ощупывать кресло, где сидел Люк, в поисках пряжки ремня безопасности. По лбу сына красными струйками текла кровь. Неужели она действительно вернулась домой, в Винтерфолд? Но почему дом выглядит другим, почему окна такие большие?

– Люк…

Как только Кэт поставила малыша на землю, он побежал прочь, а у нее от шока подкосились колени. Впрочем, она тут же вскочила, вся дрожа, и побежала по дорожке – словно во сне. Она выкрикивала имя сына и вскоре, приближаясь к дому, увидела впереди себя маленькую фигурку. Это Люк? Кто же это? На гравии она заметила кровь. Она помнила этот гравий. Потом она увидела высокого, испачканного кровью мужчину, державшего на руках ее сына. Люка, он держал Люка. Кэт увидела бабушку и деда. Кто-то истошно закричал. Мужчина повернулся к Кэт и о чем-то ее спросил, но она его не расслышала – вот почему она решила, что это сон. Потому что перед глазами у нее потемнело.

Марта

Им повезло – так сказал оператор службы спасения. Неотложка проезжала мимо, бригада возвращалась с вызова. Марта провела всех в дом, чтобы ждать врачей не под дождем. Столпились посреди гостиной. Флоренс торопливо расстелила на полу одеяло, разложила подушки. Люк непрерывно кричал, его мать тоже. Она сидела на полу, прижимая к себе темноволосую голову сына. Голубой джемпер Кэт был залит кровью. Время от времени малыш переставал кричать, обводил глазами комнату, где было так много взрослых, а потом закрывал глаза и снова кричал.

Марта смотрела на внучку и мальчика, нервно двигая челюстью. Разум у нее работал не слишком хорошо; словно она сама во что-то врезалась. Было ясно, что у Люка – малыша звали Люк, верно? – ничего серьезного. Кажется, у Кэт раньше была собака по кличке Люк… Да, он был ранен, но рана представляла собой глубокий порез, не более того. Ранение и сильный шок. Собственно, в шоке были все. Марта вглядывалась в лицо внучки, такое осунувшееся, заляпанное грязью и кровью, залитое слезами. Ее Кэт. Ее Кэт – мать. Марта, всегда знавшая, что будет есть на ужин послезавтра, никак этого не планировала.

– Какого черта? Как вы могли? – закрывая рукой голову сына, воскликнула Кэт и посмотрела за спину Марты, в дверной проем.

– Простите, я так виноват, так виноват, – вымолвил Джо, опустившись на колени рядом с Люком. – Не понимаю, как так получилось. Я просто не увидел вас, когда выезжал, и…

– Да вы ненормальный, вам нельзя садиться за руль! – дрожащим голосом воскликнула Кэт. Стоя на коленях, она повернула Люка лицом к себе, спиной к Джо. На щеках Кэт горели красные пятна, по бледной коже текла кровь. Марта помнила, что когда Кэт была маленькой, она легко краснела – от гнева или от радости. – О чем вы думали, черт бы вас побрал? И не вздумайте сказать: «Гм-м-м, я ехал со скоростью, как всегда, двадцать миль в час». Вам не пришло в голову на повороте по сторонам посмотреть?

Джо тихо ответил:

– Я отвлекся. Думал о другом. Конечно, это меня не оправдывает.

Кэт одарила его взглядом, в котором жалость смешалась с отвращением. Джо присел на корточки рядом с ней. Он нервно сплетал и расплетал пальцы. Потом бережно потрогал плечо Люка и тихонько проговорил:

– Эй, малыш, прости меня. Все будет хорошо.

Серые глаза Кэт словно заледенели от гнева.

– Уберите руки! Не трогайте нас.

Люк заерзал и обернулся.

– Что ты такое плохое с машиной сделала? Она меня по голове стукнула! – Он всхлипнул и икнул. – Стукнула меня по голове, и… Maman, je ne comprend pas nous sommes ici[74].

Кэт еще крепче прижала ребенка к себе.

– Все хорошо, мой сладкий. Врачи уже едут, они скоро…

В это самое мгновение прозвучала сирена, и на стенах гостиной заплясали голубые и белые огни. Люк в испуге замер.

– Все хорошо, Люк, – сказал Джо. – Даю слово. Приехали хорошие, добрые люди, они осмотрят твою голову, а потом дадут тебе пирожное.

– Прекратите с ним разговаривать! – рявкнула Кэт, встала, взяла Люка на руки и прищурилась. – Катитесь к черту, ясно?

– Кэт, – проговорила Марта.

– Прости, бабуля. – Кэт повернулась к бабушке и, откинув волосы с лица, в отчаянии произнесла: – Он нас чуть не убил. Нельзя было…

Джо попятился к французским окнам. Кэт с Люком на руках прошла мимо него. Донесся приближающийся вой сирены неотложки. Оказалось, что первой подъехала машина полиции.

– Всегда для начала посылают полицию, если случается дорожно-транспортное происшествие, – шепнул Дэвид на ухо жене. – С малышом все будет в порядке, Эм. Не волнуйся.

Марте хотелось повернуться к мужу, обнять его, поцеловать в морщинистую щеку, погладить горячие, распухшие руки. Он всегда был рядом.

– Она вправду вернулась? – пробормотала Марта.

– Да, вернулась, – сказал Дэвид, глядя на Джо, который пошел навстречу молодому полисмену, вышедшему из машины.

Дэвид указал на бампер автомобиля Джо, покачал головой и постучал пальцем по груди.

– Бедняга Джо… Бедный парень…

Парамедики Йен и Тоби уехали, унося с собой печенье и термос с горячим чаем, а Люк остался дома, с крошечной полоской аккуратных швов у кромки волос. Полицейские сняли показания у всех присутствующих, несколько раз обошли вокруг машины Джо и тоже уехали. Тогда Джо подошел к Марте в прихожей. Она в это время неведомо зачем сметала метелкой несуществующую пыль с рамы картины.

– Я сделал заявление. Признал вину, чтобы не пострадала страховка Кэт. Самсу я отнес в кладовку, маленькие пирожки тоже. Что еще я могу сделать, Марта?

– Просто ступайте домой, Джо, – сказала Марта, посмотрев на него. – Если только не хотите еще чашку чая.

Он покачал головой.

– Машину оставьте здесь, пройдитесь пешком, вам полезно подышать свежим воздухом.

В прихожую вошла Кэт и остановилась, строптиво сложив руки на груди.

– Вид у вас изможденный, дружок. Если вы понадобитесь, я вам позвоню. Хотя, думаю, вопросов больше не будет.

– Мне нужно испечь еще тарталетки. Испеку дома, – пробормотал Джо, не глядя на Кэт. – Миссис Винтер, еще раз прошу…

– Это был несчастный случай, Джо. Пожалуйста. Просто несчастный случай, никаких сомнений. А вам надо отдохнуть.

– Спасибо. – Джо вымученно улыбнулся. – Я в последнее время плоховато сплю. Столько разных мыслей. Я получил известие, которое меня потрясло… Это не оправдание, конечно.

Марта заботливо посмотрела на него. Что-то было в Джо такое, отчего он напоминал ей маленького мальчика. Печальные глаза, решительная нижняя челюсть, сомкнутые губы. То, как он неуклюже, смущенно объяснялся, его улыбка – уж если он улыбался, – широкая и добродушная, как медвежьи объятия. Улыбка Джо охватывала тебя теплом.

– Все хорошо? – спросила Марта с тревогой.

– Да. – Джо взял со столика ключи.

Кэт шарахнулась в сторону, словно испугалась, что он ее ударит.

– Счастливо оставаться. Я завтра принесу… Мне завтра прийти?

Марта громко рассмеялась.

– Только попробуйте не прийти, Джо!.. Ну все, все. Это был несчастный случай. Верно, Кэт?

Кэт уставилась в пол.

– Да, – процедила она сквозь зубы.

Марта открыла дверь и осталась на пороге, провожая Джо взглядом. Он шагал по дорожке на негнущихся ногах и был похож на робота.

– Пока! – крикнула Марта ему вслед, но он ее не услышал. – Ну вот, ушел…

– Слава богу, – проворчала Кэт.

Марта закрыла дверь и с задумчивым видом обернулась, держа руку на засове.

– Это кто был? – спросил Люк, вышедший из гостиной.

– Да, кстати, – подхватила Кэт, – кто этот идиот?

– Шеф-повар. Он готовит все угощение для нашего праздника. Бедняжка, – Марта покачала головой, глядя на Люка. – Кэт, он бы тебе понравился, если бы вы познакомились при других обстоятельствах.

– Сомневаюсь. – Кэт поцеловала Люка в макушку. – Милая бабуля. Мне… Не так мне хотелось вернуться. Я задумала сюрприз… – Она еле заметно, робко улыбнулась. – Прости. За все это.

Марта шагнула к внучке и коснулась рукой ее гладкой бледно-розовой щеки. Затем погладила густые волосы Люка, провела рукой по его голове. Ее правнук… Марта закрыла глаза. Это мгновение было таким удивительным, что грозило поглотить ее целиком.

Марта опомнилась и открыла глаза.

– Тебе не за что, совершенно не за что просить прощения, моя дорогая. Давай-ка выпьем чая. Флоренс? Можешь поставить чайник? И принеси жестянку с печеньем. Она в кладовке рядом с чаем в пакетиках.

– О, ты перекрасила стены! – воскликнула Кэт, войдя в кухню следом за бабушкой. Она все еще была бледна, но улыбнулась. Кэт села на стул, обняла Люка и усадила к себе на колени. – О, синий стул на месте. И миска с лаймами… Боже… Люк, вот тут жила твоя мамочка.

Люк кивнул, глядя по сторонам и посасывая большой палец. Было видно, что малыш в полном восторге от всего, что его окружает, хотя он явно устал и ослабел. Марта глаз от него не могла отвести. Ее правнук!

– Раньше стены были апельсинового цвета, а теперь цвета глины… Модные, – кивнула Кэт.

Марта рассмеялась.

– В первый раз стены здесь я покрасила сама, как только мы переехали. Флоренс было четыре года, и она сунула ноги в банку с краской. Помню, по всему дому были оранжевые следы.

– Правда? – удивилась Флоренс. – Ох, какая жалость. Нет, правда?

– Увы. Причем краску с твоих ног пришлось отмывать очень долго. Но вон там на плитках пола твои следы были очень похожи на цветочки. А в последний раз я наняла маляра. Обленилась. – Марта нежно провела пальцем по щеке Люка. – Как ты себя чувствуешь? Ты вел себя очень храбро.

– Я был очень храбрый. А мне хотелось плакать. Вот у меня что… – Люк потрогал голову и расплакался. – Больно! Маман…

Он залопотал по-французски, и Марта перестала его понимать.

Дэвид, остановившийся на пороге кухни, протянул руку к малышу.

– Люк, детка, пойдем-ка со мной. Хочу кое-что тебе показать. И у меня в кабинете есть вкусности.

Люк вопросительно посмотрел на прадеда, кивнул, подбежал к нему и взял за руку. Когда они ушли, а следом за ними ушла и Флоренс, Кэт опустилась в резное деревянное кресло Левши и устремила взгляд в одну точку.

– Он нарисует ему маленький комикс с Уилбуром, да?

Марта вспомнила о том, как Дэвид пытался нарисовать Уилбура в последний раз, – получилась жалкая пародия на ту собаку, которую прежде удавалось изобразить за пять секунд для нетерпеливого ребенка или зачарованной поклонницы.

– Он что-нибудь придумает.

– Просто поверить не могу, – вздохнула Кэт. – Мы здесь… – Она расправила хрупкие плечи. – Бабуля, наверняка ты хочешь знать, что случилось. Почему я… не говорила тебе про Люка, кто он такой, и все такое прочее.

– Что ж, я догадываюсь, что он – твой сын, что его отец черноволосый… Как-то так, – с усмешкой произнесла Марта. – А узнать мне хотелось бы, почему ты раньше мне о нем не сказала.

Кэт промолвила что-то настолько тихо, что Марта не расслышала.

Она наклонилась к столу:

– Я стала немного глуховата. Повтори.

Еле слышно Кэт проговорила:

– Я запуталась.

– В каком смысле?

– Со стороны, наверное, глупо… – призналась Кэт. – Моя подружка Вероника называет такое состояние «туманом». Я словно заблудилась в тумане и не могу найти выход.

Марта поставила на стол старый заварной чайник и вытащила из шкафчика кружки. В этот момент открылась дверь, и в кухню вошла Флоренс.

– Вот вы где! Па отлично проводит время с Люком, между прочим. А я хочу кофе сварить. Кэт, радость моя, тебе тоже кофе?

– Предпочту чай. О, мои старые приятели, – обрадовалась Кэт, глядя на чайные кружки. – «Серебряная свадьба», «Ежик в очках», «Замок в Лидсе»…

Марта заметила, что Кэт роняет слезы на деревянную крышку стола.

– Почему ты плачешь, детка? – спросила она, гладя ее плечи.

Кэт склонилась к столу и уронила голову на руки. Негромкие рыдания сотрясали все ее тело. С минуту или даже дольше она не могла вымолвить ни слова. Флоренс тактично занялась мытьем посуды. Марта села рядом с внучкой. Ей вдруг стало невыносимо стыдно.

И вдруг где-то глубоко внутри отчетливо прозвучал голос Дейзи: «Она должна узнать, ма. Объясни ей, что ты сделала».

Голос прозвучал настолько явно, что Марта обернулась, но, кроме нее, Флоренс и Кэт, в кухне никого не было. Марта взяла себя в руки и обняла вздрагивающие от рыданий плечи внучки.

– Милая, скажи мне, что случилось. Почему ты плачешь?

Кэт посмотрела на нее и тихо произнесла:

– Все не так, все плохо. Не надо мне было возвращаться домой. Не надо было видеть эти чайные кружки и рисунки Левши на стенах, и дверной молоток – сову. Я… я не могу вернуться сюда, теперь я понимаю.

– Что ты понимаешь?

– Как сильно я это ненавижу. Я не… мы больше так не можем.

Она прижала ладони к лицу.

– Оставайся здесь, – возразила Марта. – Ты и малыш Люк. Тебе совсем не обязательно возвращаться в Париж.

Кэт нервно рассмеялась.

– Мы не можем остаться здесь.

– Да нет же, можете, – прошептала Марта ей на ухо. – Детка, ты дома. Тебе больше не нужно уезжать.

Только произнеся эти слова, она вспомнила, кому их говорила раньше и почему.

Люси

В семь часов утра яростно задребезжал дверной звонок. Люси попыталась притвориться, что не слышит – чаще всего она так и делала по утрам, но потом вздохнула и тихонько зарычала от злости. Слезла с кровати и поплелась по прихожей к входной двери. Дождь прекратился, но когда она отперла дверь, в прихожую пропахшей сыростью квартиры хлынул поток холодного зимнего ветра.

– Посылка, – объявил угрюмого вида курьер, протянув Люси коробку и маленький телефон «BlackBerry» с безнадежно поцарапанным тачскрином. – Распишитесь, пожалуйста.

Люси провела на экране прямую линию, гадая, существуют ли правила росписи на курьерских мобильниках. Ей сроду не удавалось изобразить ничего похожего на свое имя. Курьер удалился, не сказав больше ни слова. Обычно они всегда вели себя так, словно она заставила их ждать за дверь десять минут, а не десять секунд. Люси захлопнула дверью – чуть громче, чем было нужно.

– Почта для тебя, Айрин, – буркнула Люси и бросила коробку у закрытой двери комнаты своей соседки по съемной квартире. Айрин была одержима покупками на eBay, и как минимум раз в день на Амхерст-Роуд доставляли что-нибудь важное. Над каждой вещицей Айрин охала, ахала, фотографировала ее и размещала снимки в своем блоге. Каким образом Айрин позволяет себе все эти покупки, Люси понять не могла, но ей вовсе не хотелось оказаться за решеткой в качестве подручной в подлоге, поэтому она взяла за правило не задавать никаких вопросов. И конечно, мечтала о том, чтобы снять квартиру только для себя.

Люси собралась было сварить кофе, когда вспомнила, что решила воздерживаться – прочла статью о том, что каждая чашка кофе сокращает человеку жизнь на три с половиной минуты. Поэтому она плеснула в чашку кипятка и положила дольку лимона – именно такой напиток употребляла в начале дня Лара, о чем оповещала весь офис трубным голосом: «Прекрасно очищает организм! И ко времени завтрака не чувствуешь голода».

Говорила она одно и то же каждое утро.

Квартира располагалась на нижнем этаже викторианского дома в самом центре района Хэкни. Комната Люси была намного просторнее комнаты Айрин; вскоре после переезда сюда Люси поняла, почему Айрин выбрала меньшую комнату. Люси у себя мерзла даже летом. Окно выходило на северо-восток, и свет солнца почти никогда не проникал в огромное, открытое для любого сквозняка эркерное окно. Здесь едва заметно пахло кошками и сыростью, а в комнате Айрин царили запахи чистящих средств и туалетной воды «Gucci Envy».

Забравшись под еще не успевшее остыть одеяло с чашкой лимонного напитка, Люси взяла с пола лэптоп, включила его и в ожидании уставилась на темный экран. Хотелось избавиться от чувства тревоги, овладевшего ею в последнее время. Оно, словно грозовая туча, нависло над головой. Но что вызывает это чувство, Люси понять не могла.

Дело было не только в испуге, который она ощущала, вспоминая о приглашении на бабушкин юбилей, и не только в том, какие стали у бабушки испуганные, жуткие глаза, когда Люси заговорила с ней о треклятой статье. Дело было и не в осунувшемся лице Левши, не в его распухших руках. Завтра в это время Люси будет в доме отца и Карен. Карен наверняка купит круассаны от «Marks & Spencer». Отец, как обычно, что-нибудь ей покажет, какую-нибудь смешную книжку или вырезку из газеты. А Карен… Карен будет пить кофе и молча на них смотреть.

Когда Люси в последний раз побывала там, две недели назад, она почувствовала, что между отцом и мачехой что-то происходит. Карен была на нервах, ничего не ела. Отец тоже вел себя странно. Его привычная дружелюбная живость стала деланой, утрированной. Так отец себя вел только тогда, когда был чем-то обеспокоен: чем сильнее он тревожился, тем веселее становился. Люси это видела на протяжении многих лет. В детстве, если ее мать вставала в дурном настроении, отец обязательно готовил в кухне французские тосты и напевал из Гилберта и Салливана: «Тут все прекрасно! Не на что смотреть!»

– В общем, в Винтерфолде порядок, – сказала в тот день Люси. – Бабушка говорит, что подготовка идет полным ходом. Она отполировала все столовое серебро.

– О, вот как? – воскликнул ее отец. – Еще кофе, Карен? Праздник, ура. Будет здорово!

Карен оторвала взгляд от журнала.

– Нет, спасибо. – Она отодвинула от себя тарелку с круассаном, к которому почти не притронулась. – На самом деле мне нездоровится.

– Ох, – вздохнул Билл и добавил: – Бедняжка. Ты в последнее время очень много работаешь.

Люси заметила, что отец как-то особенно пристально смотрит на Карен; взгляда его она не поняла, и ей стало не по себе.

– Да, слишком много. – Карен потянулась, встала и проговорила небрежно: – Кстати, все собираюсь тебе сказать… На семейном обеде я, конечно же, буду, но что касается фуршета в пятницу вечером – не уверена. В шесть тридцать вечера у меня интернет-конференция со Штатами.

– О нет! – воскликнула Люси, извечная Поллианна[75]. – Разве нельзя им объяснить, как это важно?

Карен стояла в дверях кухни.

– Да я уже пробовала, причем несколько раз, – сказала она, потирая пальцами усталые глаза и глядя на мужа. – Рик ничего слушать не желает. Однако на следующий день я буду обязательно.

– Как же грустно, что ты пропустишь фуршет – эти праздники у бабули и Левши всегда самые чудесные, – сказала Люси, которая и вправду не могла придумать ничего чудеснее семейного сборища в Винтерфолде, в доме, полном гостей, света и смеха.

Ее отец помолчал, затем встал из-за стола, подошел к раковине и вымыл детали кофеварки.

– Жаль, Карен, – коротко обронил он и принялся напевать себе под нос: – «И я прав, и ты права, и все у нас прекрасно!»


Люси сделала глоток напитка и поморщилась. Лимон оказался горьковатым, а вода в холодной комнате быстро остыла.

Огорчать отца не хотелось. После расставания с ее матерью он стал похож на печальную старую собаку. Бродил по новому дому в деревне в шлепанцах, пытался приглашать гостей на странные сборища типа вечеринки с корейским барбекю. Карен ему подходила. И – Люси была вынуждена признаться – Карен ей нравилась.

С ней было весело – когда она не смотрела странным взглядом. Карен любила «X Factor» и попкорновые фильмы, могла запросто цитировать «Предложение»[76] и «Отпуск по обмену»[77]. Как и Люси, она терпеть не могла «Реальную любовь»[78] – говорила, что фильм слишком сусальный. Карен была умная, и работа у нее была просто потрясающая. Однажды Люси слышала, как Карен говорила по телефону с боссом и произнесла примерно пятнадцать фраз, в которых Люси не поняла ровным счетом ничего. Она очень хорошо подходила Биллу: расслабляла его и успокаивала, в то время как мать Люси изводила мужа вечной депрессией и разными причудами типа тай-чи, маточной перезагрузки и бикрам-йоги. Люси выросла с ними и видела, как тяжело приходилось отцу рядом с ее матерью. Карен была не из тех женщин, которые только берут, берут, берут. Она давала отцу Люси возможность быть самим собой. В самом начале, когда они только поженились, казалось, что Карен обожает его и внемлет ему так, словно он – голос мудрости. Порой у Люси возникало ощущение, что ее отец несет на себе клеймо «винтеризма» – надо делать вид, что все прекрасно, когда на самом деле дела шли плохо, и поддерживать настроение у окружающих на высоте, когда радоваться было нечему. Больше всего на свете ему хотелось получить одобрение родителей. При этом он всегда жил по соседству, под рукой, отличался неконфликтным характером и в итоге одобрения не получал. Люси расстраивалась. Он был самым лучшим отцом на свете, он был потрясающим врачом. Для него не существовало ничего тривиального. Он искренне заботился о людях. Взять хотя бы коленный бурсит у старого мистера Дилла – бедняга не мог ходить. Билл навещал его каждый день целых две недели, приносил бульон, просто сидел с ним и слушал его рассказы. Или палец Джо Торна. На прошлой неделе Джо рассказал Люси, когда та зашла в паб, что он порезал палец и потерял бы его, если бы не помощь ее отца. А еще Билл спас жизнь кошмарного Джеральда Лэнга на летнем празднике; это происшествие стало легендарным в семействе Винтеров. Еще был случай, когда отец Люси прыгнул в речку и вытащил на берег Туги, последнюю собаку бабули и Левши. Туги был одержим погонями за выдрами.

Люси и ее тогдашний бойфренд Том стояли на берегу и все видели.

Том потом сказал: «Знаешь, я бы и сам полез в воду, но решил не унижать твоего отца. Думаю, ему это было нужно».

«О да, конечно, – хотелось съязвить Люси. – Тебе двадцать пять, ты бывший гребец, ты каждый день совершаешь пробежки. А моему отцу скоро пятьдесят, у него коленки при ходьбе хрустят. Как благородно с твоей стороны!»

Почему она сама ничего не сделала?

Шум в коридоре. Скрип половиц и мяуканье. Значит, проснулась Айрин и собирается кормить Председателя Мяо. Семь часов тридцать две минуты. Надо встать, первой попасть под душ, пораньше прийти на работу, а когда Дебора в четвертый раз спросит, что происходит со статьей о Левше, она ответит: «Прошу прощения. Мне нужно еще какое-то время, чтобы подобрать материалы и определиться с ракурсом подачи. Но у меня появилась идея статьи о Кардашьянах[79]. А еще о Рианне[80]. Или о Дженнифер Энистон[81] и ее тайной несчастной любви».

Люси позвонила бабушке и заверила ее, что не будет трогать семейную тему. И она сказала правду. Разговор с Кэт по телефону потряс ее, причем не только потому, что Кэт так… разозлилась. Тут было нечто большее. В последние несколько недель Люси тянула время, чтобы решить, то ли ей действительно отказаться от этой идеи, то ли все же копнуть чуточку поглубже – если не для статьи, то просто для себя. Она чувствовала: что-то не так, неправильно.

Люси быстро пробежала глазами входящие электронные письма. Обычная утренняя дребедень. Сообщения о скидках, апдейты новостей светской жизни, открытие микропивоварни в пабе за углом… Она чуть не пропустила мейл от матери – письмо было отправлено поздно ночью. Люси тревожно напряглась, открывая текст письма.

Привет, детка.

Напоминаю, что завтра я лечу в Индию. Мне не так просто было бы остаться здесь и присутствовать на семейном торжестве. Твои бабушка и дедушка меня как бы вычеркнули. И для меня это – источник печали.

Отвечаю на твой вопрос: я лично пыталась связаться с Дейзи. Мне хотелось получить какие-то советы о том, как путешествовать в одиночку по Индии, особенно по Дели. Несколько раз я пыталась наладить с ней контакт – увы, тщетно. Но я помню, что она взяла другую фамилию, когда отправилась в Кералу: Дейзи Дулан.

Пройди по ссылке. Хотя сведения четырехгодичной давности, думаю, тебе будет интересно.

https:/bitly.com/perssonch

Она не сообщила твоим дедушке и бабушке, что ее выгнали? И что с ней было потом?

Если она ответит, я дам тебе знать.

Вернусь за неделю до Рождества. Если нужно будет связаться со мной по какому-нибудь срочному делу, мое расписание и все подробности насчет ашрама[82] есть у Реймонда. Береги себя, моя милая, будь здорова, будь полна света и любви.

Клер. Целую, целую.

Что еще за Реймонд? Мама в своем репертуаре!.. Люси кликнула ссылку и стала медленно читать. Ближе к концу у нее глаза на лоб полезли.


Сотрудница благотворительной организации уволена и с позором отправлена домой.

Местные жители признаются в том, что они шокированы и опечалены уходом англичанки Дейзи Дулан из школы «Солнечный свет». Она многое сделала для того, чтобы увеличить посещаемость школы, и ее успехи в этой области неоценимы. Не так давно Дейзи Дулан была награждена медалью, которую ей вручил мэр (см. фотографию). В 1983 году, когда мисс Дулан прибыла в Кералу, грамотность здесь уже была на высоте, однако посещаемость школы была низкой, а уровень бедности ужасающим. Мисс Дулан удалось собрать два миллиона рупий на строительство нового здания школы для девочек, и, как нам известно, пятеро учащихся этой школы поступили в Бомбейский университет на различные факультеты. Директор школы утверждает, что мисс Дулан за пять с лишним лет присвоила порядка одного миллиона рупий. В настоящее время ее разыскивает полиция. Одна из ее коллег утверждает, что она возвратилась в Англию.

Кэт

К пятнице у Кэт уже было такое чувство, что она находится дома несколько месяцев. Пожалуй, непривычным был только самый первый вечер, и причем только в ванной наверху, которая за эти годы совершенно не изменилась – те же обои с петухами Уильяма Морриса[83], та же кружка для зубных щеток в форме свинки. Тот же коврик, те же покрытые пылью бутылочки старинного шампуня «Body Shop Ice Blue» и гель для душа с грейпфрутом. Кэт посмотрела на себя в зеркало – усталая и измотанная после долгого трудного дня – и чуть было не вскрикнула, осознав, что правду о тебе говорят только старые зеркала. Она подумала: «Я похожа на нее. Я в точности похожа на нее».

В ту первую ночь Кэт спала, как будто приняла снотворное. Люк тоже спал очень крепко. Впервые в жизни они спали в разных комнатах, и Кэт опасалась, что ранка на лбу может разболеться и Люк проснется. И все же… уложить сына в отдельной комнате – одного этого было достаточно, чтобы вернуться домой. Когда она заглянула к Люку, мальчик крепко спал, разметавшись во сне так, словно собрался кого-то обнять. Одеяло обернулось вокруг его ног, щеки раскраснелись.

Как ни странно, погружение в здешнее житье прошло легко и просто. Здесь все словно бы ждало ее возвращения – ее и ее сына. Это было приятно и в то же время пугало. Изменилась ли она, стала ли другим человеком? А они – бабушка, дедушка, другие родственники? Кэт то и дело задавала себе эти вопросы, а день юбилейного обеда приближался, и вот наступила пятница.

– Яблоки, молоко для Люка, пакеты для мусора. Вернусь домой к ланчу… Люк? – Она огляделась. – Люк?

– Он с Левшой. – Флоренс вошла в кухню, где сидели Кэт и Марта, и подлила себе кофе. – Что-то вместе мастерят. Перепачканы в краске с головы до ног.

Кэт встала.

– Здорово. Никогда его таким не видела. Обычно он побаивается мужчин.

– Твой дед во многом остался ребенком, – с улыбкой проговорила Марта. – Еще лимонов купи, хорошо? Так… и можешь оказать мне услугу?

– Конечно. – Кэт порылась в кошельке, вопреки всему ожидая, что найдет там какие-то английские деньги.

– Можешь заглянуть в «Дуб» и сказать Джо, что я нашла бокалы для шампанского на чердаке, так что привозить их не надо?

– Конечно, без проблем.

Если Марта и заметила легкое замешательство Кэт, она ничего не сказала, лишь протянула внучке тарелку с шоколадными бисквитами.

– Съешь кусочек, детка. Ты такая худенькая. Не спеши. Ланч готов, с Люком все в порядке.

Шагая от дома вниз по склону холма к деревне, Кэт размахивала руками и вдыхала влажный воздух, пропахший опавшей листвой. С Люком все было хорошо, даже лучше, чем хорошо. Оказавшись в Винтерфолде, он непрерывно разговаривал на привычной помеси французского с английским и что-то напевал, бегая по гостиной, хватал книжки со стеллажей и задавал Левше сотни вопросов. А его двоюродная бабушка Флоренс… Люк и ею был очарован, ведь она столько всего знала!.. «Почему у тебя волосы такие лохматые?» – спросил Люк вчера за ужином, причем произнес это слово нараспев: «лохма-а-атые», а Флоренс только запрокинула голову и громко расхохоталась.

Кэт вспоминала о радостном смехе Флоренс, о том, что вся семья сидела за столом и как было легко и весело, и у нее вдруг больно кольнуло в груди. Сколько бы она себе ни твердила: «Ты приехала только на выходные, вот и радуйся», теперь она отлично понимала: одна из причин, почему она так не хотела возвращаться сюда, как раз в том, что отсюда будет почти невозможно уехать.

Здесь, в погожий день, она не могла себе и представить ту жизнь в Париже. Извилистая тропинка убегала вниз, вдалеке виднелась деревня, верхушки деревьев обрамляла нежная дымка рыже-коричневой листвы. Чистое серо-голубое небо, маленькие белые облачка, похожие на клочки ваты… Кэт вдохнула поглубже, чтобы попробовать мыслить яснее.

– Еще три дня, – сказала она себе, зашагав через лес по знакомой старой тропинке через речку. – Забудь про все прочее. Будь как Люк. Радуйся.


Перевалило за двенадцать, когда Кэт с покупками вошла в паб. Ее щеки раскраснелись на резком влажном ветру, продувавшем деревню насквозь. Дверь за спиной захлопнулась, и женщина, стоявшая за барной стойкой, обернулась. Единственные посетители – парочка, сидевшая за столиком в углу, – были погружены в беседу.

– Что угодно? – осведомилась владелица паба.

Кэт широко раскрыла глаза.

– Шейла? А я Кэт! Кэт Винтер! Ты снова приехала в Винтер-Стоук? Вот это да, привет!

Шейла присмотрелась к Кэт и хлопнула в ладоши.

– Чтоб меня! Кэт, дорогуша! Иди же сюда, поцелуемся! – Она крепко обняла Кэт. – Слыхала я, что ты собираешься объявиться, но никак не думала, что это правда. Наверно, пришла с Джо поговорить насчет завтрашнего вечера?

– О… – произнесла Кэт растерянно.

Шейла решительно объявила:

– Да он уже почти свободен… Джо!

У Кэт сердце ушло в пятки, когда мужчина, сидевший за столиком в дальнем углу за стойкой, обернулся и, увидев ее, встал. Женщина, с которой он разговаривал, вскочила.

– Кэт! – радостно воскликнула она.

Кэт замерла.

– Карен? Карен! – Она видела ее всего один раз и так давно, что не сразу узнала. – Как ты?

– Очень хорошо, Кэт. Как здорово, что ты приехала. Я знаю: все ужасно рады, что тебе удалось вырваться.

Под заплаканными глазами Карен лежали желтые круги. Словно желая защититься, она плотнее закуталась в черный кардиган, а Кэт, стараясь не опережать события, тепло улыбнулась жене дяди.

– О, спасибо.

Думать Кэт сейчас могла только об одном: Люси была права. Она пожалела о том, что кузины нет рядом, пожалела и о том, что в конце телефонного разговора произнесла такие сердитые слова.

Кэт облокотилась о стойку, а другой рукой помахала Джо.

– Привет. Простите, что отвлекала. Бабуля просила кое-что вам передать.

Джо скосил глаза на Карен, и та поспешно выпалила:

– Представь, я только что зашла поговорить насчет именинного торта для твоей бабушки. Мы изрядно посмеялись, пока придумывали… да… Джо?

Перед именем повара она сделала паузу – словно не смогла сразу его вспомнить.

Кэт кивнула, перевела взгляд на Джо, и их глаза встретились.

Кэт решила, что Джо выглядит ужасно – еще хуже, чем в среду. Впрочем, не исключено, что так он выглядит всегда. Кэт помнила, что Люси его так расхваливала – красавец, синие глаза, все такое. А на взгляд Кэт, он напоминал человека, которого долго и упорно мучили. Лицо землистого цвета, небритый, на подбородке черная щетина торчком, глаза красные.

Джо смущенно потер подбородок.

– Как ваш малыш? – спросил он. – А машина? Вы все уладили с компанией по прокату автомобилей? Вы мне дадите знать, что потребуется от меня?

– Да, спасибо. С Люком полный порядок. Спасибо.

– На самом деле, я кое-что для него приготовил. Я не…

– Честно – все хорошо. – Кэт кашлянула. – Послушайте, я просто хотела вам сказать, что бабушке не нужны дополнительные бокалы для шампанского. Она нашла нужное количество на чердаке.

Джо кивнул, не спуская глаз с Кэт.

– Все нормально? – спросила она через несколько секунд.

– Джо, – резко вмешалась Шейла, – ответь ей.

Джо вздрогнул.

– Конечно. Здорово. Спасибо, что сообщили. На вас столько всего обрушилось…

– На меня? Я в полном порядке, – ответила Кэт. – А вы? Вид у вас… нездоровый.

– Ну, я, пожалуй, пойду, – с деланой веселостью произнесла Карен, не обращаясь ни к кому конкретно. – Скоро увидимся. Пока! Спасибо за выпивку, Джо.

Она вышла, дверь за ней громко хлопнула.

Джо поморщился и покачал головой.

– Простите… Я просто устал.

Шейла добавила:

– Он почти не спит. Все из-за этого праздника, да, Джо?

– Типа того. – Джо невесело улыбнулся. Его телефон издал сигнал о поступившем текстовом сообщении, однако Джо, не глядя на экран, убрал телефон в карман. Глянув на Кэт, он спросил: – Могу я предложить вам выпить?

Несмотря ни на что, Кэт вдруг стало его жалко. Стоя у барной стойки с опущенными плечами, он казался одиноким и потерянным. Этот человек угробил свою машину и причинил серьезный ущерб арендованной машине Кэт, не говоря уже о том, что чуть было не убил ее сына. А Карен? В каких Джо отношениях с женой Билла? С какой стати они о чем-то беседовали среди дня?

– Нет, спасибо. Вы, стало быть, знакомы с Карен? – спросила Кэт чуть более дерзко, чем следовало бы.

– Да. – Джо взял со стойки картонную подставку для пивной кружки и сломал ее пополам. – Она многим мне помогла, когда я сюда только приехал.

– Ну да, – неуверенно проговорила Кэт. – Конечно.

– Так странно – уехать далеко от своей… своей семьи. – Джо устремил взгляд за окно, на серое небо. – Ты никого не знаешь. И хотел бы стать своим, а не свой… Я ей благодарен.

Кэт, ожидавшая какого-нибудь уклончивого ответа, нахмурила брови.

– Да, да, понимаю.

Джо помотал головой, словно призывая себя вернуться в настоящее.

– Послушайте, у меня есть книга для Люка. Я так и так собирался ее сегодня вам завезти. Когда Джейми был в его возрасте, он ее очень любил.

Джо исчез за стойкой и извлек из-под кассы пакет. В воздух взметнулась пыль, и это показалось Кэт ужасно символично – пыль в безлюдном пабе.

– О… – растерянно произнесла Кэт. – Ну что вы. Не стоило беспокоиться.

– Пожалуйста, возьмите. Мы с Джейми то и дело ее читали.

Он протянул Кэт пакет, а она вытащила оттуда большую, не слишком толстую книгу.

– «Человеткин»[84], – прочитала Кэт. – Так… «От автора «Груффало». Спасибо. Ни разу не слыхала про «Груффало», но, наверное, книжка хорошая.

Джо негромко произнес:

– Прошу прощения… Никогда не слыхали про «Груффало»?

– Нет. Гм-м-м. – Кэт очень не хотелось проявить невежливость. – Наверняка это очень хорошая книжка. Выглядит просто круто.

– Никогда не слыхали про «Груффало»? – повторил Джо. – Серьезно? Или вы шутите?.. Может, во Франции у этой книги другое название. Посмотрите на оборот обложки. Там есть картинка, изображение Груффало.

Кэт раздраженно перевернула книгу.

– Ничего знакомого. – Она убрала книгу в пакет. – Сейчас так много детских книжек…

– Позвольте, я вам кое-что объясню. Не знать Груффало – все равно что ни разу не слышать о Винни-Пухе.

– Да ладно!

– Именно так, – настойчиво произнес Джо.

– Что ж, сегодня же почитаю Люку «Человеткина». Спасибо.

– Честно говоря, Человеткин – дурачок, по большому счету. Он то едва не сгорает на костре, то его птица в клюве уносит. «Груффало» – вот что вам на самом деле нужно. Просто гениальная вещь. – Он пристально посмотрел на Кэт. – Знаете, я вам свою книжку отдам.

– Вы держите при себе детскую книжку? Вот это уж точно странно, правда?

Джо вдруг усмехнулся.

– Я неправильно выразился. У меня есть эта книга, и мы ее читаем с Джейми, когда он приезжает погостить. Мой сын. Вы можете пока взять почитать. Я ее как-нибудь завезу.

– Вечером. Ведь сегодня у нас фуршет.

– Да, – кивнул Джо и после небольшой паузы добавил: – Конечно. Извините, мне пора. Вам от меня больше ничего не надо?

– Нет, больше ничего. – Кэт вдруг почувствовала себя неловко. – Еще раз спасибо за книжку. До встречи. – Она помахала рукой Шейле. – Рада была снова повидаться, Шейла.

С этими словами она направилась к выходу.

– Постойте! – крикнул ей вслед Джо. – Простите меня, пожалуйста.

Кэт обернулась.

– Вы со мной говорите?

– Да. – Джо вцепился пальцами в волосы. – Я ужасно виноват. Стоит вспомнить это маленькое личико, как мне становится худо. Поверьте, я счастлив, что все обошлось.

Он уставился в пол.

Шейла ушла в кухню, в пабе никого не осталось. Кэт скрестила руки на груди.

– Послушайте, произошел несчастный случай. Ну ведь так?

Она смотрела на Джо, дружелюбно улыбаясь.

– Конечно, так, Кэт.

– Я пошутила, – сказала Кэт. – На самом деле я вовсе не думала, что вы хотели нас убить.

– Хорошо, – Джо смущенно почесал макушку. – Признаться, я теперь почти перестал понимать шутки. Вот сегодня утром один парень из пивоварни мне показал «козу», так я ему чуть по физиономии не заехал.

Кэт рассмеялась.

– Видимо, у вас слишком много забот с нашей вечеринкой.

– Так ведь ничего другого почти нет. Здесь работы мало… Мне бы хотелось, чтобы ваш праздник прошел на высшем уровне. Чтобы угощение понравилось и люди начали ходить сюда. Ну и… В общем, наверное, я слишком много об этом думал.

Кэт внимательно на него смотрела.

– Я чем-то могу вам помочь?

Джо смущенно улыбнулся:

– Восторженно восклицайте, когда будете пробовать еду, и говорите, что никогда ничего вкуснее не пробовали. Вот такая помощь не помешала бы.

Кэт расхохоталась.

– Хорошо. Бабуля и сейчас говорит, что все будет потрясающе. А она никогда не лжет.

– Но ведь вы живете в Париже. Вам трудно угодить.

– Поверьте, вовсе не так трудно. Жду не дождусь вкусной ресторанной еды. Я питаюсь замороженными продуктами да время от времени позволяю себе круассаны.

Она подумала, но вслух не сказала: «Еще мне перепадают объедки от Анри и мадам Пулен, а однажды я съела багет, который кто-то оставил нетронутым на скамейке в саду Тюильри. Вообще, я ем очень мало, потому что мы живем на восемь евро в неделю, а мне делают комплименты – дескать, какая я стройная».

– Что ж, надеюсь, вам понравится – и сегодня, и завтра за обедом. Для вашей бабушки очень важно, чтобы все было идеально, – сказал Джо и прошел за стойку.

Кэт проводила его взглядом, восхитившись, как легко, без усилий, он убрал с прохода ящик с бутылками тоника, словно одним пальцем поддел.

– Спасибо, – сказала Кэт, стараясь говорить так, чтобы ее слова не прозвучали слишком оборонительно. – Пожалуй, я понимаю, о чем речь.

Их глаза снова встретились. Глядя на Джо, Кэт всякий раз испытывала странное чувство – как будто они где-то встречались, как будто он ей знаком.

– Ваша бабушка очень рада, что вы вернулись. И ваш дедушка тоже. Ему сейчас нездоровится, да?

Кэт покачала головой. Ее сердце часто билось.

– Я… я не знаю.

– Он приятный человек. Я хотел спросить у кого-нибудь из родственников, как он себя чувствует.

– Вы всегда можете поинтересоваться у Карен, – сказала Кэт непринужденно.

Пауза.

– Да. – Джо склонил голову и зажмурился. – Послушайте, Кэт…

Что он собирался сказать, Кэт не узнала, поскольку дверь паба снова распахнулась.

– Привет, Джо. О, Кэт, привет!

Кэт обернулась.

– Привет, – произнесла она с опаской.

Пухлая женщина, старше ее – лет сорока, с коротко стриженными волосами песочного цвета и улыбкой от уха до уха, плюхнулась на стул рядом с тем местом, где стояла Кэт. А Кэт лихорадочно рылась в памяти. Кто это?

– Чем могу тебе помочь, Сьюзен? – спросил Джо.

Кэт бросила на него благодарный взгляд.

– Чем сам захочешь, Джо, ты же знаешь! – проворковала Сьюзен.

Джо натянуто усмехнулся.

«Сьюзен… – Кэт задумалась. – Сьюзен Тэлбот! Почтмейстерша! Дочка Джорджа и Джоан Тэлбот».

– Привет, Сьюзен. Рада тебя видеть.

– И я рада, дорогая, – проговорила Сьюзен, усмехнувшись. Глаза у нее как-то воровато забегали. – Жду не дождусь сегодняшней вечеринки. Полный сбор! Надо решить, как одеться! – Она покровительственно улыбнулась Кэт, держа руки ниже большущего живота. – А зашла я, чтобы купить бутылочку спиртного с собой на вечер. Поможешь мне с выбором, Джо?

Джо кивнул, наклонился и поставил на стойку три разные бутылки.

– Конечно. Что-нибудь из этого подойдет?

– Сегодня с собой приносить ничего не нужно, – сказала Кэт, глядя на Сьюзен, которая не сводила глаз с Джо. Что-то в ее взгляде Кэт не понравилось. Сьюзен всегда была слегка чокнутая. В памяти Кэт начало раскручиваться одно из многих воспоминаний. В школьные годы Сьюзен обвинила одного из учителей в педофилии, и учителя уволили. Потом выяснилось, что это была неправда.

– Как это «ничего не нужно»?! Я хочу поучаствовать, вы для меня все как родные! Винтеры!

Сьюзен достала кошелек, глядя на Джо из-под густых черных ресниц, плохо гармонировавших с ее белой кожей.

Кэт на миг встретилась взглядом с Джо.

– Ну, мне, пожалуй, пора. – Она взяла пакет с книгой и сумку с покупками. – Скоро увидимся. Еще раз спасибо за книгу. Начнем с этой и будем ждать вторую… «Граффл», да?

– Вроде того, – кивнул Джо.

Кэт не поняла, шутит он или нет.

Оставив его и Сьюзен в баре, Кэт зашагала вверх по холму к Винтерфолду. Ей ужасно хотелось, чтобы поскорее приехала Люси. Чем дольше она жила здесь, тем менее уверенной себя чувствовала.

Карен

– Я очень расстроена из-за того, что не смогу пойти. Честно, Билл.

Карен сидела у подножия лестницы, смотрела, как Билл надевает пальто, и пыталась встретиться с ним взглядом.

Он застегивал пуговицы, упорно не поворачиваясь к жене.

– Конечно, понимаю.

– Просто… – Карен плотнее запахнула халат. – Мне еще сильно нездоровится. Я лучше лягу после видеоконференции, хорошенько отдохну. А завтра точно пойду.

Билл молча шагнул к входной двери и прижал руку к косяку.

Карен сглотнула подступивший к горлу ком и ощутила во рту привкус металла. Она чувствовала слабость, и ей очень хотелось, чтобы он что-то сказал. В последние несколько дней она постоянно ждала, чтобы он хоть что-то сказал. Потому что знала.

– Хорошо? Ты меня слышишь?

– Люси уже там, мне пора идти. До свидания, Карен, – промолвил Билл.

– Послушай, я несколько недель назад тебя предупредила, что пойти не смогу. К сожалению… Ты иди и передай всем привет, скажи, что я их всех люблю. А завтра я со всеми увижусь.

Только в это мгновение Билл встретился с ее умоляющим взглядом, и ей показалось, что он улыбается, потому что согласен с ней. На краткий, благостный миг Карен представилось, что в мире все исправилось. А потом Билл отпер дверь и произнес:

– Думаю, тебе и завтра лучше не приходить, Карен. Думаю, ты это понимаешь.

В маленький, душный дом хлынул поток свежего морозного воздуха.

– О чем ты? Конечно, я пойду завтра!

– Карен, не надо вести себя со мной так, словно я дурак. Я не дурак.

Карен замерла.

– Я не понимаю.

– Прекрасно понимаешь. Я все знаю про тебя и про него.

Дверь была открыта нараспашку. Мимо проходили люди, поглядывали на их дом.

– Привет, Билл! О, Карен! Увидимся в Винтерфолде, да?

Билл развернулся на сто восемьдесят градусов с воинской четкостью, продолжая держать руку на косяке двери.

– Вечер добрый, Клавер. Уже иду. До скорой встречи. – Он закрыл дверь, подошел к Карен и наклонился к ней. – Я уже несколько недель знаю.

Карен облизнула пересохшие губы.

– Кто тебе сказал?

– И это… это все, что тебя интересует? – Его голос был пронизан гневом, а гнев – это эмоция. А ведь Билл никогда не отличался эмоциональностью. – Ты мне изменяешь, и при этом тебя интересует только одно – как я об этом узнал? Сьюзен Тэлбот мне сказала, вот как я узнал! В прошлом месяце она ко мне пришла на прием, посоветоваться насчет бородавки. А в середине нашей беседы сообщила, что есть нечто, о чем мне следовало бы узнать.

Голос Билла стал хрипловатым. Карен отвела взгляд, ей нестерпимо было видеть мужа таким. Все посеянные ею семена, все, что она натворила, – все вышло наружу. Ей оставалось лишь сидеть тут и слушать.

– Вот как я узнал, что моя жена… что моя жена… – Билл закрыл лицо руками, – …с кем-то спит.

Он отвернулся и, тяжело дыша, уставился на пустой книжный шкаф.

– Это не… – начала было Карен, но поймала себя на слове. Сплошные клише, да? «Это не то, что ты думаешь». Как же объяснить Биллу, что это такое? Факты незамысловаты: она несколько месяцев спала с другим мужчиной.

«Я люблю тебя. И знаю, что ты меня не любишь. Вот почему».

Карен встала, не обращая внимания на накатившую волну тошноты. Держась за перила лестницы, она проговорила:

– Да, это правда.

– Спасибо, – произнес Билл таким тоном, словно был доволен тем, что оказался прав. – Скажи мне, кто он.

– Билл…

– Черт побери, скажи мне, кто он!

Карен попятилась за спинку дивана.

– Я не стану тебя бить, – выдохнул Билл. – Не веди себя глупо. Просто скажи. Назови имя.

– Джо, – прошептала Карен. – Это Джо Торн.

– Я так и знал. – Билл склонил голову. – Тот самый… Господи. А я думал, между нами что-то есть. Знаю, у нас были проблемы, понимаю, мы с тобой люди разные, но я думал, что ты меня любишь.

– Люблю, – тихо ответила Карен. – Билл, я всегда любила тебя. Но ты меня не любишь. В твоем сердце нет места для меня.

Билл словно не слышал ее.

– Давно это продолжается?

– Нет… Это не продолжается. – Карен сложила руки. – Да и было всего несколько раз. В последний раз – в сентябре, а потом Джо… порвал со мной. Узнав, что я замужем.

«В тот вечер, когда я сказала, что иду отнести Сьюзен поздравительную открытку, если точнее, – подумала Карен. – Твоя дочь в Винтерфолде случайно обмолвилась при нем, что у нее есть мачеха по имени Карен Бромидж. Прежде он ни о чем не догадывался. Так что можешь сказать «спасибо» Люси. Спасибо тебе, Люси, большое!»

– Он порвал. Не ты. – Билл опустил глаза. – Он… О боже, Карен.

– Я вовсе не собиралась… Я не искала… – Как жалко звучат слова! – Мы с ним похожи. Он хороший человек.

– Хороший человек! Карен, твое понимание того, что хорошо, а что плохо, весьма сомнительно, позволю себе заметить.

– Он… – Глаза Карен были полны слез. – Он такой же хороший, как ты. Он понимает… многое. Понимает, каково здесь жить.

– Что? Какую такую ужасную жизнь вы ведете в нашей деревне? У тебя чудесный дом и прекрасная работа! – Глаза Билла потемнели от гнева. – Просто ты всегда считала, что слишком хороша для нас, Карен. Так, верно?

Рассмеявшись, она скрестила руки на груди.

– О чем ты? Боже мой, какая чепуха! Если уж и говорить об этом, то все совсем наоборот! Это я для вас недостаточно хороша, и вы обожаете мне на это указывать.

Билл покачал головой.

– Ты думаешь, что всегда права. Существует только твоя точка зрения и ничья другая. Я не раз видел, как ты снисходительно усмехаешься, глядя на мою родню, – если Люси слишком энергична, если мама говорит про сад, или еще что-то в этом роде.

– Вовсе нет!

– Да, Карен. Фло ты считаешь чудачкой. – Билл стал говорить тише. – А она самый чудесный человек, какого я знаю, только ты не желаешь это видеть. Ты считаешь всех нас снобами, однако заметь, моя сестра не пользуется кондиционером для волос и не делает маникюр. Так что сноб – ты, Карен. – У Билла порозовело лицо. – А если мы обсуждаем прочитанную книгу или просмотренный фильм, да что угодно, имеющее хоть отдаленное отношение к культуре… я видел, как ты к этому относишься, Карен. С глубоким вздохом, как будто считаешь всех нас компанией законченных идиотов. Всех, кто интересуется чем-то интеллектуальным, ты считаешь неудачниками.

– Нет, Билл, – возразила Карен, боясь, что в голосе сквозит презрение. – Просто было бы неплохо, если хотя бы раз кто-то из вас не пожелал разговаривать о книгах, картинах или четвертом канале радио. Хотя бы раз.

Билл гневно выпалил:

– Значит, в данном случае мужчина, который зарабатывает на жизнь, жаря курицу с картошкой, – человек твоего уровня, да?

– Он прекрасный шеф-повар, ты… дурак! Мы с ним, по крайней мере, разговариваем! И смеемся! Мы с ним не сидели молча, ничего не делая, вечер за вечером! Он был со мной рядом, в то время как тебя никогда нет! У тебя только мистер Дил с этим заболеванием, миссис Купер с тем заболеванием… С отцом ты видишься два раза в неделю – и как раз в те дни, когда я возвращаюсь с работы.

На лице Билла застыло обиженное выражение, так хорошо знакомое Карен.

– Папе хуже всего по вечерам. Особенно если мамы нет дома. Ты не понимаешь.

– Потому что ты мне никогда ничего не рассказываешь! – У Карен сорвался голос. – Ты любишь быть нужным, Билл. А я!.. Ты мне нужен, я твоя жена…

Она закрыла лицо руками, злясь на себя за слезы.

На третьем свидании они с Джо поехали на пляж в Кливдоне: сидели там на красивой старой пристани и ели сэндвичи, приготовленные Джо. У сэндвичей был довольно странный вкус. Джо взял из машины одеяло и укрыл им ноги Карен. Было прохладно. Они долго молчали и только улыбались друг другу.

Потом он сказал: «Я целую неделю практиковался – готовил сэндвичи с котлетой по-киевски. Ты… Когда мы на прошлой неделе с тобой говорили, ты сказала, что в детстве это у тебя было любимое блюдо. Не знаю, насколько хорошо у меня получилось».

Карен перевела взгляд с серого моря, бескрайнего белого неба и кружащих над морем чаек на тихого и аккуратного мужчину, сидевшего рядом с ней. Он взял ее за руку под одеялом.

«Чувствую себя пенсионеркой», – сказала Карен.

«А я впервые за долгое время – нет. – Джо наклонился и поцеловал ее очень нежно, и столь же нежно обнял. Потом погладил ее по щеке. – Ты – самое красивое, что я видел в жизни».

Карен, которая знала, что выглядит очень неплохо – платье от Карен Миллен, туфли на шпильках, сумочка в тон, – ему поверила. Она понимала его, понимала их совместный мир. А потом… потом начали закрадываться сомнения. Одиночество и нужда во внимании – ее всегдашний грех, но ведь она не ребенок, чтобы так сильно нуждаться во внимании, верно? Чтобы постоянно хотеть с кем-то разговаривать и смеяться?

Карен остервенело потерла руками щеки. Вот как все стало – и может быть, теперь уже навсегда.

После долгой паузы Билл проговорил:

– Поверить не могу, что так ошибался в тебе.

Карен с трудом сдержала рыдания.

– Дело не только во мне, Билл. Ты… ты такой далекий. В последнее время – все дальше и дальше. Ты отгораживаешься от меня.

Билл стал расхаживать из стороны в сторону. Два шага туда, два обратно.

– У меня сейчас слишком много на уме.

Карен пристально на него посмотрела.

– Это никак не связано с тобой. Это…

Билл устало потер глаза.

– Билл, неужели ты не можешь мне сказать? Дело в вашем завтрашнем обеде? В том, что собралась объявить твоя мать?

– Дело не в ней. Дело в папе… Как бы то ни было, сейчас речь не о том, Карен. И не пытайся перевести разговор на другую тему.

– Я не пытаюсь, Билл, – сказала Карен. – Не пытаюсь. Это ты пытаешься. Как только мы с тобой поженились, между нами словно пропасть образовалась. И с годами она все глубже. Я это вижу, ты – нет. Ты просто закрыл глаза. На меня закрыл глаза. На то, как мы стали далеки друг от друга. Я… я не знаю, как еще сказать об этом.

Билл моргнул и тихо произнес:

– Значит, все кончено? С ним? С нами?

– С ним кончено. – Карен с трудом сглотнула сдавивший горло ком, молясь о том, чтобы не начать задыхаться.

Как рассказать ему остальное?

– О, это он с тобой порвал! Бедняжка!

В голосе Билла прозвучало презрение. Билл никогда раньше не поддразнивал ее, не хотел причинить боль. Он всегда был мягок, бережен.

– Так… может, я и хотел бы задержаться, но уже некогда. Оставляю тебя наедине с твоим ущемленным эго. Пожалуй, стоит поесть шоколадных конфет и посмотреть сентиментальный фильм… – Билл сжал кулаки. – Будь ты проклята, Карен! Именно сейчас, выбрала же время! Почему тебе надо было…

– Я ничего не выбирала. Я ничего этого не выбирала.

Она вновь стала до боли тереть щеки.

– И не делай вид, что для тебя это большой сюрприз. Ты знала, что я знаю. Я за тобой наблюдал в последние дни. Ты похожа на крысу, загнанную в угол.

– Да, так и есть, – сказала Карен откровенно и заметила удивление в глазах мужа. – Так и есть. Я в западне. Сядь, Билл. Мне нужно с тобой серьезно поговорить.

Дейзи

Январь 1983

Она еще спит. Если я продолжу свое дело, может быть, она и не проснется.

Кулачки сжаты. Сердитое жуткое маленькое личико наморщено. Мерзкие согнутые коленки и длинные ножки торчат в кроватке из подгузников, которые я никак не могу правильно нацепить. Булавка тупая[85]. Пытаюсь проколоть треклятый подгузник и задеваю ее тельце.

Я то все вижу ясно, то совсем ничего не вижу. То я спокойна, то нет. Я боюсь ее поранить. Вряд ли она это заметит – по крайней мере, я себя так уговариваю. Она крошечная, сердитая и маленькая, она не открывает глаза – ну то есть открывает, но только для того, чтобы уставиться в никуда. Я не хочу, чтобы она меня любила, не для этого я ее родила. Я могла бы вообще от нее избавиться. Я просто хочу, чтобы она на меня смотрела.

Иногда, когда я пытаюсь ее покормить грудью, а у меня не получается, и я ей даю заменитель молока, а она не пьет, я лежу в кровати и плачу тихо-тихо, чтобы не слышали, а она плачет и плачет без конца. А потом засыпает, и я смотрю на нее, красную и сморщенную, лежащую у меня на животе. Ее губы раскрываются и становятся похожими на бабочку. Внутри меня она казалась такой большой, а теперь такая маленькая.

Ненавижу жить здесь. Всегда ненавидела, я тут как в ловушке. Они считают, что это мое большое достижение. Ненавижу их снисходительность. На Рождество Билли-Лили изрек: «Такой успех, у любого должен быть ребенок, Дейзи!» Что он понимает!.. А эта отвратительная, зацикленная на себе самой хиппушка, с которой он встречается!.. Она сильно ошиблась в нем, и это очевидно, а все радуются, что Билл наконец завел подружку, и плевать, что она страшна как смертный грех, да вдобавок грубиянка и дура. Терпеть ее не могу.

А Флоренс! О ней даже говорить не могу, аж трясусь от отвращения. Наверное, у меня на нее аллергия. Ненавижу ее за то, что она такая… очевидная. Она ничего не понимает. Честно, я считаю ее умственно отсталой. Она гениальная, я знаю, вы все про это постоянно твердите. Но она совершенно не умеет элементарный разговор поддержать! Даже поздороваться не может без того, чтобы потом не произвести с десяток разных нелепых звуков, гоняя по лицу очки. Ненавижу ее. И ничего удивительного.

Она явилась на Рождество, тыкала ребенка пальцем, гладила ее личико, как какая-нибудь извращенка, и ворковала над ней. А я мечтала ей заявить: «Тебе тут вообще не место, Флоренс. Ты не часть семьи. Почему бы тебе просто не убраться отсюда?»

Хотя на самом деле не место тут мне. Я ведь вижу: они все так думают. Никак понять не могут, что мне-то тут как раз самое место, а вот ей – нет. Но ладно, раз так, то уйду.

А это существо… Я думала, не подбросить ли ее под дверь Джайлсу. Этот болван от страха аж трясется: вдруг его девица узнает, что мы с ним трахались. Прямо после того, как мы с ним этим занялись, он сказал: «Это была ошибка». Миленько, да? Скатился с меня в палатке, лежал рядом и потел. А снаружи визжали и спаривались гиены.

Я ничего ему не сказала. Повернулась на бок и сделала вид, будто сплю. Помню, что матрас был шершавый и всю ночь мне в шею впивался конский волосок. Он не давал мне спать, колол меня, найти его никак не удавалось. А это существо всю ночь пускало в меня корни.

Мне и раньше случалось этим заниматься: с ребятами из деревни вроде Лена, сына фермера, или того парня, который привез отцу гранки на просмотр – долговязый такой хлюпик, слегка похожий на Джайлса, если подумать. Пожалуй, я стала слишком в себе уверена и не ожидала, что Джеральд Лэнг из Халла меня вправду ударит… Я говорю им, что буду ждать в лесу, и жду, а сама без трусов, и разрешаю меня потрогать, сами понимаете где, и тогда им хочется этим заняться, даже если раньше они не хотели, ну, вы понимаете, про что я, да? Потому что считают, что отказаться было бы не по-мужски. По-моему, все мужики просто жалкие.

Джеральду не понравилось, что у него в первый раз толком ничего не получилось. Он спросил, можно ли еще раз со мной встретиться. Я сказала «да». И мы с ним снова встретились в чаще леса, и на этот раз он вел себя иначе. Он меня ударил. А потом с такой силой в меня вошел, что несколько дней все внутри болело и даже кровь текла. Я кричала, а он продолжал. Сказал, что я тупая шлюха, то и дело это повторял. И я не могла его остановить. Я только твердила: «Ты делаешь мне больно». То и дело повторяла.

И ему это нравилось.

А еще вот что странно: когда все было кончено, он вдруг стал опять нормальным и сказал: «Считай, я тебя проучил, девчонка».

«Девчонка». Мы вместе выросли. Я на шесть месяцев старше его. А он – «девчонка».

На следующей неделе я увидела его на улице. Теперь, четыре с лишним года спустя, я знаю: это было изнасилование. Точно, изнасилование. А он мне рукой помахал: «Привет, Дейзи, старушка, как дела?»

Я не понимаю мира. Не понимаю, как в нем все устроено. Чем дальше, тем больше.

Моя жизнь – череда преподанных мне уроков. Так вышло и с Джайлсом. Днем я была героиней, а по ночам мне становилось страшно, и я не знала, куда деваться. Тогда я и решила: заниматься этим надо с тем, кто не был бы со мной груб. А Джайлс не был груб, он был хлюпик и хиляк. Он был похож на холодную мокрую тарелку с вареным шпинатом. Я-то считала – ничего особенного, подумаешь, а вышло вот как…

Не понимаю, с какой стати я должна дать ей имя. Не хочу я ей ничего давать, чтобы и связи у нас никакой не было. Тогда будет намного проще.

Мама и папа ходят вокруг меня на цыпочках. Верят каждому моему слову. Делают вид, что это нормально, когда она часами надрывается от плача, – не хотят вмешиваться, ждут, когда Дейзи соизволит отреагировать.

А я мало-помалу сортирую в гардеробе одежду. Все мои любимые платья, одно за другим. Конечно, это по-детски, ну и что? Разве не по-детски было, когда я отдавала все то Флоренс, то Кэролайн из деревни? Да всем подряд! Никогда у меня ничего своего не было. И вечно я всюду ходила в толпе, и со всех сторон меня толкали.

Скоро рассвет. Опять она плачет, а я не могу ее накормить. Я пытаюсь, но это такая мука. Говорят, что станет лучше… Не становится. Ничего не понимаю, не понимаю, что мне делать. Я смотрю на нее в колыбели. Она такая сердитая, рот – огромное лиловое «О». Личико тоже лиловое, и пахнет от нее противно. Если накрыть ее полотенцем, вопли звучат тише. Как же хорошо, когда тихо!

Я сижу на краю кровати и качаю колыбель. Если она перестанет вопить, я тут же сниму с нее полотенце.

Ну вот, затихла. Снимаю с нее полотенце. И знаете, что странно: она орет, а я этого больше не слышу.

Словно впервые смотрю на лицо своей дочери. Кто ты такая? Ты вправду вышла из меня? Я знаю, что это так, знаю, что она во мне нуждается, и от этой мысли меня саму тянет плакать. Ее лицо изменилось, видно даже в темноте. Она стала похожа на маму.

Я не могу тут оставаться. Хватило бы храбрости уйти.

И я пишу записку. Вся эта одежда – для нее.

Смотрю на нее в колыбели, прикасаюсь к ее щеке. Она очень, очень мягкая. Наверное, я всегда буду помнить, какой мягкой была ее щека, даже когда забуду, как ужасно было все остальное в эти последние несколько недель.

Да, как только я закрою за собой дверь, я перестану быть матерью. Я могу автостопом добраться до Лондона, а Гэри сказал, что забронирует для меня билет. Порой хотелось бы, чтобы не все выходило так легко и просто.

Я смотрю на нее, спящую. Прощай, малышка. Жаль, что ты – часть меня. Надеюсь, что ты вырастешь совсем на меня непохожей.

Люси

Все считали, что вечеринки у Винтеров – самые лучшие. И хотя мог выдаться, как сегодня, холодный вечер, когда по проезжим дорогам и аллеям стелется туман и тянет остаться дома, удобно устроившись на диване с бокалом вина, никто из приглашенных в Винтерфолд никогда так не поступал.

Прибывающие гости сразу видели, что Марта превзошла саму себя. В воздухе разносился голос Эллы Фитцджеральд, и до аллеи долетал гомон тех, кто уже приехал. На ветвях деревьев и на живой изгороди вдоль подъездной дороги покачивались разноцветные пластиковые фонарики, из витражных окон лился золотистый свет, разгонявший мелкую морось. Парадная дверь стояла распахнутой настежь. Кто-то из детей викария помогал посетителю снять пальто, а кто-то еще – сама Марта, невероятно элегантная, в платье полночно-синего цвета и золотом жакете из тафты, сверкающая зелеными глазами и улыбающаяся, или умная и удивительная Флоренс, яркая, словно петух в зелено-лиловом платье, и тоже улыбающаяся, или тактичный дружелюбный доктор Винтер, Билл, всегда заботливый, внимательно выслушивающий жалобы на артрит или страхи насчет рака, – в общем, кто-нибудь из них целовал вас в щеку и предлагал бокал шампанского, и вы сразу чувствовали себя желанным гостем. Вас провожали с холодной улицы в радостную гостиную, где в огромном камине, обложенном синими и белыми изразцами, весело плясал огонь, и вскоре к вам подходили с подносом аппетитных канапе. После первого обжигающего глотка шипучего шампанского вы смотрели по сторонам и замечали привлекательную смуглую девушку у стены, а рядом с ней – улыбающегося Дэвида. Неужели это вправду Кэт, пресловутая внучка, вернулась из Парижа?.. Вдыхая атмосферу тепла и безопасности, наслаждаясь этим светом в зимней тьме, вы испытывали бесконечное удовольствие.

Собралась почти вся деревня. Викарий Кэти, хозяйка паба Шейла… Трепетные молодые родители Том и Клавер – парочка, про которую говорили не иначе как «эта милая молодая чета из деревни», – на сегодня наняли няню. У Тома волосы торчали дыбом, а очаровательная Клавер сияла в платье со слишком откровенным декольте. Старшие бойскауты, которые никогда не приходили ни на какие деревенские мероприятия, здесь присутствовали. Напыщенный сноб Джеральд Лэнг из Стоук-Холла и его жена Патрисия, после определенного события не заглядывавшие в Винтерфолд много лет, – даже они приехали. Самой большой сенсацией было появление актрисы, сыгравшей главную роль в полицейском телесериале, с супругом-режиссером. Эта пара обитала в огромном доме выше на холме, и они никогда никуда не ходили. И все же они, как и вы, оказались просто гостями в этом милом доме и радовались, и некой вашей крошечной частице захотелось бы жить здесь, стать членом этого семейства, сделать эту жизнь своей.

Однако со временем вы бы почувствовали, что теперь у Винтеров возникли проблемы. Вы бы поняли, что о Дейзи лучше не говорить, а другая дочка становится все более чудаковатой. А почему загадочно отсутствовала холодная как льдышка Карен, новая жена сына, о которой всю неделю азартно рассказывала Сьюзен Тэлбот?.. Вечер продолжался, и вскоре вы могли узнать о том, что вернулась Кэт с сыном, существование которого пыталась скрыть, Билл слишком много пьет, его дочка Люси болтает без умолку, а милый старик Дэвид выглядит ужасно усталым, верно? Просто жутко выглядит. Юбилярша так вообще не в себе – рассеянная, на вопросы отвечает механически, как будто ее и нет здесь.

Но хотя все было именно так, когда примерно через час после начала вечеринки симпатяга Джо Торн внес именинный торт с таким количеством горящих свечек, что казалось, он несет блюдо с огнем, и все хором запели «Happy Birthday», лицо Марты, озаренное сиянием пламени, согретое шампанским и сердечной атмосферой, словно зажглось изнутри, наполнившись чувством. И вы ощутили бы, что, хотя, конечно, всем нелегко, как бы Винтеры ни выглядели со стороны, все равно они счастливая семья.


В тот самый момент, когда Люси в очередной раз прошла по гостиной с подносом канапе, она заметила, что Кэт уводит упирающегося Люка спать. Кэт обернулась и одними глазами сказала кузине: «Как все странно!»

Люси вынуждена была признать – действительно, в происходящем сквозило нечто нереальное. Она устало потерла глаза. День выдался долгий и утомительный. Кэт приехала с сыном. Карен на праздник не пришла. Остальное вроде бы не изменилось – мерцающие огни, тарелки дизайна Кларисс Клифф[86], за долгие годы потускневшие от колбасных рулетиков и мытья, старые хрустальные бокалы для шампанского, знакомые с детства лица гостей. Некоторые уже сгорбились, а между ними сновали дети. Бабушка о чем-то сосредоточенно беседовала с женщиной-викарием, и вид у нее был усталый; Люси решила, что она переутомилась. Большая чаша с пуншем, горящий камин… И все же сейчас все выглядело иначе. Люси замерла на месте, обводя взглядом гостиную, и у нее возникло жгучее желание как можно скорее уйти отсюда и увиденное описать, чтобы зафиксировать нелепое чувство, что мир вращается все быстрее, как взбесившаяся карусель, пока музыка вдруг резко не оборвется…

– Привет, дорогая. – Флоренс обняла Люси за плечи. – За весь вечер мы с тобой и словом не перемолвились. Как ты?

Люси поцеловала тетку и мотнула головой, стараясь прогнать сонм нахлынувших мыслей.

– Все в порядке. Послушай, ты не видела Джо?

– Красавчика Джо? – усмехнулась Флоренс. – Он ужасно мил.

– О, ничего такого… – Люси почувствовала, что краснеет. – Просто нужно ему кое-что сказать. Кстати, Фло, тебе бесподобно идет сочетание лилового и зеленого. Почаще одевайся ярко. Ты похожа на Клеопатру.

Флоренс запрокинула голову и рассмеялась.

– Глупости какие! – Тем не менее она явно осталась довольна комплиментом и вообще сегодня вечером вся сияла. – А если честно, я себя сегодня чувствую как-то особенно бодро.

– Почему?

Флоренс допила шампанское.

– Люси, понимаешь… я, можно сказать, навожу порядок в доме.

– Ты как-то туманно выражаешься.

Услышав дребезжание стекла в углу, Люси заглянула за плечо тети и увидела, что ее отец дрожащей рукой пытается поставить пустой бокал на поднос.

– Ну, пожалуй… Понимаешь, я исправила одну ошибку, для чего мне понадобилось немало храбрости. И теперь назад дороги нет.

Многое во Флоренс нравилось Люси, и в частности то, что она легко относилась к тем вещам, которые Люси казались крайне важными.

– Фло, ты все еще говоришь загадками.

– Кое-кто меня предал. Извини за выспренность. – Ее взгляд затуманился, она вдруг стала испуганной и очень юной. – Я была полной дурой. Но решила, что больше не стану с этим мириться. Господи, очень надеюсь, что я не совершила ужасной ошибки.

– Так что же ты сделала? – спросила Люси.

– Как-нибудь расскажу, – ответила Флоренс. – Может, ты даже сумеешь мне помочь.

– Как именно?

– Ну… – Флоренс прикусила губу. – Пока я не хочу об этом распространяться. Не исключено, что в какой-то момент мне потребуются твои связи в мире журналистики. Моя племянница, восходящая звезда Флит-стрит[87].

– Ой, какая я звезда, – махнула рукой Люси. – Я не смогла…

И тут на нее кто-то налетел. Люси крепче сжала ножку бокала, но шампанское все же пролилось. Обернувшись, она увидела отца, вертящего в руке телефон.

Люси протянула отцу поднос с маленькими «флорентини»[88]. Билл посмотрел на печенье, перевел взгляд на дочь – с таким видом, словно пытался вспомнить, зачем он здесь находится. Глаза у него слегка затуманились.

– Ты как, Уильям? – Флоренс посмотрела на брата, и Люси лишь сейчас заметила, что ее тетка тоже не слишком трезва. – Подумать только, у тебя еще есть веснушки! А помнишь, как летом мы соединяли все веснушки на твоем теле отцовской авторучкой?.. Когда мы стали постарше, он пытался от нас отбиться, но Дейзи всегда была сильнее, верно, Билл?

Билл пожал плечами.

– Она была удивительно сильной.

– Сестры были сильнее тебя? – удивилась Люси.

– Да! – Флоренс расхохоталась.

– Как же я забыл, я ведь для вас ходячая шутка? – проговорил Билл.

– Ох, Билл, нет, я хотела сказать, что она… – попыталась сгладить ситуацию Флоренс, но Билл ее прервал без всякого стеснения:

– Слушай, мне пора идти. Чувствую себя кое-как, а завтра предстоит трудный день.

– Я пойду с тобой, – вмешалась Люси.

– Зачем же? Оставайся. – Билл крепко сжал плечо дочери. – Думаю, бабуле понадобится помощь. По-моему, я сказал, что Карен нездоровится? Можешь переночевать в комнате Кэт.

Люси взяла отца под руку.

– В чем дело, папа? – произнесла она еле слышно. – Все хорошо?

– Все отлично, детка. – Он часто заморгал и слегка покачнулся. – Не надо мне было выпивать. Я спиртное не переношу.

– Это точно, – вздохнула Люси. – Помнишь мой день рождения?

– Ну, там в баре было жутко шумно. И я точно просил одинарные порции, а мне наливали тройной джин с тоником.

– Глупости. – Люси взглядом попросила поддержки у тетки, но Флоренс удалилась. – Папа… я пойду домой с тобой.

– Нет. – Билл решительно мотнул головой. – Я тебе сказал: оставайся.

– Пожалуйста, я провожу тебя, – настаивала Люси, чувствуя, как слезы щиплют глаза. – Хочу убедиться, что ты дойдешь до дома. Я не стану входить…

Сзади раздался голос:

– Кому еще шампанского?

– О, привет, – радостно проговорила Люси. – Папа, это Джо. – Люси едва заметно поддела отца локтем и лучисто улыбнулась Джо, который ошеломленно замер с бутылкой в руке. Люси смущенно одернула подол цветастого платья, сожалея о том, что оно такое обтягивающее. – Я… я…

– Надо ли мне еще шампанского? – громогласно вмешался ее отец. – Ты об этом спрашиваешь?

Люси, не обращая внимания на отца, объявила:

– А у меня хорошая новость. Все забывала вам сказать, Джо. Наш ресторанный критик готов побывать в «Дубе». Он назвал дату – седьмое декабря, и…

Умолкнув, она перевела взгляд с Джо на отца. Они стояли по обе стороны от нее и смотрели друг на друга.

– Надеюсь, ты сгоришь в аду за то, что сделал, – тихо произнес Билл.

Он поставил свой бокал на стол и столкнул пустую пластиковую чашку. Джо ловко подхватил чашку, а Билл, опустив голову и не глядя ни на кого, вышел из гостиной. Гомон гостей рябью расплескался по гостиной. С грохотом захлопнулась тяжелая парадная дверь.

На лице Джо застыла вежливая улыбка, однако Люси встретилась с ним глазами и все поняла. В это мгновение она все увидела ясно – почти все. Как она могла быть настолько слепа? Ну конечно!.. Джо стоял напротив нее с бутылкой шампанского и пустым бокалом.

Окружающее вдруг показалось Люси невыносимо лживым. А ей хотелось правды. Вот ведь зачем они все здесь собрались.

Кэт

– Так ты вернулась, дорогая. И надолго ли?

– Я слышала, у тебя… сынок? И сколько же ему?

– Ты все еще работаешь… на цветочном рынке, да?

– Наверное, чудесно жить в Париже, милая?

– Твоя бабушка часто о тебе говорит, дорогая. Наверное, она рада, что ты здесь.


Спрятавшись в туалете возле прихожей, где царил невыносимый холод, Кэт гадала, долго ли сможет тут просидеть. До тех пор, пока кто-то не постучит в дверь? Она жалела, что не прихватила с собой бокал, но и так уже выпила многовато. Следовало немного поесть. Канапе были просто превосходные. Джо Торн чуть не убил ее сына и угробил взятую напрокат машину, но готовить умел, а Кэт, как всякая уважающая себя парижанка, к еде относилась серьезно.

Она и представить не могла, каким сложным будет для нее возвращение домой. Она провела здесь два дня – и более или менее свыклась, но это было до праздничной вечеринки. А сегодня, после того как на протяжении часа ей наперебой задавали вопросы, чмокали в щечку и просто тщательно разглядывали, Кэт была готова прятаться. Ей всегда недоставало жизнерадостности Люси. Если кто-нибудь вроде Клавер, пустоголовой деревенской мамашки, задавал Люси вопрос, на который она не хотела отвечать, например: «У тебя уже есть бойфренд, Люси?» (Кэт подозревала, что Клавер этот вопрос задает всем и всегда), то Люси ловко переводила разговор на другую тему: «О нет, в данный момент – нет. А ты смотришь «X Factor» или «Танцы со звездами»? Я в этом году подсела на «Танцы».

Кэт просто-напросто так не умела. И когда Патрисия Лэнг, сверля ее глазами, вопросила: «Почему же ты долго не приезжала, дорогуша?», Кэт почувствовала, что от раздражения заливается краской. Ей никогда не нравилась миссис Лэнг, а ее муженек вообще вызывал отвращение. Джеральд напоминал ей красномордую лягушку-быка.

«Как же ты на м-мамочку свою-у похожа», – прогнусавил он как-то раз после полночной мессы, на которую пришел подвыпившим, и пробежался большой мясистой ручищей по ее ребрам и животу, словно пытаясь определить размер. Кэт, которой тогда было тринадцать, схватила его за руку и больно вонзила зубы в подушечку ладони, и вдобавок заехала ему коленом между ног. Джеральд потом хромал по крыльцу, волоча ноги, и сдавленно ругался, а она, удивленная и немного встревоженная жестокостью своего поведения, сорвалась с места и бежала всю дорогу до дома.

Сейчас ему было пятьдесят или шестьдесят, но Кэт осознавала, что он ей мерзок до сих пор. Разве не странно, что такие сильные чувства вызывают люди, про которых ты годами не вспоминаешь? Раньше она, бывало, боялась, что Джеральд придет. Бабуля всегда как-то туманно говорила, мол, не стоит удивляться, что он почти не приходит на их праздники после того, что с ним тут случилось. Что именно случилось – вытянуть из нее было невозможно. В общем, Джеральд – жуткий агрессивный тип, не понимающий, что он динозавр. А его женушка стала еще более пронырлива, чем раньше, и Кэт просто не знала, что ей ответить. Она покраснела, извинилась и убежала сюда, в туалет.

Тук-тук!

Кэт испуганно вздрогнула.

– Простите! Тут есть кто-то?

Кэт быстро включила воду, омыла руки и вытерла полотенцем.

– Уже выхожу.

Открыв дверь, она увидела прямо перед собой луноликую физиономию Клавер.

– О, прошу прощения, я не знала… Не могла понять, есть тут кто, потому и постучала. Я постояла у двери, и так долго было тихо, понимаешь, а мне приспичило… У нас дома няня, пора возвращаться. Жаль, в кои-то веки выкроили вечерок.

Она одарила Кэт улыбкой – наверняка думала, что улыбка неотразимая, – и поинтересовалась:

– А ты в Париже часто ходишь куда-нибудь, Кэт?

– Нет, не очень.

– Ну да. Ясное дело, – кивнула Клавер с таким видом, словно Кэт открыла для нее Америку. – А отец Люка, он…

Кэт не дала ей закончить вопрос.

– Угадала. Он.

– Ха-ха! – слишком громко рассмеялась Клавер. – Ну, ты храбрая. Скажи-ка, ты грудью сыночка кормила? Спрашиваю, потому что слышала, будто во Франции мамочки совсем от грудного вскармливания отказались. И очень жаль, между прочим. Одна моя подружка из родительской группы…

– Замечательно! – сказала Кэт и похлопала Клавер по спине. – Рада тебя видеть. Собираешься уходить? Погода сегодня не ахти, да? Ну, пока.

Клавер стала отступать внутрь туалета, бормоча что-то насчет игровых приставок, когда из кухни вышла миссис Лэнг.

– Ой, приветик еще раз, дорогуша. А я как раз сказала Джеральду, что надо бы выспросить у Кэт, есть ли…

У Кэт кончились силы.

– Спасибо! – выпалила она. – Извините, мне нужно выйти из дома. Бабушка дала поручение.

Она залпом выпила вино из бокала, стоявшего на буфете в прихожей, открыла дверь и выбежала на улицу.

Дождь все еще шел, легкая дымка тумана, что поднималась от лужайки, смешивалась со светом из окон и порождала мерцающее сияние. Кэт торопливо прошла вокруг террасы, мимо гостиной и силуэтов гостей, обрамленных окнами, словно рамами картин. Эти фигуры в окнах походили на иллюстрации в детской книжке. Кэт остановилась и обвела взглядом окрестности. Темная, непроглядная ночь. Пелена дождя спрятала луну и звезды.

«Ты храбрая».

Кэт повернула за угол дома, имевшего форму буквы «Г», и пожалела о том, что впервые за много лет у нее нет при себе сигареты.

– Эй, кто тут? – неожиданно спросили негромко.

Кэт вздрогнула и прижала ладони к губам.

– Это Кэт. А вы кто?

– Кэт… Это Джо.

Из темноты возник Джо Торн, и Кэт опустила руки.

– О, слава богу. – Чувство облегчения, выпивка и адреналин вызвали у Кэт чуть ли не экстаз от радости при встрече с ним. – А что вы тут делаете?

Джо негромко топнул ногой по мшистой земле.

– Захотелось подышать свежим воздухом. Надеюсь, ничего страшного не случится, если я сделаю перерыв на пару минут. Тем более вечеринка постепенно рассасывается.

Кэт подошла и встала рядом с ним под козырьком на заднем крыльце.

– Наверное, вы устали.

Джо кивнул.

– Да. Но вечер был хороший. Мне хотелось, чтобы ваша бабушка осталась довольна.

– Я точно знаю, что она довольна.

Повисла неловкая пауза. Струи дождя негромко стучали по камням террасы.

– Люк в полном восторге от «Человеткина», – сказала Кэт. – И… я посмотрела «Груффало» в интернете. Похоже, я – единственный человек, ни разу не слыхавший об этой книжке. Стыдобища.

– Может, эта книга запрещена во Франции? Скажем, из-за конкуренции. Наверное, у французов есть какой-то свой Груффало.

– Наверняка есть. Знаете, порой мне чего-то не хватает, когда я с Люком. Мы с ним читаем каждый вечер, и ему это нравится, но мы не… – Она опустила глаза. – Ну да ладно. Жизнь там у нас довольно странная. Вот почему так здорово быть здесь. Со всеми.

Джо скрестил руки на груди.

– Верно.

Кэт украдкой посмотрела на него. Он всегда выглядел серьезным и усталым.

– Наверное, вы так представляете себе ад, да?

– Вовсе нет. – Джо оглянулся на дверь. – Полагаю, семейные праздники у меня вызывают…

Он не договорил.

– Вам нравится «Игра престолов»? – неожиданно для самой себя спросила Кэт.

– Откуда вы знаете?

– Заметила DVD у вас в пакете вчера, на кухне.

– Только не говорите, что «Игра престолов» напоминает вашу семью. – Джо с притворной тревогой огляделся по сторонам. – Винтерфелл. Винтерфолд. А вы… Старки? Или Ланнистеры? О нет, только не будьте Ланнистерами.

Кэт прижала ладонь к губам и тихонько рассмеялась.

– Вы шутите!.. Я лишь хотела сказать, что вам почти наверняка приходится это все как бы подсаливать, что ли. Семейные сборища. А иначе… перебор.

Джо кивнул.

– Да. В общем, если забыть об «Игре престолов», семейные праздники вроде сегодняшнего вызывают у меня… печаль.

Кэт попыталась ему помочь.

– Тоскуете по дому?

Джо рассмеялся.

– Затоскуешь тут! Мать шлет мне эсэмэски каждые пятнадцать минут. «Ты знаешь, что Ди Марден женился?», «Ты слышал, что Стива и его кроликов показали в «Look North»[89]?»… Нет, дело в моем сыне. – Он резко сменил тон. – Вот по нему я тоскую.

– Понимаю. Его зовут Джейми, да?

– Да.

– А где он живет?

– В Йорке, со своей мамой. Это вы так тактично поинтересовались моим семейным статусом?

– У меня самой такой опыт… А когда вы разошлись? – Кэт помолчала. – Простите. Я задаю лишние вопросы. Вы не обязаны отвечать.

Джо потер руки. Кэт заметила длинный свежий шрам на его левой кисти.

– Ничего. Ему был годик. Совсем крошка. – Джо вдруг резко запрокинул голову и решительно произнес: – У нее теперь другой. Хороший парень. Он может дать Джейми все, что нужно.

– Но вы по-прежнему его отец.

– Конечно. Только… имеет ли это значение?

– Имеет. – Кэт шагнула в сторону, отступив в самый темный угол крыльца. – Он – ваша семья.

«А моя мама – это моя мама, – хотелось ей сказать, – и часть меня будет всегда любить ее», – но не могла произнести этих слов. Она провела руками по груди, пытаясь себя успокоить.

– Кровь не подменишь, – наконец удалось промолвить Кэт. – Он ваш сын, и не важно, что вы редко видитесь. Даже если вы далеко, вы всегда можете вернуться домой.

– В смысле, как вернулись вы.

– Да, как я. Хотя и не сразу.

Джо негромко произнес:

– Вы молодец.

Кэт топнула ногой и отошла еще дальше в темноту. «Не надо со мной любезничать», – сердито подумала она.

– Разговор не обо мне. Я одна. Я не знаю своей матери, да и отца толком не знаю. У меня нет братьев и сестер. Я свыклась с этим и живу.

Кэт хотелось отмахнуться от него, как она отмахнулась от миссис Лэнг, но Джо вдруг просто, искренне проговорил:

– Нелегко вам пришлось, да?

И его голос был таким добрым, что глаза Кэт заволокло слезами.

– Ничего. Так уж сложилось. – Она сглотнула подступивший к горлу ком. – Ладно, хватит обо мне. Может быть, ей без вас лучше.

– Кому?

– Вашей бывшей.

– Не сомневаюсь, – кивнул Джо, мрачно усмехнувшись.

– Нет, я не то хотела сказать, – виновато пробормотала Кэт.

– Я понимаю, что вы хотели сказать. И это правда.

– Я хотела сказать, что вы не подходили друг другу. И не имело смысла делать друг друга несчастными.

– Да, мы делали друг друга несчастными. Но я должен был отбросить все в сторону и мириться с этим ради Джейми. Он заслуживает того, чтобы с ним были оба родителя, которые… Понимаете, о чем я?

– Нет, – сказала Кэт, покачав головой. – Нет, нет. Не так. Ни за что на свете мне не было бы хорошо, если бы я осталась с отцом Люка. Ни для меня ничего хорошего не было бы, ни для Люка.

В это самое мгновение чувство вины, терзавшее ее все эти годы, спало с плеч и улетело во тьму ночи.

– Все же неправильно жить в одиночку. – Джо повернулся к Кэт лицом. – Думаешь, что у тебя все в порядке, – и вдруг осознаешь, насколько сильно погряз в самом себе. Сидишь, размышляешь о всяком, что на самом деле совершенно не важно…

– Вам бы не стоило предаваться таким мыслям, Джо. Смысла нет.

– Да я особо и не предаюсь. Только по вечерам. Если не работаю. Я думаю о Джейми. Раньше я перед сном всегда ему что-нибудь читал. Джемма читать не любила. А я ему долго читал одну и ту же книжку. Он меня просил. «Как кролик убегал»[90]. Готов об заклад побиться – про нее вы тоже не слышали.

Кэт покачала головой:

– Не слышала.

– Хотелось бы посмотреть, что за книжки во Франции. «Как кролик убегал» – великолепное чтение. – Его негромкий голос тепло звучал в темноте. – Знаете, про кролика, который…

– Который убегает?

– Нет. Он основывает инвестиционный банк. Потом, конечно, убегает.

Джо улыбнулся, и Кэт отметила, как сильно улыбка меняет его лицо.

– Значит, этот кролик…

– Терпеть не могу такие истории, – сказала Кэт. – Я от нее заплачу?

– Может быть. Я плачу. Каждый раз.

– Почему?

– Потому что кролик то и дело говорит: «Я убегу и превращусь в рыбку». А его мама-крольчиха говорит: «Если ты превратишься в рыбку, я превращусь в рыбака и поймаю тебя, потому что ты мой маленький крольчонок». Тогда он говорит: «Если ты превратишься в рыбака, я превращусь в высокую-превысокую скалу», и тогда его мама говорит, что станет альпинистом и заберется на эту высокую-превысокую скалу… Ну, в общем, ясно, в чем там смысл. Куда бы ни пожелал убежать кролик, мама говорит ему: «Я всегда найду тебя!»

– Понятно, – сказала Кэт, изумленная тем, как скоро она могла расплакаться. Она сглотнула сдавивший горло ком и сдавленно рассмеялась. – Какая глупость.

– Ну да, глупость, – кивнул Джо. – Но я все равно всякий раз плачу. Эта книжка доводит меня до слез, потому что… Он ведь мой мальчик, согласны? И он должен порой нуждаться во мне, когда ему страшно, или когда кто-то с ним жесток, а меня нет рядом, потому что я ушел от него. Понимаете, я считал, что так будет правильно, что надо дать его маме и ее другу свободу, а самому начать новую жизнь, а теперь думаю… какого черта я здесь делаю?

– О, Джо. Не говорите так.

Он опустил глаза.

– Когда только и хочешь, что радовать людей, готовя для них вкусную еду, и стараться быть хорошим человеком.

– А я привыкла к одиночеству, – резко проговорила Кэт.

– Понятно, – сказал Джо.

Кэт рассмеялась.

– Вы разочарованы?

Джо резко повернул к ней голову.

– Я…

Смутившись от собственной дерзости, Кэт покраснела.

– Я не… Я ничего такого не имела в виду. Простите.

Джо шагнул вперед, и на лицо Кэт легла его тень.

– Слушайте, мне пора идти, – сказала она.

– Конечно. Кэт?

Он стоял лицом к ней.

– Да.

– Хорошо, что мы все прояснили. Я ужасно виноват перед вами. И я очень рад, что вы меня… не ненавидите.

– Вас? – Она вдруг ощутила, что в голове у нее чисто и ясно, как не бывало много месяцев. – С какой стати мне вас ненавидеть?

– Из-за… ну, из-за истории с машиной… Ладно, достаточно, – произнес он еле слышно.

Их разделяло всего несколько дюймов.

– Я простила вас за это, – сказала Кэт, глядя на Джо в упор, и взяла его за руку. – Честно.

– Не надо, – прошептал Джо, но не шевельнулся. – Пожалуйста…

Кэт чувствовала его пальцы, сжимающие ее руку. Такой милый и до странности старомодный жест. Они долго простояли так, прижавшись друг к другу, дрожа от холода и сплетя теплые руки.

– А я попробую…

Кэт зажмурилась, потянулась к Джо и поцеловала его.

Ее щеки уколола щетина. Джо прижал ее к стене дома, а она отчаянно прильнула к нему, ощущая его вес, его вкус, слыша его тяжелое дыхание…

И вдруг он резко отступил и покачал головой.

– Прости меня… Нет.

Кэт рассмеялась. Ее губы еще хранили вкус его губ. Она чувствовала себя пьяной и смелой.

– Что?

– Нет. – Джо снова покачал головой. – Не надо.

Он смотрел на нее так, словно она была призраком.

– Отлично, – процедила Кэт сквозь зубы. – В чем проблема?

– Я… я не должен был этого делать. Вот и все.

Кэт начала очень быстро трезветь.

– У тебя кто-то есть?

– Нет, – ответил Джо. – То есть да. Я не знаю…

– Что это значит, черт побери?

Джо прижал кончики пальцев к губам, часто дыша.

– Это значит, что я не должен был целовать тебя.

– Это я тебя поцеловала. Потому что хотела.

– И я хотел. Но нельзя.

Кэт прижала руку к стене дома, чтобы устоять на ногах.

– Карен… – произнесла она, внезапно все осознав. В то же мгновение выпитое шампанское дало о себе знать кислотой в желудке. – Ты спишь с Карен. Люси мне говорила… Когда я вас увидела вдвоем в пабе, я сразу подумала… – Она не договорила. – О боже. О черт. Ну конечно!

Джо потянулся к ее руке.

– Кэт, все очень сложно…

Она отшатнулась от него.

– Ничего себе! Да ты настоящий змей-искуситель! Сегодня вечером ты здесь, подаешь нам шампанское, болтаешь со мной про детские книжки, подлизываешься к моим бабушке с дедушкой. «О, Джо такой чудесный!» А сам… спишь с Карен? – прошипела она. – Дрянь ты такая. Мой дядя… моя кузина… Убирайся отсюда! Пошелпрочь!

– Хотел бы. – Джо покачал головой. – Но не могу. Пока не могу.

– Вряд ли по тебе тут будут скучать.

– Я ищу выход, – тихо проговорил Джо. – Честное слово. Послушай…

– О господи! – Кэт утерла губы рукавом платья. – Какая же я дура. Поверить не могу.

– Конечно, нельзя было. Но ты не представляешь, как сильно мне хотелось поцеловать тебя.

Кэт чувствовала, как горят глаза от невыплаканных слез. Она отвернулась.

– Я пойду в дом. И больше не смей ко мне…

– Тс-с…

Джо схватил ее за руку и повернулся к саду, насторожившись, словно зверь, учуявший запах опасности.

– Нечего тут командовать… – начала было Кэт.

Рука Джо крепче сжала ее руку, а она проследила за его взглядом.

На выложенной плиткой дорожке между клумбой с маргаритками и овощной грядкой появилась фигура женщины, бесшумно и быстро шагающей под дождем. Кэт и Джо инстинктивно попятились к стене. Дождь усилился, разглядеть незнакомку было невозможно до тех пор, пока она не обошла край грядки.

– До завтра, милая Дейзи, – еле слышно произнесла она, повернувшись лицом к темному лесу, и послала воздушный поцелуй в ночь.

Кэт затаила дыхание и помимо воли вновь потянулась к руке Джо – теплой и сильной. Отдернула руку она только тогда, когда Марта устремила взгляд почти прямо на них и ее глаза сверкнули в темноте. А потом Марта повернула к парадному входу в дом и скрылась из глаз.

Дейзи

Август 2008

Не надо было мне возвращаться.

Я и не догадывалась, как будет больно.

Ну не получается из меня такой человек… Какой человек, кстати говоря? А сестричка, которая бросает конфетти и радуется за своего брата. Вот такой человек.

В общем, Билл снова женится; мы стоим вокруг и выглядим счастливыми. Если честно, мне все это кажется дикой ерундой. Я всегда считала, что он либо гей, либо из таких холостяков… ну, знаете, их порой описывают в детективных романах. Вот наш старый викарий был из таких. «Просто я не из тех, кто женится» – так они о себе говорят.

А я, пожалуй, не из тех, кто выходит замуж. И всякий раз, стоило мне глянуть на Билла и на эту крысоподобную девицу, которая вцепилась в него цепкими красными лапками, мне хотелось расхохотаться. Как же это глупо – люди роются в мусоре, чтобы найти себе пропитание, дети тысячами умирают от укусов насекомых, женщин каждый день насилуют и убивают, и никто и глазом не моргнет, а тут на тебе – солнечный день, и все такие чистенькие, в ратуше… Благостные и респектабельные. И дочка моя тут. Каждый улыбается и говорит: «Привет, как поживаете?», словно мы все здесь дальние родственники на семейном сборище.

Она совсем на меня не похожа. И хорошо. Она и на отца не похожа. Тоже хорошо – Джайлс был хлюпиком. Она похожа на маму, вот и славно. Мама стареет. У Левши распухло колено, он едва ходит, и вид у него подавленный. Билл наконец достиг среднего возраста, к чему он, похоже, рьяно стремился с самого детства. Флоренс… О боже, Флоренс в точности та же самая, но при этом хихикает и нарядилась в цветастое платье от Лоры Эшли, и все было бы замечательно, если бы не выглядело так нелепо. Похоже, она таки уговорила какого-то идиота ее трахнуть, потому что скалится от уха до уха.

Господи, ненавижу Бат! Ненавижу быть дома и снова ходить по этим дорожкам. Не такой я человек. В Керале я другая, совсем другая. Я встаю утром и знаю, что делать, и никто не пялится на меня, никто не вынюхивает запах прошедших лет, разочарований и страха – а именно так меня обнюхивают здесь. Постоянно твержу себе, что скоро вернусь в Кералу, надо лишь немного подождать. А потом вдруг вспоминаю, что я натворила и что вернуться туда я не могу.

Какая же я дура, какая треклятая дура! Сколько я всего хотела – намного больше, чем имела. Дом покрасивее, одежду пошикарнее, денег на машину. Ну хоть чуточку радостей для себя! И вокруг говорили, что я всего этого заслуживаю. А если честно – вот совсем-совсем честно? Столько для них сделала – конечно, заслужила! Но я слишком доверчива. Я связалась с плохими людьми, и они меня предали, понимаете? За последние несколько месяцев я потеряла все и теперь ни на что не гожусь.

Кэтрин очень худенькая. У нее синяки под глазами, и она так стеснительно улыбается, словно не знает, позволено ей радоваться чему-то или нет. Недавно она сошлась со своим бойфрендом и работает в парижском журнале мод. Я удивлена – мне она казалась одиночкой. Не могу ее раскусить. И никогда не могла. «По-моему, мода – совершенно не ее дело», – сказала я маме, а она мне ответила: «Ужасная ирония судьбы, Дейзи. Детка, неужели ты не понимаешь, почему она занялась этой работой?»

«Детка». Конечно, не понимаю, потому что не понимаю ничего.

Если бы я только могла получить какую-то помощь, хоть что-нибудь, что успокоило бы меня, чтобы все вновь стало далеким и туманным. Такое впечатление, что находишься в помещении, где полным-полно людей, которые тебя вроде как любят. Мне ненавистна даже мысль о том, что они считают, будто имеют на меня какое-то право. Если честно, то я жутко устала. Просто ужасно устала от всего. Хотя вряд ли кто-то это понимает. Не надо мне было возвращаться.

Когда Карен бросила свой свадебный букет – жуткие, будто пластиковые, герберы, – его поймала Люси и принялась прыгать, словно жирный щенок. Кругом смеялись и хлопали в ладоши, Карен поцеловала Люси, а на ступенях ратуши уже ждала другая толпа идиотов, сопровождавших очередную парочку, решившую связать себя брачными узами. И я подумала тогда, что лучше мне уйти. Я ушла и встала около входа в спортивный магазин напротив. Сопляки-хулиганы, околачивающиеся у полок с кроссовками, все как один повернулись, когда мои родственнички начали громко приветствовать новобрачных. А я стояла там, в красивом платье, наполовину в мире света, конфетти и улыбочек, наполовину в нормальном мире – сером, тоскливом и скучном. Фотограф выстроил все семейство, крича: «Только близкие родственники, пожалуйста!»

Ну вот они, во всей красе. Улыбаются, что-то бормочут.

И никто не стал искать меня, никто не спросил: «А где Дейзи?»

Вот тут-то я и поняла, что, если я уйду, никто не заметит. Я стояла в магазине у полок с кроссовками, смотрела на счастливое семейство, и мне жутко хотелось их поколотить, чтобы они хоть немножко ощутили, как мне больно, чтобы они себя возненавидели так, как себя ненавижу я. А больше всего мне хотелось совсем ничего не чувствовать. И понять, что все кончено.


Суббота, 24 ноября 2012

Ровно в час после полудня на следующий день после вечеринки Марта встала в дверном проеме гостиной и позвонила в гонг.

– Прошу всех к столу, – объявила она с широким жестом, повернулась и прошла через кухню, а все остальные Винтеры молча последовали за ней. Кэт шла последней. Положив руку на плечо Люка, она бережно подтолкнула его вперед, повернула голову и поймала на себе пристальный взгляд Джо, который в это время машинально протирал полотенцем металлическую миску.

Усталый, затуманенный легким похмельем мозг Кэт, можно сказать, поскрипывал на оборотах. Ей вдруг жгуче захотелось отгородиться от всех закрытой дверью. Вот сейчас семейство аккуратно рассядется за длинным дубовым столом, и будут стулья скрести ножками по полу, и начнутся еле слышные бормотания, и на лицах застынет тихая паника. Все понимали, что вот-вот что-то произойдет, что-то грянет, как смерч на равнине. А ведь где-то у кого-то была милая, обычная суббота – поход по магазинам или игры в саду с детьми в этот не по сезону золотистый день.

Тяжелые хрустальные фужеры искрились в лучах осеннего солнца, а нетронутое шампанское в них сияло, словно мед в банке. Плотные, белоснежные льняные салфетки, сверкающее столовое серебро, старинный обеденный сервиз от «Веджвуд», купленный после первого гонорара Дэвида за комикс с Уилбуром. В рисунке на тарелках – бело-синий ободок, а в центре сочетание желтого с кораллово-красным – было что-то китайское. Но теперь краски потускнели, приобрели пастельные тона, а фарфор испещрили сотни тоненьких линий – результат многолетних семейных трапез. Эти тарелки повидали немало рождественской гусятины, печеного картофеля в Ночь фейерверков, жареной курятины в дни рождения и рыбных пирогов по пятницам.

Кэт обратила внимание на большую зеленую вазу с ветками акокантеры посреди стола. Желтые цветы смотрелись бликами солнца на фоне темных дубовых панелей. Марта села во главе стола, лицом к двери кухни, Левша занял место напротив нее и уставился на свою тарелку. Билл обводил комнату равнодушным взглядом. Флоренс словно пребывала в собственном мире: намазывала масло на хлеб, наливала в бокал воду, но под глазами у нее залегли темные круги. Люси вела себя тихо, с испуганным видом ломала хлеб на кусочки. Рядом с Левшой сидела Карен. Кэт подумала: какая она красивая без косметики! Разительное отличие от обычной внешности Карен – коралловая губная помада, «квадратные» деловые костюмы, решительная манера поведения. Она то и дело проводила тонкими пальцами по щекам, оставляя красные отметины на бледной коже. Карен вздрогнула, когда Марта встала. Кэт обернулась и увидела Джо на пороге кухни.

Марта постучала кончиком пальца по своему фужеру.

– Люк, – сказала она и выдержала паузу. – Джо отведет тебя в гостиную. Он испек особый пирог и приготовил тебе чипсы. Пока мы обедаем, можешь посмотреть «Рататуй».

Люк посмотрел на мать, изумленный тем, что ему достается такое роскошное угощение. Кэт кивнула, улыбнулась и поцеловала его темные волосы, а малыш побежал мимо нее и торопливо взял Джо за руку.

Скользящие двери столовой закрылись. Кэт услышала, как Люк что-то тараторит, обращаясь к Джо, как удаляется звук их шагов по старым плиткам на полу кухни. А потом все стихло.

– Чуть погодя мы приступим к еде. – Марта указала на огромное блюдо с говядиной на ребрах и чаши с овощами, стоящие на буфете. Опершись обеими руками о стол, она наклонилась вперед и обвела всех взглядом из-под челки. – Как вы знаете, я должна вам кое-что сообщить. Вот почему я задумала эту… этот день рождения. – Ее губы дрогнули. – День рождения особенный, как видите. И настало время сказать вам правду.

– Нет!

Все вздрогнули от звука голоса Дэвида с противоположного края стола.

– Я не хочу. – У него под подбородком затрепетала складка кожи, губы нервно задергались; он стал кусать их и щеки изнутри. Осунувшийся, побледневший. – Я передумал.

Марта торопливо встала, пошла к мужу и по пути едва заметно сжала плечо Карен. Карен от испуга побледнела.

– Любовь моя, – шепнула Марта на ухо Дэвиду, – нельзя так. Все зашло слишком далеко.

Надтреснутым голосом Дэвид произнес:

– Не хочу, чтобы ты оказалась под огнем. Это я должен сделать, а не ты, Эм.

– Нет, это должна сделать я, – тихо ответила Марта. – Я. – Она взяла Дэвида за руку. – Мои дорогие. Я всегда хотела только одного – чтобы у вас был дом. – Она обвела взглядом сидевших за столом. – Но дело в том, что я потерпела фиаско.

– Глупости, ма, – четко выговорил Билл.

Карен почувствовала, как у нее сжалось сердце.

– Разве? – Марта улыбнулась ему. – Мой милый мальчик, только ты тут и остался. – Она подняла руку, предупреждая возражения. – Я хочу, чтобы все вы кое-что поняли. Поняли, почему я сделала то, что сделала. Я так долго пыталась добиться, чтобы все было идеально… Вы знаете: во время войны меня эвакуировали. Я оказалась в семье, очень похожей на нашу. В доме, – с улыбкой проговорила она, – очень похожем на этот. А до того я жила в Бермондси с отцом, которого никогда не бывало дома, и мамой, которая силилась поднять нас на ноги. У меня не было обуви, я недоедала, страдала от вшей и рахита… В общем, плохого у меня было больше, чем хорошего.

– Марта, – Дэвид посмотрел на нее. – Не надо, любимая.

– А потом я встретила Дэвида, и он сделал так, что все на свете показалось возможно. – Она посмотрела на мужа. – Именно так. Мы с ним оба вышли из серых, тусклых миров – и вдруг возникли живопись, и музыка, и поэзия – то, с чем я раньше никогда не встречалась. Не было оперы, которую я бы не слушала, ни одного стихотворения, которое я бы не смогла прочесть наизусть. Я все схватывала на лету, моментально впитывала. А когда мы поженились… что ж, я отказалась от идеи стать художницей. Пожалуй, я сяду. Трудновато мне стоять.

Марта вернулась к своему месту, пройдя через всю столовую.

– В то время женщины и думать не должны были о том, чтобы иметь и то, и другое. И любимую работу, и желанную семью. А жаль, потому что мне очень нравилось рисовать. – Она опустилась на стул и пару секунд молча смотрела на букет из веток акокантеры. – Очень нравилось. Но потом случилось то, что случилось. Вы были такие маленькие, вы все так нуждались во мне. Особенно ты, Фло.

Флоренс наклонилась к столу и пытливо посмотрела на мать.

– Почему я? – резко вопросила она.

Люси заметила, как изменилось ее лицо, – в чертах Флоренс возникло нечто такое, чего прежде Люси никогда не замечала. «Что она знает?»

– Ты стала сюрпризом для меня, – ответила Марта. – Чудесным сюрпризом. Но я о другом. Убрав с глаз долой мольберт и сотни кистей, которые собрала за годы, я дала себе слово, что вместо картин создам идеальную семью. Ведь именно этого хотят все, правда? Хотят построить дом и потом на ночь поднимать крепостной мост, чтобы детям нечего было бояться.

Карен приглушенно всхлипнула и прижала пальцы к губам. Люси зажмурилась и обхватила себя руками.

Марта устремила взгляд на сад за окнами. Спокойный, тихий взгляд. Она говорила так, словно выучила текст наизусть.

– Думаю, мы хорошо вас воспитали. Думаю, мы дали вам все. Мы старались беречь вас, предоставить вам возможность выйти в мир. Но мы так сильно старались для вас, что, видимо, в какой-то момент что-то на этом пути пошло не так. То, что казалось мелочами, выросло, как снежный ком, и теперь этот ком нас поглощает. – Марта посмотрела на Флоренс. – Мы не были честны с вами.

Она сделала глоток шампанского, и все услышали, как шипит янтарная жидкость в бокале.

– Все начинается с Дейзи. И на ней заканчивается. Я даже не знаю, как об этом сказать. – Марта коротко рассмеялась и повертела кольца на пальцах. – Странно… столько лет планировала, обдумывала…

– Мама, – хрипло выговорил Билл, – где Дейзи?

Марта и Дэвид переглянулись.

– Она здесь, – ответила Марта после довольно долгой паузы. – Дейзи здесь.

На этот раз пауза получилась долгой и мучительной.

– О чем ты? – через несколько секунд спросила Кэт. – Она… здесь? Где… где она?

Марта в отчаянии устремила взгляд на внучку.

– Милая моя, мне так жаль…

– Где она? – еще раз спросила Кэт.

Марта перевела взгляд на залитый солнцем сад и произнесла чистым, спокойным голосом:

– Я похоронила ее в клумбе с маргаритками. Мы вместе сажали там маргаритки, когда она была маленькая, и она очень любила эту клумбу. Уилбура мы тоже там похоронили. И я подумала, что она хотела бы лежать там.

– Похоронила? – выпалила Флоренс дрожащим голосом, и в это же мгновение Билл произнес:

– Она умерла? Она… Дейзи…

– О нет, – услышала свой собственный голос Люси. – Бабуля, нет…

Но Марта сказала:

– Она убила себя. Здесь. Несколько лет назад.

– Не верю, – пробормотала Карен.

Билл уронил нож на тарелку, и тарелка треснула.

– Она не хотела, чтобы об этом узнали. Она хотела исчезнуть, понимаете? Постепенно растаять, чтобы у всех вас возникла мысль… что ее больше нет.

– Что? – Флоренс покачала головой. – Ма, ты ей помогла?

Она сжала и разжала пальцы и опустила руки на крышку старого дубового стола. А потом потянулась к отцу и сжала его руку.

Но Дэвид словно не почувствовал этого. Он сидел и смотрел в одну точку. Крупная слеза скатилась по его щеке ровной серебристой линией.

Кэт застыла, не в силах произнести ни слова. Марта хотела взять ее за руку, однако Кэт откинулась на спинку стула, сцепив пальцы. Она смотрела на сад, в сторону клумбы с маргаритками.

Марта сказала:

– Я вернула все деньги. Мы возместили ущерб. И еще. У меня есть все отчеты о ее работе. Дейзи… она сделала кое-что хорошее. Она не была… – Гладкое спокойное лицо Марты покрылось сетью морщин. – Она не была плохим человеком. Она очень старалась.

Потом Марта откинулась на спинку стула, и ее руки с разбухшими венами сжали скатерть. Она обвела взглядом мужа и детей и, словно бы сама этому удивившись, расплакалась.

Марта

Август 2008

Марта осознала, насколько плохи дела, когда было уже слишком поздно.

На следующий день после свадьбы Билла и Карен Дейзи сказала, что ей нездоровится. С утра Дэвид уехал на такси – его ожидала операция на колене, которую долго откладывали. Это стало первым шагом возврата к обычной жизни после на редкость натянутого свадебного дня.

– Не позволяй ей манипулировать тобой, – сказал Дэвид Марте, когда она помогала ему сесть в машину. – До завтра.

Марта поцеловала мужа.

– Не позволю. Да она этим больше и не занимается. Честное слово.

Дэвид вздохнул и улыбнулся.

– Ты всегда позволяешь ей играть тобой, милая. Не надо. Будь Мартой. Будь сильной.

Марта понесла Дейзи чашку чая – наверх, в ее прежнюю спальню, в которой потом жила Кэт. Кэт с утра уехала в Париж, к своей новой жизни, и комната вернулась к Дейзи. Марта невольно подслушала их прощальный разговор. «Рада была повидаться с тобой, Кэтрин. Будешь в Индии, приезжай ко мне погостить!» – сказала Дейзи, а Кэт, на пути к машине, в которой ее ждала Флоренс, чтобы довезти до Лондона, обернулась. «Вот это да. – Она шагнула к матери, и у Марты душа ушла в пятки. – Можно будет у тебя остановиться, да? И что, мы там на слонах покатаемся?»

Дейзи озадаченно посмотрела на дочь; на ее лице играла ленивая полуулыбка. А Кэт, зардевшись от гнева, покачала головой. «Я шучу. – Ее лицо исказилось от злости. – Не поеду я в Индию, чтобы повидаться с тобой. А больше ты ничего не хочешь мне сказать? Ты ни разу не спросила, как у меня дела, как я живу… Тебе все равно? – Она пожала хрупкими плечами. – Ну и ладно. Прощай, Дейзи. – Она посмотрела на дом, обвитый глицинией, похожей на свадебные гирлянды. – Прощай, дом».

У Марты сложилось впечатление, что внучка прощается со всеми и навсегда, и ей стало тревожно за Кэт. Впоследствии это мгновение выветрилось из ее памяти. Редкая промашка. Ведь Марта гордилась тем, что всегда знала, когда она нужна любому из своих детей.


– Ты – единственная в семье, кого мне не хотелось убить, – призналась Дейзи матери после отъезда Кэт.

Она сидела в постели с чашкой чая. Марта присела рядом.

– Порой ты говоришь глупости, – осторожно произнесла Марта.

С самого рождения Дейзи никогда не плакала. Помяукала, появившись на свет, – и все. В больнице сначала подумали, что ребенок чем-то болен. А Марта понимала, что это не так. Просто девочка была спокойной и принимала все окружающее. Она смотрела на Марту, и ее глаза напоминали лужицы разлитой ртути. В отличие от Билла, Дейзи всегда выглядела спокойной, и нельзя было догадаться, что может с ней произойти и что стало причиной того или иного поступка. Как-то раз летом, в Дорсете, после того как Дейзи пнула ногой песчаный замок, который Билл старательно возводил на берегу несколько часов подряд, Билл, ребенок по натуре добрый и мягкий, очень сильно ударил Дейзи. Отвесил ей пощечину. Конечно, Марта и Дэвид его за это наказали, но не слишком сурово. Дейзи разрушила замок нарочно, всего лишь потому, что проходивший мимо мужчина похвалил творение Билла – восхитился четырьмя башнями и зубчатыми стенами. А Билл – редкий случай для него – искупался в лучах славы, и ему это понравилось. После той пощечины Билл был отправлен спать без ужина. Марта до конца лета не находила себе места. Почему Дейзи так поступила? Марта прекрасно знала, что Дейзи не похожа на Билла, который, чуть что, плакал навзрыд, и на Флоренс, любительницу устраивать истерики. Дейзи могла молча посидеть на месте и уйти, и ты ни за что не догадался бы, что происходит в ее голове, за глазами цвета мха.

Поначалу над ее поведением подшучивали: «Дейзи? О, она либо нас убьет, либо станет королевой» – так говорил Дэвид. Однако некоторые мелочи, которые замечала в своей дочери Марта, со временем начали обретать смысл. И чем больше смысла они обретали, тем сильнее Дейзи пугала мать. Вспомнить хотя бы, как Флоренс оказалась минут на десять в своей комнате наедине с осиным гнездом, притом что дверь была закрыта слишком плотно – должно быть, рассохлась за лето. А Дэвид что-то пилил циркулярной пилой, поэтому никто не слышал криков девочки. Потом у Флоренс была истерика, и она говорила про Дейзи безумные вещи. Наверняка лгала!.. Частые странные происшествия, после которых на руках у Флоренс оставались синяки и порезы. Ярмарка герлскаутов, когда все собранные деньги пропали. А четыре месяца спустя Дейзи исключили из школы за курение травки. Марта до сих пор думала, что только она одна и догадалась связать между собой первое и второе. Потому что она уже знала: Дейзи всегда берет тайм-аут. Перед самым Рождеством в том году, когда случилось происшествие с песчаным замком, Билл поскользнулся в ванной, наступив на пролитое на полу масло «Johnson’s Baby», и сломал лодыжку.

Тогда-то Марта и осознала, что боится поднимать эту тему с Дэвидом. Боится того, что он может подтвердить ее худшие опасения. Каждое утро, когда Винтеры садились завтракать с овсянкой или тостами, Флоренс негромко распевала латинские глаголы, болтала ногами, затянутыми в чулки, и всем весело рассказывала, какие у нее сегодня уроки в школе. Сидя рядом с отцом и что-то рисуя на листке, Билл спокойно объяснял основные задачи последнего полета «Аполлона». Марта внимательно наблюдала за Дейзи, которая молча аккуратно ела, смотрела и слушала, но мыслей своих не выдавала. Черная дыра в сердце семейства. Потом, убрав со стола после завтрака, Марта отгоняла мрачные раздумья и смеялась над своими выдумками. Глупости!

Она так хорошо знала Дейзи, потому что увидела малышку буквально через несколько секунд после появления на свет, когда ее принесли. Тогда у нее на лице было то самое выражение, как сейчас, сорок семь лет спустя. Спокойная, как Марта, – все говорили, что она похожа на Марту, но, кроме спокойствия, было в ней что-то еще. «Сдержанная клиентка, – пошутила медсестра в роддоме, глядя на младенца. – Впервые вижу ребенка, который не плачет».


– Что случилось, детка? – спросила Марта у Дейзи.

Приближалось время ланча. Марта гадала, спустится дочь к ним или останется у себя.

– Мне нужно с тобой поговорить кое о чем, – сказала Дейзи, вертя в пальцах бахрому цвета бланманже на краю старого вытертого покрывала. – И тебе это не понравится.

Марта едва заметно сдвинула плечи.

– Говори.

– Ты заметила, что в последнее время я не слишком весела, верно?

– Заметила, – кивнула Марта. – Что случилось? Что-то случилось, я вижу.

Дейзи убрала пряди волос с лица. Под глазами у нее темнели круги.

– Долго говорить не могу.

– Почему?

Дейзи сглотнула слюну.

– Просто не могу. – Она накрыла рукой руку матери. – Послушай. В прошлом месяце меня уволили. Я вернулась навсегда.

– Уволили? – Марта была потрясена. – Милая, почему?

Дейзи потерла кулаками глаза.

– Длинная история. Я украла деньги. Ну, то есть так сказали. Так скажут, если спросить. Хотя это неправда, я просто понемножку брала взаймы. Только я одна знала, где там что. Понимаешь? – Она ущипнула кончик носа. – Но – да, деньги были потрачены на наркотики. На наркотики, да.

Марта сидела неподвижно. Она не знала, как реагировать.

– Это все?

Дейзи кивнула.

– Я опять все испортила. Очень жаль, потому что Индия – это единственное, что мне удалось сделать за всю жизнь. Ты понимаешь. – Ее голос звучал почти радостно. – Ну вот… Как же мне порой хочется выдать себя за кого-то другого!

За окном проплыла туча. Дейзи посмотрела на мать. «Она стареет».

А Марта в этот момент осознала: ее дочь – женщина средних лет, а не жестокая красивая маленькая девочка. Она давным-давно миновала возраст, когда что-то можно было списать на молодость и неопытность. У Марты словно сердце пронзило стрелой. Это она сделала ее такой, разве нет?

Но сказала она то, что говорила всегда, потому что не знала, что сказать:

– Ты умная, талантливая девочка. Я горжусь тобой. Ты найдешь что-то еще, ты сможешь…

– Нет, – прервала ее Дейзи – в кои-то веки грубо и резко. – Нет. Послушай, мне нужна твоя помощь.

– Хорошо, – отозвалась Марта осторожно.

Как правило, такие разговоры шли о деньгах. Бывало и другое – например, происшествие с учителем в школе. А как-то раз пришлось забирать Дейзи из полицейского участка в Бристоле – ее задержали, когда она бродила одна по улицам после того, как на сорок восемь часов исчезла из дома. Но в последнее время обычно разговор заходил о деньгах.

– Я всю ночь не спала – думала, – сказала Дейзи.

– Конечно, милая. Ты уверена, что нельзя подать апелляцию? Вернуться и попробовать…

Дочь вновь прервала ее:

– Слишком поздно, ма. Они не хотят, чтобы я возвращалась.

– Но разве нельзя хотя бы попробовать…

– Господи! Я надеялась, что ты поймешь. Послушай, если я вернусь в Индию, меня там арестуют!

– О… – Марта на миг зажмурилась. – Понятно.

– Мне просто нужна твоя помощь. Я всю ночь не спала, все думала об этом. Можно мне парочку таблеток Левши – ну, которые в шкафчике в ванной?

Перед операцией Дэвиду прописали снотворное и обезболивающее для ноющего коленного сустава.

– Нет, Дейзи, – решительно покачала головой Марта. – Ни за что. Я сказала тебе в тот раз, что больше никогда. Они слишком сильные.

– Ладно, ладно, – буркнула Дейзи, отпила немного чая из чашки, легла на спину и закрыла глаза.

Рука Марты сжала загорелое запястье дочери. Кожа Дейзи была горячей на ощупь.

– Может быть, я засну. Спасибо, ма. Есть не хочу. Оставь меня одну.

Уже в эти минуты она показалась матери полусонной. Марта вышла, закрыла за собой дверь и немного постояла на лестничной площадке возле комнаты дочери. Она прислушивалась к тишине, надеясь, что Дейзи успокоится и заснет. Марта понимала, что свадьба и встреча с Кэт дались ее старшей дочери нелегко.

Стараясь унять набегающие слезы, она взяла корзину с бельем и принялась машинально складывать полотенца. И вдруг, неожиданно для себя самой, начала тихо напевать мелодию из «Микадо»[91] – мюзикл вчера передавали по радио в серии променадных концертов[92], когда она с дочерями и внучками наводила порядок после скромного свадебного завтрака. На взгляд Марты, свадьба получилась странной. Надо бы разобраться, что происходит и чем она могла бы помочь. Мать Карен вроде бы симпатичная; может, пригласить ее осенью на выходные? Жизнь Кэт в Париже какая-то… подозрительная, следует серьезно с внучкой поговорить. Флоренс ведет себя необычно, но, похоже, она счастлива. Явно что-то задумала…

Когда пять минут спустя Марта вошла в ванную комнату, она прислушалась – не храпит ли Дейзи. Ей очень хотелось, чтобы дочь уснула. Она даже улыбнулась своему отражению в зеркале, когда мыла руки. Возраст берет свое: вот уже Дейзи храпит…

Возникло неприятное колющее чувство. Нет, не нытье в бедре, не головные боли… Коротко вскрикнув, Марта резко открыла дверцу аптечного шкафчика – заранее зная, что там увидит. Баночка со снотворными таблетками была пуста.

Марта бросилась к двери ванной комнаты, переступая через полотенца и простыни, приготовленные для закладки в стиральную машину, зацепилась ногой за валявшуюся на полу наволочку, упала и закричала во весь голос, но вспомнила, что она в доме одна: Флоренс увезла Кэт в Лондон, а Дэвид уехал на операцию. Прихрамывая, Марта поспешила к спальне Дейзи.

Еще не успев открыть дверь, она знала, что увидит. Дейзи лежала на кровати с запрокинутой головой. Она не храпела. Глаза у нее были полуприкрыты, как в раннем детстве. Марта наклонилась к ней – сердце билось так громко, что заглушало все звуки, – и выкрикнула имя дочери. Снова и снова, несколько раз подряд. Принялась трясти ее за плечи.

И тут увидела записку. Листок бумаги с бурыми потеками от чая, исписанный аккуратным мелким почерком Дейзи.

Моя самая дорогая мамочка!

Не печалься. Когда ты пришла, я уже приняла таблетки. Я рада, что успела поговорить с тобой, прежде чем начала засыпать. Я сделала только то, что хотела сделать. И я уверена, что поступила правильно, потому что продумала все. Одна из причин, почему меня уволили из благотворительной миссии, – героин. Да, представь, героин. Один добрый парень из НПО подсадил меня на эту дрянь несколько лет назад. Трудно ожидать такого от работника благотворительной организации, правда? Надежный способ убить себя, если знаешь, с чем эту дрянь смешивать. Так что попутно я подхватила еще пару-тройку болячек.

Никаких дел у меня не осталось, да и то, что я делала, я делала плохо. Мы все знали, что я ни на что не способна. А жить тут, с вами, я не могла. Папа – насквозь фальшивый. Ненавижу его за то, что он обо всем лгал. О том, откуда он родом. Откуда взялась Флоренс. Она же его незаконнорожденный ребенок, верно? Я знаю, что она не твоя дочь. Я помню то лето. Когда ты вдруг уехала, а вернулась с ребеночком, а мы вроде как дурачки и ничего не понимаем. У него был роман на стороне, так? Он врал тебе. Я знаю, что она его дочка, он ее любит больше, чем меня и Билла, сама видишь.

Я всегда чувствовала, что мне здесь не место. Здесь?.. Я столько мест перепробовала, так далеко уехала, как только могла, а места мне все нет, нет нигде.

Я слышу, как ты поешь «Солнце, чьи лучи», и мне хочется, чтобы ты пела и пела. Ты раньше пела часто, а теперь, по-моему, тебе грустно. Спасибо за то, что ты сказала, что не дашь мне таблетки. Ведь так все намного яснее, правда?

Мамочка, можешь похоронить меня рядом с Уилбуром? В саду. Уилбур был моим другом.

Я устала. Пожалуйста, позаботься о Кэтрин, ладно? Она…

Записка обрывалась.

Марта стояла в душной жаркой спальне и смотрела на свою дочь. Руки и ноги у Дейзи стали тяжелыми, кожа на щеках обвисла. Она наконец обрела покой.

Потом Марта ушла к себе. Она сидела на краешке кровати и смотрела за окно, в сад, на аккуратные грядки с салатом, на яблони вдалеке. На клумбу с маргаритками, испещренную кротовыми норками. А потом встала и перекрестилась, хотя сама не понимала, зачем и почему и чем это ей поможет. А потом пошла в сарай и взяла лопату. «Время рождаться и время умирать, и я была при том и другом. Я люблю тебя, Дейзи; теперь ты будешь рядом со мной – близко, как никогда прежде».

Марту многому научили годы жизни в деревне во время войны. Она знала, как хоронить стариков и мертвых овец. В свое время она захоронила несколько собак Винтеров. Хэдли она хоронила сама – его пришлось усыпить после летнего праздника, когда он напал на одного из гостей. Марта трудилась весь долгий день и старалась ничего не чувствовать, а когда из Лондона вернулась Флоренс, раскрасневшаяся и радостная – явно что-то происходило, – сообщила ей, что Дейзи уехала.

– Пришел мейл из приюта насчет полученного гранта. – Сидя за кухонным столом, она маленькими глоточками пила остывший чай, и этот чай ее словно с чем-то связывал.

– То есть Дейзи просто взяла и уехала? – удивилась Флоренс. – Вот так номер! Даже не попрощалась!

– Ты же ее знаешь, – пожала плечами Марта. – Наверное, что-то срочное.

– Глупости. Просто никто на нее внимания не обращал, и ей здесь надоело. Дейзи во всей красе! – Флоренс глянула на наручные часы. – О, мне надо позвонить! – Она радостно улыбнулась. – И кое над чем поработать.

С этими словами Флоренс выпорхнула из кухни и устремилась к кабинету Дэвида. Марта проводила ее взглядом, встала и пошла следом.

– Ты такая радостная…

– Да нет, ничего такого! – ответила Флоренс, и ее губы дрогнули. Но вдруг она нахмурилась. – Хм. Yahoo Дейзи открыт.

– Что?

– Ее почта. Похоже…

Флоренс взялась за «мышку».

– Оставь! – повысила голос Марта, кое-что осознав. – Дай-ка я сама. Дейзи торопилась, вот и не закрыла почту.

Флоренс была в тот день еще больше не от мира сего, чем обычно. Она послушно встала, отошла от письменного стола и принялась что-то искать на книжных полках, напевая себе под нос.

– Почему ты это поешь? – спросила Марта, сев к компьютеру и глядя на экран. Нужно просто выйти из почты Дейзи, и больше она никогда сюда не вернется. Вот так…

– Что пою?

– «Солнце, чьи лучи».

Флоренс обернулась.

– Понятия не имею. «Микадо» вчера передавали, кажется?

У Марты бешено колотилось сердце. Она открыла профиль аккаунта Дейзи. У тебя есть примерно десять секунд. Если затянешь процесс, будет выглядеть подозрительно. «Мой аккаунт. Введите новый пароль. Девичья фамилия вашей матери. Дата вашего рождения».

Марта сглотнула подступивший к горлу ком.

– Мне жаль, что вы с ней разминулись.

Господи, хоть бы Флоренс сейчас на минуту вышла из кабинета!.. Марта поспешно изменила пароль на удобный для себя «Daisy61».

– Я бы выпила чаю, если ты будешь заваривать, – сказала Флоренс.

Марта пристально на нее посмотрела.

– Не собиралась. Ладно, увидимся позже.

Она тихо поднялась наверх и заперла дверь спальни Дейзи на ключ.


На следующее утро после отъезда Флоренс Марта стащила тело своей старшей дочери вниз по лестнице, внесла в кухню, а потом выволокла в сад. При жизни Дейзи была хрупкой до болезненности и очень легкой, а в смерти стала тяжелой. И старушка Марта плакала, когда тащила ее к могиле. Плакала, потому что это было недостойно, а ей хотелось, чтобы было достойно, чтобы стал таким, как положено, конец жизни ее ребенка, жизнь ее девочки, которую она, Марта, ухитрилась сломать и разрушить. Она любила ее то ли слишком сильно, то ли слишком мало. Дейзи никогда не была правильным ребенком. И вот теперь наконец Марта могла сделать что-то, чего ее дочь хотела для себя, и сделать это нужно было правильно. Под лучами послеполуденного солнца Марта завернула тело Дейзи в черную ткань, которую они обычно стелили на лужайку, и обвязала синтетическим шпагатом. Порой Марте приходилось прерывать работу, потому что ее охватывала боль, и тогда она опускалась на колени возле дочери и тихо плакала. А потом считала до пяти, вставала и пыталась представить, будто делает что-то другое. Что-то совсем простое, обыденное.

И пока она этим занималась, Мартой владело странное чувство, что вот-вот кто-нибудь придет и увидит, чем она занимается, и остановит ее. Но никто не приходил, и она была этому рада, потому что знала, что так хотела ее дочь. Перед тем как Марта закрыла лицо Дейзи, она заставила себя успокоиться, погладила лоб дочери, провела пальцем по ее переносице, как делала давным-давно, чтобы малышка закрыла глаза и заснула. Уложив тело Дейзи в могилу, Марта засыпала его землей и старательно уложила на место дерн, надеясь, что никто не будет здесь ходить хотя бы несколько месяцев. Дэвид после операции далеко ходить не сможет, а больше в саду теперь никто не гулял. Кэт уехала, у Билла была Карен, Люси выросла. Остались только Марта и Дейзи.

В погожие дни Марта ходила к клумбе с маргаритками. Иногда она разговаривала с Дейзи, а чаще просто сидела рядом с клумбой и молчала. Она прекрасно понимала, что глупо думать, будто Дейзи интересно слушать ее болтовню о жизни их семьи. Ей и при жизни до этого дела не было, а уж теперь – тем более.

Марта

Ноябрь 2012

Первой молчание нарушила Карен. Она встала, подошла к буфету и плеснула в бокал красного вина.

– Вот, выпейте, – предложила она, опустившись на корточки рядом со свекровью и протянув ей бокал.

Потом вынула из кармана Марты аккуратно сложенный носовой платок и подала ей. Марта, продолжая плакать, высморкалась, а Карен стала гладить ее руку, плечо, затылок.

– Не надо плакать, не надо, – тихо приговаривала она. – Все хорошо. Вы все сделали правильно. Вы все правильно сделали.

Остальные смотрели на Марту не шевелясь, словно какое-то колдовство пригвоздило их к стульям. Рыдания Марты повисали в тяжелом безмолвном воздухе. Тишину нарушали только еле слышные звуки музыки из мультфильма, который смотрел Люк далеко от столовой.

Карен встала, выпрямилась и вернулась на место. Потом широко развела руки и коротко, истерически рассмеялась.

– Знаете, кто-то должен что-нибудь сказать.

Она повернула голову к мужу, но тот не встретился с ней взглядом. Его глаза были полны слез.

– Я посылала ей деньги, – произнесла Флоренс через несколько мгновений. – Для ее школы. В прошлом году. И между прочим, она написала мне письмо. Пару дней назад. Ма, это сделала ты?

Марта кивнула.

– Ты посылала мейлы от ее имени всем нам? – хрипловато спросила Флоренс. – Все это время?

– Со дня… свадьбы Билла и Карен. – Марта вытерла нос и убрала платок в карман. – Раньше она вам писала сама.

– А что случилось с деньгами? – спросил Билл.

– Вот что тебя волнует? – Марта повернула голову к сыну. – Серьезно, Билл? После всего, что ты услышал, ты лишь это хочешь узнать?

Билл негромко ответил:

– Насколько я понимаю, мама, речь идет о немалой сумме.

– Благотворительный фонд и администрация приюта обвинили Дейзи в воровстве. Я вернула им деньги от ее имени с извинениями. И потом продолжала посылать им деньги как бы от нее – от всех нас. – Марта, держа руки в карманах, пожала плечами. – Полагаю, она бы этого хотела.

– Дейзи была эгоисткой… – начала было Флоренс, однако замолчала. – Прости, мама. – Она утерла нос рукавом, посмотрела на отца, перевела взгляд на мать. – Это же… Ма, это безумие какое-то. Какая-то безумная жуть. Почему ты никому не сказала?

Марта выпрямилась. Это было самое трудное.

– Я хотела… чтобы люди думали о ней хорошо. Она была не такой, как вы. Ей было трудно жить.

– Мне… – вырвалось у Флоренс, но она снова сдержала себя. – Нам всем порой трудно живется, ты знаешь, ма. Это не значит, что можно лгать, красть, жульничать, бросать людей, делать им больно и… – У нее сорвался голос.

– Знаю. – Марта прижала кончики пальцев ко лбу. Она словно бы тянула время. Но в итоге не выдержала и посмотрела на старшую внучку. – Кэт?

Кэт покачала головой. Она сидела, крепко сжав губы и покусывая их изнутри. Дэвид потянулся к ней, погладил ее руку.

– Моя бедная девочка, – проговорил он почти шепотом.

Кэт продолжала молчать.

– Я не знаю, что делать, – сказал Билл почти спокойно, как будто речь шла о чем-то обыденном. – Честно – я не знаю, что нам делать.

– По-моему, надо позвонить в полицию. – Флоренс обвела взглядом семью. – То, что ты сделала, мама, противозаконно. Прости.

– Ой, только вот этого не надо, Флоренс, – наконец подала голос Люси.

Флоренс отозвалась:

– Рано или поздно кто-нибудь узнает. Нельзя просто оставить ее здесь.

– Можно, – сказал Дэвид. – На собственной земле человек имеет право хоронить кого угодно.

– Но не так же! – Флоренс часто заморгала. – Билл, как это называется? Есть какое-то название?

– Избавление от тела и незаконное погребение.

– Вот именно. Ма, ты можешь угодить в тюрьму. Ну почему… – Флоренс расхохоталась. – Дикость! Безумие!

Люси повернулась влево и указала на свою тетку.

– Прекрати. У тебя сердца, что ли, нет, Флоренс? Ради бога!

Флоренс смотрела в одну точку и качала головой, словно не в силах поверить в происходящее. Люси помедлила, пытаясь сообразить, что делать.

– У кого-нибудь есть знакомый юрист? Думаю, нам нужен юрист. Адвокат.

Карен сказала:

– У меня есть.

Люси кивнула.

– Отлично.

Билл посмотрел на жену, сидевшую напротив.

– И кто же это?

Карен посмотрела на мужа печально и повернула голову к Кэт:

– Кэт, милая, мы все потрясены. Почему ты молчишь?

Кэт, по-прежнему глядевшая в пустоту, покачала головой, а потом прошептала еле слышно:

– Я не знаю, что сказать.

Билл подвинул стул ближе к племяннице и обнял ее.

– Кэт, что бы ни случилось, мы сейчас вместе, правда? И мы очень рады, что ты вернулась, что ты привезла Люка. Он – наш, как и ты, как я… – На миг он остановил взгляд на Карен, затем опустил глаза. Тарелка, на которую он уронил нож, разбилась пополам; Билл аккуратно сдвинул две половинки. – Дейзи… никогда не была счастлива. Возможно, это…

Он не договорил.

– Это к лучшему? – Кэт нервно рассмеялась. – Не знаю. – Ее глаза были полны слез. – Что с ней было не так? Что не так со мной?

– О, милая, – сокрушенно проговорила Флоренс, – с тобой ничего неправильного нет. Милая моя, бедная девочка. – Она встала. – И все же я думаю, что надо позвонить в полицию.

– Нет. – Карен покачала головой. – Не надо ничего предпринимать. Хотя бы пару дней. Потом решим, как быть.

Флоренс искоса глянула на нее, но промолчала.

– А кто тебе дал право говорить от имени семьи? – вопросил Билл.

– Брось, Билл, – вздохнула Карен, устало отмахнувшись от мужа. Правой рукой она вертела на безымянном пальце левой руки обручальное и помолвочное кольца.

– Уходи, – внезапно заявил Билл. – Ты вообще не должна тут находиться.

Карен ошеломленно посмотрела на него.

– Правда, Билл? Мне уйти?

– Послушайте, – вмешалась Марта, – не сейчас.

– Папа. – Люси предостерегающе подняла руку. – Не сейчас, папа. Если ты собираешься…

Билл повернул голову к дочери.

– Не бойся, Люси, моя милая.

– Папа, пожалуйста, не надо…

– Люси! – Билл сменил тон. – Это не твое дело.

– Нет, мое! – крикнула Люси надтреснутым голосом. – Все это мои дела, и все это касается всех нас.

– Нет, – слабым голосом вмешался в их перепалку Дэвид. – Нам нельзя ссориться. Мы семья, черт побери. Ради чего я делал все это? Ради нашей семьи.

Карен встала, Билл повернулся к ней и схватил ее за руку.

– Я только одного всегда хотел: сделать тебя счастливой, создать с тобой дом, наш дом вдали от тревог. А ты что сделала? Зачем ты здесь?

– Ты прав, мне не стоило приходить, – сказала Карен. – Мне всегда тут было не место. Очень жаль – потому что я думала, что смогу… Ты прав. – С каждым словом она говорила все громче и не замечала тех, кто стоял на пороге. – Вы так боитесь быть честными друг с другом, хоть раз сказать правду, открыто поговорить о том, что происходит, – и вот куда вас это привело!

– Чертова лицемерка! – заорал Билл.

Марта в ужасе смотрела на сына. Его лицо было искажено диким гневом.

– Она беременна, представляете? Три месяца беременности! И да будет вам известно, отец не я! – Он указал назад, в сторону дверного проема. – Отец – вот этот идиот, Джо! Он отец, о господи, а я, видите ли, тот, кто не был честен!

Карен прижала руку к шее.

– Билл, я же вчера сказала тебе. Ребенок, может быть, от него, а может быть, и нет. У нас несколько лет ничего не получалось… – Она покачала головой. – Давай не будем.

– Почему же? – Билл вытянулся во весь рост и сжал дрожащие губы.

– Папа, прекрати, – сказала Люси. – Не надо!

– Я не могла с тобой поговорить. – В глазах Карен заблестели слезы. – Четыре года вместе – и ничего. Я думала, дело во мне, ведь у тебя есть ребенок. А поговорить с тобой я не могла.

– Ну уж нет! – воскликнул Билл. – Могла!

– Не могла, Билл. Я пыталась… ты знаешь, что я пыталась. Ты для всего находишь время, дорогой. Только не для меня. – Слова давались с трудом. – Единственный раз, когда я не… я посмела… Единственный раз, когда мы не… Все перепуталось. Я…

Карен закрыла лицо руками и стала беззвучно рыдать.

– Мам, я досмотрел мультик, – донесся тоненький голосок. – И мне тут больше не нравится. Я хочу домой.

На пороге стояли Люк и Джо.

Карен резко дернулась, опрокинув на пол стул, и вышла мимо Люка и Джо, словно их не замечая.

– Карен, – обернувшись, тихо произнес Джо. – Куда ты? Карен?

Он бережно подтолкнул Люка к матери. Кэт крепко обняла мальчика и пристально посмотрела на Джо.

– Ступай за ней, – сказала она.

Джо кивнул и вышел из комнаты. Через несколько секунд все услышали, как хлопнула входная дверь.

Марта проговорила:

– Ваши расходы я, разумеется, компенсирую.

– Не говори глупостей! – Флоренс встала и подошла к матери. – Ох, ма, ты такая храбрая. Сколько тебе потребовалось мужества, чтобы рассказать нам все! Я не знаю…. Не знаю, почему она была такой.

Марта пристально посмотрела на дочь и прижала ладони к щекам.

– Фло. О, Флоренс, милая, ты… – Она сильно побледнела, глаза неестественно расширились. – Я тоже не знаю почему, детка. Таковы семьи. Я должна была рассказать, ты ведь понимаешь, правда?

Билл подошел и встал рядом с Флоренс.

– Фло права. – Он поцеловал макушку матери. – Прости, мама. Мне очень жаль.

– Я только хотела, чтобы все раскрылось. Мне хотелось… чтобы мы вновь стали счастливы. – Она повернула голову и вдруг закричала: – Дэвид! Дэвид!!!

Люси посмотрела на деда и ахнула. Голова Дэвида упала на грудь, рот раскрылся.

– О нет, нет. Нет! – Билл бросился к отцу и упал возле него на колени. Распустил галстук на его шее, похлопал по щекам. – Люси, вызови неотложку!

Люси выбежала из столовой.

Марта с трудом поднялась со стула и подошла к мужу.

– Срочно! – гаркнул Билл вслед дочери, держа голову отца двумя руками. – Скажи, что срочно! – Он повернулся к Кэт и кивком указал на Люка. – Уведи его отсюда.

Кэт вышла. Остальные переглядывались, не скрывая охватившей их паники. Тусклое послеполуденное солнце озаряло душную комнату.

– Помоги мне, – попросил Билл, глянув на Флоренс.

Они вдвоем осторожно приподняли отца и уложили на старенький, потертый ковер.

Лицо Дэвида стало землистым, губы скривились, словно в жуткой усмешке. Он с трудом прохрипел:

– Шляпа Вайолет.

– Что он говорит? – Марта подошла ближе.

– Вайолет. Похороните меня с моей старой шляпой.

– Что? – Флоренс сидела рядом с отцом на полу и прижимала к себе его голову. – Какая шляпа? Та, что висит у тебя на двери? Конечно, папа, милый, но что за глупости. – Она сглотнула слезы и с трудом выдавила: – Ты поправишься.

Дэвид приподнял руку, пытаясь коснуться Флоренс, однако был слишком слаб.

– Ты моя девочка, – прохрипел он. – Я так горжусь тобой, Фло. – И обмяк.

Флоренс нежно держала голову отца и что-то в отчаянии шептала ему.

Пять минут спустя Дэвид умер. Марта, стоявшая на коленях рядом с мужем, краем глаза заметила движение за окном: по саду шла Кэт за руку с Люком.

Послышался вой автомобильной сирены. Все переглянулись и, словно по команде, посмотрели на Марту.

Им нужно было, чтобы всем руководила она. Да, она могла всем руководить.

– Он устал, – сказала Марта очень спокойно. – Он отдыхает. Не впускайте их. Не надо пока. Все будет хорошо. Просто ему нужно еще немного времени.

В наставшей тишине она чувствовала на себе все взгляды. А потом раздался стук дверного молотка, оглушительно резко прозвучавший в притихшем доме.

Часть третья. Прошлое и настоящее

Дорога вьется ввысь на всем пути?

Да, вся за кругом круг.

Смогу ли за день я туда дойти?

Весь день и ночь, мой друг.

Кристина Россетти, «Путь в гору»[93]

Марта

Однажды, много лет назад, Марте было видение. Видение смерти. Она никогда и никому не пыталась об этом рассказать: слишком невероятно все выглядело.

Как-то раз они рано поужинали; она в кухне мыла посуду, Дэвид работал в кабинете. Наверху спала двенадцатилетняя Кэт.

Выдался один из светлых весенних вечеров, когда негромко поют птицы, черная земля пропитана обещаниями, а прохладный воздух сладок. По радио звучала «Рапсодия в блюзовых тонах». Марта любила Гершвина. В какой-то момент она перестала мыть посуду и начала постукивать деревянной ложкой по краю раковины в такт с роялем, рассеянно глядя на мыльную воду. И вдруг перед ее глазами предстала ясная картина.

Она и Дэвид. Они вместе идут по тропинке, как в день их первой встречи. Дэвид в шляпе, подаренной ему Вайолет много лет назад. Сквозь листву деревьев на землю струится свет – вроде бы радостный, солнечный. Внезапно этот свет становится плотнее и будто окутывает ее. Марта поднимает голову к небу и видит только серое и тяжелое ничто; не понимая, что происходит, она начинает кричать, звать на помощь. Тропинка, деревья, живая изгородь, Дэвид – все исчезло, осталась лишь окружающая серость. Марта кажется себе самолетом, летящим сквозь тучи. Она слышит, как ее зовет Дэвид, слышит собственные крики, чувствует, что в отчаянии куда-то бежит, но почему-то ничего не получается, не меняется, и она мчится в туман, в ничто…

Марта побежала в кабинет, распахнула дверь и только тут поняла, что вся мокрая. Волосы, щеки – все было в мыльной воде. Она плакала и дрожала с головы до ног.

– Любовь моя, что случилось? – спросил Дэвид, встав из-за письменного стола.

– Я… – пробормотала Марта, почувствовав себя очень глупо. «Я только что видела, как умру. Я покину тебя». Как такое сказать?.. Дрожь не прекращалась, во рту возник острый металлический привкус. – Я мыла посуду и увидела нечто ужасное. Просто безумие. Как… ты и я…

Тишину в доме нарушала только доносившаяся из кухни музыка. Дэвид обошел письменный стол и обнял жену.

– Милая. Мыть посуду опасно, да? Страшно до дрожи?

Дэвид крепко прижал к себе Марту, а она положила голову ему на плечо, как всегда. В тот миг она любила его сильнее, чем когда-либо в жизни – если такое вообще возможно. И она догадалась, что он все понял.

– Не могу объяснить. Но я очень испугалась.

Дэвид стал нежно гладить ее спину.

– Понимаю.

– Я не хочу покидать тебя. Не хочу без тебя жить. Никогда.

– Этого не случится, – проговорил Дэвид веселым голосом. – Глупышка. Я сижу в кабинете и рисую, и через двадцать лет я буду сидеть в кабинете и рисовать.

Однако Марта смеяться не могла.

– Честное слово?

– Честное слово. Ты и я, помнишь? Только мы.

Из радиоприемника в кухне донеслись последние бравурные аккорды «Рапсодии», барабанная дробь и аплодисменты. Это сняло напряжение, и Дэвид с Мартой дружно рассмеялись.

– Я так глупо себя чувствую, – пробормотала Марта, но сила мертвящего страха не покинула ее.

Дэвид снял с крючка на двери свою старую потрепанную шляпу.

– Так или иначе, я на сегодня работу закончил. Давай-ка прогуляемся и выпьем, – предложил он. – Первый, можно сказать, пикник в этом году.

Позже, вечером, когда они сидели на ступенях веранды, Дэвид неожиданно сказал Марте:

– Если бы ты ушла от меня, я бы умер, ты ведь знаешь, правда?

– Дэвид, не драматизируй.

Марта полностью пришла в себя, вновь стала спокойной и здравомыслящей. Как не похожа на нее была сцена в кабинете! В их семье романтиком был Дэвид. Это он плакал, смотря кино. Это он прослезился, когда у Кэт выпал последний молочный зуб, и они в последний раз сыграли с ней в зубную фею, и Дэвид нарисовал мелом цветы и звездочки на полу у кровати внучки. Это он привез их всех сюда, это он взял в семью Флоренс, это он зубами и когтями сражался за собственную жизнь. А Марта была прагматиком, принимавшим решение усыпить собаку и способным починить электропроводку.

В молодости они побеждали все, а потому о будущем не думали. Оно их не пугало. Марта на много лет выкинула видение из головы. Ни ей, ни Дэвиду никогда не приходила мысль о том, что их жизни друг с другом может прийти конец.

Дэвид

Июнь 1968

Встревоженно поджав губы, Марта стояла в прихожей. Дэвид надел шляпу и взял свой старый портфель, в котором лежала, как надеялся, его лучшая работа.

– Если он скажет «нет», – проговорила Марта, – тогда ты… ну, тогда тебе придется спросить, что еще ты мог бы для него сделать. Комиксы или еще какую-то работу. Ты должен вернуться с чем-нибудь, Дэвид. Он тебя столько лет знает, не выбросит же просто.

– Ради бога, Марта, люди вроде Хораса Сейерса услуг не оказывают. И я тоже. Это встреча… она очень важна. И позволь мне самому решать.

– Это ты захотел нас сюда перевезти! – Когда Марта сердилась, в ее речь возвращался выговор кокни, от которого она вроде бы давно избавилась. Дэвид был крепче. Он никогда не позволял своему прошлому поднимать голову.

– Мы оба хотели сюда вернуться.

– Господи, Дэвид! – Эта ссора то и дело вспыхивала в последние несколько месяцев. – Ты заверил, что тут будет прекрасно. А в столовой протекает потолок, и крысы повсюду. Цвет стен отвратительный, при такой жаре все портится, а холодильник мы себе позволить не можем. Дейзи нужны новые туфли, боже мой, у нее единственная пара, и она пальчики поджимает, чтобы в них втиснуться. Ходит как калека! А все из-за тебя и твоего дурацкого комплекса переписывания истории. – Марта шагнула ближе к мужу, ее зеленые глаза гневно сверкали. Она отбросила пряди волос с лица. – Ради этого я отказалась от любимой работы, Дэвид.

Дэвид понимал, что она говорит правду. Но почему-то только сильнее разозлился.

– Дейзи – треклятая врушка! Она что угодно скажет, лишь бы перетащить тебя на свою сторону.

– Отлично. Делай что хочешь.

Марта отвернулась, ушла в кухню и хлопнула обитой зеленым сукном дверью.

Лучше бы он промолчал – Марта и слова не желала слушать против Дейзи. Дэвид стоял в пустой прихожей, смотрел по сторонам и гадал, стоит ли все это проблем и ссор, но убеждал себя, что стоит и что он должен исправить положение, иначе верх возьмет что-то другое. Когда он решил в последний раз поправить галстук, ему под колено ткнулся мокрый нос. Дэвид присел на корточки.

– Тебе тут нравится, старина? – спросил он у Уилбура, который смотрел на него темными серьезными глазами.

Розовый язык свисал из пасти набок.

Уилбур негромко, но звонко гавкнул, словно желая сказать: «Нравится». Дэвид погладил теплые мягкие уши и прижался щекой к его морде.

Из-за спины донесся тихий голосок:

– Пап?

Дэвид вздрогнул. Рядом с ним стояла Дейзи. Он никогда не мог заметить ее приближения.

– Пап, ты посмотрел рисунки? Как я Уилбура нарисовала?

– Детка, прости, пожалуйста. Не посмотрел.

– О. – Маленькое личико Дейзи приобрело сердитое выражение. В такие моменты ее глаза смотрели просто убийственно.

– Посмотрю вечером.

Он выпрямился и взял портфель. Ему хотелось, чтобы дочка ушла, хотелось посмотреться в зеркало и немного поговорить с самим собой. Дейзи сбила его с толку. Как ни странно, зачастую он ловил себя на том, что хотел бы держать Дейзи от себя на расстоянии вытянутой руки.

– А как же ты его нарисовала?

Дейзи накрутила на палец выбившуюся прядь волос.

– Рисунки тут. – Она осторожно вытянула лист бумаги из книги о полевых цветах, лежавшей на комоде. – Посмотри сюда. Он подпрыгивает так высоко, как вчера, чтобы схватить кусочек мяса, и ударяется головой о мою руку, ну и падает. А вот тут он ждет, когда я вернусь из школы, и делает такой странный звук – ты знаешь какой. А вот тут он гоняется за своим хвостом. И говорит: «Это совсем как карусель. Вот поймаю хвост и слезу».

Ее глаза сияли. Дэвид рассмеялся, глядя на листок с рисунками, который Дейзи крепко сжимала в руке. Смешная малышка… Дэвид наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Тебе нравится? – спросила она.

– Очень, детка. У тебя хорошо получился мокрый нос. Остальные рисунки посмотрю потом. Не обижай Флоренс.

Голос Дейзи стал капризно-удивленным.

– Папочка! Конечно, я не буду обижать Флоренс. Я ее никогда не обижаю, просто…

Дэвид похлопал Дейзи по плечу.

– Надо идти, а то на поезд опоздаю.

Шагая по подъездной дороге, Дэвид в очередной раз отметил, что створки ворот повисли на петлях и нужно их укрепить на новых столбиках. В кронах деревьев лениво ворковали лесные голуби. Дэвид обернулся, чтобы посмотреть на покидаемую им долину, и сделал глубокий вдох, впитывая глазами этот вид. Вспомнилось, откуда он ушел, чтобы оказаться здесь. Что угодно было лучше того, откуда он ушел.


– Входи, входи, старина, садись. Выпьешь чего-нибудь? Джун, принеси мистеру Винтеру выпить. Джин с тоником? Виски?

– О… виски, пожалуйста.

– Чудесно, чудесно. Ты поняла, дорогуша? Отлично. Дэвид, рад тебя видеть. Как поживает твоя красотка жена?

– Хорошо. Говорит, что надо бы нам как-нибудь зазвать тебя в Винтерфолд.

– Я бы с радостью. – Хорас Сейерс наклонился к письменному столу, вытянул перед собой руки и соединил кончики пальцев. – А как твой дом? Я слышал, место просто потрясающее?

– Да, мы очень довольны.

– Ты – и в такой дыре, в самой что ни на есть английской глубинке. Просто чудеса. Сколько ты уже там?

Хорас засунул в ухо длинный указательный палец и с интересом повертел им.

– Уже почти год. – Дэвид положил на стол портфель, мечтая поскорее его открыть. Вести светскую беседу совершенно не хотелось, а говорить о доме не планировал вовсе.

– Обживаетесь помаленьку, надеюсь.

Дэвид вдруг вспотел от волнения. День выдался тяжелый, гнетущий. Над Лондоном нависли грозовые тучи и прижали к земле жару. В совещательной комнате журнала «Modern Man» было душно, пахло застоявшимся сигаретным дымом: типичный офис в Сохо.

– Не терпится поглядеть, что ты мне привез, старина, – сказал Хорас, закурив очередную сигарету и отодвинув от себя стакан с виски. – Суть в том, что срочно нужен материал для номера, который выходит на следующей неделе. Может быть, сегодня твой счастливый день.

Дэвид осторожно, один за другим вытащил из портфеля листы цветной бумаги. Несколько месяцев он трудился день и ночь. Конечно, звучит помпезно, но это была вершина того, чего он мечтал достичь как художник. Он не обращал внимания на Марту, прогонял от себя детей и ничего вокруг себя не видел, передвигаясь по скрипучему дому. А в это время от зимних дождей протекала старая крыша и в кухне резвились грызуны.

Надвигались и миновали сроки сдачи работ. Ежедневный комикс для «News Chronicle», иллюстрации для «Punch», маленькие веселые вставные рисунки для театральной колонки в «Daily News»… Он все отложил в долгий ящик, а последние недели гонялся за каким-то призраком.

– Сейчас покажу… Я сам насчет этого волнуюсь. – Он кашлянул. – Ну вот, начнем.

– Давай. – Хорас нетерпеливо потер руки.

Однако натянутая улыбка на его лице окаменела, когда Дэвид начал раскладывать перед ним рисунки.

– Как ты знаешь, я начал эту серию зарисовок, когда был… – Дэвид сглотнул подступивший к горлу ком, и его голос зазвучал высоко и официально. – …когда был моложе. Серия родилась из пережитого мной во время войны. Мне давно хотелось возвратиться к этой теме, изучить, как сказались последние двадцать лет на местах бомбардировок Лондона, что там теперь и как живут люди. Я отправился в Ист-Энд, поговорил с тамошними жителями и нарисовал новые пейзажи – рядом с воронками от взрывов, которые до сих пор не засыпали.

– Понятно, – кивнул Хорас, на самом деле не слушая Дэвида. Он просматривал рисунки, барабаня пальцами по столу. – Так… посмотрим… О, вижу… Да… Очень мрачно, Дэвид.

– Так и было.

Перед его мысленным взором замелькали образы: падающие с неба дождем осколки кирпичной кладки, дома, рвущиеся на части, как бумажные, трупы на улицах, руины повсюду, а еще звуки – крики, свист бомб, рыдания, отчаянные призывы на помощь, истерический плач напуганных детей. И запахи – запахи испражнений, мочи, страха, песка и огня.

И вдруг он перенесся туда. Свернулся калачиком на полу в кухне, а рядом с ним мать. Это она велела ему свернуться. «Вот так, малыш. Если ты спрячешься, он тебя не увидит и не ударит. Так что ты сделайся маленьким. Вот так».

Воспоминания приходили подобно колющей боли в сердце, и Дэвид не мог им помешать; приходилось их просто терпеть, – как и всегда, когда такое случалось.

– Дэвид? – Жесткий голос вернул его в настоящее. – Дэвид, ты слышишь?

– Прости. – Дэвид сжал губы, пытаясь унять частое сердцебиение. – Меня унесло…

Хорас смотрел на него с любопытством.

– Послушай, ты сегодня вечером еще здесь? Я собрался в один клуб в Пимико. Думаю, тебе понравится. Там…

– Нет, – прервал его Дэвид резче, чем собирался. – Я приехал только для того, чтобы показать тебе это. Мне нужно сегодня вернуться. Работа и… другие дела.

Ему хотелось верить, что его волнение незаметно. Так, словно истинная причина, почему он должен вернуться домой, не в том, что он терпеть не мог разлучаться с Мартой – независимо от того, разговаривала она с ним или нет. Но это было так. Он был счастлив только рядом с Мартой, он мог работать, только если слышал ее негромкий чистый голос, разносящийся по всему дому, где бы она ни находилась.

– Что ж, очень жаль. – Хорас снова обозрел рисунки, выполненные пером, поскреб подбородок, поболтал тающий лед в стакане и пробормотал что-то почти нечленораздельное себе под нос.

Дэвид различил слово «прирученный».

– Послушай, – произнес Хорас через пару секунд. – Серия, безусловно, впечатляющая. Отдаю тебе должное, старина. Это довольно… смело. Но я, признаться, думал, что ты усвоил урок, после того как продемонстрировал мне в прошлом году умирающие фабрики.

Дэвид смотрел на листы бумаги, разложенные по столу.

– Это не какие-нибудь летние этюды в Гайд-парке, Хорас. Это дело всей моей жизни. То, что произошло там… почти забыто. Мы строим новые здания, создаем себе новые жилища, там все закапывают и перекапывают, а мы не должны забывать, вот и все. – Он услышал свой голос, наполненный отчаянием, и попытался изменить тон. – Понимаешь, я надеялся, что ты захочешь поместить в журнале что-то наподобие серии рисунков участника войны. Помнишь, ты сотрудничал с Ронни Сирлом?

– Да, отличный парень… Как бы то ни было, людям сейчас этого не нужно, Дэвид. – Хорас лениво покачал жидкость в стакане. – Мир теперь хипповый, безумный, все меняется, старый порядок приказал долго жить, и…

– Вот именно, – произнес Дэвид. – И я хочу…

Хорас Сейерс сердито нахмурился.

– Ты мне дашь договорить, а? Скажу честно и откровенно. Мы можем предложить тебе работу – только что-нибудь легкое, развлекательное, понимаешь? Мы хотим, чтобы наши читатели смеялись, хотим дать им отдых от тяжелой и скучной повседневной жизни.

Дэвиду было нестерпимо смотреть на свои рисунки, лежащие на столе. Он представил себе просроченный счет за электричество, усталое лицо Марты, покосившиеся створки ворот. Он увидел собственную глупость и нелепость – увидел, как попытка вырвать себя из прошлого привела его с семьей в этот дом, какая это была дурость – захотеть того, что он не мог себе позволить.

– Похоже, я ошибся, – пробормотал он, – плохо представлял, что именно тебе нужно. Сам виноват.

Дэвид говорил и говорил – пытался всеми силами привлечь внимание Хораса, в отчаянии перевел разговор на общие темы – что угодно, лишь бы скрыться от преследовавших его демонов.

Не переставая лихорадочно соображать, как быть, он отдавал себе отчет в том, что от этого момента зависит все.

– Как насчет собак? Они тоже не годятся?

– Ты о чем?

– У нас есть пес по кличке Уилбур. – Мысли Дэвида бешено метались. Он пытался сохранять спокойствие и говорить так, словно это тоже было частью его плана до прихода к Хорасу. – Очаровашка. Дворняга. Очень преданный, немного туповат, но по-своему мудр. Понимаешь? – Дэвид чуть приподнял подбородок, встретился глазами с Хорасом и ласково улыбнулся – как будто они оба знали какой-то анекдот, который он пока даже не придумал. – Пару лет назад мы его подарили старшей дочке, Дейзи, на Рождество. Дейзи – девочка непослушная, и Уилбур ее спасает от наказаний. И они отлично ладят. Вот, к примеру, вчера ближе к вечеру захожу я в кухню. День был жаркий, и я мечтал о бутылочке пива. И увидел, как Уилбур гоняется за своим хвостом, круг за кругом.

Он повертел пальцем в воздухе. Хорас кивнул. Дэвид понял: есть поклевка.

– Дейзи за ним наблюдала, серьезно покачивая головой, и мне показалось, что пес словно что-то говорит ей. Что-то вроде: «Устроил себе карусель, дружочек. Вот поймаю свой хвост и спрыгну».

Хорас расхохотался.

– А во время ужина Уилбур дежурит у стола и становится похожим на скачущий боб – то и дело подскакивает вверх в надежде на лакомый кусочек. Он просто жутко смешной. Сейчас я тебе покажу. У тебя найдется… – Дэвид поискал глазами чистый лист бумаги. – Ну да ладно. – Он перевернул один из своих рисунков, вытащил из кармана авторучку и быстро нарисовал то, что ему утром показала Дейзи, – Уилбура, гоняющегося по кругу за своим хвостом. Затем пририсовал и саму Дейзи, сдвинувшую брови, скрестившую руки на груди и озадаченно глядящую на Уилбура.

– Примерно так. Маленькая девочка и ее пес. Можно назвать «Приключения Дейзи и Уилбура». И печатать страничку комикса каждую неделю. Как Уилбур помогает семье – и в то же самое время всем мешает. – Дэвид снова быстро заработал ручкой. Он понял, что нужно делать, и сразу взял себя в руки. – А вот Уилбур ждет в конце аллеи, когда Дейзи вернется домой из школы. Ждет каждый день. Это так мило!.. Но он не узнает ее, подбегает к чужим людям, лижет им руки, и им часто… ну, им это не очень нравится. Молодая мамочка с коляской кричит: «Не трогай мою Сьюзен!» А вот викарий. Уилбур любит кусать край его плаща. А вот барменша из паба «Дуб». Зачем туда заглядывает Уилбур, ты догадываешься, конечно.

Хорас весело хихикнул.

– Слушай! Идея восхитительная. Ты умный малый, Дэвид. Мне нравится. Думаю, в этом что-то есть. А твоя дочка не будет возражать?

– Дейзи? Ей шесть лет. Не беспокойся. – Дэвиду хотелось поскорее убрать со стола рисунки. – Она будет в полном восторге. Ну, привезти тебе что-нибудь через пару-тройку дней? У меня, конечно, в других издательствах сроки поджимают, но для тебя я всегда…

– Нужно завертеть эту историю как можно скорее, – сказал Хорас. – Пойдем в мой личный кабинет и обсудим условия.

– А как насчет этих работ? – Дэвид указал на рисунки и принялся укладывать их в портфель. – Не хотел бы взглянуть на них еще раз?

– Я тебя умоляю!.. Сюда, пожалуйста. Джун, налей мне еще виски со льдом, будь добра. Дэвид, тебе тоже? Отлично. По-моему, сейчас мы начинаем нечто очень особенное.


Немного погодя Дэвид вышел из здания издательства с контрактом. Он закурил и думал сразу пойти на Паддингтонский вокзал, однако, выйдя из Сохо, зашагал по Блумсбери, под пышными деревьями широкой, идущей на подъем Розбери-авеню, к Ангелу[94].

Он не знал, зачем идет в ту сторону, – столько лет прошло. Он просто шагал и шагал, и подходил все ближе и ближе. Ему казалось, что он совершенно спокоен, все в полном порядке, просто решил посетить знакомые места. Но стоило ему увидеть пожарную станцию в Кларкенуэлле, и глаза сразу защипало. Как часто после смерти матери он стоял тут и ждал новостей – вместо того чтобы идти домой. Ждал, как будто, если простоять тут достаточно долго, кто-то сообщит ему, что она не умерла, что это ошибка. Он слышал звон колокола, видел несущиеся на полной скорости пожарные машины. К концу войны он так к этому привык, что по одному звуку рушащихся домов мог определить, где это происходит и грозит ли опасность их жилищу.

Вспышки воспоминаний нахлынули снова, когда Дэвид перебрался через Сити-Роуд и пошел переулками к Чепел-Маркет. Щебень, сыпавшийся дождем, крики младенцев, испуганные личики сбившихся в кучку детей, которых вели в укрытие – на станцию метро Энджел… И снова у него засосало под ложечкой. Он давно ничего не ел. От виски, которым угостил Хорас, свернулось молоко – утром Дэвид пил кофе с молоком. Желчь подступила к гортани, глотка распухла. Дэвид шел и шел. Мимо львов на Трафальгарской площади, мимо старой гостиницы «Peacock».

– Ты в порядке, парень? – спросила у него старушка с тюрбаном на голове. Она вгляделась в лицо Дэвида, когда он ухватился за парапет набережной, боясь, что его стошнит.

Он шагал по Чепел-Маркет, мимо того места, где когда-то находилась монастырская миссия. Мать ходила туда, чтобы ей обработали раны или синяки после того, как отец бил ее кулаком или сковородкой, или подносил к ее лицу горящий уголь, или… да мало ли что он творил.

Образы в сознания Дэвида становились все ярче. Он не мог избавиться от холодного пота, тошноты, от звуков в ушах. Он вернулся в прошлое, он входил в адские муки своей жизни дома, к той морозной ясной ночи в январе тысяча девятьсот сорок пятого года.

Дэвид заметил отца в пабе и понял, что тот уже сильно пьян. Что делать? Идти домой после воя сирены, чтобы посмотреть, все ли в порядке с матерью и малышкой? Или не идти – потому что, возможно, на этот раз отец доберется и до него. И Дэвид бежал по улице под завывание сирен, а потом, готовясь к худшему, подходил к подъезду, прокрадывался дальше и слушал рыдания и приглушенные крики матери, которую пьяный отец дубасил тем, что ему сегодня попалось под руку. Том Дулан не боялся долбаных немцев; он, мать твою, никого не боялся, в отличие от маленького кусочка дерьма, которого она называла его сыном.

Когда бомбы только начали падать, Дэвиду было десять. Он успел привыкнуть к бомбежкам, к убежищам, трагедиям и рыданиям. Он научился перебираться через развалины, делая вид, что ему не страшно. Но в тысяча девятьсот сорок пятом, когда все думали, что война заканчивается, она началась вновь. Полетели «Фау-2». Поначалу Дэвид ничего не понимал: ведь союзники уже высадились в Нормандии, и Франция была освобождена, так разве все не закончилось?.. Увы, в январе, феврале, марте новые, гораздо более страшные бомбы ударили по Лондону, а слышно их становилось только тогда, когда было уже слишком поздно. Вот когда Дэвиду стало по-настоящему страшно.

Мать совершенно выбилась из сил. Почти все ее время отнимала новорожденная девочка. Малышка появилась совершенно нежданно. Дэвид не ощущал с ней никакой связи. Ему было четырнадцать, почти пятнадцать; что общего с ним у этого мяукающего комочка, сгустка кожи и костей? Дэвид злился на мать за то, что́ она позволяла делать с собой отцу. Неужели не научилась больше не иметь детей?

В ночь, когда она погибла, они услышали свист «Фау-2», летящих к Шордичу и Сити. Звук был слышен, когда ракета летела не на тебя, но менее страшно не становилось. Это означало всего-навсего, что ты не услышишь свиста следующей ракеты, а тогда уже будет поздно. Дэвид бежал домой от «Испанских узников» – паба на той улице, где они жили. Возле паба торговал из-под полы апельсинами один мужчина. Приятель Дэвида отвлек продавца, однако Дэвида апельсины не интересовали. Он торчал возле паба, чтобы проследить за отцом – в каком тот будет настроении, когда отправится домой. Надо было успеть предупредить мать, надо было позаботиться о ней.

Когда Дэвид добежал до дома, в квартире этажом выше в очередной раз из-за чего-то ругались, а мать играла на рояле – вероятно, чтобы заглушить шум скандала. Она сидела такая невозмутимая, и локоны на тонкой шее закручивались вверх, а рядом в выдвижном ящике комода спала малышка, и ее крошечные ножки время от времени подрагивали. Дэвид подумал, что ей холодно. Одеяльце сползло на пол.

– Мама, – проговорил Дэвид. – Ты разве не слышала воздушную тревогу?

– Нет. Я пела, чтобы ее развеселить, – ответила мать, с улыбкой обернувшись. – Привет, мой милый мальчик. Наверное, нам стоит пойти в метро.

– Слишком поздно, мама, – сказал Дэвид, и злясь на мать, и гордясь ею.

Она играла на своем стареньком, пыльном, выкрашенном масляной краской рояле – в то время, когда вокруг рушился город.

– Да и отец возвращается, – добавил Дэвид. – Опять набрался.

Он запомнил ее лицо в этот момент.

– Ох, Дейви…

Они спрятались под роялем, потому что Дэвид был уверен, что времени добраться до убежища нет, но теперь он не мог понять – от бомб они прячутся или от отца. Спокойное дыхание матери, теплые руки, отбрасывающие пряди волос с его лба… Он до сих пор помнил прикосновение порезов на ее покрасневших, стертых чуть не до крови пальцев. Какой маленькой она всегда казалась ему, когда сворачивалась клубочком рядом с ним.

Десять жутких минут они сидели тихо, как мыши. Малышка молчала. И как раз тогда, когда безмолвие растянулось до невообразимости, девочка проснулась и начала плакать. И в то же самое мгновение раздался взрыв – кошмарная сила нанесла удар, будто сама планета треснула пополам. Рояль прогнулся под весом обвалившегося потолка. Дэвид почувствовал, как на него и младенца сверху легло теплое, тяжелое тело матери, а вокруг начал рушиться дом. Казалось, это продолжалось вечно и ничего более громкого, оглушительного на свете нет. Что-то очень тяжелое рухнуло сверху, девочка завизжала. В спину Дэвиду словно вонзилось сразу несколько ножей. Тело матери сильно давило на него, а на нее давило что-то еще, похожее на таран.

Все стало белым. Дэвид не помнил, как свернулся в комок – такой маленький, какой только можно себе представить. Мать всегда его этому учила; видимо, на этот раз получилось. Он лежал так до тех пор, пока не перестали падать бомбы и не утих шум, и тогда он краем глаза увидел небо, ставшее вместо черного серым. Дэвид невольно подумал, что обычно неба из их квартиры не видно; что-то изменилось.

Прошло время. От него пахло собственной мочой, и вряд ли он смог бы пошевелиться. Откуда-то доносились голоса, оклики. Дэвид медленно выполз из-под матери и еле сумел проморгаться – едкая пыль висела в воздухе и застилала глаза. У матери оторвало одну руку и бок; были видны ребра и рваные полосы мышц. Дэвид посмотрел на лицо матери, и его стошнило.

– Есть тут кто? Это квартира Эмили?

О сестренке он вспомнил только тогда, когда из-под тела матери послышался тоненький голосок. Вот она, крошка. Мать вытащила ее из выдвижного ящика стола, служившего колыбелькой. Ножки малышки все еще дрожали, она была покрыта толстым слоем пыли. Дэвид завернул ее в одеяло, осторожно поднял с пола и прижал к себе, как девочки прижимают кукол; он видел девочек с куклами в местах бомбежек. Ноги у него подкашивались, и все же он пошел в ту сторону, откуда доносились голоса. Он не мог сообразить, где дверь и куда он идет.

– Тут ребенок!.. Ой, сынок! Ты как? Слышишь меня?

– Это мальчишка Эмили. А где Том Дулан? – прозвучал другой голос. – Может, под обломками?

На краю непонятно чего Дэвид увидел дыру – увидел и понял, что это дверь подъезда. Он прополз в это отверстие, прижимая к себе сестренку. Свет был ярким, а его глаза еще щипало от пыли.

– Все хорошо, Кэсси, – сказал он крошечному свертку, в котором, как ему казалось, почти нет жизни, нет даже почти ничего человеческого. – Остались только мы с тобой. Но у нас все будет в порядке.


Он не возвращался туда с того дня, когда… Он хорошо знал, с какого именно дня. Это было пять лет назад, и теперь Дэвид гадал, работает ли она до сих пор за углом. Может быть, именно это и подтолкнуло его к подъему на холм. Надежда вновь ее увидеть.

Слегка прихрамывая, Дэвид добрался до «Испанских узников» и, поскольку делать больше было нечего, вошел в паб. И до войны, и во время нее это заведение было мрачным, но не таким, как сейчас. Тогда, по крайней мере, в пабе собирались компании – компании бедных, отчаявшихся и напуганных людей. Его мать иногда играла там на пианино, а он садился рядом с ней на длинную обшарпанную деревянную скамью и пел старые песни. Все приходили сюда даже притом, что уходили жутко пьяными и готовыми подраться. Просто все сюда ходили.

Теперь тут было грязно, пыльно и неухоженно. Худой, согнувшийся почти пополам старик за стойкой. Мухи, жужжащие над полузасохшими сэндвичами рядом с кассовым аппаратом. Переполненные окурками пепельницы. Несколько угрюмого вида завсегдатаев, тупо глядящих на пустые стаканы. Только мужчины… Может, среди них его отец? Дэвид понятия не имел, остался ли тот в живых, или погиб под каким-нибудь железнодорожным мостом, или свалился в реку после драки. Или выжидал момента, чтобы явиться и затребовать своего сына – страшилка из ночных кошмаров Дэвида.

В кишечнике нестерпимо урчало. Он зашел в туалет, расположенный на заднем дворе, и в тесной и грязной кабинке его пронесло. Хорошо, что рядом никого не было. Потом Дэвид вернулся в бар и, выпив джина, стал думать, что делать дальше. Если бы хватило храбрости, он походил бы по району и попробовал разыскать ее – хотя бы взглянуть, хотя бы просто убедиться, что с ней все в порядке. Тетя Джем говорила, что теперь она живет здесь и работает совсем рядом. Он ведь для этого вернулся, верно? Или она не захочет его видеть?

А еще этот дурацкий комикс… Дэвид нарисовал в блокноте картинку с Уилбуром, вырвал страничку и положил на грязную деревянную стойку перед собой. Голова кружилась. На что он согласился там, в кабинете Хораса? И зачем, черт побери, пришел сюда?

Дэвид допил джин и не спеша зашагал по Чепел-Маркет. По дороге купил яблоко и стал его жевать; вместе с кисло-сладким соком вернулось ощущение себя, своей истории. Он выбрался из-под завалов, он вытащил сестренку. Он поступил в институт Слейда, получил диплом. Он познакомился с Мартой, и это его спасло – совершенно точно. Марта стала его ангелом, любовью всей его жизни, его музой, другом. Он все делал для нее – сначала для нее, потом для детей. Порой он гадал, что с ним стало бы, если бы в тот день они не встретились.

Каким-то образом ему удалось уйти от отца и от той жизни, которая его едва не засосала. И все же он ничего не забыл. Он не мог забыть, как бы сильно сам этого ни хотел.

А вот и место работы Кэсси – лавочка, где продавали багет и рамы; забавно, притом что он стал художником. Лавочки были почти не видны за рыночными лотками. У входа какой-то старик торговал поношенной обувью, так что заглянуть в магазинчик издалека Дэвид не мог. Он остановился возле стойки торговца рыбой и посмотрел на витрину сбоку, чтобы увидеть за стеклом ее яркие волосы. Нет, не видно… Дэвид даже обрадовался. Что бы он ей сказал?

– Дейви! Дейви, это ты?

Он замер на месте.

И тут же понял, что искать ее было ошибкой. Он приказал себе: «Храни спокойствие. Веди себя так, будто ничего не случилось».

– Дейви! – Голос вырвался из толпы. – Дейви!.. – Послышались приглушенные звуки. – Пропустите меня!.. Пожалуйста, остановись! Это я, Кэсси!

У Дэвида не хватило мужества просто идти дальше.

– Здравствуй, Кэсси, – сказал он и повернулся так быстро, что она чуть не налетела на него.

– Это ты! Не ошиблась я, разрази меня гром! – Кэсси хлопнула его по плечу. – А ты оглох или что? Уж как я орала, чуть глотку не надорвала.

Дэвид смотрел на нее, и сердце колотилось как бешеное. Ему хотелось ничего не чувствовать, хотелось видеть незнакомку. Увы, не узнать ее было невозможно, она осталась такой же долговязой, худой и угловатой. И такой молодой… Сколько же ей, двадцать четыре? Он вспомнил их последнюю встречу. Тогда она выглядела испуганной и усталой, но на ее бледном лице застыла решимость.

– Как поживаешь? – спросил Дэвид.

– Хорошо, – ответила сестра, пожав плечами, и он понял: она жалеет о том, что окликнула его.

Кэсси сложила руки на груди. Ее стриженные ежиком волосы дрогнули на ветру.

– Терри получил работу на комиссионном дворе возле Эссекс-Роуд. Мы и живем теперь в тех краях. Потешно как все складывается, да? А ты… ты как, Дейви?

– Неплохо.

Он почти не мог смотреть ей в глаза. Его младшая сестра, которая с такой силой сосала большой палец, что на нем образовалась красная болячка. Его сестра, у которой были густые черные ресницы и крошечные, чуть загнутые вверх пальчики на ногах, которая визжала, как попавшаяся в ловушку крыса, если ее волосики пытались закрепить заколкой. Его сестра, которая так сильно походила на мать.

– Давно не виделись, да?

– Еще как давно, разрази меня гром. Я тебя в газете увидала – про какую-то там выставку писали. «Ты глянь на него! – сказала я Терри. – Это кем же он себя возомнил, мать твою!»

– Что ты имеешь в виду? – Дэвид пожал плечами. – Такая у меня работа, ничего не поделаешь.

– На тебе был чертов галстук в цветочек, такой прямо модник.

– Да просто я так одеваюсь…

Дэвид не договорил. Кэсси рассмеялась.

– Да я подкалываю тебя, Дейви! Я ж твоя сестра, а? Мне-то можно? У тебя, кроме меня, родни ведь нет!

На самом деле теперь это было не так, и Кэсси сама это поняла.

– Ну, как твои?

– Все хорошо.

Сердце забилось чаще, заболело.

– А она как, Дейви? Моя малышка?

Он понял, почему так испугался – вдруг Кэсси захочет забрать девочку.

– Она умница, Кэсс. Жадная до знаний, обожает историю. Я ей каждый вечер книжки читаю перед сном.

– А ты ей не говоришь, откуда она взялась? – Кэсси отошла на шаг в сторону. Дэвид подумал – не убежит ли.

Он покачал головой.

– Нет. Как ты хотела.

Кэсси схватила его за запястье. Ее худое лицо даже при свете солнца казалось бледным.

– И не говори никогда! Ты мне слово дал, так ведь? Я-то родилась по ошибке. Папашка меня ненавидел. Знаю, каково это. Ей лучше с тобой.

– Если захочешь, навещай ее в любое время, Кэсс. – Он очень жалел, что не может поделиться с сестрой хотя бы толикой радости, которую ему приносила ее дочь, ставшая его дочерью. – Она чудесная. Мы с ней вместе приезжаем в Лондон, вдвоем, и ходим в галерею, и обедаем, и она всегда…

– Не говори со мной про нее! – повысила голос Кэсси, потом опустила голову и отвела глаза. Ее лицо исказила гримаса страданий. – Не хочу ничего знать. Хочу все начать сначала, понимаешь? Мы с Терри… у нас скоро будут свои детишки. А эта малышка, она была ошибкой. – Ее лицо помрачнело. – Помнишь того хлыща, учителя музыки, да? Тетя Джем все думала, что я выучусь играть так же хорошо, как мама, а он всю дорогу только и мечтал ко мне в трусы залезть.

Именно тетя Джем позвонила Дэвиду. Из телефонного автомата рядом со станцией подземки. И он взял трубку, слава богу. «Кэсси в беде».

Примерно так, после… сколько же прошло времени? Десять лет? Дэвид сразу понял, кто виноват, что за беда и чего они хотят.

Ей было почти девятнадцать. А он был ее учителем музыки. Она любила фортепиано – совсем как мать. Сентиментальная Джем дарила племяннице уроки игры на пианино каждый год на день рождения. Худющий, с мечтательными глазами, вечно голодный парень приехал из Эдинбурга изучать музыку и говорил, что страстно влюблен. Его звали Ангус. Он хотел жениться на Кэсси, а Кэсси, обезумевшая от страха и стыда, ему отказала. Она уже встречалась с Терри. И не хотела из-за залета уходить из колледжа, где она осваивала профессию секретарши. В конце концов Ангус дал согласие оплатить подпольный аборт, а тетя Джем, женщина, полная неожиданностей, знала нужных людей. Но любовник испарился днем раньше и денег, разумеется, не принес. У тети Джем денег не было. Кэсси стала говорить, что убежит: родит ребенка, закопает и убежит. Вот тогда Джем и позвонила племяннику. «Я не знаю, что делать. Боюсь, она навредит себе. Или ребенку. Ты мог бы… мог бы приехать и повидаться с ней?»

Тем летом он побывал здесь в последний раз… А через какое-то время поехал за своей новой дочерью. Конечно, в районе Кингз-Роуд тогда многое менялось. А вот в рабочих кварталах Уолтэмстоу, где жила Кэсси с тетей Джем, девятнадцатилетняя мать-одиночка очень скоро могла остаться без друзей и знакомых. И Терри нашел бы себе другую подружку, приличную. И из секретарского колледжа пришлось бы уйти.

Всем было сказано, что Кэсси проводит лето в Ирландии и помогает заболевшей тетушке. На самом деле они с тетей Джем вернулись в прежний район, сняли комнату рядом с рынком, на Пентон-стрит, и вскоре Кэсси родила ребенка в Университетской больнице на этой же улице.

Когда Кэсси протянула Дэвиду девочку, которой исполнилось десять дней, он бережно взял малышку и уложил ее головку на сгиб локтя. «А теперь слушай, – сказала ему Кэсси, очень спокойно. – Ни видеть, ни слышать ее больше не желаю. Вообще не хочу иметь с этим ничего общего. Я начинаю жить заново».

Дэвид запомнил лицо сестры, когда она произносила эти слова. Только люди, на долю которых выпало такое детство, как у них с Кэсси, смогли бы понять, что такое «начать жить заново», и навсегда оставить прошлое позади. В конце концов, он и сам так сделал, верно?

– Конечно. – Дэвид наклонился и поцеловал ее в лоб. – Не волнуйся, Кэсс. Ни о чем больше не переживай.

И вот теперь Флоренс день ото дня подрастала в Винтерфолде, а по водосточным канавам утекала вода, просочившаяся сквозь дыры в крыше, и последние денежки.

– Я не жалею о своем поступке, – сказала Кэсси. – Может, должна жалеть, но не жалею.

И тут Дэвид произнес первые искренние слова за весь день:

– Я тоже рад, что ты так поступила, Кэсси. Я люблю ее больше, чем… чем если бы она была моей родной дочерью.

Если эти слова и порадовали Кэсси, она этого не показала.

– Как же вы ее в итоге назвали?

– Флоренс. А дома чаще всего зовем «Фло».

– Фло, – несколько раз подряд произнесла Кэсси. – Симпатично. Похожа на меня?

– Да, похожа, – ответил Дэвид. – Очень похожа. Она умная.

– Ой, да ну тебя к черту.

– Разговаривает, правда, более литературно.

Кэсси рассмеялась.

– Она высокая, долговязая, но очаровательная.

– Это в папашу, того дылду придурочного.

– И от нас кое-что есть. От мамы, например.

Они отошли в сторону, чтобы пропустить двух шаркающих подошвами старушек.

– Ну, скажи, права же я была? Что отдала ее тебе? Скажи мне, права?

– Да, ты была права.

Дэвида подташнивало, и в его голосе, наверное, проскальзывало осуждение.

– Не хочешь как-нибудь приехать и посмотреть на нее? – Он представил себе Флоренс, стоящую утром на коленях на кровати и старавшуюся сложить из бумаги цветок. Девочка так старалась, что даже высунула язык. – Она такая милая.

Кэсси на миг зажмурилась и горько усмехнулась.

– Нет, Дейви, мой дорогой. Я не хочу ее видеть, ясно? И пожалуйста, больше меня об этом не спрашивай. Ты сказал, что не вернешься. Что за дела?

– Сам не знаю, – пожал плечами Дэвид.

Его отец не хотел появления Кэсси, и все же на некоторое время он оставил их мать в покое, и это было хорошо. Зато он переключился на Дэвида. Как-то раз усадил сына на каминную доску; Дэвид сидел там и дергал ногами, потому что горячие угли жгли босые ступни, а отец ел ужин и хохотал. А когда мать вернулась домой, бросилась к Дэвиду и сняла его с камина, отец ударил ее кулаком по лицу. И сломал ей нос.

Всякий раз, стоило Дэвиду подумать о матери, как что-то еще всплывало в памяти и уводило далеко в прошлое. До сих пор он не сознавал, что воспоминания важны, что их не надо хоронить глубоко в сердце, что так он только делает себе больнее.

Он был уверен, что Дейзи знает правду – откуда? И порой он чувствовал, что Марта не понимает Флоренс так, как понимает ее он.

Кэсси положила руку ему на плечо.

– Слушай, Дейви, я лучше пойду. Меня могут хватиться. А я сказала, что иду на почту. Возвращайся-ка ты домой, к Молли и детишкам.

– К Марте.

– Ну, пусть так. – Она взъерошила пятерней волосы.

Кэсси прекрасно помнила имя его жены. Это была чистой воды бравада – то, с помощью чего они пробивались в жизни. Они, Дуланы с Мюриел-стрит.

Дэвид вдруг осознал, что его сестра теперь носит фамилию Боурн – фамилию Терри. И он сменил фамилию, стал Винтером. Тетя Джем умерла от инфаркта в прошлом году. От их прежней семьи, от фамилии отца ничего не осталось.

Дэвид извлек из кармана маленький блокнот, написал свой адрес, вырвал страничку и вложил ее в холодные пальцы сестры.

– На всякий случай. Вдруг я тебе понадоблюсь.

Кэсси покачала головой и крепко сжала губы. В ее серых глазах засверкали слезы.

– Больше не ищи меня, – сказала она вскоре, посмотрела на листок и убрала его в карман. Она это сделала точно так же, как Флоренс, уверенно и до странности неловко. – Мне пора на работу. Рада была встретиться, старший братец.

– И я рад. – Дэвид поцеловал ее в щеку. – Терри с тобой хорошо обращается?

Кэсси покачала головой.

– То так, то сяк. Он нормальный. И у меня все нормально. Надеюсь, в будущем году заведем ребенка. Так Терри хочет. Ну и я, пожалуй. Ладно, пока.

Она подняла руку, словно сигнальщик с флажком, и ушла.


Когда Дэвид шагал по многолюдным переулкам, по старым, хорошо знакомым дорогам, мимо того места, где в свое время находилась монастырская миссия, мимо кладбища Гримальди, старого рыбного рынка, по Келли-Роуд к Черинг-Кросс, он уже знал, что ничего не скажет Марте о встрече с Кэсси. Сидя в поезде, везущем его к Винтерфолду, Дэвид заново просмотрел свои рисунки, на которых были изображены разбомбленные районы Лондона. Вернувшись домой, он уберет эти работы и, вероятно, никогда больше на них не взглянет. Наверное, Кэсси права – следует оставить их в прошлом.

До конца пути в поезде Дэвид упражнялся в изображении Уилбура. Черный дым оставлял пятнышки сажи на стекле вагона, уносившего его все дальше и дальше от ада к дому. Его собственному дому.

Когда он вошел в кухню в тот вечер, дети уже попили чай и играли в саду, что-то распевая. Марта готовила ужин, резала лук. Дэвид замер на пороге и засмотрелся на нее. Тонкие пальцы жены сбрасывали полукольца с разделочной доски в красную кастрюлю. В какой-то момент Марта утерла слезы и отбросила волосы с лица. А потом часто заморгала, рассмеялась и увидела мужа.

– Ой, привет! – воскликнула она, и он понял, что любит ее сильнее всех и всего на свете.

– Привет. Прости за сегодняшнее утро. Прости за все. Я не продал рисунки, зато у меня появилась идея. Восхитительная идея. – Дэвид сжал плечи Марты и поцеловал ее. – Все будет чудесно.

Она отступила на шаг, держа в руке нож и продолжая улыбаться.

– Осторожно, я вооружена. Ну, новость хорошая. Но что это на тебя нашло?

– Поверь: все в точности так, как я говорю. – Дэвид бросил шляпу на стол. – Все плохое в прошлом. В будущем все хорошее.

Марта провела пальцами по его скуле, по коже на краю глазницы.

– Вид у тебя изможденный.

От ее пальцев так сильно пахло луком, что у Дэвида заслезились глаза. Он снова поцеловал Марту. Она сперва отстранилась, выгнула спину и уперлась руками в его грудь, затем припала к нему и крепко обняла.

– Пожалуйста, прости, – прошептала она на ухо, положив голову ему на плечо. – Ненавижу ссориться с тобой. Я люблю тебя, мой милый.

– Эм, Эм. – Он вдыхал ее запах, закрыв глаза. – Я сейчас налью нам с тобой выпить. Я люблю тебя.

Когда он налил им обоим крепкого джина с тоником и лаймом, Марта положила шепотку тимьяна со своего огорода в жаровню, где лежала курятина, и они вышли из дома и сели в шезлонги на лужайке и стали смотреть на своих детей, гонявшихся за пляшущими в воздухе стрекозами. Марта откинулась на спинку шезлонга и что-то напевала без слов, время от времени окликая кого-то из детей. Дэвид выпил свой джин залпом, как пьет воду умирающий. Он знал, что сегодня видел свое прошлое во всех его проявлениях. И теперь должен переделать свое будущее.

Марта

Март 2013

Билл, Дейзи, Флоренс.

Шли недели после смерти Дэвида, и Марта вдруг поймала себя на том, что перестала ясно соображать. Она потеряла способность судить о том, что нормально, а что нет. Она видела испуг в глазах людей, когда появлялась в деревне, заходила в магазин или в церковь. Испуг, ужас, тоску. Она чувствовала себе меченой, прокаженной. Люди хотели держаться от нее подальше из-за того, что она сделала, из-за того, что в тот день произошло в ее доме.

Пришлось кое-что изменить в своей будничной жизни. Поначалу было трудно, затем пошло легче.

В кабинет она не заходила. Настанет время, когда надо будет разобрать бумаги Дэвида, рисунки, наброски, семейные документы. Но не сейчас. Потом.

Поздно вечером того дня, когда это случилось, Марта зашла в кабинет, а там сидела Флоренс. И что-то такое было в ее лице, в ее ищущих глазах, похожее на предупреждающий сигнал. Слишком много всего сосредоточилось в этом кабинете, все словно бы пропиталось Дэвидом. Марта пока не могла туда заходить, и никто другой не мог.

– Мне нужен кабинет, – сказала она Флоренс. – Тут есть бумаги, которые надо найти.

– Я просто искала кое-что. – Глаза у Флоренс были кроваво-красные. Она сглотнула ком, плотно сжавший горло. – Ма… – И разрыдалась.

Марта смотрела на осунувшееся лицо дочери и понимала, что не может ничего ей сказать. Она только бережно погладила ее руку.

– Пожалуйста, дай мне пару минут тут побыть. Полиции нужны кое-какие документы.

На следующий день Флоренс уехала. Покинула дом меньше чем через сутки после смерти отца. Сказала, что едет по поводу рукописи, которую ей могут выдать в Лондоне лишь на один день. Солгала, конечно.

– Если я сейчас не уеду… Не могу объяснить.

Она порывисто шагнула к Марте и быстро обняла ее. В то мгновение, когда Марта вдохнула знакомый запах Флоренс – кофе, какие-то специи – и ее мягкие волосы коснулись ее щеки, Флоренс тихо вскрикнула, и казалось, этот звук застрял у нее в горле.

– Я не знаю, что еще сказать тебе, – пробормотала Флоренс.

Потом Марта не могла понять, что именно Флоренс хотела ей сказать. Потому что… как могла ее малютка, которую она не выбирала, но которую ей принесли на блюдечке и которую она поначалу не любила, совсем не любила… как она могла узнать? Была ли то правда о годах, откатившихся назад, подобно камню, и открывших пустоту начала, громадную ложь, лежавшую в самом сердце всей ее жизни?

Когда ты была крошкой, ты любила кусать мой палец. Твои длинные, белые, худенькие пальчики сжимали мою руку, твои крошечные беззубые челюсти и розовые губы начинали сосать мой большой палец, а твои голубые глаза были ясными, как летнее небо. И я ощущала твой крошечный вес на моих руках. Ты была на своем месте среди нас. И я полюбила тебя, хотя ты не была моей.

Потом Флоренс приехала на похороны – в тот жуткий, холодный, промозглый день, когда все, кроме Марты, плакали, а земля промерзла настолько, что копать могилу пришлось вдвое дольше обычного. В землю словно врос лед, блестевший под ногами. Вся семья стояла у открытой могилы, смотрела, как туда опускают гроб. Марта видела ком земли, который ей кто-то подал, чтобы она его бросила на крышку. Видела лица своих детей и внучек. Глаза Билла затуманились от тоски, у Флоренс налились кровью от слез. Люси стояла нахохлившись, с красными щеками, уголки губ были скорбно опущены, как у грустного клоуна. Кэт кусала палец через вязаную перчатку.

Марта не плакала. Тогда не плакала.

После похорон Флоренс исчезла. Совсем как Дейзи. Она отстаивала какое-то дело в суде. Вечно занятая… «Завтра мне надо встретиться с моим адвокатом». «Мне надо закончить статью». Говорила, что вернется, – и не возвращалась. «Остаюсь у Джима в Лондоне. Позвоню». И не звонила. «Суд в мае».

А в декабре и январе казалось, что до мая очень далеко. К тому времени и он вернется. Все походило на тот случай в кухне, когда ей стало дурно. Он ушел и вернулся. И сейчас вернется. Это только логично.


Билл, Дейзи, Флоренс.

Вот что Марта вспоминала вновь и вновь: как все было, когда почти пять лет назад они с Дэвидом приехали из больницы. Стоял жаркий летний день, холмы за домом золотились в лучах предвечернего солнца. Дэвид прихрамывал, колено у него пока было забинтовано. Марта помогла ему выйти из машины и повела по саду.

– Хочу тебе кое-что показать.

Рука Дэвида тяжело легла на ее плечо. Она помогала ему шагать по каменистой тропке к клумбе с маргаритками, на которой коричневел шрам из свежей земли.

– Что происходит? – спросил Дэвид странным голосом, и Марта догадалась: он понял.

– Дейзи, – проговорила она. – Милый… она ушла.

Пальцы Дэвида крепко, судорожно сжали рукоятку металлической трости, которую ему выдали в больнице.

– О, Дейзи, – тихо вымолвил он, поднял голову и посмотрел на Марту. Его глаза потемнели. – Что случилось, Эм?

– Она… сама. – У нее не хватило сил произнести «Она убила себя», это было слишком жестоко. – Она… И я ее похоронила.

Дэвид не отрывал глаз от подсохшей земли, от сломанных маргариток вокруг прямоугольной могилы. После долгого молчания он спросил:

– Ты не хочешь кому-то об этом рассказать, Эм?

Дейзи хотела только одного – чтобы ее похоронили здесь и больше не тревожили. И Марта почувствовала, что должна исполнить просьбу дочери. Позвонить в полицию? Конечно, можно. Но с того дня, как это случилось, она поняла: как ни странно, ей все равно, что скажут другие люди. Важно было одно: ее дочь, которая никогда себя здесь не чувствовала как дома, наконец пожелала остаться здесь.

«Ты не хочешь кому-то об этом рассказать, Эм?»

– Не стоит никому рассказывать, – ответила Марта. – Пусть все думают, что она просто снова уехала.

– Да, – кивнул Дэвид.

– Я… Я думаю, что теперь она тут счастлива. А ты?

У Марты сорвался голос, нахлынули слабость и тоска. Она зарыдала, привалилась к Дэвиду, и он с трудом ее поддержал.

– Ты понимаешь меня?

– Да, да, конечно.


Тело Дейзи выкопали. Трое полицейских, судмедэксперт и патологоанатом. На клумбе с маргаритками поставили большую белую палатку. Свет от огромных дуговых ламп озарял дом. На земле появились новые коричневые холмики. Марта сидела у окна, смотрела на экспертов, пила чай, жевала имбирную коврижку и старалась внушить себе, что никто ее дочку уже не потревожит. А потом она встала и задернула шторы окна в столовой, выходившего на клумбу с маргаритками и сад. И с тех пор не открывала их.


Билл, Дейзи, Флоренс.

Ему было восемьдесят два. Немолод. Ближе к Рождеству Марте стало невыносимо видеться с кем бы то ни было, кроме близких родственников или совсем незнакомых людей, потому что кто-то из знакомых мог сказать: «Неплохо пожил все-таки – восемьдесят два», а Марта боялась, что после таких слов с собой не совладает.

«Он не говорил мне, что болен. Я могла бы помочь ему, а он мне не сказал. И я смотрела, как он умирает».

В итоге она прекратила ходить в деревню. Покупки для нее делала Карен, а когда под Новый год Карен переехала к Джо, покупки для Марты стал делать Билл. Билл и Люси.

Карен побывала в Винтерфолде в тот день, когда увезли Дейзи – через две или три недели после юбилейного обеда. Посидела с Мартой в столовой. Она привезла с собой лэптоп и делала вид, будто работает, но время от времени отрывала взгляд от экрана и отвлекала Марту каким-нибудь вопросом, шла в кухню и заваривала чай или приносила книгу.

От Карен исходили покой и здравомыслие в эти дни после ухода Дэвида, когда приближалось Рождество, и все должно было идти по заведенному обычаю. Марта была рада, что Карен рядом.

А сразу после Рождества Карен ушла от Билла и поселилась у Джо. Не осталось никого – ни Дэвида, ни Дейзи. Флоренс, Кэт и малыш, новый правнук, уехали. В Билле с трудом угадывался худенький, серьезный и хмурый мальчик. Марта думала, что Дэвид в детстве мог быть таким же. А потом опять думала о Билле. О малыше, который так любил ласкаться, который бегал с ней по аллеям, задавал вопросы, прыгая, как кенгуру, а потом уехал в университет изучать медицину и перед уходом обернулся на пороге – неуклюжий, угреватый восемнадцатилетний парень – и сказал: «Спасибо за прекрасную жизнь, мама».

Помахал рукой и уехал.


Билл, Дейзи, Флоренс.

Долгими зимними ночами Марта лежала без сна, смотрела в сине-черный потолок и прислушивалась к тишине за стенами дома. Совсем тихо не бывало никогда – то слышалось уханье сов, то от живой изгороди, где совершались ночные убийства, доносился визг или писк, то вдалеке лаяла одинокая собака, и всегда с ближайшего дерева звучала песня черного дрозда.

Однажды ночью Марта лежала, не отводя глаз от потолка, как будто это был экран кинотеатра, и вдруг повернула голову в сторону и посмотрела туда, где обычно спал Дэвид. Его подушку давно убрали, а книга, которую он читал, все еще лежала поверх одеяла. «День Шакала»[95]. Из книжки торчала потрепанная зеленая плетеная закладка – ее сделала девятилетняя Кэт в скаутском лагере. Книгу Дэвид дочитал до середины.

Внезапно Марта увидела, что все вокруг нее покрыто тоской, словно небом. И словно небо, эту тоску невозможно было разорвать. Опять серый туман начал наполнять комнату: стелился по полу, заползал на кровать, покрывал Марту, будто вода.

Он никогда не вернется.

Он есть. Не думай об этом.

Он никогда не вернется, Марта. Ты бросила ком земли на его гроб. Ты навела порядок в его шкафу, выбросила все ненужное. Он мертв. Дэвид мертв.

Она стала сражаться с туманом – в буквальном смысле. Откинула одеяло, вышла из комнаты и надежно затворила дверь. Завихрились воспоминания. Дэвид в одних подштанниках красит стены в кухне. Дэвид с Биллом валяются на траве и слушают по радио трансляцию матча по крикету. Милое, полное надежды лицо Дэвида рядом в постели. Долгий печальный день, когда они забрали Флоренс у Кэсси из палаты в родильном доме, и радость во взгляде Дэвида, когда в гостиничном номере Марта держала малютку на руках. А вот он стонет и всхлипывает от страшного сна, да так громко, что Марта просыпается и будит его…

Она всегда была нужна ему, где бы он ни находился. Кто же теперь его обнимет, кто утешит, кто будет рядом, чтобы пригладить его волосы, подержать за руку и прошептать на ухо ласковые слова, кто поможет ему рисовать, готовить еду, построить дом – дом и семью? Он никогда не оставался без нее, и он был очень нужен ей, сейчас еще больше, чем когда бы то ни было. Хотя бы еще раз его увидеть, еще раз сказать ему главные слова, провести вместе еще один вечер…

Слезы потекли по щекам Марты. Ее вырвало. От тоски сдавило горло; вот-вот потеряет сознание. Она прислонилась к стене, тяжело дыша, всхлипывая и ловя ртом воздух. Некому было услышать ее в пустом доме. Некому.

Мало-помалу она отдышалась. Прижала руку к шее – скорее бы ушел удушающий ком. Затем выпрямилась и прижала ухо к двери спальни, словно могла что-то услышать.

В доме царила тишина.

– Он где-то здесь, – пробормотала Марта тихонечко.

Стоя в темноте, она улыбнулась, вдруг все поняв. И сразу решила, что никому ни слова об этом не скажет.

Просто нужно подготовиться, кое-что сделать, и тогда она снова его увидит.

Марта перестала уходить на ночь в свою комнату – спала в комнате Кэт, крепко обнимая старую лоскутную подушку с синей аппликацией в виде ее имени; от подушки исходил еле заметный запах. Она не отвечала на звонки Люси, потому что Люси хотела приезжать и заботиться о ней, командовать, совать всюду нос и во все вникать. Марта не могла позволить Люси разгуляться.

Марта стала ездить за покупками в Бат. Ходила по супермаркету, катила перед собой корзину и составляла меню на ужин, а порой встречала людей, похожих на себя. С пустыми глазами, с гладкими холодными лицами. И тогда Марта думала: «Я знаю, почему они такие. Они тоже кого-то ждут. Надеются, что те скоро вернутся».

Она не прибирала в доме, не заглядывала в почтовый ящик и не отвечала на звонки. Она читала и перечитывала старые книжки по садоводству. Узнавала название каждого растения, интересовалась, какая ему нужна почва, откуда оно родом, из какого семейства. И все запоминала – на всякий случай. Вдруг кто-нибудь заведет разговор о Дэвиде, мол, как это печально, тогда она могла бы просто кивать, улыбаться и не слушать, а перебирать в памяти разные сорта незабудок. Не будет слушать подобные слова – и не впустит их в свою жизнь. С самого первого дня, с того дня, когда она встретилась с Дэвидом, а у него на голове была та дурацкая шляпа, когда они вместе ушли от своего прошлого к будущему, он всегда был с ней рядом.

Карен

– Тихонечко, тихонечко, – проговорила Дон, когда Карен забросила на плечо ручки сумки с покупками. – Давай-ка я дверь придержу. А Джо где?

– У него встреча с поставщиками мяса, – ответила Карен. – Спасибо, Дон. Теперь я управлюсь сама.

Дон уставилась на большой куполообразный живот Карен, прикрытый пальто.

– Ты только глянь! Немаленький там ребеночек-то, а? Уверена, что не двойняшки?

И Дон разразилась визгливым смехом.

Карен улыбнулась, еще раз поправила сумку на плече и отперла дверь ключом.

– Счастливо.

– Тебе точно хорошо? – Дон не собиралась так просто сдаваться. Она с любопытством заглянула в унылую прихожую с потертым ковром на полу и лестницей, которая вела наверх, к квартире Джо.

Карен понимала, что Дон не терпится как можно больше вызнать о любовном гнездышке Джо и Карен, изменившей мужу. Сколько бы раз она ни говорила людям: «Мы с ним не пара. Я просто поживу у Джо какое-то время», – никто ей не верил. Ну, не так же все было на самом деле, да?

– Да, хорошо. Пока я не решу, как мне быть дальше. Спасибо Джо, что приютил меня.

– Хмпф, – фыркнула Дон. – Небось одиноко тебе. Нынче Джо и Шейла трудятся как пчелки – ведь что в пабе теперь творится!

– Я ничего против не имею. Он это заслужил. Они оба это заслужили.

– Нет, ну ведь с ума сойти просто, скажи?

Дон сложила руки на груди и прислонилась спиной к двери.

– Да все отлично. Пожалуйста, Дон. Надеюсь, ты не будешь против, если я возьму вторую сумку и…

Карен всеми силами старалась не сорваться. Чем дольше она стояла на одном месте, тем сильнее у нее болели ноги. Надо срочно сесть, а то рухнет тут, на ступеньках, и будет дожидаться возвращения Джо с работы, чтобы он дотащил ее до квартиры, как мешок.

– Так, Карен… – Из паба вышла Шейла. – Помогу-ка я тебе с сумками, ладно? Пока, Дон, рада была тебя повидать. Лен в порядке?

– В последние дни нормально, – ответила Дон. – Как только варикозные вены удалили, буквально новым человеком стал. Вот спасибо доктору… – Она осеклась. – Ну ладно, пока.

– Она нормальная, но не знает, чем себя занять, – сейчас, когда Билл починил ноги Лена и после операции ему нельзя ходить. – Шейла быстро поднялась по лестнице в крохотную кухню и водрузила сумки с покупками на стол.

Карен вошла следом за ней.

– Раньше она потому по деревне не моталась, что всюду за ним хвостиком бегала… Может, чайник поставить?

Карен медленно опустилась на стул и уложила распухшие ноги на журнальный столик.

– Было бы здорово, поставь.

– Долго тебе еще ходить?

– Рожать в мае. Хоть бы это скорее закончилось! Знаменитости, у которых берут интервью для «Hello» и всяких прочих журнальчиков, напропалую болтают о том, что никогда не чувствовали себя лучше. Чистой воды бред! А мне еще почти два месяца…

– Журнальчики эти сговорились против женщин, чтобы мы свое место знали. Наверняка интриги церковников, – мрачно произнесла Шейла, немало удивив Карен. – Ну да, последние недели всегда самые трудные, – добавила она нормальным голосом. – А для младенца ты все приготовила?

Одни и те же вопросы, по двадцать раз в день. «Сколько тебе еще ходить?», «Ты все приготовила?», «Мальчик или девочка?», «Как себя чувствуешь? Выглядишь очень хорошо!». От женщин, посещавших вместе с ней школу материнства, Карен узнала, что существует еще масса вопросов, которых ей не задают. Останутся ли они в этой квартире или переедут куда-то, где будет попросторнее, например. Никто в Винтер-Стоук у Карен об этом не спрашивал.

– Кое-что купила, но не хочу ничего лишнего, пока не родила. Я суеверна. К Джо приезжала одна журналистка из Лондона, так она просто помешана на IKEA. Он теперь тоже слегка сдвинулся: норовит все покупать в интернете. Так эти интернет-магазины деньги делают, верно?

– Да взять хоть эти треклятые винные бокалы! Десять фунтов за двенадцать штук. И продают их в картонных коробках с разделителями внутри. – Шейла со смехом облокотилась о крышку стола-тумбы. – Каждый раз я даю себе слово, что куплю только письменный стол для офиса или еще что-то, а выхожу с горой бокалов – впору на грузовике везти. И что характерно, этими картонными коробками с разделителями я сроду не пользуюсь.

– Наверное, для того, чтобы туда ходить, надо слегка сойти с ума. – Карен попробовала дотянуться до щиколотки, но мешал живот. – Возьми Джо. Он просто жутко любит там ошиваться. А я IKEA терпеть не могу. Ползаю там, как выкинутый на мелководье кит. Нет, ни за что.

– А выглядишь прекрасно, – отметила Шейла и налила чай в кружку. – Честно. Тебе идет, что ты немного… – Она не договорила. – Ну ладно, это я так.

– Ну вот, теперь я буду переживать, – улыбнулась Карен.

На самом деле она никогда не тревожилась по поводу своей внешности. Она знала, что привлекательна, и прагматично воспринимала это как данность. Даже зачастую испытывала досаду – господи, мужчинам достаточно, что ты небольшого роста и с большими сиськами! Отчасти поэтому Карен и выделила Билла. Ему было почти все равно, во что она одета, какая у нее прическа, как выглядят ее ногти. И даже то, что она на семнадцать лет моложе, его не особо волновало. Ему нравилась она сама.

Украшала она себя ради Джо – как будто знала, что должна сыграть роль блудницы и тем самым придать смысл происходящему. И вот ведь что иронично – Джо это вовсе не привлекало. Переспали они всего раз пять, встречались много чаще. Летом, а потом в сентябре… пока он не обнаружил, что она не просто Карен Бромидж, незамужняя девушка на два года старше его, приехавшая сюда недавно с севера, чертовски сексуальная и жутко веселая, с которой можно говорить о его сыне, о странностях этой деревни и о том, как бы начать жизнь заново, а потом, после разговоров – секс, мощный, жаркий, безмолвный, в поту, под стать жаркому влажному лету. Он не знал, что ее имя в замужестве – Карен Винтер, что она живет неподалеку с тем самым врачом, который зашил его порезанный палец. Она была замужем, а Джо… Джо был благоразумен до занудства – теперь Карен начала это понимать.

– Ты должна была мне сказать, – произнес он тихо, но ледяным тоном. Было начало октября, и в его маленькой квартирке, где прошло их тайное лето, стало прохладно. От лета и следа не осталось. – Это меняет все.

– Какая разница? О любви у нас речь не шла! – Карен было плевать, что она срывается на истерику и их могут услышать. Она была уже беременна – две или три недели. – Ты нигде не хотел со мной появляться, не хотел выходить со мной на люди. Я точно знаю: не хотел. Я думала, что ты будешь рад – никаких обязательств, роман как роман, так что же тебе теперь не так?

– Что мне не так? – гневно переспросил Джо. – Карен, нельзя беззастенчиво врать! Ты мне действительно нравилась. Да я… если бы я знал тогда…

На самом деле совратить его было непросто. Потом она решила, что если будет играть роль плохой девчонки, то начнет и сама в это верить. Но так не получилось. В общем, сама придумала и устроила всю эту грустную историю, и теперь оставалось только плыть по течению, пытаясь извлечь из случившегося хоть что-то хорошее.

Воспоминания заставили Карен поежиться. Она взяла из жестяной коробки печенье и обмакнула его в кружку с чаем, который ей налила Шейла.

– О, прекрасно. Спасибо, Шейла.

С тех пор как Карен перебралась к Джо, сразу после Рождества, Шейла была очень к ней добра. А ведь вряд ли радовалась, что ее звездный шеф-повар обзавелся пышущей гормонами, бездомной, беременной подружкой всего через четыре недели после публикации в ресторанной колонке «Daily News».

Да, забавно все получилось, если подумать. Сначала Люси несколько недель кряду болтала про этого дядьку с работы – какой он старый, да как он от нее без ума, и прочее, и что он все время обещает, что напишет обзор про «Дуб», а Карен ей не верила – опасалась, что Люси по уши втюрилась в Джо.

Порой Карен гадала, осознает ли сама Люси, насколько кардинально ей удалось все изменить. Просто-таки все. Обзор вышел через неделю после похорон Дэвида, в субботу, первого декабря. Его копию в рамке повесили над стойкой в пабе.

«…В кулинарии Джо Торна, молодого скромного шеф-повара, который два года учился под руководством Жана-Мишеля Фоллана в «Ле Жарден» в Лидсе, мы видим самое лучшее, что есть сегодня в британской кухне. За кажущейся простотой блюд скрывается чрезвычайная сложность их приготовления. Прессованная ветчина, рулетики из лосося со свекольным привкусом, равиоли с козьим сыром – все это звучит просто, да так оно и есть, потому что это меню не для снобов, созданное ради того, чтобы ослеплять. Скорее, это меню для загородного ресторана, расположенного, волею судеб, в пабе, ровеснике Гражданской войны, в идиллическом уголке Сомерсета, неподалеку от Бата. Продукты покупают у местных поставщиков – по старинке, реалистично, без досконального выяснения состава кормов и прочего занудства. Оформление паба превосходное, атмосфера, за которой орлиным взором следит хозяйка паба Шейла Коупер, – дружелюбна, гостеприимна, старомодна. И есть в ней доля волшебства. Взять хотя бы букетики из бутонов роз на столиках и сливовую наливку, которую мне предложили после еды. На следующую неделю я снова заказал себе столик там. Трудно перехвалить это замечательное заве-дение».

Все произошло на редкость быстро. Люди немедленно начали заказывать столики для ужинов и рождественских вечеринок. На шесть, восемь, десять человек. Потом – ланчи в выходные, потом – заказы на праздники, аренда кабинетов, обслуживание корпоративов. К Рождеству все места были зарезервированы на две недели вперед, и хотя Шейла и Джо ждали, что в январе активность пойдет на спад, этого не случилось. В деревне начали ворчать по поводу того, что автомобили перекрыли главную улицу и что к стойке теперь не протиснуться из-за орды лондонцев, поэтому некоторые стали уходить в «Зеленого человечка». Но Джо уверял Карен, что он этих посетителей вернет. Если понадобится, они купят поле позади дома Тома и Клавер и превратят его в огород и автостоянку. Может быть, станут устраивать вечера только для местных жителей, которым потом приходил домой счет в виде муниципального налога, и каждому нужно было только заказать столик, и поужинать можно было вдвоем на сорок фунтов с вином.

Джо был полон планов. И Шейла тоже. Карен жила рядом с ними и улыбалась, глядя на их энтузиазм. Между тем бесконечная зима прошла, и дни стали более влажными и долгими, а тело Карен начало разрастаться и тянуть ее книзу. Она понятия не имела, что ждет ее впереди. Она слишком сильно боялась задавать себе этот вопрос и старательно избегала ситуаций, где кто-то мог ее об этом спросить.


От Билла она ушла после Рождества. Со дня смерти отца он превратился в робота – в человека, который с утра надевал пальто, шел на работу, занимался пациентами, а вечером либо спешил в Винтерфолд, к матери, либо садился в кресло и слушал старые выпуски передачи «Полчаса Хэнкока»[96]. При этом он смотрел в одну точку и барабанил пальцами по подлокотнику кресла. Карен старалась чем-то помочь: ходила за покупками для Марты, отвечала на звонки и письма. Но Люси с ней не разговаривала, Флоренс бесследно исчезла, а Кэт вернулась в Париж. Карен волновалась – было видно, что Марта с потерей не справляется. В ней появилось нечто странное – даже в том, как она стала разговаривать, какие слова употребляла. В кое-что из того, о чем она рассказывала, Карен не верила. Ей казалось, что Марта не в себе.

Она пробовала поговорить с Биллом, спросить у него, что он об этом думает, чего он хотел бы к чаю, что хотел посмотреть по телевизору, а он всякий раз отвечал что-то вроде: «Не знаю, Карен. Делай что хочешь».

В канун Нового года Билл сидел перед телевизором, держа в руке стакан с джином и тоником. Под слоем кубиков льда лежала толстая четвертушка лайма. Он всегда предпочитал лайм лимону, точно так же, как Марта и Дэвид. Это было нечто чисто винтеровское. На столе в Винтерфолде даже посреди зимы стояла коричневая блестящая керамическая миска с зелеными лаймами, похожими на драгоценные камни. Карен остановилась у мужа за спиной, нервно сплетая и расплетая пальцы.

– Билл, Билл?

Он обернулся, и она увидела в его глазах слезы, заметила, что у него остановившийся взгляд. На самом деле он вовсе не смотрел телевизор.

– Да.

Он прокашлялся и встал. Их разделял диван.

– Думаю, мне стоит переехать, – сказала Карен. – Я просто хотела узнать, что ты об этом думаешь. – Последовала пауза; Карен так боялась ответа Билла, что поспешно продолжила: – Думаю, нам нужно какое-то время пожить врозь. Чтобы ты понял, как относишься ко всему этому. А сейчас у тебя столько дел…

Билл покачал головой.

– Нет, все не так, Карен.

Он аккуратно поставил пустой стакан на полку. Карен нравилось, как осторожно и старательно он все делает, какие у него точные и тихие движения, как уютно он обживает свое пространство, как безопасно и надежно она себя чувствовала рядом с ним.

Карен прижала ладони к глазам, чтобы он не увидел ее слез.

Билл тихо проговорил:

– Я думаю, что тебе стоит переехать, потому что тебе надо понять, чего ты хочешь. Я не могу сделать тебя счастливой, это ясно. Я любил тебя. Если ты хочешь уйти, думаю, лучше уйти. У нас ничего не получилось, верно? – Он запрокинул голову, его глаза скосились к переносице, губы искривила неловкая усмешка. – Риск был с самого начала, правда? Но, думаю, рискнуть все же стоило. – Тут он обошел вокруг дивана и сжал ее руку. – Тебе есть куда уйти?

Карен стиснула зубы, чтобы Билл не увидел, как она не готова уйти. Она ни гостиницу не забронировала, ни подруге не позвонила… Впрочем, подруг у нее теперь не было.

– О да, я подумала, что… я… да, поживу у подружки, – солгала Карен.

– Правда? – Билл взял со столика ключи. – Ну что ж, – негромко произнес он, – оставлю тебя наедине, чтобы ты могла спокойно собраться. А я навещу маму.

Он стоял в паре метров от Карен. Они почти одновременно кивнули друг другу, чтобы хоть как-то поддержать разговор. Расстояние между ними… Потом Билл надел пальто.

– Дай мне знать, как устроишься.

С этими словами он вышел и оставил ее одну в маленьком доме. Карен начала собирать вещи, роняя слезы на стеганое одеяло на кровати. Она видела все камешки на дорожке, которая привела ее к этому моменту, все ошибочные повороты, все промашки. Она осталась совершенно одна, и в честь завершения ее отношений с Биллом никто не устроил фейерверка. А он готовил ей сэндвичи с котлетами по-киевски. Почему-то сейчас она вспоминала только об этом.

Джо встретил ее в конце улицы и помог донести чемодан. Он не задавал вопросов и в первую ночь уступил ей свою кровать.

– Я посплю в комнате Джейми. Никаких проблем.

Она вели себя друг с другом очень сдержанно.

– Спасибо, – ответила Карен, глядя на его короткие курчавые волосы, на темные волосы на руках, на крепкие пальцы, державшие ее сумку. Она пыталась вспомнить, каково было чувствовать себя обнаженной в его объятиях, но вспомнить не могла. – Я ненадолго. Начну искать что-нибудь.

Джо задержался на пороге.

– Прошу тебя, Карен, живи, сколько захочешь. Я понимаю, как тебе трудно. Но ведь и я за это в ответе. – Он кашлянул. – Верно?

– Наверняка, – ответила Карен. – Все об этом говорит.

Джо облизнул пересохшие губы. На долю секунды он явно испугался. Но это было настолько мимолетно, что Карен могло и показаться. Джо прижал к груди полотенце.

– Ты ведь знаешь, Карен, я люблю детей. Я не брошу вас. Я буду помогать, обещаю.


Четыре месяца спустя Карен услышала громоподобные шаги на лестнице, и ее сердце забилось чаще.

– А вот и он, – улыбнулась Шейла. – Он сейчас все для тебя сделает. Пусть только попробует не сделать.

– Да ты сама все уже сделала, Шейла, – сказала Карен и взяла со стола кружку с чаем.

Вошел Джо.

– Шейла! Брайан все-таки согласился стать нашим поставщиком, и мы будем продавать его мясо в пабе.

Джо перескочил через спинку дивана и упал рядом с Карен. Ее подбросило вверх, и она пролила на себя чай.

– Ой! – Карен принялась смахивать с юбки воду.

Джо подставил ладонь под кружку.

– Прости, прости, Карен. Как ты?

– Я устала, но это меня взбодрило. – Она улыбнулась Джо. – Давай я тебе чаю налью.

– Я сам, – сказал он и встал. – Я ненадолго.

– Я думала, ты сегодня вечером не работаешь? – спросила Карен, стараясь скрыть разочарование.

В конце концов, на сегодняшний день они были просто соседями по квартире, и Джо ясно дал понять, что во всем ей поможет. Они очень серьезно поговорили о покупке для нее полуразрушенного коттеджа через два дома от паба. Карен выводила на экран своего лэптопа таблицы Excel и заполняла графы цифрами. Она разрабатывала некий план, который ее, честно говоря, то пугал, то угнетал. Все сводилось к тому, что после рождения ребенка Джо было бы удобно приходить и помогать ей как можно чаще и даже ночевать там, когда будет приезжать Джейми, – ведь коттедж был куда просторнее, к тому же рядом сад. В общем, Джейми и его будущему сводному брату или сестренке будет где поиграть и порезвиться.

В те редкие вечера, когда Джо бывал дома, они с Карен смотрели телевизор на диване. При этом садились на расстоянии не меньше пары футов друг от друга. Да и договориться между собой о том, что смотреть, они никак не могли. Карен любила документальные фильмы о людях с физическими расстройствами. Джо любил американские телесериалы. Он считал, что она похотлива, если выбирает программы о мужчинах с увеличенными яичками или о сиамских близнецах. А она считала его кровожадным из-за того, что ему нравится смотреть фэнтези, как король убивает проститутку или как кто-то носит на шее собственную отрубленную руку. Все это Карен понимала, но шутить об этом не могла, как в свое время шутила над Биллом из-за его любви к старым комедиям студии «Ealing»[97].

– Работаю, прости, – сказал Джо, заглянув в комнату через окошко, соединявшее ее с кухней. – Но я сейчас быстренько тебе приготовлю картошку с капустой. Большую часть того, что нужно, я принес… Шейла! – Он бросил в окошко скомканные в шарик листы бумаги. – Вот заказ для торговца рыбой. Он говорит, что мы теперь его лучшие покупатели. И окажи мне услугу, включи воду, чтобы для Карен ванна наполнилась.

Шейла расправила листы бумаги с заказами и убрала в карман куртки.

– Горячая ванна и еда на подносе? О, да ты счастливица, Карен!

Карен сидела на диване и смотрела на окошко, за которым сновала из стороны в сторону голова Джо. Она чувствовала, как шевелится в животе ребенок, а думать могла только о том, что картошка с капустой – любимое блюдо Билла, и он готовит его, подпевая альбомам с записями северной музыки в стиле «соул» фальшивым неуклюжим басом.

– Ну да, еще бы, – сказала она.

Кэт

Через какое-то время Кэт все-таки продала свои красные туфли «Lanvine» на eBay за сто евро. Она взяла с собой эти деньги и кредитную карточку, чтобы расплатиться за билеты на «Евростар» для себя и Люка и в начале апреля навестить в Винтерфолде бабушку. Они приехали поздно вечером в пятницу, а уехать Кэт собиралась утром в воскресенье.

Она смотрела из окна вагона на холодную английскую весну и говорила себе: все-таки правильно она сделала, что поехала, хотя бабушка ей приезжать не велела. В тот день в ноябре все изменилось, и теперь нет смысла чего-то бояться. Нет смысла держаться за воспоминания. И есть смысл влезать в долги, если людям, которым ты нужна, ты нужна сейчас.

В первую ночь после приезда Кэт лежала рядом с Люком на одной из двух кроватей, составленных вместе, в спальне Люси, и гадала, правильно ли все же поступила. Марта спала в ее комнате. Сказала что-то насчет протечки в своей спальне, но Кэт ей не поверила. Еще она сказала, что утром надо куда-то съездить за молоком. Когда Кэт спросила куда, Марта ответила: «В Бристоль». Кэт рассмеялась, подумав, что это одна из непонятных шуток бабушки, но оказалось, что та говорила совершенно серьезно.

Куда бы она ни посмотрела – дом был словно покрыт пеленой, как покойник саваном. Шторы задернуты, повсюду пыль. Двери где закрыты, а где и заперты. На диванах и креслах – шали и одеяла, которых она раньше никогда не видела. Когда Кэт спросила, зачем это, Марта ответила коротко: «Они опасны. К ним нельзя прикасаться».

– Конечно, – осторожно ответила Кэт, стараясь не показать Люку, как сильно ее это испугало. На самом деле все это было сделано потому, что на этих диванах и креслах сидел Левша, именно этой мебелью он пользовался чаще всего. Его кресло в кухне – тяжелое, дубовое, с резными подлокотниками и ножками; Марта говорила, что его поели жутки-древоточцы и что его, пожалуй, придется выбросить.

Утром в субботу они сидели в тишине. Люк гонял ложкой кашу в миске, Кэт жевала тост. Марта сидела почти неподвижно, смотрела в одну точку и что-то еле слышно напевала себе под нос.

День был до жестокости холодный. Серое небо – и никаких признаков весны.

– Я через минуту выезжаю. Дорога до Бристоля будет посвободнее.

Марта встала из-за стола.

– Бристоль? – Кэт успела об этом забыть. Она потерла заспанные глаза. – Ну нет, бабуля. Не говори…

Она не произнесла начатую фразу до конца.

Бабушка ответила ей подчеркнуто спокойно – так, словно Кэт закатила истерику:

– Мне нужно молоко, а в местном магазине я его теперь не покупаю. Проблемы со снабжением.

– Бабуля, ну правда же, не стоит тебе ехать в Бристоль. Я чуть погодя схожу в деревню и куплю молока и все остальное, что тебе нужно.

– Нет, спасибо. – Марта собрала со стола тарелки, хотя Кэт и Люк свою еду не доели.

Люк забрался на кресло Дэвида, сбросил на пол шаль и стал раскачиваться вперед и назад возле стола.

– Люк, перестань, – сказала Кэт.

Марта, стоявшая около раковины, обернулась.

– Не делай этого, – сказала она.

Люк и не подумал ее послушаться. Он качнулся всем весом назад, и старое кресло заскрипело.

Кэт сказала:

– Люк, прекрати сейчас же.

– Я хочу в нем посидеть, – заявил Люк. – Я по нему скучаю. Скучаю по Левше.

С безучастным лицом Марта прошагала через кухню, решительным движением сжала пухленькую руку Люка и выдернула его из кресла, как тряпичную куклу. Едва заметно покачнулась, держа внука на весу. Люк отчаянно болтал ногами. Марта отпустила руку, и Люк упал на пол.

– Я же сказала: не делай этого.

Люк лежал на полу и плакал, изумленно глядя на прабабушку. Кэт наклонилась к нему и помогла подняться.

– Детка, тебя ведь просили не качаться. – Она обняла сына и прижала к себе. – Прости, бабуля. Он вчера намучился в поезде – все-таки весь день ехали…

– Мне все равно. – Марта отвернулась от них, подняла шаль и снова набросила ее на кресло. – Пожалуй, вам лучше пойти прогуляться. И действительно, сходи в магазин.

Кэт, привыкшая сама всем управлять, чувствовала себя беспомощной. Она не могла припомнить, чтобы, находясь в Винтерфолде, она так хотела уехать отсюда. Она не знала, как разговаривать с бабушкой. Люси, с которой они теперь регулярно говорили по телефону, предупреждала ее, но только теперь Кэт осознала, что недооценила ситуацию.

Они шагали по аллее. Люк радостно бегал зигзагами. Кэт держала в руке список покупок, который ей дала Марта. Она была просто шокирована, снова увидев на листке слова, написанные твердым, изящным, с мягким наклоном, почерком бабушки:

Молоко

3 лайма

3 картофелины

Джин «Бомбей сапфир». Купить в пабе. Не на почте. Там продают только «Gordon».

Сунув клочок бумаги в карман, Кэт побежала вперед, чтобы догнать Люка. В паб ей идти вовсе не хотелось. Она не желала видеть Джо. Порой долгими зимними ночами в Париже, лежа в холодной, крошечной комнатушке горничной в доме на набережной Бетюн, она думала: «Положение почти комичное: первый мужчина, к которому я позволила себе ощутить что-то похожее на любовь, первый, с кем я поцеловалась за несколько лет, о ком я подумала: «Вот наконец ты, хороший надежный парень…» Ха-ха!»

В мужчинах она не разбиралась – это было ясно; наверное, еще легко отделалась. Оливье, Джо… сердце черное у обоих. Но когда Кэт думала о том, как его губы прикасались к ее губам, как прижимались друг к другу их тела в тот холодный дождливый вечер, и как он притворялся таким добрым и понимающим и хитро искал путь к ее сердцу, а в это время Карен, его беременная подружка, ее тетя, лежала в постели у себя дома меньше чем в миле от Винтерфолда… Поравнявшись с деревенским магазином, Кэт покачала головой, поразившись тому, какими яркими остались воспоминания о Джо пять месяцев спустя – такими яркими, что она жутко разозлилась. Придется ей солгать бабушке. Сказать, что в пабе джин «Бомбей сапфир» закончился.


После того как Кэт сделала все покупки в магазине и купила джин в отделе продуктов при почтовом отделении, она попрощалась с Сьюзен и повела Люка по главной улице к детской площадке. Насколько она знала, «Дуб» стал настолько знаменит, что очередь туда начиналась с улицы – посетители, ресторанные блогеры, местные завсегдатаи, критики и зеваки, поджидающие, когда из паба выйдет кто-нибудь вроде Лили Аллен[98], которой тут очень понравилось. И Кэт стало любопытно увидеть, как там теперь все. Притворившись, будто ее интересуют новые уродливые здания в тупике главной улицы, выстроенные прямо в поле, Кэт на ходу заглянула в окна «Дуба». Было еще утро, свет не горел, и табуреты и стулья стояли на столах. Никаких признаков жизни. Кэт запрокинула голову и посмотрела на окна над пабом. Она знала, что Карен живет там с Джо.

Когда они повернули обратно и по дороге к детской площадке пересекли залитую талой водой деревенскую лужайку, у Кэт полегчало на сердце. Она словно изгнала из себя глупую подростковую влюбленность и теперь, когда все было кончено, могла признаться себе в том, что Джо ей нравится. И целоваться с ним было очень приятно. Красивый, смешной, стеснительный, Джо Торн любил «Игру престолов» и рассказал ей про «Груффало». Ну да, потом выяснилось, что не все так хорошо. И что? Обычный мужчина, с кем она целовалась после долгого трудного дня и слишком большого количества выпитого вина. Теперь с этим покончено. Последние несколько лет она вела жизнь монахини, а ей нужно было побольше таких экспериментов вроде Джо.

– Мамочка, покачай меня, – попросил Люк, прыгая возле Кэт.

Его лицо раскраснелось от холода, большие глаза глядели умоляюще.

– Сейчас.

Непросто быть матерью-одиночкой. Например, с тобой рядом нет человека, который взял бы ребенка за другую руку. И Кэт сделала так, как делала обычно, когда сын просил его покачать. Она взяла Люка под мышки и закружила его, переступая с ноги на ногу на мокрой траве. В итоге у обоих закружилась голова. Кэт повертела сына раза четыре и сделала вид, что больше не может.

– Ну ладно, все, – сказала она.

– Я еще не накружился! Нет! Еще! Посильнее!

Люк хохотал и подпрыгивал, как мячик. Кэт рассмеялась в ответ, радуясь тому, что она наедине с сыном на этой просторной лужайке, вдалеке от темного пыльного дома. Ее легкие наполнялись свежим пьянящим воздухом.

– Ладно. Только один разочек.

– Ладно! Ладно! Ладноладноладно! – прокричал Люк, снова принявшись скакать на месте.

– Закружу! – прокричала Кэт и, неловко переступая с ноги на ноги по неровному кругу, завертела сына, держа его за подмышки.

Радостный визг Люка звучал все громче и громче, а Кэт кружила Люка все быстрее и быстрее. Она была в резиновых сапогах и вдруг оступилась, потому что один сапог увяз в грязи и воде. Кэт упала, Люк повалился на нее.

– О нет! Теперь я вся в грязи!

– Джо Торн! – воскликнул Люк. – Мамочка, там Джо! Он на меня наехал на своей машине! – Люк проворно встал на ноги и показал в сторону площадки для крикета – с таким видом, будто увидел чудо. – Мамочка! А с ним мальчик! Мальчик!

Люк вырвался из рук Кэт и помчался к двум фигурам на другой стороне площадки. Его маленькие ножки быстро топали по земле.

– Люк! – прокричала Кэт. – Вернись!

И наконец нагнала сына, тяжело дыша.

– Привет, – пробормотала она, не глядя на Джо. – Люк, больше так не убегай, ты меня слышишь?

– Я хотел увидеть Джо, мамочка, не ругайся.

Люк снова запрыгал на месте. Он был просто вне себя от радости, видя Джо, а с ним – большого мальчика.

– Ты разве не хочешь его увидеть? А ты кто? Кто это? А куртка у него синяя или зеленая? Не могу понять.

Джо подтолкнул мальчика вперед.

– Это Джейми. Ему пять лет. А Люку три года, Джейми. И он тоже любит «Груффало».

Джейми стеснительно кивнул. Густые курчавые светлые волосы обрамляли голову пушистым нимбом. Кожа у него была цвета темной карамели, а глаза теплого серого цвета.

– Привет, Джейми. Меня зовут Кэт.

– Привет, – ответил Джейми баском. – А «Монстров Моши»[99] он любит?

– Люблю их! Еще как люблю!

Люк продолжал подпрыгивать – так, словно стоял на невидимом тренажере-кузнечике. Джо положил руку ему на плечо и рассмеялся.

– Ну вот, рад тебя видеть, Люк.

Джо выглядел в точности таким, каким его запомнила Кэт. Ну разве что немного похудел. Щетина на мужественном подбородке, короткие курчавые волосы. Кэт ощутила разочарование, и это ее удивило.

Джо пристально смотрел на нее.

– Я не знал, что ты приехала.

– Только на выходные, – ответила Кэт.

– А я думал… – Джо кашлянул. – Думал, как ты поживаешь.

– Ненавижу мадам Пулен, – продолжал тараторить Люк. – А раньше мне она нравилась. Джо, а мы посмотрим «Рататуй» еще раз?

– Люк, Джо разговаривает со мной.

– Я во Франции живу. Джейми, а ты? Ты по-французски говоришь?

Джейми молча стоял рядом с отцом. Было видно, что он слегка встревожился.

– Что это с ним, папа? – спросил он тихонько.

Кэт прикрыла рот ладонью, с трудом удерживаясь от смеха.

Джо наклонился и прижал руку к затылку Джейми.

– Послушай, Джейми, покажешь Люку качели? Он их еще не видел. Они новые. Покажешь?

– Да, – сказал Джейми и серьезно посмотрел на отца. – Но мы же скоро обедать пойдем, пап?

– Конечно, – кивнул Джо. – А сможешь нарвать немного лавровых листьев? Было бы просто отлично. Ты знаешь, как они выглядят, да?

Он приподнял Джейми и сделал вид, будто готов опустить руки. Джейми расхохотался и побежал в сторону детской площадки. Люк помчался за ним. Красная куртка и синяя. Или зеленая.

Кэт и Джо стояли рядом и провожали детей глазами. Джо кашлянул.

– Не стану спрашивать, как там у вас дела. Наверняка еще тяжело.

Кэт сунула руки в карманы.

– У нас все хорошо.

Да уж, лучше некуда. Волны тоски, накатывавшие на нее днем, когда она стояла за прилавком на цветочном рынке, и вечером, когда она смотрела в окно из гостиной мадам Пулен и по ее щекам текли слезы, а Люк говорил: «Мамочка, иди ко мне! Маман! Почему ты плачешь?» Вспышки воспоминаний: дед в старом темно-синем шерстяном свитере, который он надевал, чтобы не мерзнуть в кабинете, а свитер был поеден молью и стал тоненьким, как паутина. Его улыбчивые, сияющие глаза, его родные руки, распухшие, больные. И мать – о матери Кэт пока не могла толком думать. Что же касается бабушки и всей прочей родни – вообще было непонятно, с чего начинать и откуда, как найти ниточку, которая помогла бы выбраться из лабиринта.

Кэт повернула голову, чтобы Джо не заметил слез в ее глазах.

– Это неправда. На самом деле совсем у нас нехорошо.

Джо понимающе кивнул, но не стал пытаться обнять Кэт, в отличие от Сьюзен Тэлбот, и не взял ее за руки со слезами в глазах, как Клавер, не покачал головой сокрушенно и сочувственно. Он просто сказал:

– Мне очень жаль, Кэт.

– Мне тоже.

– Как миссис Винтер?

– Даже не знаю. Порой я не уверена, что она до конца понимает, что случилось.

– То есть?

Кэт поймала себя на том, что не может объяснить.

– Она… Похоже, она думает, что он вернется. Бабушка… она же всегда права. И у нее всегда есть план. Я понятия не имею, что делать.

– Вряд ли тут можно что-то сделать, – пожал плечами Джо. – Просто будь с ней рядом.

– Но я ведь не рядом, верно? Я в Париже.

– Прости. Это… это не мое дело.

– Точно, – сказала Кэт.

Джо явно напрягся, и Кэт пожалела о своих словах. Она вовсе не хотела его обидеть, а ответила как ребенок. После смерти Левши, после того как было найдено тело Дейзи, Кэт постоянно подводили попытки думать о чем-то другом, о чем-то обычном, нормальном. У нее даже была такая идея, что теперь она должна сосредоточиться исключительно на мыслях о них, горевать о них и совсем не думать о таких маленьких глупостях, вроде того, что мадам Пулен неаккуратно красит губы помадой и что у нее на лице полным-полно мелких вен, сбегающихся к вечно мокрому носу. И о том, какая бесконечная выдалась в этом году зима и что от термоносков никакого толка. И о том, что ее ненависть к Оливье с каждым днем только сильнее – до такой степени, что порой тянет разыскать его и схватить за шею, как он порой хватал ее, и сжимать так, чтобы у него на лице надулись вены, а в глазах вспыхнул страх. «Ты чуть не прикончил меня, – думала она в такие моменты. – Но у меня наш сын, и я выживу, а ты больше никогда со мной такого не сделаешь». И как же она злилась на Джо и даже на воспоминания о том вечере, когда они разговаривали на заднем крыльце, отгороженные от мира занавесом моросящего дождя.

Кэт переступила с ноги на ногу.

– Слушай, извини. Забудь про все это.

– Что же… что случилось с нами, Кэт? – проговорил Джо, повернувшись к ней. – На меня не похоже.

– Не похоже? То есть?

Он зажмурился и пожал плечами.

– Я не должен был. Я плохо поступил.

– Ты ведь знал, что она беременна, когда мы с тобой целовались.

– Да.

– Ну вот.

Джо был готов продолжать, но Кэт ему не дала.

– Как поживает Карен? – спросила она.

– Хорошо. Устает. Набрала вес. До родов еще пара месяцев, но она теперь ходит медленно. Говорит, что тяжело.

– Понятно.

– Она живет у меня.

– Да, я знаю.

Кэт припомнился голос Люси, когда та сообщила ей эту новость по телефону.

«Она просто взяла и переехала к нему, сразу после Нового года! Ни стыда ни совести! Похоже, они хотят перестроить старый коттедж Барба Флетчера!»

В тот день больше, чем когда-либо, Кэт порадовалась тому, что никто не знает, что они с Джо целовались.

«Тот, который со старым камином и здоровенным садом? Там еще туалет на улице, да?»

«Ну, Джо может себе это позволить. Он теперь как сыр в масле катается. Не могу поверить, что я устроила для него обзор в ресторанной колонке. Просто не могу поверить!»

«Но он этого заслуживает, – возразила Кэт. – Он действительно хорош».

«Верно, – буркнула Люси. – Подумать только, я в него втрескалась! О господи! В то самое время, когда он трахал Карен. В то самое время…»

В то самое время.

Кэт стояла рядом с Джо под открытым небом и понимала, что пора уходить.

– Мне бы лучше вернуться к бабушке, – сказала она.

– Прости, Кэт. Мне правда очень жаль. Я не хотел, чтобы так случилось.

Кэт сделала маленький шаг ближе к Джо. Он говорил очень тихо, она сомневалась, что верно расслышала его слова. Люк бегал кругами вокруг Джейми, держа в руке несколько листьев лавра и громко сообщая Джейми разные важные сведения:

– Я в школе в одной пьесе играю рыбку… Мы с Габриэлем ели говяжий бургер… Мы читаем книжку про машины…

– Хорошо, спасибо, – произнесла Кэт тоном школьной отличницы.

Джо опустил глаза, посмотрел на пакет с продуктами в руке, снова вернулся взглядом к Кэт.

– Ладно. Можно мне кое-что сказать?

– Что?

– Кэт, послушай, я все время думаю…

Потом, вспоминая этот день, она часто гадала, как он собирался закончить фразу. Но Джо просто замолчал. И дети не кричали, и никто не мешал, и не бог послал знамение, как это бывает в романтических комедиях. Просто замолчал. А потом сказал:

– Знаешь, наверное, нам пора.

– Что у тебя там? – ни с того ни с сего спросила Кэт.

– О! – Джо заглянул в голубой пластиковый пакет. – Мы с Джейми кое-что собрали. Гуляли и по пути нарвали… Дикий щавель, руккола, немного розмарина, кое-какие коренья. Вернусь в паб – хочу немного поэкспериментировать.

– А знаешь, где растет дикий чеснок? На холме, когда Айфорд перейдешь. Его там полно. Скоро уже можно собирать. А в мае в подлеске много батской спаржи.

– Не знал. Спасибо.

– Да. Тут много чего растет. Я когда-то собирала все это с… Не важно. Люк, пойдем! Нам пора домой!

– Домой? – Люк остановился и замер, совершенно потрясенный. – Ты же говорила, что мы на выходные приехали!

– Домой – в смысле, к бабуле, – поправила себя Кэт. – Нам нужно вернуться к бабушке и приготовить обед.

– Хорошо! – прокричал Люк.

– Ну, пока, – сказала Кэт Джо, желая проститься с ним на дружеской ноте. – Удачи тебе во всем.

Джо кивнул:

– И тебе. Спасибо.

Джейми подбежал к отцу и уткнулся головой в его живот. Джо притянул мальчика к себе и накрыл полами пальто.

Джейми несколько секунд стоял неподвижно, а потом выглянул из-под пальто и прокричал:

– Бууууу, папа!

Джо запрокинул голову и расхохотался. Кэт вдруг поняла, что ни разу не видела, чтобы он даже улыбнулся. Джо поднял сына на руки и крепко поцеловал. Повернув голову, он увидел, что Кэт и Люк стоят на месте, словно дети, которые ждут, чтобы их забрали домой после школы.

Кэт направилась к северному выходу из деревни. Она шла быстро, и резкий весенний ветер обдувал ее щеки. Люк с трудом за ней поспевал.

– А мы еще увидим Джо? – спрашивал он то и дело.

– Нет, – отвечала ему Кэт. – Мы возвращаемся домой. Завтра.

Домой.


На следующий день поезд был переполнен, и почти всю дорогу Люку пришлось сидеть у Кэт на руках, рядом с марокканкой, которая угощала Люка то питой, то кусочками кураги. Кэт думала о бабушке. Находиться рядом с Мартой было почти так же тяжело, как уезжать от нее, потому что помочь ей она не могла. Помочь ей не мог никто, и Кэт не понимала, что будет дальше.

Все они дружелюбно посмеивались над Люси из-за ее сентиментального отношения к Винтерфолду – к церемониям наград в Рождество, к пришпиленным к стенам спискам того, что она любит делать в каникулы. Но ведь сами они были не лучше, правда? Люси была просто-напросто самым честным и откровенным членом семейства. Она хотя бы говорила правду.

Поезд въехал в туннель под Ла-Маншем. За окнами пролетала тьма. Люк прижался лбом к стеклу и смотрел на мелькавшие фонари. Кэт строила планы. Она решила постоянно звонить бабушке и Люси, писать простые письма и мейлы – и пусть бабушка не хочет никого слышать. Она будет ездить в Винтерфолд хотя бы два раза в год – и пусть бабушка не желает никого видеть. И еще она будет помнить Левшу и пытаться вспомнить жизнь матери, а еще – не забывать о своих ошибках, чтобы не повторить их вновь. Она говорила себе о том, что скоро настанет лето и все будет по-другому.

Но потянулись недели, и Кэт была чуть ли не рада тому, что снова похолодало и начались дожди. Появилось оправдание для того, чтобы чувствовать себя несчастной.

Марта

Адвокат Натали, подруга Карен, была темноглазой и немного резкой. Марте показалось, что она даже чем-то на Карен похожа.

– У нас хорошие новости, – сказала Натали, разложив на обеденном столе бумаги. – В общем, если коротко…

– Могу я открыть шторы, прежде чем вы начнете? – Билл поднялся. – Тут темновато.

– Все нормально, – сказала Марта. – Не надо открывать.

– Но ведь очень темно, ма.

– Билл, мама сказала: не надо открывать шторы. Если она так хочет, пусть так и будет.

Флоренс нервно забарабанила пальцами по столу.

Натали посмотрела на Марту, не зная, как реагировать. Билл вернулся на свое место, крепко сжав зубы. Снаружи ярко сияло солнце, стояли первые ясные весенние дни. Солнечные лучи пробивались сквозь ткань штор в комнату, где горела люстра. Под стрехами крыши заливались птицы.

Марта знала, как теперь, в такой день, должна выглядеть клумба с маргаритками. Однако миновало шесть месяцев, а она до сих пор не посеяла там траву и не посадила маргаритки. Ничего, все сделают, когда он вернется. Все сделают вместе и вместе будут вспоминать Дейзи. Марте нравилось думать обо всяких мелочах, которые они будут делать вместе. Когда он вернется.

– Мама!

Марта поняла, что к ней кто-то обращается.

– Да? – встрепенулась она. – Прошу прощения, Натали. Продолжайте.

– Нам повезло. – Натали сделала глоток воды из стакана. – Мы обговорили дату суда. Полагаю, в других графствах или при других обстоятельствах нам бы предстоял судебный процесс или, как минимум, та или иная разновидность ареста, но в данном случае я совершенно уверена, что вас просто вызовут в суд магистрата и назначат условное наказание.

– На мой взгляд, не так-то это просто, – сказал Билл, осторожно взглянув на мать.

Флоренс недоверчиво произнесла:

– И больше ничего? После того… что случилось?

– Да. – Натали перевела взгляд с матери на дочь. – Вы удивлены, Флоренс. У вас для этого есть причина?

– Нет. Вовсе нет.

Флоренс скрестила руки на груди.

Марта не знала, что сказать Флоренс. У ее дочери давно покраснели веки, как будто она страдала экземой. Такое у нее бывало в детстве, у Билла тоже. А у Дейзи – нет. У Дэвида экзема давала о себе знать, когда он нервничал или переутомлялся. Марта купила ему специальную мазь у старого аптекаря в Бате. Такой мазью когда-то пользовалась Джейн Остин. Отличное средство, всегда помогало. Марта задумалась, осталась ли у нее еще эта мазь, и взяла на заметку, что надо проверить, посмотреть наверху.

– Будет небольшой штраф, и еще, миссис Винтер, вам придется оплатить судебные издержки. И все.

Марта кивнула, глядя в одну точку. В ее сознании беспорядочно вращались мысли. Она слышала, как Билл что-то говорит Натали. Та повернула голову к нему и сказала:

– Нечестную игру тут приписать не смогут, ибо отвечать не за что. У нас достаточно доказательств того, что имело место самоубийство. И, что более важно, у нас есть показания нескольких свидетелей – и я уверена, что вы эти показания поддержите, – о том, что в течение недель, предшествовавших смерти дочери, миссис Винтер испытывала сильнейший психологический стресс, и стресс этот большей частью был вызван поведением дочери. Ее психическое равновесие было нарушено.

– Это у Дейзи психическое равновесие было нарушено, – буркнула Флоренс, резко вытянув ноги под столом. – Она была безумна.

– Нет, Флоренс. – Марта стукнула кулаком по столу. – Не была.

Натали кашлянула.

– При всем уважении, для нашего дела важно именно состояние психики миссис Винтер. И мы выскажем уверенное предположение о том, что это сыграло важную роль в ее нехарактерном поведении.

Билл сидел, сложив руки на груди. Вид у него был такой, словно он стремится поскорее уйти.

– Значит, это все?

Марта сообразила: Натали – подружка Карен. Наверное, следовало пригласить другого адвоката. А Билл в последнее время стал странный – всеми пытался командовать, влезал куда надо и не надо и вообще вел себя как хозяин. Причем сам Билл всегда был уверен в том, что он – неудачник, что он и близко не станет таким, как Дэвид. Марте вдруг захотелось рассмеяться. Таким, как Дэвид, не дано стать никому, никому ни на небесах, ни на земле – или как там еще говорят в церкви.

– Что – все? – резко вопросила Флоренс.

Билл зыркнул на сестру.

– Полагаю, с этим делом все? Вопрос закрыт?

– Ты действительно так считаешь? – расхохоталась Флоренс. Она подалась вперед и постучала пальцем по столу рядом с Натали. – Натали, неужели в самом деле обсуждать больше нечего? Вы больше ничего не хотите нам сообщить?

– Флоренс, какой бы топор ты ни хотела заточить… – неприязненно начал Билл.

Флоренс развернулась и гневно посмотрела на брата.

– Заткнись, – свирепо проговорила она. – Просто, к чертям собачьим, заткнись, Билл. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

– Я-то как раз имею понятие, потому что именно я…

Флоренс прошипела еле слышно, словно они в столовой находились вдвоем:

– Я тебе сказала: заткнись. Ради бога, Билл, жалкий ты человек. Ты ведь не в курсе, да? – Она повернула голову к матери. – Он не в курсе, да?

Марта не знала, как ответить. То стихотворение… Давным-давно, в школе, они должны были заучить его наизусть. А теперь оно не выходило у нее из головы. Первая строчка заставляла думать о дороге к дому.

Дорога вьется ввысь на всем пути?

Дальше она вспомнить не могла. Она смотрела на Билла и Флоренс, а они смотрели на нее, и все трое – словно незнакомцы, посторонние друг другу люди, впервые встретившиеся в этой комнате. «Они ненавидят друг друга, да? Этот сдержанный мужчина с поджатыми губами и эта дикая, психованная женщина – кажется, они мои дети? Кажется… ну, не забавно ли?»

Она встала. Бедра болели, колени, распрямляясь, захрустели. В последнее время она чувствовала себя старой. Старой и хрупкой, построенной из костей, а не из плоти.

– Благодарю вас от всей души, Натали, дорогая. Вы останетесь на ланч?

Натали укладывала бумаги в пластиковую папку и взглядом с Мартой не встретилась.

– Спасибо за приглашение. Увы, мне нужно вернуться. Я свяжусь с вами после того, как снова побеседую с КПС.

– КПС?

– Королевская прокурорская служба.

– О, конечно. – Марта сплела пальцы и равнодушно осведомилась: – Печенья? Еще чая?

Натали покачала головой.

– Вы всегда очень гостеприимны, миссис Винтер. И хотелось бы задержаться, но не могу. Большое вам спасибо. Будем на связи. – Она посмотрела на часы. – Надеюсь, что в ближайшее время мы получим удовлетворительное заключение.

– А как насчет тела? – поинтересовалась Флоренс.

Марта вздрогнула.

– А оно тут при чем?

Натали несколько удивленно посмотрела на Флоренс.

– Вы имеете в виду тело Дейзи?

– Конечно. Если только в саду не закопан еще кто-то.

Билл в сердцах ударил ладонью по столу.

– Ради бога, Фло, почему ты сегодня ведешь себя как последняя с-с-с-сучка?

Последнее слово, произнесенное с сильным заиканием, повисло в тяжелой атмосфере, воцарившейся в столовой, и Флоренс впервые за весь день смутилась.

– Я… наверное, я просто хочу, чтобы мы были честны друг с другом. – Она повернулась к Марте: – Спрошу еще раз. Ты больше ничего мне не хочешь сказать? Ничего?

– О чем? – удивленно спросила Марта.

Да, уж если Флоренс что-то взбредет в голову, она пойдет до конца. Но Марта не могла раскрыть тайну, потому что знала: если скажет, то что-то изменится навсегда. Дэвид ужасно рассердился бы. Флоренс никогда и ни за что не должна узнать об этом. Дверь кабинета должна оставаться закрытой. А самой Марте надо просто молчать.

– О чем ты, детка? – спросила она еще раз.

Флоренс гневно глянула на Марту, однако выражение ее лица тут же смягчилось, и она печально проговорила:

– Ни о чем. Не важно.

Маленькая Флоренс восхищала Марту, потому что во многом не была ее творением. Она была похожа на экзотическое создание, поселившееся в доме, и об этом создании следовало заботиться. А во всем остальном она была мини-Дэвидом – длинные руки и ноги, улыбка на пол-лица, дружелюбие и честность. Она знала имена персидских цариц, названия редких бабочек, авторов симфоний, которые звучали по радио, разные виды греческих колонн. И вот теперь она сидела напротив – совершенно незнакомая женщина.

Сознание Марты, измученное бессонницей и эмоциональными вспышками, опустело. Она теперь мало что воспринимала ясно и четко. Главенствовала одна мысль: «Я должна вести себя так, как сейчас».

Флоренс снова и снова скатывала в рулон и разворачивала тонкую пластиковую папку, не спуская глаз со стола. Марта гадала, почему Флоренс принесла с собой папку и что в ней. И вдруг Флоренс без всякого предупреждения резко встала и отодвинула от стола стул.

– Пора идти. Меня ждут в Лондоне. Когда вернусь сюда – не знаю. Натали, я вам еще понадоблюсь?

– Нет. – Натали продолжала убирать файлы в папку. Она явно чувствовала себя неловко. – Это все. Благодарю всех вас.

– Мне нужно взять кое-что наверху, а потом я уеду, – громко произнесла Флоренс. – Я недолго. А попрощаюсь сейчас.

– Ты не зайдешь в ванную комнату? – спросила Марта с подчеркнутой вежливостью.

– Что?

– В ванную комнату. Можешь заглянуть в медицинский шкафчик и посмотреть, есть ли там лишний тюбик отцовской мази от экземы? Если нет, то надо будет ее купить.

Флоренс покачала головой.

– Не знаю, что с тобой происходит, мама. Честно, не понимаю. Спасибо, Натали. До свидания, Билл.

Билл даже не посмотрел на Флоренс, когда та размашистым шагом вышла из комнаты. Минуту спустя все услышали ее шаги в коридоре на верхнем этаже, шум в ванной комнате. Флоренс хлопала дверцами шкафчиков.

– Что она там ищет, черт побери? – пробормотал Билл, поднявшись. – Простите, пожалуйста, – сказал он, посмотрев на Натали. – Она… расстроена. Мы все расстроены. Мне не стоило так срываться, но она… Ладно, не обращайте внимания.

Он сел и закрыл ладонями лицо.

– Конечно, – смущенно отозвалась Натали.

Флоренс продолжала шуметь наверху. Марта безмолвно ждала. Она ведь наверняка войдет в комнату и скажет ей, в чем дело, верно? Но входная дверь хлопнула, а через минуту по подъездной дорожке с ревом промчалась машина.

У Марты зазвенело в ушах, и она зажала уши ладонями.

– Ну что ж, – проговорила Натали после короткой паузы. – Флоренс спросила насчет тела. Я свяжусь с офисом дознавателя. Нам придется просить разрешение на перезахоронение или кремацию тела вашей дочери – что вы выберете.

Звон в ушах стал громче. Если теперь все знали про Дейзи, значит, это случилось. И он ушел. Дэвид ушел, и теперь она никогда не услышит, как он смеется у телевизора, как он говорит с кем-то по телефону негромким добрым голосом, не увидит, как он отрывает взгляд от книги и смотрит на нее нежными карими глазами поздно вечером, когда они сидят вдвоем в уютной гостиной. Никогда она не повернется к нему в вечерних сумерках и не скажет: «В другой раз, Дэвид, дорогой».

Она никогда не возьмет хранящую тепло его руки авторучку и не станет заканчивать его рисунок, а он никогда не обопрется на ее плечо. Она никогда не войдет в комнату, зная, что он ждет ее там. Никогда не обнимет его среди ночи, когда ему приснится что-то страшное, и он будет кричать и плакать, кого-то звать хриплым голосом и просыпаться в рыданиях, в промокшей от пота пижаме, и только она одна могла тогда сказать ему, что все хорошо. Ее мальчику, ее мужчине, ее любимому мужу.

Звук стал очень громким. Он походил на жужжание ос в комнате Флоренс. Марта чувствовала, как ком сжимает горло. Боль кольнула сердце. Она представила себе, что шторы не задернуты, вообразила, как выглядит сад. Сосчитала все цветущие деревья за спиной Натали.

– Они могут отказать – учитывая обстоятельства. Но как только мы все проясним и процедура следствия будет закончена, на этом все и завершится.

– Завершится – в каком смысле? – спросил Билл.

– В том, что ее перезахоронят или кремируют и выдадут вам урну с прахом, и дело будет закрыто, – ответила Натали, шагая к двери с таким видом, словно воздух в этом доме был отравлен и она не желала здесь задерживаться ни на минуту. – И вы все сможете жить спокойно.

Билл и Марта обвели взглядом опустевший стол, переглянулись и одновременно кивнули.

– Хорошо, – произнес Билл.

Марта смотрела на него, но никак не могла разглядеть. А потом вообще перестала видеть что-либо, кроме черноты. И застыла, надеясь, что это пройдет.

Люси

«Клуб «Индия». На Стрэнде[100]. Прямо перед мостом Ватерлоо. После института Курто».

Люси еще раз прослушала сообщение и озадаченно огляделась. Мимо с пугающей скоростью неслись автобусы и такси, задевали плечами пешеходы, спешившие от Стрэнда к Ланкастер-Плейс. В первые теплые дни Люси обычно не успевала приспособиться к погоде, и сейчас она была в темно-синем платье с длинными рукавами из ткани с примесью шерсти. Платье прилипло к спине, мокрой от пота.

– Черт меня побери, не вижу я никакого клуба, – пробормотала она, шагнув назад и обозревая витрины. – О-о-о-о-о, Флоренс…

– Флоренс? – Добродушный с виду мужчина средних лет, стоящий в дверях, шагнул к Люси. – А вы… Прошу прощения, наверное, это довольно странно… вы Люси, не так ли? Меня зовут Джим Бакстон. Я… я знакомый вашей тети.

Он протянул руку. Люси неуверенно ее пожала.

– Добрый день, – проговорила она и подумала, что сейчас похожа на героиню военной драмы, которая опасается нападения от незнакомца. Кто знает, что у него на уме. – Я ищу клуб «Индия». У меня там встреча кое с кем.

– Да, она там. Пожалуйста, проходите наверх, – с улыбкой сообщил Джим, сунул в карман телефон и открыл обшарпанную черную дверь. – Я вас провожу.

Люси обнаружила Флоренс на втором этаже, в маленьком ресторанчике с тускло-желтыми стенами. Посетителей было очень мало. Флоренс сидела за большим столом, вокруг были разложены бумаги, она что-то торопливо и сердито писала на листе, а рядом с ней на тарелке лежал недоеденный рисовый блинчик «доса».

– Привет, тетя Фло, – громко произнесла Люси.

Она не была уверена, услышит ли ее Флоренс.

– Флоренс, – окликнул ее Джим. – Это твоя племянница. Я ее на улице встретил. Люси.

Флоренс оглянулась, сдвинула сползшие очки на переносицу и улыбнулась.

– Привет, милая. – Она неуклюже, крепко обняла Люси. – Так ты знакома с Джимом?

– Нет, Флоренс, – терпеливо проговорил Джим. – Я с ней на улице встретился. – Он потянул вниз дужку очков и стал немного похож на Эрика Моркама[101]. – Я забыл спросить: ты к ужину вернешься?

– Нет. Томас хочет устроить мне интернет-конференцию с юристами.

– А меня Хесус позвал на солнышке погреться.

– Молодец, – сказала Флоренс и откусила кусок лепешки.

– Я тебе возьму немного запеканки навынос, пойдет?

– Просто восторг. А я оставила в кухне на столе номер «Лондонского книжного обозрения», кстати. Погляди. Насчет Гомбрича они совершенно не правы, но статейка хороша.

Люси, не понимая ни слова из разговора, села за стол и вожделенно уставилась на лепешку.

– Амна сегодня вернется?

– Нет, – ответил Джим.

Что-то в его голосе прозвучало такое, что заставило Люси с любопытством поднять голову.

– Она уехала до мая.

– Юристы хотят с ней поговорить. – Флоренс подвинула к Люси меню. – Закажи себе что-нибудь, Люси. Еда тут превосходная.

– О чем они с ней хотят поговорить? – спросил Джим.

– Да так, чепуха. Защита Питера утверждает, что у нас с тобой роман. И поэтому ты – ненадежный свидетель-эксперт. Ну и так далее. – Флоренс сделала большие глаза. – Идиот чертов. Полагаю, он в отчаянии.

Джим потянул себя за прядь клокастых седых волос.

– Понятно. Флоренс… Может быть, нам стоило бы обсудить все это потом.

– Само собой, – кивнула Флоренс. – Я ведь живу у тебя. Мало ли что люди подумают. Мы должны все тщательно обсудить. Я надеялась, что Амна даст разъяснения или сделает какое-то заявление… – Она перебрала несколько листов бумаги. – Где-то здесь… Ага, вот. Ох, я забыла про этот фрагмент.

Она взяла шариковую ручку с трещиной и принялась яростно черкать что-то на листе.

– До свидания. Да нет, она меня не слышит… – Джим бережно коснулся плеча Флоренс и повернулся к Люси: – До свидания. Было очень приятно с вами познакомиться. Рад наконец увидеть кого-то из родных Флоренс. А то я уж начал думать, что ее нашли в капусте… Попробуйте пакору[102], очень хороша.

– Я… – Люси хотела поблагодарить Джима, но он ушел.

Флоренс рассеянно помахала ему рукой на прощанье, продолжая неровно, крупными буквами писать.

– Один момент. – Она написала еще строку и положила ручку на стол. – Извини, Люси. Спасибо, что пришла.

– Да я с радостью. Так приятно видеть те… – начала Люси.

– Я хотела тебя кое о чем спросить.

Люси с любопытством смотрела на тетку. Флоренс была не из тех тетушек, которые пригласят тебя на балет или на чай в «Fortnum’s»[103]. Она была из тех тетушек, которые могут часами с тобой сражаться в какую-то игру или совместно сочинять дурацкие песни. Но не так уж часто на нее нападало желание вести откровенные беседы.

Почему-то вспомнилось нечто такое, что с того самого жуткого дня то и дело всплывало в памяти Люси. Вечер, когда умер Левша. Люси вбежала в его кабинет, чтобы позвать Флоренс ужинать, и обнаружила ее сидящей в кресле Левши с открыткой, на лицевой стороне которой красовалась репродукция какой-то картины.

Флоренс горько рыдала. Люси переступила с ноги на ногу на пороге. Флоренс заметила ее, торопливо вытерла нос носовым платком и судорожно вздохнула.

«Это правда, – промолвила она, глядя сквозь Люси остекленевшими глазами, и отодвинула в сторону листок бумаги, лежавший на блоттере-промокашке. Отодвинула – и тут же схватила и скомкала. – О нет. – Ее лицо искривила гримаса. – О нет. Это действительно правда.

Люси подошла к столу.

«Фло, что – правда?»

«Ничего. – Флоренс промокнула платком нос. – Ерунда. Я уже иду», – сказала она, сложила открытку вдвое и убрала в один из вместительных карманов.

При этом она не сдвинулась с места до тех пор, пока не пришла Марта и не вывела ее из кабинета.

А теперь Люси осторожно спросила:

– Так что случилось?

– Почему бы тебе не сделать заказ? – проговорила Флоренс. – А потом я тебе расскажу.


Когда Люси принесли пакору, которая действительно оказалась превосходной, она несколько минут ела в тишине, потому что была жутко голодна. В последнее время ей только есть и хотелось.

– Ты в Хэкни живешь, да? – спросила Флоренс. – Не так далеко от Джима и Амны.

– Конечно.

– Джим очень умный. И большой души человек. Мы с ним с Оксфорда знакомы и очень хорошо ладим.

– Да, симпатяга, похоже.

Люси посмотрела на часы.

– Ты бы зашла как-нибудь вечерком. Потрясающая квартира. Битком набитая книгами. Джим занимается…

– Фло, объясни, в чем дело, – прервала ее Люси. – Не хочется проявлять невежливость, но мне к двум надо вернуться на работу.

Тетя заметно напряглась, и Люси поспешила добавить:

– На работе просто жуть. Не могу долго отсутствовать.

Флоренс впилась зубами в недоеденную лепешку.

– А почему жуть?

– Я не гожусь для своей должности. А моя начальница меня гнобит.

Ей хотелось добавить: «Особенно сейчас, когда не стало Левши», но она не смогла.

О статье насчет Дейзи теперь и речи быть не могло. Не могло быть и речи о повышении в должности. На прошлой неделе Лара уволилась и ушла работать в «Vogue». Дебора посмотрела на Люси и сказала: «Ты зря стараешься. Я вовсе не хочу тебя обидеть, просто говорю как есть. Понятно?»

Вот об этом Люси и рассказала Флоренс.

– Да… И чем бы ты хотела заняться?

Вопрос застал Люси врасплох. Ей и в голову не приходило, что она может заняться чем-то еще.

– О… Ну… я хотела бы стать писателем.

Флоренс не рассмеялась, не удивилась, не стала смущенно кашлять. Она сказала:

– Хорошая идея. Рада это слышать. Кстати, сможешь мне помогать.

Люси вытаращила глаза, а Флоренс замахала руками.

– Люс, идея просто отличная. Ты умеешь писать. Помнишь, как ты рассказывала Кэт смешные истории? Их бы стоило записать.

– Я их не записала. – Люси негромко рассмеялась. – Ну, то есть… какие-то мелочи я записываю.

На самом деле в последнее время она взяла за обыкновение делать записи в любое время, даже поздно ночью. Об отце и Карен, о бабушке и Левше.

– Была у меня одна идея… насчет нас. Это… – Она опустила руки, потому что у нее вдруг сильно вспотела кожа под мышками, но тут она вспомнила, что Флоренс на такое никогда не обращает внимания, и успокоилась. – Пока не спрашивай. Я еще даже не знаю, как к этому подступиться, с чего начать.

– Начинать всегда лучше с начала, – мрачно произнесла Флоренс. – А что бы тебе хотелось сочинять?

– Рассказы, – рассеянно ответила Люси.

Сейчас, когда она произнесла в разговоре с другим человеком фразу «Я хочу стать писателем», ей вдруг стало жутко жалко, что она не может ухватить поток слов, парящих в воздухе между ними, и упрятать их в шкатулку, чтобы потом они могли выскочить из нее чертиком на пружинке.

Она пожала плечами и весело проговорила:

– Когда-нибудь приступлю… Ну а ты – давно в Лондоне?

– Больше месяца. На прошлой неделе пришлось съездить на денек домой, в Винтерфолд. А у Джима я буду жить до июня, наверное. Ты слышала о судебном процессе, который я затеяла?

– Конечно.

– Он начинается на следующей неделе, – сказала Флоренс. – Я обвиняю Питера в плагиате и намереваюсь взыскать с него долю авторских прав на книгу и долю гонорара.

– Ничего себе. А он же этот… красавчик с ТВ. И ты ни разу не…

Флоренс прервала ее:

– Да, да, я была законченной идиоткой. И я не хотела, чтобы все зашло так далеко. – Она невесело улыбнулась. – На самом деле я немного опасаюсь того, что могут раскопать его адвокаты. – Она нервно рассмеялась и прижала очки к переносице. – Какую-нибудь нелепую дребедень.

– Например?

– Люс, я одинокий человек. Столько лет живу сама у себя в голове. К этому привыкаешь.

– Понимаю.

– Правда? Появляются какие-то мысли… Как бы то ни было, из-за него я стала полной дурочкой. – У Флоренс дрогнул кадык – она сглотнула. – А теперь стоит об этом задуматься – и мне делается нехорошо. И… одиноко.

Последнее слово она произнесла с запинкой.

– Ты не одинока.

Люси накрыла руку тетки своей, но тут же убрала.

– Одинока. Поверь мне. А теперь, когда не стало папы, после всего остального…

Она прикусила нижнюю губу и закрыла руками лицо.

– От процесса можно отказаться, – сказала Люси.

Флоренс выпрямилась и сложила руки на столе. Ее взгляд стал решительным, она вздернула подбородок.

– Репутация – единственное, что у меня есть, Люси. Для мужчины средний возраст считается расцветом сил. А женщины средних лет никому не нужны, моя дорогая. Поживешь – увидишь. – Она помедлила, и Люси подумала, что этими словами Флоренс старается убедить и себя. – Послушай. Мне нужна твоя помощь.

– Моя помощь?

– Ты можешь написать статью? Для своей газеты? Небольшую. Такую, чтобы привлечь на мою сторону внимание общественности? Это было бы очень и очень полезно. – Флоренс наклонилась к столу, при этом выпачкав волосы в чатни. – Я не хочу… не хочу выглядеть глупо. Симпатичную статью про то, как меня уважают… Ваша газета могла бы это сделать?

– Нет. – Желая потянуть время, Люси положила вилку рядом с тарелкой и промокнула губы салфеткой, затем протерла салфеткой испачканный кончик пряди волос Флоренс. – Пойми, я – твоя племянница, Фло. Это будет выглядеть нелепо. «Почему Флоренс Винтер великая». Автор – Люси Винтер (не родственница)». Тогда они раскопают что-нибудь из нашей семейной истории. Ведь уже хотели материал про Левшу и Дейзи, но я не смогла на это решиться, А потом… потом случилось все остальное.

– То есть – ты не сможешь? Несмотря на мое положение?

Люси беспомощно посмотрела на тетку.

– Невозможно просто писать статьи о своих родственниках без какого-то особого ракурса. Вот почему я не стала этого делать раньше.

– А какого ракурса они хотели?

– Ну… о тоскливой жизни Левши в детстве и юности…. И тому подобное. О его дочери Дейзи.

Флоренс наклонилась к столу и взяла с тарелки Люси кусочек курятины.

– А если я тебе кое-что подброшу?

Люси уставилась на руки тетки. Они дрожали.

– Что? – недоверчиво спросила Люси.

Флоренс прошептала:

– Я… так… Ну, Фло, решайся, – произнесла она еле слышно. – Послушай, Люси, я… я не твоя тетя.

– Ты не… что?

Сердцевидное лицо Флоренс стало серым от тоски.

– О господи… Фло, о чем ты?

– Меня удочерили. Вот о чем я.

Люси от изумления поперхнулась.

– Удочерили? Не может быть!

– Увы, боюсь, может. – Флоренс криво усмехнулась. – Мне в детстве об этом говорила Дейзи. Я ей не поверила, она вечно затевала какие-нибудь каверзы… И все же это правда. Я… – Флоренс замолчала и уставилась на остывшую еду на тарелке. – Я нашла свое свидетельство о рождении. В тот вечер, когда умер Левша.

– Я видела тебя в… – начала Люси.

– Да. Я искала паспорт Дейзи, он был нужен для полиции. Твоя бабушка сказала, что он там, и я пошла его искать. Я просматривала папку со старыми рисунками… папы. С пейзажами Ист-Энда. И наткнулась там на свидетельство – тонкое, как тряпочка. Я его чуть не выбросила.

– О боже. Фло…

– Я… Я всегда знала, правда. Я знала, что не похожа на них. И все-таки эта находка… какой удар… – Ее глаза заполнились слезами. Она сердито подвинула очки на переносицу. – Ладно! Я думала, что ты сможешь мне помочь. Написала бы статью, и не важно, моя ты племянница или нет. Я просто хочу, чтобы было какое-то прикрытие, чтобы я не выглядела чокнутой. Для меня сейчас очень важно выиграть этот суд. Надо после него сохранить репутацию, понимаешь?

– Флоренс, – пробормотала Люси, – пожалуйста, погоди минутку. А папа знал? Кто знает? Ты знаешь, кто твоя мать?

Флоренс яростно покачала головой.

– Какая-то восемнадцатилетняя девчонка. А кто отец – понятия не имею. А она живет где-то в Лондоне. Я записала ее имя. Кэсси… как-то там еще. Фамилия ирландская. – Она прижала длинные пальцы к лицу, и ее плечи затряслись. – Я всегда знала, что моя мать не любит меня так, как всех вас, всех остальных. Только я не могла понять почему. – Ее голос зазвучал приглушенно. – Можешь все это с треском раскрыть, если хочешь.

– О, Фло! Бабуля любит тебя, конечно, очень любит! – Люси потянулась к тетке через стол. – Она всегда нам о тебе говорила – какая ты потрясающая и что ты умеешь все на свете.

Флоренс откинулась на спинку стула и сказала очень тихо:

– Послушай, Люси, я думала, что счастлива. Думала, какая разница, что на самом деле я чужая, ведь для всех разговоров у меня есть мой папа, а наш дом – безопасное место. Теперь я вижу, что все это ложь.

– Наш дом был и есть чудесное место!

– Нет. Мы разбежались, каждый пошел своим путем, а почему? Задай себе этот вопрос. К примеру, только что я думала, что ты захочешь мне помочь, замолвить словечко кому-то в газете, чтобы кто-то написал статью, если ты сама не можешь…

Флоренс встала и принялась засовывать листы бумаги и газетные вырезки в потрепанную красную папку.

Люси откинулась на спинку стула. У нее просто голова шла кругом и в прямом, и в переносном смысле слова.

– Ты слышала, что я сказала?

– Да, я слышу тебя, Фло. Просто не знаю, что сказать.

– Ты мне не веришь.

– Верю. О, Фло. Тебе бы надо об этом поговорить с бабулей.

– Я пробовала. Она – как кирпичная стена. – Губы Флоренс искривила жуткая ухмылка. – Люси, я правда пыталась. Если бы папа был жив… Я не могу к ней пробиться. И я поняла, что сейчас лучше не пытаться.

Люси крепко зажмурилась.

– Ты нужна ей. – У нее сердце болело за Фло, за бабушку. – О, Фло, ты же знаешь, ты до сих пор одна из…

– Не говори этого. Не говори: «одна из нас». Люси, клянусь… Просто не говори этого. – Флоренс взяла папку под мышку. – Значит, ты мне не поможешь.

– Написать статью о том, что ты приемная дочь Левши? Только для того, чтобы создать о тебе благоприятное общественное мнение? Не может быть и речи, Фло, разве ты не видишь, что это жуткая идея? Ты… ты просто ужасно расстроена и не соображаешь, что говоришь.

Неправильно, неверно, нельзя было так разговаривать с тетей! Флоренс поджала губы. Люси нахмурилась. «Как это мы можем не быть родными? Она ведь ужасно похожа на своего отца!» Мысли по-прежнему скакали. Люси представляла себе осколки семейного китайского фарфора на полу, и это было невыносимо. Неужели только ей одной хочется собрать эти осколки?

– С меня хватит. Я выговорилась, и даже полегчало, теперь буду жить сама по себе, без вас. – Флоренс вытащила из кармана пальто деньги. На пол посыпались чеки и монеты. Она положила две банкноты на стол. – Прощай, Люси.

– Фло, не уходи.

Флоренс размашистым шагом покинула ресторан, по пути опрокинув стул. Люси оцепенела. Подошел смущенный официант и протянул ей счет, после чего принялся ликвидировать устроенный Флоренс беспорядок.

«Я все напутала, – думала Люси с тоской. – Бабуля столько лет скармливала мне идею об идеальном семействе! А теперь ясно, что это неправда. Потому что после таких ужасных происшествий мы, похоже, друг другу совсем не помогаем. Мы рушимся, как карточный домик».

Официант принес сдачу. Монетки звякнули, упав в керамическую пиалу. Люси повернула голову и посмотрела за окно, на бледно-голубое небо, и услышала приглушенный гул Лондона. Она пожалела о том, что никто не заберет ее отсюда, не увезет из города, не доставит в яркую, теплую комнату в Винтерфолде, и она не услышит, как Марта поет внизу, а Левша рассказывает ей о чем-то, как воркует радио, лает пес… Этот мир исчез навсегда, и Флоренс права.

Люси взяла сдачу и медленно пошла вниз по лестнице, к теплу лондонской весны.

Дэвид

Июнь 1947

Днем раньше он рисовал в районе Лаймхаус и там увидел четверых детишек, которые подрались из-за куклы. Кукла была с личиком китаянки, с розовыми кружочками на щечках, на месте носа – дырка, на лбу вмятина, и когда дети тянули ее, каждый в свою сторону, кукла трещала по швам.

– Отдай, отдай, отдай, гад такой, она моя, моя!

– Не отдам, отцепись!

– Вот я мамаше твоей скажу, как ты со мной разговариваешь, Джим.

– А мне плевать, говори.

Кукла была из разбомбленного дома в конце короткой улицы. Завалы после бомбежки разобрали, но в живых не осталось никого. Эта кукла кому-то принадлежала. Ее подарили маленькой девочке – быть может, в последнее Рождество. И никто не думал, что скоро кукла попадет в чужие руки.

Дэвид делал зарисовки, которые никогда никому не показывал. Он замечал такое, такие подробности, которые не всем бросались в глаза. К примеру, до сих пор где-то можно было увидеть фрагменты человеческих тел. Однажды в куче щебня он нашел палец – совсем рядом с тем местом, где играли дети. Палец был стариковский, судя на распухшему суставу и морщинистой коже.

И вот теперь он, его отец и Кэсси ожидали, как очень многие лондонцы, завершения строительства новых домов, которое началось после войны. Строили вдоль Сити-Роуд и за рынком. Скоро у их семьи будет новый дом. Смешно. Можно подумать, у них настоящаясемья.

Тетя Джем и дядя Сид переехали в Уолтэмстоу. Время от времени тетя Джем заходила на чай повидать малышку Кэсси – так она говорила. Чтобы убедиться, что о ней хорошо заботятся. Хотя никогда не задерживалась больше чем на час. В Ислингтоне ни тетя Джем, ни дядя Сид не появлялись по другим причинам. Слишком много плохих воспоминаний. Они видели, как бомба угодила в статую Ангела, были свидетелями мародерства, знали, как изменились люди. У дяди Сида двоюродного брата посадили в тюрьму за воровство свинца после авианалета. Тетя и дядя говорили, что им слишком тяжело возвращаться. Однако Дэвид знал, что, помимо всего прочего, Сид и Джем не хотят видеться с Томом Дуланом. Они посылали Кэсси маленькие подарки – вязаные кофточки, ленточку для волос, всякое такое. А Дэвиду не посылали ничего. Ему было уже почти семнадцать. У него все будет хорошо – ведь он ходил в расфуфыренную художественную школу в Блумсбери, неподалеку от того места, где они теперь жили, верно? Мистер Уилсон, учитель живописи, написал в институт художеств; Дейви попросили прийти и показать свои работы, а потом предложили ему полную стипендию. Тетя Джем и гордилась этим, и недоумевала – как же это так, чтобы ее племянник, который ничегошеньки не делал, а только рисовал… «Эмили ужасно радовалась бы, мой дорогой», – говорила она.

В самую жаркую субботу года тетя Джем зашла на чай и принесла песочное печенье, которым соседка с ней расплатилась за сшитые занавески. Дэвид и тетка уселись на полу по обе стороны от старого комода, служившего столом, в первой комнате квартиры. Кэсси сидела на корточках рядом с ними и играла с куклой. Она с ней никогда не расставалась. Эту куклу для нее смастерила мать – зимой, незадолго до гибели. Фигурка девочки была заботливо скроена из крошечных лоскутков.

Хотя за небольшим окном в дальнем углу виднелось голубое небо, в комнате было темно. Громко жужжали мясные мухи, бившиеся в стекла. Они кружили и над сидевшими на полу и пившими чай людьми.

Тетя Джем нервничала, постоянно ерзала и вздрагивала от каждого звука на улице.

– Так тебе что же, платят за то, что ты на уроки ходишь, сидишь там и рисуешь, да? – спросила она, тыкая пальцем в крошки печенья, упавшие на пол. Она собирала эти крошки так старательно, словно боялась оставить здесь следы своего пребывания.

– Да нет, на самом деле не платят, конечно. У меня есть стипендия, которая покрывает плату за обучение. А за все прочее надо платить. За обувь, и так далее. – Дэвид с надеждой посмотрел на тетку. – Мне работа нужна, тетя Джем.

У брата дяди Сида, Клайва (в тюрьме сидел другой его брат), имелась рыбная лавка на Кэлли-Роуд. До войны мать водила туда Дэвида, и ему разрешалось выбрать кусок копченой рыбы к чаю – в хорошие времена. Дэвиду ужасно нравилось туда ходить. Можно было засунуть руку в ведро с угрями – блестящими, скользкими, похожими на змей существами цвета смолы.

– Клайв не ищет себе помощника, не знаете?

Джем покачала головой.

– Нет, мальчик, не ищет. А если послушаешь моего совета, то не стоит его и спрашивать.

– Почему?

– Да вот так уж, мальчик, – сказала тетка, наклонилась и провела кончиками пальцев по щеке Дэвида.

– Тетя Джем? – Маленькая Кэсси посмотрела на тетушку. – А можно мне пожить у тебя?

Кэсси принялась играть с бахромой шали тети Джем.

Джем рассмеялась и бросила опасливый взгляд на дверь.

– У меня? О… посмотрим. Было бы хорошо.

Она произнесла это туманно – так взрослые всегда делают, когда хотят незаметно сказать «нет».

– Тут мне больше не нравится.

– Почему не нравится, малышка Кэсс? – спросила Джем, разыграв удивление.

Дэвиду в этот момент хотелось влепить тетке пощечину или ущипнуть ее руку. «Ты отлично знаешь почему. Мы живем с отцом, а он – чудовище».

– Папа очень плохой, – тихо сказала Кэсси, оглядываясь по сторонам. – Он меня по голове стукнул за то, что я шумела.

У Джем глаза заполнились слезами.

– О, детка…

– Он и Дейви бьет, и кричит еще.

– Он… только дерется? – Джем наклонилась ближе к Кэсси, сжала ее тонкие запястья. – Он больше… ничего не пытается сделать?

Но Кэсси непонимающе смотрела на нее.

– А чего это?

Она то и дело так говорила Дэвиду: «А чего это?», когда речь шла о том, чего она не понимает. А Дэвиду было противно из-за того, что это было нечто плохое, а он не знал, как это объяснить сестренке. Как ей объяснить, почему отец их бьет, почему кругом мухи, и почему на соседней улице прошлой зимой насмерть замерз старик, и почему женщины идут по рынку и плачут на ходу? «А чего это?»

– Все нормально, – вмешался в их разговор Дэвид. – Нет, он ничего такого не делает. И не надо ей страшных мыслей в голову вкладывать. Не спрашивайте ее ни о чем таком. – Он поднялся с пола. – Вы шли бы лучше, а то на поезд опоздаете, тетя Джем. Спасибо большое, что навестили нас. Очень порадовали.

Его тетка с трудом поднялась на ноги, надела шляпку и крепко взяла его за плечи.

– О, Дейви…

Дэвид сделал шаг назад.

– Не хочется мне покидать вас.

Дэвид терпеть не мог смотреть, как она разыгрывает чувство вины. Одно притворство.

– Еще раз спасибо, тетя Джем.

– Не могу я вам толком помочь. Ни Кэсси, ни тебе. Сид этого не одобряет. Не желает он, чтобы я близко подходила к вашему папаше. Мол, теперь, когда мы уехали так далеко от Ангела, это все уже не для меня. А мне так жалко… Стоит только про Эмили подумать… ой, господи боже… Бывало, так ее колошматил… – Она громко шмыгнула носом. – Ну ведь он вас… не очень сильно бьет, а?

Дэвид собрался б