Book: Последний романтик



Последний романтик

Тара Конклин

Последний романтик

Посвящается памяти Луэллы Броди Конклин и Кеннета Джерома Конклина

Моим сестрам

За ватою скрыт узор; все мы – я имею в виду все человечество – вплетены в него; весь мир – произведение искусства; все мы – части этого произведения. Гамлет или квартеты Бетховена являются истиной в пустой массе, которую мы зовем этим миром. Но не существует ни Бетховена, ни Шекспира; и, уж конечно, особенно не существует никакого Бога; слова – это мы; музыка – это мы, мы и есть сама сущность.

Вирджиния Вулф«Моменты бытия»

Погоди, они же не любят тебя так, как люблю я.

«Йе Йе Йес»[1]

2079 год

Сначала мне показалось, что эта девушка – видение. Призрак. Она возникла откуда-то из толпы в зале и подошла к микрофону.

Я замерла. Последние полтора часа я сидела на сцене, обсуждая свои произведения. Вечер проходил вполне успешно, даже несмотря на то, что я всегда боюсь толпы. Аудитория была вежливой, интеллигентной, любознательной. Я даже сумела рассмешить их. Шуткой о лягушке, хотя, казалось бы… Мы всего раз услышали вой сирен, и то ненадолго, когда я сделала паузу во время чтения. Мы подождали, все несколько тысяч человек, сидящие в аудитории, и тысячи, смотрящие нас по спутниковым каналам. Мы подождали, сирены затихли, и я продолжила чтение поэмы.

Потом стали задавать вопросы. Столько вопросов! Это было мое первое публичное выступление за двадцать пять лет – конечно, у людей накопились вопросы, но я не была готова к их глубине, к тому, как тщательно люди читали мои произведения. Даже после восьмидесяти лет этого литературного эксперимента меня все еще поражает, что мои слова могут иметь значение для кого-то, кроме меня самой.

Мне сто два года, и я довольно известная поэтесса. Меня зовут Фиона Скиннер.

В момент, когда девушка вышла вперед, я несколько отвлеклась. Я уже устала. Я думала, какое лакомство припас для меня Генри там, за сценой, и надеялась, что это будет мой любимый леденец с арахисовым маслом внутри. Я думала о других удовольствиях – высокая мягкая кровать в моем доме в горах, форель, плещущаяся в реке, глубокий, прохладный колодец, успокаивающий, мерный шум генератора. У нас там никогда не слышно сирен, нет, ближайший город слишком далеко. Наш дом – надежное, безопасное место, куда не доходят ни политика, ни поднимающийся уровень океана. По крайней мере, я предпочитаю думать именно так. Вполне возможно существовать в окружении определенного количества иллюзий, так глубоко веря в существование невидимых вещей – безопасности, Бога, любви, – что ты начинаешь придавать им зримую форму. Кровать, крест, муж. Но даже воплощенные, идеи все равно остаются идеями и потому очень хрупки.

Девушка у микрофона являла собой захватывающее зрелище – высокая, стройная, с темным, графично выстриженным каре до подбородка. Она выглядела лет на восемнадцать, может быть, двадцать. Так что не девушка, почти женщина.

Толпа затихла. Она кашлянула в ладонь.

– Миссис Скиннер, – начала она, – меня зовут Луна.

– Луна? – переспросила я, и у меня перехватило голос и замерло дыхание. На какой-то момент я перенеслась на много лет назад, в другое время и место. «Наконец-то, – подумала я. – Луна вернулась».

– Да. Мама назвала меня так в честь последней строки в «Поэме Любви», – сказала она.

– Да, конечно, – улыбнулась я.

Генри рассказывал мне об этом, о популярности этого имени. «Поэма Любви» оказывала этот эффект на некоторых читателей. Им хотелось оставить себе ее частичку. Так что передо мной стояла одна из этих выросших малюток. Еще одна Луна.

Лицо девушки было наполовину в тени. Я заметила у нее на правой скуле родинку размером с гривенник. Родимое пятно. Темный поцелуй.

– Мама всегда хотела спросить вас про это имя, – продолжала Луна. – Она выучила последние страницы наизусть еще в школе. Когда мы с братом были маленькими, она читала их нам за едой, если нам было грустно. – Ее лицо смягчилось при этом воспоминании. – «Поэма Любви» так много значила для нее. И я – ради мамы – тоже хочу это узнать. Кто стал вашим вдохновением? Кем была Луна?

Зал замер. Лампы на сцене были раскалены, но меня охватило холодом, словно по моим венам тек лед. Я задрожала. На лбу, вдоль линии волос, выступили капли пота. Я всегда отказывалась публично отвечать на этот вопрос. И частным образом тоже; даже Генри не знал всей правды. Но, конечно же, я должна была быть сегодня готова к нему. Не потому ли я согласилась выступить в последний раз? Не для того ли я сейчас была здесь? Чтобы рассказать наконец эту историю.

Давние сожаления застряли в моем горле, лишив голоса. Я откашлялась.

– Луна – это, конечно, испанское слово, обозначающее луну, – сказала я. – В самой поэме скрыто много метафор, много символов, обозначающих различные вещи. Я, дорогая моя, написала ее семьдесят пять лет назад. Твоя мама, ты и все здесь, – я помахала залу рукой, – вы все знаете, что поэма теперь значит гораздо больше, чем я сама.

Луна, стоящая передо мной, расстроенно покачала головой. Ей на глаза упала прядь волос, и она отбросила ее.

– Нет. Я имела в виду настоящую женщину. Мама всегда говорила, что был кто-то, кого звали Луна.

Я выпрямила спину и услышала, как от этого движения у меня внутри хрустнули кости. Я не часто оказывалась на виду. Дома у меня были садовник, личный ассистент, домоправительница и кухарка. Я жила с Генри, вторым мужем, но именно я управляла домом и отдавала распоряжения. Кто-то может назвать меня властной, я же предпочитаю считать это уверенностью в себе. Девочка тоже была уверена в себе, я видела это в развороте ее плеч, в сжатии губ.

Как описать ту, первую, Луну? Я видела Луну Эрнандес только однажды. В ту ночь, когда ветер сорвал и бросил на дорогу три ветви, а листья кружили свой безумный хоровод. Десятилетия, целую жизнь назад. Та Луна росла и менялась в моем воображении, пока почти не исчезла из виду. Были ее глаза карими или серыми? А родинка, была она на правой или на левой скуле? Что читалось на ее лице той ночью – сожаление или просто пренебрежение?

– Я написала поэму о любви, – начала я, обращаясь к толпе. – Но тут есть некоторые ограничения. Определенные недостатки. Видите ли, сама я всегда опасалась любви. Ее обещания слишком головокружительны, причины неясны, а истоки – грязнее грязи. – Тут я услышала раздавшийся из зала смешок. – Да, грязи! – воскликнула я в направлении этого смешка. – Когда я была молодой, то пыталась препарировать любовь, разложив ее на столе под ярким светом, потыкать, рассмотреть и разобрать на составляющие. Годами я считала, что возможно выделить ее основу и ядро, а найдя этот главный элемент, взращивать его, словно розу, и получить в результате нечто прекрасное. Тогда я была романтиком. Я не понимала, что предательство невозможно предотвратить. Даже если прожить достаточно долго и правильно для того, чтобы узнать любовь, все ее проявления и темные стороны, то все равно ошибешься. И разобьешь чье-то сердце. В сказках не говорится об этом. И в поэзии тоже.

Я замолчала.

– Вы не отвечаете на вопрос, – сказала Луна.

Она стояла, скрестив руки на груди и опустив голову.

– Я расскажу вам историю, – ответила я. – В наши трудные времена истории очень важны. В некотором смысле истории – это все, что есть у нас для того, чтобы понять наше будущее.

Луна отодвинулась от микрофона. Она внимательно слушала, и все слушали, слегка наклонив вперед плечи, с вниманием и любопытством.

– Однажды, давным-давно, – начала я, – жили-были отец и мать, и четверо детей, три девочки и один мальчик. Они жили все вместе в доме, таком же, как и все другие дома, в маленьком городке, таком же, как все другие городки, и до поры до времени были счастливы. – Я замолчала, и все лица в зале, все эти глаза уставились на меня. – А потом… – Я сбилась и снова замолчала. Отхлебнула воды из стакана. – А потом наступила Пауза. Тогда-то все и началось. Наша мама не хотела, чтобы так вышло, нет, но это история про ошибки и провалы любви, и Пауза была самым первым, что случилось тогда.

Часть I

Бексли

Глава 1

Наш отец умер весной 1981 года. Эллис Эвери Скиннер, тридцать четыре года, небольшая лысина на затылке. Каждое утро он старательно прикрывал ее несколькими прядями. Мы жили в небольшом городке Бексли, Коннектикут, где у нашего отца была зубоврачебная клиника, там он и работал. В момент, когда его сердце остановилось, он как раз натягивал пару голубых резиновых перчаток, а его утренняя пациентка, миссис Липтон, лежала перед ним на откинутом кресле, глубоко дыша в маске со сладковатым хлороформом.

– Ох, – произнес отец, боком оседая на пол.

– Доктор Скиннер? – Миссис Липтон приподнялась в кресле. Она была сонной и вялой, но, увидев отца на полу, испугалась.

Он дернулся раз, другой, и тут миссис Липтон завизжала.

Выражение его лица, как она позднее рассказывала нашей матери, было покорным и невероятно изумленным.

Нашей матери было тридцать один год. Она никогда не работала, и ее диплом по английской литературе, полученный в Университете штата Мэн, так и лежал в комоде наверху. Темные волосы, как две гладкие занавеси, обрамляли окно ее лица. У нее были большие карие глаза с негустыми ресницами и тонкими веками, которые придавали ее взгляду внимательное и беззащитное выражение. Ее звали Антония, но все называли ее Нони, и еще задолго до моего рождения было решено, что дети тоже будут звать ее Нони.

Отца хоронили сырым мартовским днем. Президентом был Рональд Рейган, тянулась «холодная война», «Звездные войны» заставляли нас всех верить в присутствие каких-то невидимых сил. Бексли тогда был городом, где жители приветствовали друг друга по имени, встречаясь на почте или в банке, и никого не волновало, кто беден, а кто богат. Врач и фабричный рабочий приходили к отцу лечить зубной канал, а потом шли вместе пить пиво в местную таверну. По восточной окраине города вилась темная речка Пуннел, и нам было чем заняться там в летние дни. Это еще была эра, когда идея попасть в Нью-Йорк за девяносто минут казалась абсурдной, так что люди, жившие в Бексли, в основном в Бексли же и работали.

Неудивительно, что на похороны отца пришли почти все жители города. Мне казалось, их были сотни. Тысячи. Нони провела нас сквозь этот жуткий день, железной хваткой сжимая две из наших восьми ладоней. Время от времени она их меняла, никого не выделяя. У нее было четверо детей, и всем нам нужно было чувствовать тепло ее руки.

Рене, старшей из нас, было одиннадцать. Длинные, тонкие ноги, каштановые волосы, заплетенные в спадающую по спине косичку. Даже в детстве Рене источала уверенность и сдержанность, и на похоронах она была верна себе. Она не плакала и никому не причиняла беспокойства, даже когда у нее порвались колготки. Она помогала Нони со всеми нами, младшими, и старалась не смотреть на гроб.

После Рене шла Кэролайн, которой было восемь, а затем Джо, которому было семь. Кэролайн была самой хорошенькой, с розовыми щеками и светлыми волосами, которые летом выгорали добела. Джо был единственным мальчиком, с длинными руками, большими ногами и упрямо торчащей справа челкой, которую он постоянно откидывал от лица. Джо и Кэролайн оба были смуглыми, с гладкой ровной кожей и быстрыми, широкими улыбками. Их так часто принимали за близнецов, что иногда они и сами забывали, что между ними был год разницы.

Ну а самой младшей была я, Фиона. В день похорон отца мне было четыре года и восемь месяцев. Я была пухлым ребенком с пухлыми коленками и непослушными рыжими кудрями, которые вились и пламенели вокруг моего веснушчатого лица. Моя внешность настолько ярко контрастировала с моими изящными золотистыми сестрами и братом, что соседи поднимали брови. Перед глазами до сих пор проносятся все эти качания головой, тени сомнительных сплетен. Добро пожаловать в Бексли, штат Коннектикут. Новоанглийский рабочий класс в своей крахмальной пуританской этике. Их ногти могли быть грязными, но души были чисты. После смерти отца все слухи немедленно прекратились. Вдовство вычеркнуло все домыслы о неверности. В своем горе Нони стала безупречной, неприкасаемой.

Я почти не помню отца живым, но день его похорон я запомнила в мельчайших деталях. На кладбище над гробом летала стая ворон. Наш священник, отец Джонс, говорил речь с интонациями, которые взлетали и падали, словно штормовые волны; я не могла понять ни слова. Земля была оттаявшей и мягкой, но кучки снега еще лежали под деревьями и с тенистой стороны мраморного мавзолея, который стоял на низком холмике позади могилы.

Мавзолей был похож на дом: передние ступени, острая крыша углом, подобия окошек. Он был настолько больше и представительнее того аккуратного надгробия, которое Нони выбрала для могилы отца. Мавзолей казался мне гораздо интереснее, чем отец Джонс, так что я удрала с похорон, обежала собравшуюся толпу и помчалась наверх, на холм. Камни мавзолея были темно-серыми, испещренными дождем и временем, капитальными и значительными. Наверху я прочла имя – ГАРРИСОН Х. КЛАРК. И ниже: ДОРОГОЙ ОТЕЦ, МУЖ, СЫН, БРАТ, КОЛЛЕГА, ДРУГ.

У подножия холма отец Джонс продолжал бубнить густым, унылым голосом. На расстоянии я наконец смогла различить отдельные слова:

– Слишком скоро… – Тяжкая ноша… – Не спрашивайте…

Нони стояла, склонив голову; она не заметила моего отсутствия. Нони была католичкой и понимала это коленями, которые болели от всех вознесенных молитв, но, как она осознала в тот день, не сердцем. Это было в последний раз, когда она исполнила все предписанные религиозные ритуалы, последний день, когда она склонила голову перед словами одетого в белое человека.

С моего места на вершине холма все скорбящие были похожи на ворон, только больших и тихих, рассевшихся на изжелта-зеленоватом газоне, с пробивающейся весенней травой, который резко обрывался темной землей позади гроба. Я подумала, как мало места было на папином камне. Какой он был невзрачный, жалкий, не то что шикарный мраморный мавзолей Гаррисона Х. Кларка. И тогда, стоя под чужим именем, глядя вниз на похороны своего отца, я в первый раз за этот день расплакалась.

Мы жили в желтом трехэтажном колониальном доме на улице, засаженной склоненными кленами и дубами, которые усыпали ее желудями весной и сухими красными и рыжими листьями осенью. Наверх, к спальням, вела крутая скрипучая лестница, а в подвале слегка пахло плесенью и крахмальными простынями. На заднем дворе расположились железные качели и песочница, которую часто использовали соседские кошки, а также клумба с настурциями, лавандой, гардениями и клематисом, за которыми прилежно ухаживала Нони.

После похорон отца люди поехали к нам домой. Все прихожане нашей церкви и еще другие, которых я никогда раньше не видела, но которые знали меня по имени и наклонялись, чтобы сказать: «Фиона! Дорогая, Фи!»

Наша ближайшая соседка, миссис Грейнджер, взяв стопку картонных тарелок в пластиковой упаковке и еду в пластиковых контейнерах пастельных тонов, засуетилась, расставляя их на обеденном столе. Я подумала, это странно, потому что, казалось бы, эта роль по праву должна была принадлежать Нони. Но она сидела на оранжевом диване, поднимая и опуская белый платок к лицу и коленям, к лицу и коленям, а незнакомцы опускались перед ней на колени и склоняли головы, словно она оказывала им своего рода честь. И она была совсем не похожа на нашу маму.

Сочетание черного платья Нони с оранжевым диваном и белым платком напоминало мне Хеллоуин, и я ощутила странное, нелепое возбуждение. Почти истерику. Плюс вся эта еда. Везде! Миски зеленого винограда, ореховой смеси, твердых сливочных леденцов и чипсов. Блюда бутербродов с сыром и ветчиной, нарезанных аккуратными треугольниками, кубики арбуза, истекающие розовым соком на белую скатерть. Я похватала, что могла, и быстро все съела, не понимая, что можно, а что нельзя тут делать, и что будет дальше.

Скоро стало ясно, что, когда у тебя умирает папа, тебе можно все. Под столом я обнаружила Джо с целой миской конфет и тремя банками кока-колы. Кэролайн стащила с себя колготки и растянулась на полу, напевая что-то себе под нос. Рене сидела в кресле-качалке и сосредоточенно расковыривала ссадину на локте, не обращая внимания на взрослых, которые стояли перед ней, снова и снова обращаясь к ней по имени тихими, сочувственными голосами.

Я как сумасшедшая носилась по комнате. Я натыкалась на чьи-то зады и даже не извинялась. Я ковыряла в носу и вытирала палец о кофейный столик. Меня не останавливали, со мной не говорили, меня вообще не замечали. Свобода была утомительна. Пошатываясь, я забралась к Рене на колени. На ней были жесткое черное платье и черные чулки, которые она подтянула, когда я устроилась у нее на коленях. Ногой без туфли она раскачивала кресло взад-вперед, взад-вперед. Это движение укачивало меня, словно корабль в море или машина на неровной дороге. Именно так я всегда и представляла себе Рене – островок стабильности посреди общего беспорядка.



Когда это началось, я все еще была у Рене на коленях. Я не знаю, что вызвало у Джо приступ ярости. Я только знаю, что он схватил каминную кочергу из кованого железа, тяжелую, вымазанную сажей. Длиной примерно с бейсбольную биту.

Джо начал со столовой и яростно и неуклонно продвигался по всему дому. Он не бил людей, только вещи. Повсюду раздавался звук трескающегося дерева, бьющегося стекла, глухих ударов и звонких падений, когда он снова и снова опускал кочергу на стол, на кресло, на все это множество мисок и блюд с едой. Шум напугал меня, но я не плакала. Я слушала. Мы все слушали. Приглушенные разговоры и тихие слезы уступили место нервному, испуганному шиканью.

Хрясь. Он зашел в гостиную. Хрустальная ваза, полная леденцов, фарфоровая настольная лампа с холщовым абажуром, коллекция изящных стеклянных кошечек Нони – все было разбито и разлетелось по полу. Джо помедлил перед пианино, а затем нацелился на фотографии, которые стояли на нем: картинки того, чем мы, Скиннеры, были до сегодняшнего дня. Все шестеро: Эллис и Антония, Рене и Кэролайн, Джо и малышка Фиона. Хрясь. Все шестеро на ветреном пляже Новой Англии и перед рождественской елкой в мишуре, смеющиеся и позирующие, стоящие в обнимку, держащиеся за руки. Хрясь. Мы, дети с выпавшими молочными зубами, безликие младенцы, толстощеко выглядывающие из пеленок. Наши гордые и усталые родители, яркие, безупречные, прекрасные даже в своем клетчатом полиэстре. Хрясь. И все это исчезло.

Я ждала, что кто-нибудь остановит Джо, но никто этого не делал. В комнате раздавались лишь звуки разрушения, охи и испуганные вздохи, но кроме этого – тишина. Никто не произнес ни слова. Никто не шевельнулся, чтобы остановить его. Даже Нони оставалась на своем диване, с бледным потрясенным лицом. Я не понимала тогда и не пойму до конца своей жизни, почему наша мать не взяла из рук Джо кочергу, не обняла его, не сказала ему, что все будет хорошо?

Наконец Джо остановился. В свои семь лет он был уже полтора метра ростом. Его бледные лодыжки и бледные костлявые запястья торчали из одолженного у кого-то черного костюма. Пластмассовая пыль покрывала его волосы, плечи, кожу лица. Свободной рукой он вытер со лба пот.

И тут раздался мужской голос. До сих пор я не имею ни малейшего представления, кто это был, но можно сказать, что он изменил всю жизнь Джо, все наши жизни.

– Антония, – произнес голос. – Ну и удар у твоего парня. Прямо жаль, что он не играет в бейсбол.

Кто-то хихикнул. Заплакал ребенок. Джо с глухим стуком уронил кочергу. Рене спихнула меня с коленей и подошла к нему.

– Джо, – сказала она.

У него тряслись руки, и она взяла его руку в свои. Кэролайн, босая, пробежала через всю комнату и обхватила его руками. Я последовала за ней, спотыкаясь, как пьяная, от перевозбуждения и сонливости, и обхватила руками колени и ноги Джо.

Думаю, это и был момент, когда каждая из нас приняла на себя ответственность за нашего брата Джо. Обязательство любви длиною в жизнь, которое каждая из нас, по разным причинам, так и не выполнила. Мы будем пытаться: Рене в своей организованной, правильной манере, Кэролайн беспечно, с яркими всплесками энергии и следующими за ними периодами безразличия, и я, тихо и неуверенно, в предположении, что вовсе не нужна Джо, во всяком случае, не так, как он нужен мне. Спустя годы окажется, что это предположение было неверным. Но будет уже слишком поздно.

* * *

Первое, чем занялась Нони, когда вся еда с похорон была съедена, а мы вернулись в школу, было наведение справок про Малую бейсбольную лигу для Джо. Она считала, что может делать только что-то одно. Если она попытается исправить все сразу, ее ждет провал, она упадет и никогда уже не поднимется. Важно делать мелкие шаги. Так еще на похоронах сказала ей миссис Купертон, наша соседка и социальный работник. День за днем. Вычеркивай дела из списка по одному.

Нони боялась, что в жизни Джо будет не хватать явного мужского присутствия, и это опасение затмило все остальные. Ее поиски принесли ей имя известного в Бексли бейсбольного тренера, Марти Роача. Двадцать три года кряду он учил мальчишек природе командной работы и красоте хорошо забитого мяча. Нони рассказали, что его офис весь обклеен поздравительными открытками от бывших игроков, уже взрослых, которые разъехались по большим городам и сделали карьеру, но сохранили длительную привязанность к старому тренеру Марти. Это было то, чего хотелось Нони. Какого-то постоянства в жизни Джо.

– Похоже, набор уже закрыт, – сказали ей по телефону. – Но ради вас, миссис Скиннер, мы примем еще одного.

На первую тренировку Нони привела нас всех. Команда собиралась на футбольном поле Старшей школы Бексли. Оно было покрыто жесткой, вытоптанной травой и с севера огорожено забором из сетки. За ним росли густой кустарник и плотные заросли ежевики, перемежаемые соснами с заостренными верхушками. Постепенно сосны сгущались и переходили в лес, который покрывал холм Пакенсат, ближайшее приближение к горе, которым мог похвастаться Бексли. Старшеклассники любили, перепрыгнув забор, забираться в эти заросли, где курили, пили, жгли костры и занимались быстрым незабываемым сексом. Нони поглядела через поле на древесную чащу и увидела линию обороны, прочно сдерживающую наступающий хаос.

На поле стояли в ряд дюжина парней, а неподалеку от них – небольшая группа отцов. Воздух пах мокрой листвой и сладковатым запахом компоста, который лежал большими кучами вдоль южного края поля, приготовленный для весенних посадок. Сбоку стоял Марти Роач. Может, так казалось из-за созвучия с фамилией[2], но я в жизни не видела человека, который бы так напоминал насекомое. Низенький и приземистый, с широкими плечами, темными густыми усами и крупными мясистыми руками. На белом куполе головы торчали редкие темные волосы, похожие на первые усики, что обычно пробиваются у мальчишек-подростков над верхней губой. Казалось, он был создан для выживания в тяжелых условиях, для поиска крошек, оставшихся в чистой кухне. Нони неуверенно пожала ему руку.

– Привет, Джо, – сказал он, наклоняясь и глядя моему брату в глаза. – Готов к игре? – И он указал головой на ряд мальчишек.

Джо кивнул и, отойдя от Нони, занял место в ряду.

– Ну, парни, – произнес Марти, широко разводя руки. – Сегодня первый день нашей команды. Мы все еще выучим наши роли. Как члены команды, вы научитесь полагаться друг на друга. Вы будете знать друг друга, как братья. – Тренер Марти замолк. – Но сегодня давайте просто немного позабавимся.

Мы сидели с Нони на трибуне и смотрели, как мальчишки неловкими, неумелыми движениями швыряют мячи своим отцам. Марти стоял в стороне вместе с Джо, показывая ему, как держать биту, как замахиваться от живота, как ловить мяч прошитой кожаной перчаткой. Потом мальчики разделились на две команды и начали разминку. Джо разместился в центре поля, позади второй линии. Он выглядел одновременно и находящимся в гуще событий, и отчаянно одиноким. «Бедный Джо», – подумала я. Он переминался с ноги на ногу, вытирал нос рукой, то снимал, то надевал свою кепку. Другие игроки смеялись, болтали и махали своим отцам. Бедный, бедный Джо.

Игроки на поле сменяли друг друга. Были и упущенные мячи, и упавшие биты, и слезы. Наконец вперед вышел толстопузый блондин. Он был невысоким, но мощным, и явно опытным игроком. Отец кинул аккуратную подачу, парень сильно размахнулся, и – крак! – мяч по дуге полетел в поле. И тут внезапно Джо, как игрушка на пружинках, подскочил навстречу мячу. Сила удара мяча в перчатку Джо – шлеп! – удивила меня.

Блондин вышел с площадки. На его лице были испуг и недоверие.

– Вау! Отличный захват! – закричал Марти Джо.

Мы все – Нони, сестры и я – бешено захлопали. Джо слегка махнул нам рукой. Он улыбался. Я почувствовала, как рядом со мной Нони перевела дух, словно в ее изможденные легкие наконец проник свежий воздух. Она замахала Джо в ответ.

* * *

После того как у Джо начался бейсбол, одним беспокойством стало меньше, но на его место пришли другие.

Иногда я слышала, как Нони бормочет себе под нос после ужина: «Одно за другим, – приговаривала она. – Одно. За. Другим».

У нас на пороге больше не появлялись кастрюли с едой. Учителя перестали спрашивать нас, как мы держимся, и смотреть на нас с добрыми, печальными лицами. Я стала крепко спать. Джо и Рене тоже. Только Кэролайн все еще мучили кошмары, страшные сны о темноте и ребенке со злыми глазами. Но со временем мы привыкли к страшным снам Кэролайн, так что, казалось, нормальная жизнь, так или иначе, вернулась.

Одно за другим. По очереди.

Иногда Нони выла и швыряла в стену предметы – карандаши, книжки, степлеры. Кухонный стол, кабинет и ее спальню усеивали бумаги. По ночам Нони убивалась над большим серым калькулятором. Мы заглядывали, целовали ее и просили уложить нас спать, но она отвечала: «Минутку, дайте мне еще минутку», – и мы шли ложиться спать сами. Мы засыпали, лежа поверх покрывал, под резкие, настойчивые звуки щелканья пальцев Нони, вбивающей цифры в калькулятор.

Через три месяца после смерти отца мы переехали из нашего желтого дома в серое одноэтажное здание фермы в шести милях от города. Там не было ни лестницы, ни качелей во дворе, ни толком самого двора, только полоска гравия и прямоугольник высохшей желтой травы, огороженный высоким дощатым забором. Перед домом торчало единственное дерево, большая раскидистая акация, скрывающая дом в своей тени. Мы любили свой желтый дом и оплакивали его потерю гораздо горше, чем своего отца.

– У нас нет денег, – объясняла Нони. – Мне очень жаль. Папа никогда не говорил мне, что у нас нет денег.

Мы переехали в июне. Уроки в школе закончились. Мои ноги были покрыты непроходящими пятнами комариных укусов, красных, чешущихся и кровоточащих от моего постоянного внимания. В липкий, тяжкий день мы все уселись рядом с Нони на длинном переднем сиденье взятого напрокат грузовика. Джо сидел у окна, и только он тянул и выворачивал шею, глядя, как желтый дом исчезает позади нас.

Мы помогли Нони распаковать полотенца и простыни, тарелки и приборы, свою летнюю одежду и книги. Рене с Кэролайн теперь жили в одной комнате. Джо внизу, в холле, рядом с ванной. А я должна была спать в маленьком закутке с низким потолком и без окон. Все наши вещи казались тут чужими. Я ждала, что в любую минуту кто-то – может быть, наш папа – заглянет в дверь и скажет: «Сюрприз!» или «Во дела!», как он делал обычно.

В этот первый вечер мы, сидя на диване, ели на ужин спагетти с соусом из банки. Случайно мы все расселись по возрасту – Рене, Кэролайн, Джо и я. На мне была коротенькая ночнушка, и жесткая оранжевая обивка дивана царапала мне ноги. Наши рты были перепачканы красным томатным соусом.

– Дети, – сказала Нони.

Она встала перед диваном.

Вдоль стен громоздились нераспакованные коробки. Раковина на кухне была полна грязных тарелок.

– Да? – ответила Рене.

– Дети, – снова сказала Нони. – Я устала. Очень устала. – Ее волосы свисали по краям лица, а глаза выглядывали из глубоких впадин глазниц. Вокруг шеи, выдаваясь, торчали тонкие кости. Они казались очень хрупкими. – Мне нужно отдохнуть, – сказала Нони. – Ладно? – Приподняв брови, она переводила взгляд с одного из нас на другого.

Кэролайн, Джо и я, все повернулись к Рене – она была старшей, она знала, что и как надо ответить нашей маме.

– Не волнуйся, Нони, – сказала Рене. – Я справлюсь.

Нони кивнула, как будто что-то было решено. Она нагнулась к каждому из нас, обняла и поцеловала в макушку. Легкое касание волос у моей щеки, а затем она исчезла в длинном темном коридоре, ведущем к ее спальне.

Наша мать не появлялась оттуда три дня. Затем шесть. Затем четыре. Снова шесть. Время от времени она возникала, чтобы приготовить еду. Или спросить нас, как прошел день. Или вылечить разбитую коленку, обожженное солнцем плечо, сопливый нос. Но в основном она отдыхала в своей комнате с закрытой дверью, опущенными шторами, выключенным светом. В пузыре затемненной тишины, которую мы так боялись нарушить. Сколько это продолжалось? Рене потом говорила, что около трех лет. Джо оценивал ближе к двум. Став старше, мы стали называть это время Пауза, но тогда у нас не было слов, чтобы описать его. Мы делали вид, что все в порядке. «Это временно, – говорили мы себе. – Мы должны подождать, пока Нони отдохнет. Мы должны терпеливо ждать ее возвращения».

Глава 2

В то первое лето мы совсем одичали. Мы с Джо просто превратились в дикарей – грязных, исцарапанных, загорелых дочерна, с колтунами в волосах. Рене и Кэролайн старались сохранить более пристойный и взрослый вид, но и на них проступали следы приключений и общей заброшенности. В доме никогда не убирались. Мы вытаскивали, что надо, из коробок, но не разбирали их до конца. Мы играли, строили крепости и замки, которые стояли по несколько дней, а потом разрушались, когда мы играли в доме в салки, боролись или дрались. Мы спали в той же одежде, в которой ходили днем, не чистили зубы, а мылись только тогда, когда сами чувствовали запах или когда Рене стаскивала с нас одежду, заталкивала в душ и включала воду. Мы хватали еду руками прямо из холодильника или из коробок с покупками, которые посыльный из лавки на углу в Бексли, Джимми, приносил нам каждую пятницу. Еда, которую мы получали, была странной, почти испорченной – очевидно, нераспроданные остатки. Милостыня. Мы часто бывали голодны. И всегда босы.

Мы с Джо исследовали место своего нового обитания; всего шесть миль от нашего старого дома, но тут все было чужим. Другой штат, другая страна. Тут жили люди с темной кожей, татуировками и повязками на голове. Домики были маленькими, жизнь выплескивалась из окон и дверей так, как невозможно было представить в нашем старом районе. Мужчины сидели перед домами в пляжных креслах и пили из темно-коричневых бутылок. Женщины орали на детей, которые бегали голышом под брызгами поливалок. Девочка-подросток курила в открытую, пытаясь выпускать в небо кольца дыма.

Через двадцать лет Бексли превратится в престижный пригород, в нем появятся новые дорогие дома и супермаркеты, но в 1981 году это был маленький, забытый богом городишко, охваченный инфляцией и безработицей. На востоке Бексли стояла заброшенная фабрика, где когда-то производили мебель для университетов и больниц. Десятки лет назад компания привезла сюда рабочих из города и расселила в дешевые домишки, обставленные дешевой мебелью, принадлежавшей той же компании. Теперь фабрика была заброшена, как распростертый застывший осьминог со щупальцами из красного кирпича, расписанного граффити, с разбитыми окнами и высокой закопченной трубой вместо головы. Все вокруг было усеяно необработанными досками, стульями с порванной обивкой, столами с расщепленными обрубками вместо ножек.

До Паузы Нони часто проезжала мимо фабрики, и я всегда смотрела туда со страхом и восхищением пугливого наблюдателя. Во время Паузы Нони больше не водила машину, так что у нас не было возможности видеть фабрику. Но иногда по ночам, в кровати, я представляла ее себе: лунный свет на разбитых стеклах, крысы, кошки и еноты шныряют вокруг, кусая друг друга, сражаясь и царапая мебель, гадя в пустых помещениях. Я воображала эту живую тьму и то, что могло происходить в ней под покровом ночи. Загадка фабрики казалась мне чем-то схожей с загадкой самой Нони. Внутри каждой шла работа каких-то невидимых сил, исполненных тайной ярости.

Наши друзья тем летом куда-то пропали. Мы не могли приходить в наш старый квартал. Нони велела нам пользоваться телефоном только в случае крайней необходимости. И кроме того, скоро стало ясно, что наши друзья продолжали жить нормальной жизнью, где надо покупать продукты, готовить еду и смотреть телепередачи, где любимые люди могут быть заняты, но при этом живы и здоровы. Мы же напоминали им о постоянной угрозе бедствий. О том, как быстро все может разлететься на куски.

* * *

Утром моего пятого дня рождения Нони возникла из своей темноты, чтобы испечь мне пирог. Мы наблюдали, как она раскладывала в ряд на кухонном столе все ингредиенты – старую банку питьевой соды, обернутую в пленку пачку окаменевшего коричневого сахара… Мы не пытались помогать ей. Это было слишком рискованно. Мать стала для нас каким-то экзотическим животным, типа газели, которое можно было спугнуть резким движением или громкими голосами.

Мягкий шорох просеиваемой муки, треск разбиваемых яиц, жужжание миксера, и потом – дзинь – из духовки появился кекс, золотистый и пышный, мое маленькое личное солнышко. Каждый из нас съел большой кусок, Нони тоже, а потом она поцеловала меня и снова удалилась по коридору, волоча по полу обтрепанный край своего банного халата.

Она закрыла за собой дверь своей комнаты.

Я разревелась.

Рене, Кэролайн и Джо обменялись взглядами. Кэролайн прикрыла рукой улыбку.

– Фиона, – позвала Рене. – У Джо есть сюрприз для тебя.



Джо исчез за дверью, а когда он вернулся, у него в руках был маленький кролик. Он отчаянно брыкался задними лапами, надеясь вырваться, но Джо крепко прижимал его к груди.

– С днем рождения, Фи, – сказал он.

Джо протянул мне кролика, и мое сердце забилось от восторга. Он осторожно передал его мне. Я гладила мягкую шерстку, а у меня в ладони часто билось крошечное сердечко. Кролик был черно-серым, только вокруг глаз и на брюшке была белая шерсть. Кролик казался очень напуганным, Джо говорил с ним медленно и тихо, а я старалась касаться его как можно осторожнее.

– Откуда она взялась? – спросила я.

– Секрет, – прошептал Джо.

Джо помог мне построить на заднем дворе что-то вроде загончика из разломанных ящиков, деревянный ящик, положенный набок, стал домиком, одна миска для воды, другая для еды. Я назвала кролика Селеста в честь королевы слонов из книжки.

Каждое утро я кормила кролика морковкой, подвядшим салатом и мелкими зелеными яблоками, которые падали с деревьев в парке. Селеста не обладала изящными манерами. Ее нос и рот двигались в унисон, и пища исчезала мгновенно. Мне нравились быстрые движения ее глаз. Мне нравились ее длинные задние лапы и их круговые движения, словно она ехала на велосипеде. Мне нравился ее запах, мускуса и свежей, чистой травы, и даже ее сухие, безупречной овальной формы какашки, разложенные по загончику аккуратными кучками.

Джо тоже любил Селесту. Он неделями наблюдал за ней. Мы выяснили, что она больше всего любит есть, где ей больше всего нравится, чтобы ее чесали, когда она наиболее склонна к ласке и когда ей хочется поиграть. Джо нравилось угощать ее длинными стебельками травы и смотреть, как они исчезают у нее во рту, как будто она ест спагетти.

Мы возились с Селестой месяц, может быть, два, а потом она исчезла. Я, как всегда, пришла утром покормить ее, но в загончике было пусто. Стоял август, дни начинались медленно и неохотно, во влажном и густом, как молоко, тумане. Джо помог мне обыскать все кусты во дворе и ходил со мной по улице, крича: «Селеста! Селеста!», пока туман не рассеялся, а мы, потные, краснолицые, в пижамах, так и остались одни.

Джо нес меня домой, и я всю дорогу плакала.

– Послушай, Фиона, – сказал Джо. – Селеста должна была вернуться к своим братьям и сестрам.

Он опустил меня на ноги в нашем дворе. У меня от слез промокла вся пижама. На плече Джо тоже виднелись дорожки моих слез.

– Правда? – спросила я. Мне как-то не приходила в голову эта мысль.

– Ты слышала, как говорят: «плодятся, как кролики»? – ответил Джо. – У всех кроликов целая куча братьев и сестер. Больше, чем у всех остальных. – Джо было восемь, и он знал все на свете.

Я поверила своему брату и перестала плакать. Мне стало стыдно, что я держала Селесту в плену столько времени. Я была рада, что теперь она вернулась домой. «Как ужасно, – подумала я, – быть разлученным со своими братьями и сестрами».

* * *

Я горевала по Селесте ровно пять дней. А потом Джо отвел меня на пруд.

Было еще одно жаркое, липкое утро, я лежала на диване, читая «Войну миров»[3] и представляя себе, куда бы я могла спрятаться при вторжении инопланетян. Я рано научилась читать и читала много, часто таская книжки у Рене или из картонных коробок, которые мы так и не распаковали, и явно предпочитала находиться в своем собственном выдуманном мире, а не в окружающей меня реальности.

– Пошли, – сказал возникший на пороге Джо. – Я хочу кое-что тебе показать.

Я прищурилась, всмотрелась в его лицо и опустила книгу.

Он повел меня по обочине дороги, через соседский задний двор, через низкую изгородь и вниз по пологому лесистому холму. Дорога была трудной – никакой тропинки, сплошные заросли и упавшие деревья. Пятна солнца мелькали у меня в глазах, я спотыкалась и падала. Джо помогал мне подниматься, а потом посадил на плечи, и я поехала верхом вниз с холма, нагибаясь от нависающих веток и крепко обхватив ногами его плечи, а руками держась за шею.

Наконец лес поредел, и Джо спустил меня на землю. Перед нами был мелкий, освещенный солнцем ручей, который вился между деревьев.

– Та-дам! – воскликнул Джо, как будто он был фокусником, а это – его лучший трюк.

Тут было прохладно, спокойно, вода тихонько журчала, переговариваясь сама с собой, в воздухе трепетали стрекозы и тоненько зудели комары.

– Давай останемся тут, – сказала я.

Следующие несколько часов мы провели, играя на камнях возле ручья. Мы не разговаривали. Мы кидали камешки. Растянувшись на животе, мы наблюдали за длинноногими водомерками, скользящими по поверхности воды. Мы смастерили удочки из палок и длинных стеблей травы, связанных концами, но у нас не было наживки, и быстрые, верткие рыбешки не обращали внимания на наши попытки, а вместо этого только сверкали чешуей, выбирая кусочки водорослей с прибрежных камней, как хозяйки выбирают дыни на рынке. Мы пошли вниз по течению, глядя, как ручей постепенно расширяется. Звук падающей воды становился все громче, и наконец лес расступился, и перед нами засверкал небольшой зеленый пруд, лежащий, как драгоценный камень, в оправе деревьев и густых камышей. На дальней его стороне была плотина. Вода переливалась через нее и стекала вниз вольным потоком.

По берегам пруда росли кусты вербейника и венериного башмачка. Кувшинки с листьями размером с ладонь и торчащими, словно колышки, цветами. Тут был и низкий берег, заросший травой, идеально подходящий, чтобы сидеть на нем, и небольшой пляж, покрытый серым песком и галькой. Вокруг никого не было, но я заметила следы пребывания людей – маленький перевернутый кораблик, валяющийся в траве, смятая банка от колы, несколько оранжевых окурков, на одном из которых виднелся след помады. Это было самое прекрасное место, которое я видела.

– Джо, – спросила я, – мы можем зайти туда?

Джо не ответил, а просто сдернул рубашку и прыгнул с берега в воду. Я сняла свое платьице и на цыпочках пошла по песку. Мои ступни, лодыжки, колени, бедра постепенно оказывались в воде, и меня охватывало мучительное ощущение холода, которое было болезненным и прекрасным одновременно. За тонкой кромкой песка дно пруда было покрыто густым и скользким илом. Я чувствовала, как он проникает между пальцами, и ноги погружаются в него с каждым шагом все глубже. Холод достиг моих бедер, живота, голой груди, и только тут я вспомнила, что не умею плавать.

Моя нога потеряла опору на скользком дне. Моя голова плавно и тихо скользнула вниз. В моем мозгу не было страха, лишь изумление – холодом, густой тишиной, подводным светом – зеленым и мерцающим золотым – и красотой водорослей, которые, подобно снежинкам, проплывали передо мной в воде. Я взмахнула руками, и водоросли закружились, безумный хоровод зеленых частиц, потревоженных всплеском. На расстоянии я разглядела выпученные глаза и длинные острые усы большого сома.

Я хотела остаться тут. Здесь было прекрасно и удивительно, совсем не так, как в сером доме и нашей новой жизни. Там было только странно, жестко и грязно. Под водой в пруду я впервые ощутила любопытство.

И тут сильные руки Джо схватили меня за плечи и выдернули из золотого удивительного мира. Я сделала вдох, и в меня ворвалась холодная вода. Мне показалось, что я проглотила плотвичку, целую стаю плотвы, и их острые серебряные тельца врезаются во внутреннее пространство моего носа и груди.

– Фиона! – кричал Джо.

Я кашляла и отплевывалась, пока Джо тащил меня по траве. Я полежала на берегу, тяжело дыша, а потом меня вырвало – одним спасительным, опустошающим рывком.

У Джо на лице был ужас.

– Фи, ты как, ничего? Прости меня. Я такой дурак. Идиот. Нони же никогда не учила тебя плавать, правда? – И он утер лоб рукой.

– Я нормально. – Мой голос прозвучал хриплым карканьем. Я прокашлялась и повторила: – Джо, я нормально. – Мне было странно успокаивать Джо, который так часто успокаивал меня. Боль в груди усилилась от расстроенного вида брата. – Джо, ты спас меня, – сказала я.

Джо к тому времени заметно вырос. Всего за один сезон он перерос всех в своей команде Малой лиги. У него были огромные руки и ноги тоже, плечи, пока мальчишеские и костлявые, стали широкими, а талия узкой. Возвышаясь надо мной, он напоминал воздушный змей, с которого стекали струи воды из пруда. Он оглядел меня своими темно-голубыми глазами, откинул назад прядь волос, и на его лице появилось выражение некоторого облегчения.

– Спас тебя? – переспросил Джо. – Ну да, наверное. – И он улыбнулся.

* * *

Тем же летом Джо научил меня плавать. Каждый день мы, взяв полотенца, купальники и бутерброды, уходили на пруд. Мы начали не спеша, Джо поддерживал меня за спину, а я крутила руками и болтала ногами, вздымая фонтаны воды и пытаясь научиться держаться на поверхности. Это заняло неделю, и вот я уже плавала на спине без всякой поддержки, раскинув руки, словно лучи звезды, с волосами, колышущимися вокруг.

– Теперь по-собачьи, – велел Джо, и я поняла, что он гордится мной.

Училась я медленно. Физические упражнения давались мне нелегко, я вечно отставала, жалуясь то на подвернувшуюся лодыжку, то что я задыхаюсь.

Одним из чудес нашего пруда было то, что тут, в воде, моя физическая сущность как будто исчезала. Это было дивное ощущение. Запрокинув голову и лежа на поверхности воды, я чувствовала, как мои уши наполняются холодным шипением, и я становлюсь невесомой. Я вспомню это ощущение двадцать лет спустя, когда наконец сброшу вес, с самого детства обвивавший мое тело, будто спящий питон. Необремененный – это слово я потом буду использовать в своих стихах, описывая это ощущение. И еще: Беспривязный. Вольный. Обширный. Свободный. Но впервые я испытала все это там, в пруду, в воде, рядом с Джо.


Рене вскоре что-то заподозрила. «Куда это вы ходите? – спросила она однажды утром. Подойдя к Джо, она понюхала его волосы. – Ты пахнешь рыбой».

Рене и Кэролайн в основном проводили время дома, сидя под вентилятором, где было прохладнее. Они заплетали друг другу косы, делали миски, бусы и маски из папье-маше, оборачивая намазанными клеем полосками газеты различные предметы, которые хотели скопировать. Когда им это надоедало, они смотрели по телевизору детские передачи, а иногда программу, где человек рисовал пейзажи, говоря таким тихим голосом, что это вводило в оцепенение. Они не узнали там ровно ничего о рисовании, только то, что можно провести целый день в состоянии дремы, полусна-полубодрствования, но в конце почувствовать себя беспокойным и нервным, совершенно вымотанным от жары и скуки.

Рене снова принюхалась к волосам Джо.

– Возьмите туда с собой, – попросила она.

Мы с Джо провели сестер по дороге, вниз по склону холма, вдоль берега ручья через лес, пока не дошли до пруда. День был ужасно жарким, и сам вид темной воды остужал, а журчащий шум действовал на всех нас успокаивающе. Клены и тонкие березы склонялись к пруду. Течение было слабым и почти невидимым. Вода переливалась через запруду и падала, как серебристая занавесь, пропущенная сквозь валки для отжима.

Рене присвистнула и сказала:

– Потрясающе.

И я немедленно пожалела, что мы привели сюда сестер. Это было наше с Джо место, а их вторжение все изменило. Кэролайн в бикини расстилала свое полотенце под лучами солнца. Рене начала патрулировать берег в поисках лягушек. Я вчера видела одну здоровенную лягушку-быка, которая кричала так, что казалось, будто в колодец бросают камни, но ничего не сказала Рене. Пусть поищет.

– Фи, пошли учиться плавать, – позвал меня Джо.

Я нахмурилась, но он приподнял брови, и выражение его лица означало: «Это место все еще наше. Мы можем поделиться с ними, это не изменит того, что мы здесь нашли».

И я сдалась. Дала Джо занести меня в воду и опустить на живот. Его руки поддерживали меня, а я брыкалась ногами и делала руками гребки. Я не поплыла ни в этот, ни на следующий день, но это случилось довольно скоро – прекрасный момент, когда мое тело перестало быть лишним грузом и словно стало самой водой, текучей, радостной, вольной. И это сделал Джо, и Джо хлопал мне громче всех, когда я проплыла от одного берега до другого.


Тем летом мы с Кэролайн придумали себе игру. В сером доме мы редко играли вместе, но тут, на пруду, все правила и порядки изменились. Мы с ней обшаривали берег в поисках обкатанных водой осколков стекла или других загадочных сокровищ. Каменистое дно было полно старых обломков, возможно, остатков от старой мебели с завода или других отходов городского мусора. Как-то мы нашли большую серебряную ложку, потом ржавую поломанную цепь от велосипеда, маленькую зеленую бутылочку. Мы бережно раскладывали свои находки, а потом выдумывали запутанные истории их происхождения и того, на что были бы готовы пойти их прежние владельцы, чтобы вернуть их. До Паузы Нони растила нас на сказках и фантастических историях. Принцессы и королевы, матери и тролли, отчаянный принц, спасение и вечная безупречная любовь. Пруд предоставил нам отличную основу для всевозможных магических предположений.

Мы с Кэролайн неделями обсуждали владелицу ложки, суровую королеву далекой, застывшей страны, которая разозлилась на свою дочь и швырнула ложкой в бедную девушку. Дочь уклонилась, и ложка, скользнув по ее беззащитной голове, улетела сквозь время, страны, океаны и упала сюда, в наш ручей.

– А потом дочь исчезла, – задумчиво сказала Кэролайн. – Королева считает, что ее дух оказался заключен в эту ложку. И вот она ищет, но не может ее найти. Королева поклялась искать вечно. До своего смертного часа.

Мы вгляделись в потускневшее серебро ложечного изгиба и разглядели там слабое мутное отражение собственных лиц.

* * *

Наша игра прекратилась на второе лето Паузы. Это случилось, когда мы впервые встретили Натана Даффи. Однажды утром мы сбежали с холма и услышали плеск, смех и крики. Мы выглянули из-за деревьев и увидели стайку детей, загорелых и лохматых, разного пола и возраста, но похожих между собой, как вариации одной темы. Натан был одним из шести отпрысков, за которыми летом присматривала няня, Анжела, которая ходила на этот пруд давным-давно, с тех пор, как сама была еще ребенком. Теперь же Анжела, расстелив покрывало в цветочек, плюхалась посреди него с кроссвордом и сидела, пока детишки Даффи плавали, играли, ели и дрались вокруг нее. Натан был средним в этой стае – двое старших братьев, три младших сестры – и самым тихим. Я даже не замечала его, пока, позже в тот же день, он не появился возле нашего одеяла.

Натан присел на корточки в траве и спросил Кэролайн про ее книжку.

– Это Нэнси Дрю? – сказал он. – А ты читала про братьев Харди? Мне больше всего нравится Башня Сокровищ. – В тот день было сумрачно, небо было серым и низким. Приближались гроза и дождь.

Кэролайн подняла взгляд от книги и посмотрела на Натана. Оба они были худыми и длинноногими, оба темные блондины, оба загорелые, с глазами, прищуренными от солнца. У Натана были золотистые очки под цвет его волос. Выражение его лица было серьезным и внимательным.

Во время Паузы именно Кэролайн больше всего тосковала по нашим родителям. Она часто молча плакала за кухонным столом, когда мы завтракали, или потом в гостиной, когда мы играли в «Монополию», даже если выигрывала. По ночам ее мучили кошмары. Они то снились ей, то переставали, то появлялись снова без всякой явной системы или причин. Она просыпалась, крича и плача, и никто из нас не мог утешить ее, даже Рене.

Теперь же она холодно поглядела на Натана и пожала плечами.

– Братья Харди ничего, – ответила она. – Но Нэнси храбрее.

Натан в размышлении наклонил голову набок. Своими длинными осторожными пальцами он перебирал край нашей подстилки и кучку теплых мелких камешков, которые я собрала и разложила на листьях.

– Хочешь поплавать? – вдруг спросил он.

Быстро, как плотвичка, парнишка вскочил, скользнул мимо нас, пробежал вдоль края пруда с одной стороны до другой, вбегая и выбегая из воды, промчался по запруде (хотя она была скользкой, и Анжела закричала на него, чтоб он убрался оттуда), взобрался на дерево и соскочил с него. Наконец, он вернулся к Кэролайн. Он встряхнул мокрой головой, и она сердито захлопнула книгу, отошла и села на песке. Но она обернулась на него, и я заметила в ее взгляде явный интерес к этому бледному быстрому мальчику.

Довольно скоро мы знали о Натане все. Его мать звали Дженет, отца – Сайрус, а пятеро братьев и сестер стали для нас единым целым: ДугласТерриМэддиЭмилиДжен. Мы звали их Козлы, потому что их фамилия была Даффи, что напоминало нам козла Билли Граффа из сказки, а кроме того, потому, что в них, с их длинными любопытными лицами и лохматыми головами, было что-то козлиное. Все они были упрямыми, упертыми, вечно спорящими с другими о чем угодно, будь то готовка яичницы, извержения вулканов или песни Майкла Джексона.

На следующий день после знакомства с Натаном Даффи появился Эйс МакАллистер. Он влетел на пруд с тропы, с ног до головы одетый в камуфляж, с духовым пистолетом в руках.

– Пиф-паф! – заорал он, спугнув нас, играющих и читающих книги.

– Это Эйс, – без малейшего удивления объяснил Натан, пока Эйс делал вид, что снова и снова стреляет в него.

Эйс был невысоким и толстым, с тяжелыми руками и ногами и широким лицом. Копна темных, блестящих волос спадала ему на глаза. Они с Натаном не были друзьями, но жили по соседству, и разница в их возрасте составляла лишь год, так что матери с самого детства сводили их вместе на детских площадках и празднованиях дней рождений.

– Анжела, я в тебя попал! – завопил Эйс, обращая внимание на няню.

Анжела, не подымая взгляд от журнала, махнула на него рукой. Когда-то она была и его няней и тоже водила его летом на пруд, но потом ушла работать в семью Даффи. А родители Эйса теперь оставляли его одного, выдавая ему десятидолларовую бумажку, ключ от дома и приказ держаться подальше от неприятностей.

Спустя несколько дней стало ясно, что Эйс был самым диким из нас. Он прыгал в пруд с плотины и так орал, что даже Терри, старший брат Натана, просил его заткнуться. Натан был в шестом классе, Эйс – в пятом, но в частной школе в Гринвиче, которая называлась Академия Пьерпонт. Мы все ходили в обычную школу, и идея Пьерпонта с формой и полями для лакросса показалась мне ужасно взрослой и интеллигентной, но Эйс ходил туда только потому, что у его родителей были деньги, и они не знали, что еще с ним делать. Он хвастался, что его выгнали из шикарной школы-интерната в Нью-Гэмпшире, не взяли в обычную школу, и Академия Пьерпонт была единственным местом, куда его приняли. Он болтал о победах в драках, выпитом пиве, выкуренных сигаретах. Мы сомневались в правдивости этих историй, но все равно слушали. Он часто приносил на пруд свой пистолет или коробку с пистонами, о которой говорил, что украл ее. Он ловил лягушек и сверчков, а как-то поймал небольшого зеленого ужа, и сажал их в коробки из-под обуви. Я подозревала, что ему хотелось мучить этих животных, но при нас он не смел этого делать.

Когда Эйс узнал, что Джо играет в бейсбол, то начал относиться к нему с большим интересом и большей агрессивностью. Он стал говорить что-то типа: «О, смотрите, сам Джо Ди Маааааджо», и это протяжное аааа звучало, как карканье. Но тут были и легкая зависть, и уважение. Джо был на год младше, чем Эйс, но выше и сильнее и со спортивным спокойствием.

Джо относился к Эйсу с настороженностью. Они общались дружески, но, как мне тогда казалось, не могли подружиться по-настоящему. Эйс был нежеланной, но неизбежной летней нагрузкой, и мы принимали его, как принимали жару и комаров, – с легким раздражением.

Мы вшестером – мы с Джо, Натан и Эйс, Кэролайн и Рене – образовали своего рода шайку. Мы не всегда, не каждый день были вместе, но часто плавали в пруду, играли на траве в «Двадцать вопросов» или смотрели телевизор дома у Натана, а Козлы шатались вокруг, хлопали дверьми или громко и возбужденно болтали по телефону. Ранними вечерами, когда солнце начинало садиться, мы могли пойти в парк играть в бейсбол. Мы всегда делали для Джо какие-то ограничения – «Только левой!», «Закрой глаза!» – потому что иначе все игры были кратки и унизительны. Иногда нам хотелось посмотреть, на что способен Джо, и мы заставляли его выполнять какие-то выдуманные усложненные вещи. Он делал все это играючи, смеясь и всегда исполняя все наши указания. Иногда мы сидели на трибуне и смотрели, как Эйс подает мяч за мячом, а Джо отбивает их высоко и далеко, не спуская с лица ленивой, мечтательной улыбки. Он казался совершенно расслабленным, как будто такие удары по мячу не требовали от него ни малейшего усилия.

– Твой брат будет знаменитым, – как-то сказал мне Натан в своей серьезной, выдержанной манере. – Он уже почти суперзвезда.

Не помню, что я ответила. Возможно, сказала: «Ну конечно», а может, просто пожала плечами. Это казалось настолько очевидным, что не требовало ответа. Джо был суперзвездой. Знал ли он уже тогда, чего от него ожидают? На поле его лицо всегда было мечтательным, а движения естественными, но кто знает, чего ему стоило так играть. Изображать для нас это зрелище.

* * *

В последнюю неделю лета 1983 года Джо с Эйсом поссорились. Это произошло из-за меня, вернее, из-за того, что со мной случилось. Причиной стал, вот уж казалось бы, мой кролик Селеста.

– Вы же живете в том сером доме, да? – как-то спросил меня Эйс.

Мы весь день провели на пруду, и моя кожа уже чесалась от плавания, солнца и снова плавания. Мне было немного скучно, очень хотелось есть, и я думала, что же Рене приготовит на ужин, и успеет ли книга, которую я случайно уронила в воду, высохнуть до вечера, чтобы я смогла ее дочитать. Мне было шесть лет, я была пухлой, розовощекой и вечно с книжкой в руках. Недавно я начала составлять списки слов в черно-белой тетрадке для сочинений, которую Рене брала в школу. Это были не стихи, а просто перечень моих чувств и открытий, вещей, которые я видела, событий, в которых участвовала.

Зеленое, золотое, рыба, вода, солнце, трава, сестры, брат, плавать, свободно, тепло, мягко.

Эйс смотрел на меня с возрастающим интересом.

– В сером доме? – уточнил он.

Я подняла взгляд от своей тетрадки и кивнула.

– И у тебя был ручной кролик?

Я опустила карандаш и закрыла тетрадь.

– Она убежала, – объяснила я, – к своим братьям и сестрам.

Эйс громко заржал. Для пущего эффекта он повалился на спину и схватился руками за живот.

– Убежала, – повторил он. – Да никуда она не убегала. Это я ее забрал.

– Но зачем? – спросила я. Я еще не сердилась, а просто недоумевала.

– Это был такой клевый кролик. Такой. Клевый. – И Эйс облизнул губы с чмокающим звуком.

– Эйс, прекрати! – крикнул Натан. Он плавал неподалеку, прислушиваясь. – Не дразни Фиону.

– Я не дразню! Я говорю, как было! «Эйс, не дразни девочек. Не ври. Будь хорошим мальчиком, как я». – Последнюю фразу он выкрикнул издевательским, тонким голосом.

Натан не ответил. Он просто нырнул в воду.

– Нет же, – сказала я Эйсу. – Ты этого не делал.

– Ну, есть я ее не ел. Это я пошутил. Но я взял ее и отнес туда, где рельсы, на другую сторону холма, и там поиграл с ней. А потом оставил ее там. Ну, на рельсах.

У Эйса на щеках была россыпь коричневых веснушек. Когда он говорил, они, казалось, стали темнее.

– Я попытался привязать ее к рельсу, веревкой за ногу, – говорил он. – Ну, чтобы я мог вернуться за ней и отнести обратно к вашему дому, но, думаю, она куда-то удрала. Когда я вернулся за ней, там был только небольшой клочок меха. Ма-а-аленький кусочек.

Мое лицо загорелось, и к глазам подступили слезы. Я была уверена, что Эйс врет, что он просто хочет, чтобы я расплакалась, и мне не хотелось доставлять ему удовольствия. Но я не могла сдержаться. Я вспомнила Селесту, ее чистую шерстку, ее подергивающийся треугольный носик…

Мягкий, милый, новый, один.

Джо увидел, что я заплакала.

– Что ты ей сделал? – крикнул он Эйсу через лужайку. Голос Джо был резким. Он играл в солитер, перед ним были разложены карты, и полколоды он еще держал в руках.

Я хотела сказать: «Джо, все нормально», но слова не шли. Влажный воздух с трудом входил в мои легкие. И тут Эйс ответил вместо меня. Он повторил все, что рассказал мне про Селесту и рельсы. Пока он говорил, лицо Джо застыло. Я вспомнила, что Джо тоже любил нашего кролика.

– Ты врешь, – сказал он Эйсу.

– Нет, – ответил тот.

Теперь уже все слушали. Рене в тот день осталась дома, чтобы испечь пирог с малиной, которая росла в аллее у нас за домом, но все остальные были здесь – я, Кэролайн, Натан и двое Козлов. На пруду, оставленные без родительского присмотра, мы были в чем-то дикими, но в чем-то, наоборот, более сдержанными. Мы никогда не бранились и не дрались друг с другом. Мы избегали ссор и конфликтов. Только Эйс, казалось, нарочно пытался нарываться. Так он потом и делал всю жизнь.

Эйс был ниже Джо, но толще и тяжелее. Он не занимался спортом и питался, казалось, только банками колы и пончиками из целлофановых упаковок, которые пожирал в три укуса, пачкая губы сахарной пудрой.

– Ну и что ты мне сделаешь? – крикнул Эйс. – Эй, Джо? Большой сильный Джо?

Мы смотрели на Джо: он был очень загорелым, отчего его глаза казались еще голубее, а волосы скорее золотыми, чем русыми. Плавание и лазанье по холму сделало его фигуру еще более мужественной. В этом Джо уже просматривались мускулистые плечи, атлетическая грудь и плоский живот, который он, спустя годы и работая спасателем в бассейне Бексли, будет натирать маслом от загара. Там его вечно окружала толпа старшеклассниц, которые выглядели как взрослые женщины.

Но пока он все еще был мальчишкой. Над его бровью дернулся мускул.

Джо сделал то же, что, как я вспомнила, делала Нони еще до Паузы, до папиной смерти, когда она еще была нашей мамой и выполняла свою задачу, заботясь о нас.

– Если ты не возьмешь эти слова обратно через пять секунд, – сказал он, – ты об этом пожалеешь. – Джо сглотнул, отбросил с глаз челку и начал считать: – Пять. Четыре. Три. Два.

Прежде, чем Джо закончил, Эйс повернулся и побежал. Ноги несли его прочь по берегу, на скользкую поверхность запруды, туда, где вода переливалась через бетонный край, покрытый зелеными водорослями. Он запрыгал на краю.

– Иди, Джо, достань меня!

Джо не пошел на плотину. И никто из нас не пошел. Рене говорила нам, что это слишком опасно, можно упасть, и мы ей верили. Мы все наблюдали, как Эйс скачет то на одной ноге, то на другой, дразня Джо. Ноги Эйса, по которым лилась вода, казались обернутыми серебром.

– Ну давай, Джо! – кричал он. – Эх ты, трусишка!

И тут Эйс поскользнулся. Одна его нога исчезла с другой стороны плотины. Он тяжело упал на колено, которое треснуло с ужасным звуком, перед тем как он соскользнул вниз. На секунду Эйс руками пытался ухватиться за край, но вода лилась ему прямо в лицо с такой силой, что он тут же исчез.

Все это случилось так быстро, что мы едва сумели зафиксировать его исчезновение. Только что Эйс был на плотине, и вот его нет. Горячий воздух был все так же тих и спокоен, все так же слышались звук льющейся воды и жужжание сапфирово-синих стрекоз, порхающих над водой. Казалось, Эйс сейчас вернется, вынырнет обратно, прошедшие секунды повернут вспять и возвратят нас туда, где все началось. Но, конечно, так не могло произойти.

Эйс упал, и никто не произнес ни слова, и тут Джо помчался по тропе в лес, окружающий пруд, и вниз по холму на другую сторону. Я только слышала хруст кустарника у него под ногами. Высота плотины с другой стороны была примерно равна трехэтажному дому. Яма, в которую стекала вода, была темной, каменистой по краям, и никто не знал, какой она глубины. Она плавно переходила в тонкий стремительный поток, мчащийся между густых кустов и высоких ветвистых деревьев. Для нас пруд был концом нашего мира. Позади него, за плотиной, простиралась дикая неизвестность.

Джо кричал, зовя Эйса, и его голос затихал по мере того, как он удалялся в лес. Натан последовал за Джо, и я встала, чтобы присоединиться к ним, но Натан строго велел мне сидеть.

– Мы с Джо справимся, – сказал он. – Девочки остаются здесь.

И он тоже исчез, продираясь сквозь кустарник.

Пять часов спустя после падения Эйса с плотины Джо ввалился в дверь нашего серого дома. Он был потным, грязным, лицо и руки исцарапаны колючками и ветками.

– Эйс в порядке, – сказал он нам.

Джо удалось выловить его из ручья примерно в километре с лишним от пруда. Он наглотался воды и уже захлебывался, когда Джо его обнаружил.

– Так он утонул? – спросила я.

– Не совсем, – ответил Джо. – Он выблевал примерно полпруда, когда я вытащил его. – Джо улыбался, но его лицо было нервным и напряженным.

Эйс подвернул ногу во время падения, его колено было разбито до мяса и распухло, но он смог идти, хотя Джо и Натану пришлось наполовину нести его всю дорогу до его дома. Джо рассказал, что дома была только его мать, женщина, которую никто из нас раньше не видел. Она высокая и худая и совсем не похожа на Эйса. Когда они ввалились в дверь, она сидела на диване в цветочек и курила сигарету. Дом Эйса внутри весь сияет, и Джо боялся что-нибудь задеть или даже ступить на светлый ковер, так что они остались стоять в дверях, поддерживая Эйса.

Мать Эйса выпустила дым из ноздрей, словно дракон, и спросила:

– Что на этот раз?

Джо с Натаном препроводили Эйса на диван и подождали, пока его мать тыкала в разбитую ногу и изучала ее.

– Всего лишь вывих, – объявила она и вручила Эйсу пакет замороженного горошка и пульт от телевизора.

Затем, вытащив из кошелька две хрустящие долларовые бумажки, дала одну Джо, другую – Натану и сказала: «Спасибо, что привели его домой. А теперь бегите». Ну и они пошли.

Прошла неделя, прежде чем мы увидели Эйса снова. Как-то утром он вернулся на пруд, слегка хромая, его левая нога была обмотана грязно-серым бинтом, а шнурки на левом ботинке развязаны. Он сел возле меня на полотенце.

– Мама велела мне еще неделю не плавать, – сказал мне Эйс, вытаскивая из кармана колоду карт, и спросил: – Сыграем?

Скоро стало ясно, что Эйс изменился. Вечный вызов, который он носил, как знамя, исчез. Агрессивность, которая была между ним и Джо, испарилась. Вместо нее зарождалась новая, осторожная дружба. Джо относился к Эйсу с добротой и некоей жалостью, как если бы тот был младше его. Эйс ходил за Джо, глядя на него с чем-то вроде зависти. Я думала, наконец-то Эйс понял, что Джо особенный.

Так продолжалось до конца лета, когда мы вернулись по своим школам и каждый оказался в плену своего класса и расписания. Время от времени, зимой, я мельком видела Эйса с его матерью в окне магазина или проезжающим по городу в синем «БМВ» его отца, длинном и блестящем, как медленно летящая пуля. Рядом с родителями, которые оба были высокими и красивыми, Эйс всегда казался маленьким и каким-то сжавшимся. Потом я поняла, как Эйс каждый божий день вызывал в своих родителях разочарование просто тем, что был неамбициозным, легко отвлекающимся, недалеким. Даже тогда я смогла разглядеть это разочарование – хотя бы в том, что мать никогда не смотрела на своего сына прямо. В том, что отец всегда шел на шаг впереди. Я поняла, что мне жалко Эйса. Я обнаружила, что не могу вспомнить, что Эйс когда-то казался мне угрожающим.

Глава 3

Пауза не могла продолжаться вечно. Мы знали это. Существовали разные опасности. Мы были детьми, все четверо, мы жили одни, без всякой защиты и управления, и, хотя Рене исполняла роль квазиматери, она сгибалась под этой ношей. Невыносимо, записала я позже. Нестерпимо, опасно, рискованно, ненадежно.

В тот год Рене исполнилось тринадцать, она стала высокой, на груди появились круглые выступы, а волосы стали пачкаться и жирниться уже через несколько дней после мытья. От нее исходил мускусный, землистый запах, словно в ней зарождалось нечто новое, раздувающее ее изнутри, как будто она была одержима духами. Мы все смотрели фильм «Полтергейст», и я думала, что у изменений, происходящих с сестрой, есть единственное объяснение – захват существами из иного мира.

Однажды вечером Рене не пришла домой. У нее была тренировка по бегу по пересеченной местности, и после нее она всегда садилась на последний автобус в пять тридцать, но было уже полседьмого и совсем темно, а от нее ни слуху ни духу. Джо, Кэролайн и я сделали на ужин бутерброды с сыром и тихо жевали их на диване, держа тарелки на коленях и глядя на дверь. Джо уже дважды говорил, что надо позвонить в школу, но пока так этого и не сделал.

– А что, если она не вернется? – спросила Кэролайн.

Ей было десять, и она боялась пауков, кухонного измельчителя и звука грррр, который Джо издавал специально, чтобы пугать ее. Ее продолжали мучить кошмары, и это будет длиться вплоть до ее двадцати с лишним лет.

Меня не очень взволновало загадочное отсутствие Рене. Жизнь без Рене была бы попросту невозможна. Она составляла таблицы с нашими уроками, домашними заданиями, расписанием тренировок Джо, занятий флейтой Кэролайн, собственными тренировками и соревнованиями по бегу. Рене заботилась, чтобы мы надевали в школу чистую одежду, чистили зубы, причесывались, успевали на школьный автобус, делали уроки. Рене разжигала огонь в печи, когда он гас. Подделывала подпись Нони на чеках и разрешениях. Готовила спагетти, замороженные бобы и оладьи из растворимой смеси. Мы приучились существовать без матери, но мы не могли бы существовать без Рене.

– Может быть, – сказала Кэролайн, – стоит пойти разбудить Нони?

В тот день мы еще не видели нашей матери. Впрочем, вчера мы тоже ее не видели.

– Нет, – ответил Джо. – Я пойду разыщу Рене.

Я увидела в нем тот же дух решимости и принятия ответственности на себя, что и в тот день, когда Эйс упал с плотины.

– Я тоже хочу пойти, – сказала я.

Джо присел на корточки и поглядел мне в глаза.

– Фиона, я лучше пойду один. Так получится быстрее. А ты нужна тут, чтобы не оставлять Кэролайн одну. Чтобы ей было не страшно.

Я думала, что Кэролайн не согласится с этим, но она только кивнула:

– Да, Фиона, пожалуйста, останься со мной. – Глаза у Кэролайн покраснели, а голос дрожал.

Так что я осталась, а Джо шагнул за дверь и исчез в ночи. Мы с Кэролайн сидели на диване в ожидании. Мы не разговаривали, не включали телевизор; доев бутерброды, мы внимательно прислушивались к звукам, любым звукам, исходящим из комнаты Нони.

Прошло минут сорок пять, может быть, целый час, и наконец дверь распахнулась, и Джо с Рене, запыхавшиеся и возбужденные, ввалились в дом. Меня волной охватило облегчение – я не отдавала себе отчета, что так ждала этого. Кэролайн разрыдалась.

– Что случилось? – спросила я. – Где ты была?

Рене быстро задернула шторы, выключила свет и загнала нас всех на кухню в дальней части дома. Она была сосредоточенной и резкой. На левой щеке у нее был кровоподтек, кожа вздулась и припухла, и внезапно, в первый раз за весь вечер, мне стало страшно.

– Сядьте, – велела Рене, и мы уселись за кухонный стол.

На автобусной остановке стояла машина, рассказала нам Рене, коричневая машина с мужчиной за рулем. Локоть из окна, солнечные очки, хотя уже темнело и солнце почти зашло.

– Детка, – позвал он. – Я тебя видел. Хочешь прокатиться?

От остановки до нашего дома было пятнадцать минут пешком. Рене не хотела кататься, уж точно не с этим человеком, о чем ему и сказала, но он начал медленно ехать за ней вдоль тротуара. Других машин вокруг не было, и Рене стало холодно и очень страшно.

– Я думала, что не смогу бежать достаточно быстро, – сказала она.

И это Рене, которая была прирожденной бегуньей, бедра которой были не толще моей руки, которая скакала по пересеченной местности, выигрывая соревнование за соревнованием, получая медаль за медалью, дитя горной козы и газели. Она никогда в жизни не говорила, что не может выиграть какую-то гонку.

– Я не знала, что делать, – продолжала она. – Я боялась, что он поедет за мной сюда, и я пошла по другой улице, и еще по одной, и тут он остановился прямо позади меня, и я побежала и спряталась во дворе у Хантеров. Помните, там у них есть такая качалка с доской? Я спряталась за доской и сидела там, пока не услышала, как Джо меня зовет.

Джо сказал, что он бегал по округе, увеличивая круги от нашего дома, и звал Рене.

– А что у тебя со щекой? – спросила я. – Кто тебя ударил?

Рене осторожно дотронулась до места ушиба на своей щеке, словно только что обнаружив его.

– Ой… я… хм…

– Она поцарапалась о качели, – объяснил Джо. – Она так быстро бежала, что недостаточно низко нагнулась. И ударилась о доску.

Рене закивала, сначала задумчиво, а потом более энергично.

– Да, так и было, – пробормотала она, снова касаясь лица. – О качели.

Тот человек, который назвал Рене «детка», больше не появился. Это было единичное происшествие, но все его последствия она смогла осознать только гораздо позже. Рене перестала ездить на последнем автобусе и ждала, пока ее тренер закончит все дела и отвезет ее домой. Кошмары Кэролайн удвоились и по частоте, и по силе. Я перестала шататься по округе так привольно, как раньше. Может, все это было и к лучшему – мы стали вести себя с оглядкой, и это было более безопасно, но я помню все это только как холодок по спине, как внезапно вспотевшие ладони. Возникла идея, что кто-то следит за нами. Что мы не в безопасности.

Это происшествие сделало всех нас уязвимыми, хотя каждого по-своему. Для Джо это был страх, что что-то может случиться с нами, его сестрами. А для нас, его сестер, это был страх за себя. Человек мог снова прийти за Рене, мной или Кэролайн, но не за Джо. Только девочки были в опасности пред мужчиной с дурными намерениями. Мужчиной в красной, коричневой или серой машине, в очках или без очков, молодым или старым, белым или черным, неизвестным или давно знакомым.

Этот страх обнажил всю непрочность нашего существования во время Паузы. Трещины стали заметнее, и я видела, как они расширяются. Кэролайн и Джо стали ссориться все чаще. Рене начала плакать без всякой причины, а когда она готовила ужин, у нее дрожали руки. Джо проводил все больше времени с друзьями, особенно с девочками. Он был самым высоким в своем классе, и девочки стали проявлять к нему глубокий, живой интерес, как будто он был плюшевой игрушкой для тисканья. Ким, Эшли, Шэннон, Джули. Я помню их хвостики, скрипящие кеды и коллекции наклеек в альбомах с твердой обложкой и пластиковыми страницами. В школе они подшучивали над Джо и угощали его печеньем и соком из своих завтраков. На бейсбольных тренировках они бегали наполнять его бутылку водой. Они говорили мамам, что их друга Джо нужно свозить в кино, или ему нужен новый пенал, или специальный блокнот для реферата про мамонтов, и не могли бы они помочь? Джо принимал их внимание. Он начал проводить все больше времени с этими девочками, вдали от дома и от меня.

В своей тетрадке я записала слова: пыль, грязно, дует, одна, Джиллиган, холод, остров, телевизор, кораблекрушение.

Вскоре после того, как мужчина погнался за Рене, Джо отвел меня в наш старый желтый дом. Я соединила эти события только после происшествия, и не как причину и следствие, а в виде более расплывчатого конгломерата. Некое ощущение нарастающего беспокойства. Тайный внутренний вихрь, ищущий путь, чтобы вырваться на открытый воздух.

День, в который мы пошли в наш старый район, был прекрасным – солнце, чистый прозрачный воздух, ясное небо, шорох пылающих под ногами листьев. Осень во всей своей красе. В желтом доме жили другие люди, семья, в которой явно были и мальчики, и девочки. Мы с Джо постояли на тротуаре, глядя на велосипеды, мячи, летающие тарелки и обручи, которые валялись на лужайке перед домом.

– Машины нет, – сказал Джо. Он держал меня за руку. – Их, должно быть, нет дома.

– А как же все эти вещи? – спросила я.

Джо пожал плечами:

– Пошли посмотрим.

Он провел меня вокруг к задней двери – по боковой аллее, в обход мусорных баков, налево, через лужайку, сквозь патио, и там была задняя дверь, выкрашенная в белый. Я так хорошо знала эту дверь. При виде ее у меня перехватило дыхание.

– Мы, наверно, можем зайти и посмотреть, как там, – сказал Джо.

– Но, Джо, – запротестовала я, хотя и слабо.

Мне тоже хотелось войти. Мне нравилась идея свободно рассмотреть чужие вещи, покопаться в косметичке их мамы, проверить, играют ли они в «Скрэббл». Может, я найду там дневник, тетрадку вроде той, что веду я, наполненный тайными мыслями другой девочки. При мысли о такой возможности по мне пробежала легкая радостная дрожь.

Я шла за Джо, который распахнул заднюю дверь и покричал: «Привет! Привет!» Мы стояли в кухне, нашей старой кухне, прислушиваясь к тиканью часов и тишине, охватившей дом. Комната казалась точно такой же, отличающейся только какими-то мелочами. Новый круглый стол. Незнакомые фотографии, прилепленные на холодильник. Запах тоже был другим, сильнее, чем мне помнилось, и более химическим.

– Пошли наверх, – сказал Джо.

Мы медленно взобрались по скрипучим ступеням. Я тут же направилась в бывшую свою комнату, но замерла на пороге. В отличие от кухни, эта комната заметно переменилась – кровать, занавески, плюшевые игрушки, все стало другим, и, самое странное, в углу теперь стоял светящийся синим светом и булькающий аквариум. Я не увидела ни настольных игр, ни манящих тетрадей. Я сделала шаг в комнату и замерла, наблюдая за тем, как рыбы мечутся в своем бессмысленном танце. Того же размера, что плотвички в пруду, эти рыбы были яркими, все в пятнах и полосах, и двигались быстрее, но без особой цели. Этим рыбам было нечего делать, некуда плыть. Они были в плену.

– Фиона, – позвал Джо из коридора. – Фиона! Иди сюда!

Я нашла его стоящим там, где была спальня наших родителей. Эта комната тоже стала неузнаваемой, лаковая мебель стояла непривычным образом, а на стене висела большая абстрактная картина.

– Я думал, он будет тут, – сказал Джо.

– Кто? – не поняла я.

– Папа. Мы же ищем папу. Мы за тем и пришли.

– Папа? – Я с трудом могла вспомнить отца. Я редко думала о нем, и то только в связи с Нони и всем, что пришлось ей вынести. – Джо, ты уверен?

– Да, уверен, – сердито прошептал он. – Тихо, тсс. Я знаю, что он придет.

Тоска, прозвучавшая в голосе Джо, разбила застывший воздух на миллион острых осколков и повергла меня в остолбенелое молчание.

И мы стали ждать, замерев посреди комнаты, которая больше не принадлежала нашим родителям. Воздух становился все гуще, стены подступали все ближе. Я слышала тяжелое дыхание Джо и тихое тик-так часов из другой комнаты. Минуты тянулись и скручивались в тугую спираль. Я кусала щеку изнутри и ждала, чтобы Джо перестал ждать. Все это вызывало во мне головокружение и легкую тошноту. Даже тогда я не верила, что мы когда-нибудь снова увидим нашего отца.

Вдруг я внезапно начала хихикать. Тишина, беспокойство, боль в коленях, вся общая ненормальность. Я больше не могла этого вынести.

– Джо-о-о! – Я вытянула вперед руки и зашевелила пальцами. – Смотри, смотри, я привидение. Джо! Смотри!

Я пошла в его сторону с вытянутыми руками и увидела, как по его лицу промелькнули облегчение и тень стыда.

– Да уж, привидение, – фыркнул Джо и рассмеялся. – Здорово я тебя разыграл?

Внизу хлопнула дверь машины, и мы оба вздрогнули. Послышались голоса, затем шаги у парадной двери. Джо схватил меня за руку, и мы вместе сбежали по лестнице и выскочили через заднюю дверь. Запыхавшиеся и напуганные, но при этом смеющиеся, мы пробежали через боковую калитку и соседскую лужайку и вернулись домой в серый дом.

Я никогда никому не рассказывала об этом случае, хотя позже я разглядела в нем указание на конец Паузы. Какие-то вещи стали невыносимыми. Нарастающее давление грозило взрывом. Ответственность Рене, кошмары Кэролайн, Джо с его… Я не знала, как это назвать. Его удача. То, как ему удавалось все и ничего. Как он улыбался, откидывая вихор со лба, и говорил что-то, что всем хотелось услышать, но при этом, казалось, все это было только внешним, вне его самого, лишь ответом на пожелания других, которые что-то от него хотели. Тренера Марти, Нони, команды, друзей, учителей, девочек. И даже нас, сестер.

А чего же хотел сам Джо? Я никогда этого не знала. Только годы спустя, после катастрофы, я поняла, что никогда даже не думала спросить об этом.

* * *

После того случая с Рене кажется особой иронией, что спасение пришло к нам именно от человека в машине. Пауза закончилась потому, что человек в машине притормозил и остановился.

Именно Рене, конечно, следила за тем, чтобы Джо не пропускал ни одной тренировки и ни одной игры. Шел четвертый год тренировок Джо в Малой лиге. Его спортивные успехи были редчайшей орхидеей, о которой мы все неустанно и бережно заботились, постоянно поливая, окучивая и нахваливая. «Передай маме, что у Джо все просто отлично, – говорил Рене тренер Марти. – Скажи, что он такой – один из миллиона».

Дважды в неделю мы, все четверо, отправлялись из дома на игровое поле Бексли. Идти надо было километра два по тихим городским улочкам, а потом еще километра три по открытому быстрому шоссе № 9, четырехполосной дороге, идущей мимо пустых полей, покрытых желтой травой, старых покосившихся заборов, нескольких заброшенных домов и одной заправки с самообслуживанием. Там не было тротуаров, и мы шли по обочине или прямо по траве. Конечно, для проезжающих мимо мы представляли довольно любопытное зрелище – Рене, уверенно и твердо шагающая впереди, Джо в безупречном бейсбольном снаряжении, с битой на плече, я, с развевающимися по ветру спутанными кудряшками, и Кэролайн, плетущаяся позади всех, в длинной юбке, напевающая себе под нос. Вся дорога занимала у нас больше часа.

Однажды утром возле нас притормозила машина, и через открывшееся пассажирское стекло выглянул человек. Это был тренер Марти.

– Что вы тут делаете, дети? – спросил он. – Джо Скиннер, это ты, что ли?

– Мы идем на тренировку, – ответила Рене, не останавливаясь. – Я провожаю Джо на поле.

Машина тренера Марти медленно ехала рядом с нами, пока он обдумывал свой ответ. Он посмотрел, как я жую кусок жевательной резинки, слишком большой для моего рта, и съехал на обочину перед нами.

– Я вас подвезу, – сказал он. – Залезайте.

Рене помедлила. Потом мы хорошо узнаем Марти Роача, но тем утром он был для нас только тренером Джо, забавным дядькой с черными усами, которого мы видели на поле издалека.

– Мы отлично дойдем, – осторожно произнесла Рене. – Мы каждую неделю так ходим.

Был холодный весенний день, вдоль дороги и полей дул ветер, пробираясь под наши тоненькие пальтишки. Мы дрожали, пряча руки в карманы. Порыв ветра забросил длинные волосы Кэролайн ей в лицо.

– Рене, ну пожалуйста, – взмолилась Кэролайн. – Давай поедем с ним? – Под глазами у нее темнели круги. Похоже, ее терпение было на пределе.

Рене посмотрела на дорогу, на Джо, который кивнул, и ответила Марти:

– Хорошо.

Машина Марти пахла мятой и табаком, не сигаретным, а трубочным, древесным запахом табачной крошки, и показалась мне очень уютной, вроде комнаты с камином перед Рождеством. Много позже я буду встречаться с человеком гораздо старше меня, курящим трубку, – это продлится совсем недолго, но в первый раз, когда он вынет и зажжет трубку, я снова окажусь на заднем сиденье этой машины. Большие мясистые руки тренера Марти на руле, белый купол его затылка с темно-коричневыми остатками волос, серые виниловые сиденья, выдвижной подлокотник посередине, который он поднял, чтобы мы все уместились, а из него высыпался какой-то зернистый песок, и он смахнул его прямо на пол тыльной стороной ладони.

– Вот так, – сказал он, когда мы, все четверо, тесно уселись бок о бок на заднее сиденье.

Считается, что в маленьких городках нет никаких секретов, но я думаю, что это неверно. Я уверена, что в Бексли были люди, которые знали о Нони, но предпочитали держать это при себе. Нони была секретом; Нони была тем, что не обсуждалось. В те времена не было опции «отправить всем» в местной рассылке электронной почты. Надо было поднять телефонную трубку и ждать, что человек, с которым ты хочешь поговорить, ответит тебе. Надо было выйти из дома, завести машину, доехать до нового дома Скиннеров, постучать в дверь и надеяться, что Антония Скиннер немедленно не отправит тебя обратно, как она поступила с миссис Липтон, когда та попыталась привезти нам жестянку печенья на самое первое Рождество.

Дети Скиннер ходили в школу. Были сыты. Да, им выдались нелегкие времена, – и, конечно, это все понимали. Но никто не хотел вмешиваться. И мы остались одни.

Один только тренер Марти не оставил нас в покое. После той, первой, поездки прошла неделя, а может, месяц или даже сезон, я точно не помню. Но я помню, как однажды Марти Роач пришел вместе с нами к нам домой.

В тот вечер была бейсбольная игра, матч полуфинала между «Мавериками» и «Орлами» из соседнего городка Милфорд. Джо забил три мяча, не сделав ни одной ошибки, поймал высоко на лету мяч возле шестой лунки, и было прямо заметно, как надежда покидает лица милфордских игроков. Когда игра завершилась, солнце клонилось к закату, озаряя все ярко-розовыми и золотистыми лучами, а воздух насыщен живым теплом. Мои руки были липкими от растаявшего мороженого. Джо в своей пурпурно-зеленой форме казался в этом закатном свете королем, уставшим королем в грязи и блеске.

После игры Марти отвез нас домой. Я помню, как стояла рядом с ним возле входной двери, которая была того же унылого серого цвета, что и весь дом. Занавесь от мух, висевшая на ней, была порвана давным-давно, когда мы с Джо как-то играли в пиратов. Оторванный угол свисал, едва не касаясь пола.

Рене отперла дверь своим ключом и впустила нас, не помедлив ни секунды. Она распахнула эту дверь, словно бы говоря: «Вот. Посмотри и скажи мне, нормально ли это?»

Тренер Марти встал посреди нашей гостиной – бардака из нераспакованных коробок, грязной посуды, игр, полуразрушенных крепостей, раскиданной одежды, остатков печенья, которые я несколько дней назад оставила для потерянного плюшевого медведя, – и окликнул нашу мать.

– Миссис Скиннер? Миссис Скиннер? Антония?

Никакого ответа. И тут Рене закричала:

– Нони! Нони, иди сюда!

Через какое-то время мы услышали скрип шагов по полу. В конце коридора возникла Нони в своем грязном халате, со спутанными длинными волосами, и в эту минуту мы увидели ее другими глазами. Ее лицо было нездорово бледным, ноги босыми. Я заметила, что от немытых полов, грязной посуды, сырых полотенец и пыльных углов в доме пахнет затхлым. То, что мы раньше воспринимали как отдых, просто отдых Нони, сейчас показалось мне совершенно ужасным.

Наша мать взглянула на Марти и сказала: «О! Привет».

* * *

Вскоре после этого из Кливленда приехала наша тетя Клаудия. Это была бездетная сестра нашего отца, намного старше его, и мы раньше видели ее только однажды, на похоронах. У нее были туго закрученные седые волосы, лежащие на голове, как купальная шапочка, и длинное лошадиное лицо. Клаудия привезла с собой один розовый чемодан и атмосферу жесткой уверенности. Наша мать исчезла из дому; наша мать вернулась; дом стал чистым; мы стали чистыми. Наша мать снова уехала из дому, на сей раз на ней был строгий синий костюм, а губы накрашены ярко-красной губной помадой. Клаудия сказала нам, что Нони ищет работу и что давно пора бы.

– Вам надо привыкать, – сказала Клаудия, пока мы смотрели Нони вслед. – Слишком много валяться без дела никому еще не пошло на пользу. Запомните это. Лучшее средство от тоски – быть чем-то занятым. Это просто, но это так.

Сама тетя Клаудия была живым воплощением этой мудрости. Она была наименее печальным и самым занятым человеком, которого я встречала. Она сновала по дому с тряпкой и пшикалкой, как птица, ищущая раскрытое окно, и все, чего она касалась, становилось чистым, аккуратным, сияющим. У себя дома тетя Клаудия работала кассиром в банке в Северном Ройалтоне, Огайо, в пригороде Кливленда. Она рассказывала нам о сложностях своей работы, о тайнах, скрытых в банковских сейфах, где люди могут хранить самые странные вещи.

– Как-то один человек пришел и арендовал сейф для пары туфель, пары женских туфель, – рассказывала она. – Ну вот зачем кому-то такое делать?

Четыре недели кряду тетя Клаудия готовила нам большие сытные обеды, которые мы поедали, пока у нас не распирало желудок; она крутила в стиральной и сушильной машинах кучу за кучей грязного белья; она читала вслух книжки, которые мы читали раньше, но мы все равно слушали; она купила нам краски, и мы прилежно раскрашивали деревья и зверей, хотя были уже слишком большими для раскрасок.

Я записала: мускул, густой, ясный, теплый, скрипящий, мыло, подливка, мясо, сыт.

А больше всего мы любили, когда Клаудия рассказывала нам истории про папу, когда он был маленьким. Как он ужасно боялся муравьев, что любил есть больше всего (тефтели), про операцию, когда ему было десять лет и он сломал сустав большого пальца правой руки (она называла его «спусковой палец»). Когда она припоминала все это, ее глаза начинали блестеть, и она промокала их бумажной салфеткой, которую вытаскивала из маленького пакетика, который повсюду носила с собой.

Как-то за обедом тетя Клаудия вдруг заявила:

– Джо, как же ты похож на отца. – Она помолчала и высморкалась в салфетку. – Ты теперь единственный мужчина в семье. Не забывай об этом.

Мы как-то никогда раньше не воспринимали слово мужчина по отношению к Джо. Когда Клаудия сказала это, мы все повернулись к нему. Мы ели розовые отварные сосиски с белыми булками, которые исчезали в наших ртах, как конфетки. Нони была на очередном собеседовании.

Джо внезапно показался нам другим. Он тоже почувствовал это. Он расправил плечи и выпятил грудь. «Теперь я мужчина в семье», – повторил он, и я хихикнула, потому что это показалось мне нелепым и странным. Джо было десять лет. Мужчина.

Хотя мы грелись во внимании Клаудии и с интересом слушали ее рассказы, внутренне мы оставались начеку. За месяц, что она провела с нами, мы получали столько информации, питания и внимания, что практически не разговаривали. Мы делали все, что она говорила. Мы не ссорились, не огрызались и не устраивали беспорядка, потому что были слишком ошеломлены ее мощным, умелым присутствием. Но втайне каждый из нас задумывался: что же будет, когда тетя Клаудия уедет?

В последний вечер тетя Клаудия повела всех нас в Международный дом оладий. Мы праздновали, что Нони получила работу секретаря в зубной клинике доктора Харта на другом конце города. Доктор Харт, давний конкурент отца, как раз искал кого-то вроде нашей матери, кто знал бы все тонкости дела, владел зубоврачебным словарем и понимал сложности жизни дантиста.

Нони коротко постриглась, оставив лишь небольшие крылышки по краям, как Билли Джин Кинг[4], и я была потрясена, увидев ее впервые без массы темных волос. За оладьями с черникой она то и дело подымала руку к шее и проводила пальцем там, где линия волос касалась кожи.

– Клаудия, спасибо, что ты так хорошо позаботилась о нас, – сказала Нони, приподымая стакан апельсинового сока.

Мы все чокнулись и крикнули: «Ура!»

– Да не за что, – ответила Клаудия. – Жаль только, что я не приехала раньше. Я не хотела мешать тебе, Антония. Правда.

Нони только кивнула.

– Но я не знала, что твои родители умерли. И у тебя нет братьев и сестер. Я не понимала, что ты совсем одна, Антония. Я правда не понимала.

– Ничего. Мы теперь в порядке. Да, дети? – И Нони оглядела всех нас за столом.

Наши пальцы были липкими от кленового сиропа, зубы и внутренности сводило от съеденного сахара. Мы уничтожили гору оладий, но наши желудки все еще казались пустыми. Были ли мы в порядке? Да. Один за другим мы посмотрели на Нони и кивнули. Даже Рене кивнула.

– Да, – сказали мы. – Мы все в порядке.

– Хорошо, – сказала Нони. – Хорошо. – И улыбнулась нешироко, но уверенно.

Так это и произошло – мы простили нашу мать. Мы простили Нони не потому, что у нас больше никого не было, хотя это так и было, но потому, что она была нашей общей. Она принадлежала нам всем четверым, и, если бы один из нас не простил, это значило бы, что остальные тоже не могут, а никто из нас не хотел брать на себя бремя такого решения. Никто не мог снова отнять Нони у остальных.

* * *

После отъезда тети Клаудии Нони вернулась в мир даже с какой-то яростью. Она стала называть себя феминисткой и призывать нас, своих дочерей, тоже быть феминистками. Она покупала книги Глории Стайнем и Жермен Грир, которые читала нам вслух за ужином. Шел 1984 год.

– Лучше поздно, чем никогда, – говорила Нони.

Мамы только очень немногих моих друзей работали. Одна была профессором в Университете Коннектикута и носила полукруглые очки на лиловой цепочке вокруг шеи. Другая была семейным адвокатом, у нее в Бексли был офис, в окне которого висела табличка с ее именем, написанным золотыми буквами. Но у большинства мамы оставались дома, следили за детьми, возили их в кино и суетились на кухне, гремя кастрюлями и намазывая арахисовым маслом соленые крекеры, чтобы угостить после школы. Когда отец был жив, Нони тоже была такой матерью. Но, начав работать у доктора Харта, Нони изменилась. Она рассказывала нам про свой день в клинике, про пациентов и про сложные зубоврачебные процедуры, про новую систему хранения записей и про аварию прямо у дверей клиники, из-за которой улицу перекрыли на несколько часов. Из этих историй на нас проглядывала Нони, наслаждающаяся жизнью без нас. Жизнью, полной драм и интриг, такой далекой от тишины серого дома и нас, ее детей.

В третьем классе я наизусть прочла на уроке стихотворение Сильвии Плат «Соискатель», что страшно смутило бедную мисс Аделаиду, нашу учительницу. («Живая кукла, как ни погляди / она готовит, шьет и говорит».) В четвертом классе я нарядилась на Хеллоуин Глорией Стайнем и провела весь вечер, объясняя смысл моих расклешенных брюк и водолазки. В пятом классе Нони вызвалась помогать на уроке здоровья в нашем классе, и я расхаживала по классу, раздавая тампоны и прокладки в бордовых пластиковых упаковках.

Нони говорила нам, как сожалеет о Паузе. Она хотела как-то восполнить нам все эти утраченные дни своего отдыха. Пропущенные матчи по бейсболу, родительские собрания, концерты Кэролайн и соревнования Рене по бегу, ужины, укладывания спать и любовь.

– Мне так жаль, – говорила она. – Ужасно, ужасно жаль. Я должна была обратиться за помощью. Слава богу, что не случилось ничего ужасного.

Мы переглядывались и ничего не говорили про пруд, про случай с Эйсом или про человека, который преследовал Рене на автобусной остановке. По сути, мы ничего не рассказывали Нони про Паузу. Мы без слов договорились, что лучше оставить эти события в тайне. Мы смотрели на это, как на способ избежать наказаний, но также и как на способ защитить Нони. Мы считали, что ей нужны забота и укрытие, и мы не должны подвергать ее лишним переживаниям. Наша мать была пламенным горнилом, дикой, но прирученной собакой-спасателем.

Сама Нони теперь рассматривала свою прежнюю жизнь и замужество как сказку-предупреждение, а время своего парализующего горя – как цену, которую мы все заплатили за ее глупость. В этой сказке наш отец возникал, как рьяный, но бестолковый принц, который увлек прекрасную принцессу жить-поживать в замок, полный фальшивых стен и зеркальных ловушек. Когда же принц внезапно исчез, оказалось, что замок – всего лишь картонная коробка и нет ни кареты, ни лакеев, только тыква и плачущие мыши. Ужас от всего этого поверг принцессу в глубокий сон до тех пор, пока фея-крестная – а вовсе не другой принц, ничего подобного – не пробудила ее. И что же увидела принцесса, проснувшись? Что приветствовало ее на выходе из стеклянной комнаты? Конечно же, мыши. Они карабкались по развалинам замка, напоминая ей о том, что она сможет построить его заново – сама.

Глава 4

Шел 1989 год. Президентом был Джордж Буш-первый. Весь предыдущий месяц мы смотрели по телевизору, как юноши и девушки с допотопными прическами и в странной одежде рушили Берлинскую стену кувалдами. В воздухе витало ощущение больших перемен и уменьшившейся угрозы. Стоял прекрасный теплый июньский вечер, мы ужинали в гостиной, перед открытой дверью. Мотыльки, летящие на свет, бились о занавеску. Ночной воздух пах сыростью и асфальтом.

– Я не хочу, девочки, чтобы вы повторили мои ошибки, – говорила Нони. – Да, я любила вашего отца, но вы не должны рассчитывать на мужчину. У вас должны быть собственные деньги. Собственное направление в жизни.

Мы уже привыкли к этой теме. Мы все кивали. Мы ели свиные отбивные с вареной брокколи, недоваренные зернышки риса застревали между зубами. У Джо сегодня была игра, и он все еще был в своей форме, испачканной спереди. Это случилось, когда он растянулся перед седьмой лункой. На подбородке тоже виднелась капелька грязи.

Когда Нони рассуждала о феминизме, Джо в основном молчал, сидя с широко раскрытыми, любопытными глазами. Он боялся задать неверный вопрос, который бы вызвал у матери раздражение, и чувствовал – правильно, – что эти рассуждения были не для него. Они предназначались нам, девочкам. Нони считала, что этот мир гораздо жестче относится к женщинам, чем к мужчинам, особенно к женщинам без мужчины, а ты можешь стать такой в мгновение ока. Нони хотела, чтобы мы были готовы к жизни. Путь Джо будет гладким, вымощенным желаниями всех тех, кто им восхищался и хотел, чтобы он преуспел.

Мы с Рене внимательно слушали материнские наставления и сегодня, и всегда. Мы кивали и применяли слова типа патриархат, привилегия и гендер. Вскоре после окончания Паузы Рене объявила, что хочет стать врачом, и на это теперь были направлены все ее усилия. Продвинутые курсы химии, биологии и алгебры; работа на полставки в лаборатории в Нью-Хейвене; капитан команды Бексли по бегу.

Лишь шестнадцатилетняя Кэролайн зевала, рассматривала свои ногти или, иногда, пыталась оспаривать заявления Нони.

– А что, если мы хотим выйти замуж? – спросила Кэролайн сегодня. – Что, если мы хотим других людей?

Длинные волосы Кэролайн ниспадали ей на спину, отсвечивая светлым блеском из «Солнца во флаконе», которым она пользовалась каждое утро, когда сушила их феном. Мы знали, что она думает про Натана Даффи и Козлов, которые теперь называли Кэролайн почетным Даффи. По утрам Натан проезжал мимо нашего дома на велосипеде, оставляя на верхней ступеньке незатейливые подарочки: серебристую упаковку пыльных леденцов, шелковистый коричневый каштан размером с детский кулак, одинокую розовую пушистую гвоздику.

Нони ответила на вопрос Кэролайн в общем смысле. Даже если она и знала, что подарочки под дверью предназначались Кэролайн, она не считала, что они имеют хоть какое-то значение.

– Ради бога. Пусть будут другие люди, – сказала Нони. – Но помни, что они могут бросить тебя – пуф! В одно мгновение. Раз – и нету. Просто будь к этому готова.

Такой ответ не понравился Кэролайн. Она поежилась, заерзала на стуле, быстро заморгала, а ее лицо покраснело. Казалось, она сейчас заплачет.

– Кэролайн, – обратилась к дочери Нони, смягчая голос. – Извини. Я не хотела тебя пугать, правда. Нет. Я только хотела предупредить тебя. Чтобы тебе не пришлось страдать. Чтобы тебе было проще, лучше, чем пришлось мне. – Она взяла Кэролайн за руку.

Мы доели отбивные; у каждого на тарелке осталась обгрызенная полукруглая кость.

Мне хотелось верить, что нам не придется страдать, как Нони, но ее уроки было трудно внедрить в контекст нашей текущей жизни. Сама Нони начисто отказалась от мужчин и свиданий. Ей было проще и лучше одной. Мы же каждую субботу смотрели сериал «Лодка любви», замирая от смеси смущения и удовольствия, когда в каждом новом кадре привлекательные пассажиры флиртовали, целовались и разбивались на пары во время своего тропического круиза. Будет ли так и с нами? Кэролайн казалась мне чистейшим примером истинной любви – Натан истинно и верно поклонялся ей. Но даже их отношения зависели от родительских причуд и отсутствия снега, который зимой делал крышу слишком опасной для того, чтобы Кэролайн пробиралась по ней и спускалась к ожидающему в машине Натану.

Кэролайн, еще всхлипывая, обернулась к Нони.

– Можно, я попрошу о чем-то? – тихо спросила она.

– Конечно, – ответила Нони.

– Я подумала, можно, пожалуйста, чтобы отбой у меня был хоть немного позже. Только по субботам. Или по пятницам. Один день в неделю. – Глаза Кэролайн, еще мокрые от слез, блестели. – Ну пожалуйста? – взмолилась она.

Я практически считала Натана одним из нас, Скиннеров. Он любил тайную камышовую зелень пруда; он знал про Паузу. Я видела, как он рос, так же, как видела Джо, со всеми внезапными скачками роста и грубыми, похожими на камуфляж пятнами проросшей вдруг на щеках и шее бороды. Но Нони ничего об этом не знала. Для нее Натан представлял тот же риск и опасность, что и бродячий пес, приведенный домой из парка. Укусит ли он? Долго ли он тут останется? Как он ни старался понравиться ей, она продолжала смотреть на него с подозрением.

– Я собираюсь изучать биологию, – сказал он как-то Нони. – Стать профессором в университете. Меня особенно интересуют амфибии, в основном лягушки. Они исчезают. Лягушек надо спасать.

Этот интерес проснулся в Натане на нашем пруду. Лягушки-быки, поющие баритоном, и более мелкие, зеленые, как молодые листья. Плюхающий звук, с которым они прыгали в воду. Выпученные глаза без века, блестящие, как желе.

Но Нони не интересовали ни лягушки, ни сам Натан. Она установила для Кэролайн, Рене и меня строжайшее время отбоя – 23:00, хотя было ясно, что ни я, ни Рене в этом не нуждались. Мне было двенадцать лет, я была в шестом классе, и мне некуда было ходить по вечерам, чтобы делать что-то особенное. Моим самым вызывающим поступком было пробраться в кино без билета с подружкой Вайолет и слопать там слишком много попкорна.

Рене занималась по ночам органической химией и выбирала между различными медшколами. После одной скоротечной романтической неудачи в прошлом году со старшеклассником из команды борцов, Бреттом Свенсоном, Рене полностью игнорировала всех мальчишек. Она говорила, что слишком занята и ей не до того. Так что отбой Нони она восприняла, только пожав плечами.

Тем весенним вечером, когда мы все вместе сидели за столом, Нони наклонила голову набок и прищурилась, раздумывая над просьбой Кэролайн о более позднем отбое.

– Нет, – сказала она. – Мы уже обсуждали это, Кэролайн. Отбой введен не просто так. Я хочу, чтобы ты была дома.

– А как насчет Джо? – спросила Кэролайн.

Джо и вправду с легкостью скользил поверх всех дисциплинарных запретов Нони. Ему разрешалось ходить на вечеринки и на любые свидания, чем он и пользовался. И – что было особенно обидно Кэролайн – оставался там допоздна сколько угодно. К старшим классам Джо стал почти двухметровым центровым игроком с ловкостью и шармом Вилли Мейса и добродушной ухмылкой и слегка сонным взглядом Джо Ди Маджо. Девочки вешались на него, а мальчики таскались за ним по коридорам и приглашали на тусовки. Учителя многое спускали Джо, даже не отдавая себе в этом отчета. Джо Скиннер с его веснушками, мягкой раскачивающейся походкой, легкой хрипотцой в голосе, высокое золотое обещание. Родители привычно поздравляли Нони, понимая, что просто даже иметь такого сына, как Джо, – быть источником ДНК, произведших такого мальчика, – уже само по себе достойно поздравлений.

Нони сказала, что Джо отбой не нужен. Он и так всегда вставал засветло, чтобы успеть на тренировку. Он терпеть не мог алкоголь. Ненавидел его вкус, ненавидел то, каким от него становится – неловким, спотыкающимся, расфокусированным. А если учесть, что он, будучи единственным трезвым среди кучи поддатых старшеклассников, всегда потом развозил их по домам, то от него, можно сказать, была еще и общественная польза. Как Нони могла подвергать риску другие жизни только для того, чтобы настоять на своем?

– Но Джо даже младше меня! – возопила Кэролайн.

Нони вздохнула.

– Послушай, если Джо нужно на час больше времени, чтобы уберечь чьего-то сына от того, чтобы сесть пьяным за руль и убиться по дороге, – я готова разрешать ему это и впредь, Кэролайн.

Мы все молчали. Мы и раньше не раз видели этот спектакль и всегда с тем же результатом. Сейчас, предсказуемо, как Рождество, Кэролайн выскочит из-за стола, выбежит в коридор и захлопнет за собой дверь так, что затрясутся все стены.

Но в этот раз она так не сделала.

– У тебя есть любимчики, – обвиняюще заявила Кэролайн. – Ты позволяешь Джо делать все, что угодно, а потом вымещаешь на нас.

Я резко вдохнула. Рене смотрела в стол. Джо закрыл глаза, как будто таким образом он мог исключить себя из конфликта, просто отказываясь признавать, что он разгорелся.

– Это не так, – ответила Нони.

– Нет, так. – У Кэролайн покраснели щеки. Голос взлетел, словно она кинулась с обрыва в реку. – Мы все должны таскаться на каждую чертову игру. Тебе наплевать, какие оценки он получает. Ему можно гулять допоздна, а он спит там с девчонками, которые старше его. Ты знаешь об этом? Джанин Бобкин, Кристи из Хэмден Хай. Эта студентка по обмену из Италии. А ведь ему только пятнадцать!

– С тобой, Кэролайн Скиннер, могут случиться гораздо худшие вещи, если ты будешь гулять допоздна. – Нони произнесла это очень тихо, и именно мягкость ее голоса заставила нас прислушаться изо всех сил.

Кэролайн отшвырнула свой стул и вскочила, сверкая глазами. До того момента я всегда считала Кэролайн очень тихой, из тех, кто хнычет, а не кричит, и вышивает на коленке дружеские браслетики. Но она стояла, разъяренная несправедливостью, обрушивая всю силу своей ярости на Нони, которую мы обычно старались всячески ограждать от любого эмоционального напряжения. Теперь, спустя шесть лет после Паузы, подобные предосторожности, возможно, были больше не нужны, но они уже вошли в привычку.

– Я… Я… – заикалась Кэролайн. Решимость, так ярко выраженная на ее лице, не находила пути к ее рту. Мы наблюдали, как сестра борется в поиске нужных слов. – Я… Я… Я тебя ненавижу! – выкрикнула Кэролайн Нони, а потом разрыдалась и убежала в свою комнату.

Повисла опасная, болезненная тишина. Я искоса поглядела на Нони, пытаясь уловить ее настроение. Но Нони спокойно прихлебывала вино и жевала отбивную. Наша мать, в ее комбинации твердых принципов, воспитательных указаний и дистанции, никогда не была понятна нам до конца. Кэролайн же, напротив, была душой нараспашку. Мать учила нас, как защищаться от возможного вреда, но никогда не объясняла, ради чего все же стоит рискнуть.

Джо заговорил первым. Он открыл глаза и спросил:

– Может, мне надо извиниться? Мне кажется, это я виноват.

– Нет, тебе не за что извиняться, – в своей прямой манере ответила Нони. – Просто дай ей немного времени.

Она допила вино, отнесла на кухню свою тарелку и пошла в комнату Кэролайн. Я слышала, как она стучит в дверь и ее терпеливые слова: «Кэролайн, пожалуйста, открой. Каро?»

Рене стала убирать со стола. Я помогала ей, пока все тарелки были поставлены в посудомойку, стол вытерт начисто, а Рене уселась над своей тетрадкой по алгебре, размечая что-то на ее страницах ярко-желтым маркером толщиной с сигару. В комнате все еще пахло мясом и паром. Дверь уже была закрыта, дом закупорен и зашторен от подступающей ночи. Нони наконец получила доступ в комнату Кэролайн. Я слышала доносящиеся оттуда приглушенные сдавленные всхлипывания и краткие сердитые вскрики.

Джо заявил, что сделал уроки в автобусе, и стоял теперь в холле, прижимая к уху телефонную трубку. Я отправилась в кухню, чтобы еще чего-нибудь съесть. Со времени Паузы я постоянно ощущала голод. Неважно, сколько чего я съела днем, к вечеру я всегда ощущала пустоту в животе. Когда я шла мимо Джо в коридоре, он зажал рукой микрофон трубки и спросил меня:

– Сыграем в морской бой?

Из трубки доносились отзвуки женского голоса и хихиканье.

Я пожала плечами:

– Конечно.

Я разложила игру прямо тут же, на полу в коридоре, и мы начали, усевшись друг против друга по-турецки. Я ела бутерброд с колбасой. Джо, не прекращая телефонного разговора, выпил пару стаканов молока. Беседе он уделял лишь крохи внимания. «Д девять». «Ф десять». «А три». Называя координаты, он всякий раз зажимал рукой микрофон.

– Ты потопила мой крейсер, – сказал он мне.

– Йу-ху-у! – завопила я.

Нахмурившись, Джо сказал девушке, что ему надо идти. С лругого конца линии раздались женские протесты. Я слышала сам тон – упрашивающий, жеманный, но не могла разобрать слов: «Ну, Джо-о». Я сделала большие глаза и покрутила пальцем у виска. «Ду-ура, – показала я Джо. – Вечно ты со своими дурацкими девчонками». Тогда же я поклялась никогда не быть вот такой, слабовольной и развязной, часами болтающей с мальчиком, который только делает вид, что слушает.

Джо поймал мой взгляд.

– Холли, – сказал он в трубку, но она продолжала его перебивать.

– Мне…

– Послушай…

– Погоди…

И тут он вдруг просто повесил трубку.

– Твой ход, – сказала я.

И мы продолжили игру. Джо дергал коленкой, стучал по полу указательным пальцем, морщился и хмурился. В то время какая-то часть тела Джо всегда была в движении. Нога, палец, наклонить шею, покрутить плечами. Он все еще продолжал расти, кости удлинялись, кожа растягивалась, все его существо рвалось вперед, в яркую неизвестность. Жизнелюбие Джо неудержимо выплескивалось из него. Я все время это ощущала.

– Фиона, – сказал он, убирая детали игры.

Он выиграл, но очень ненамного.

– Что?

– Я рад, что ты – моя младшая сестренка.

– Не то чтобы у меня был выбор, – фыркнула я. Но я почувствовала, как мое сердце, большое, горячее, расправляется морской звездой в груди, словно многорукое существо, наконец нашедшее свое сокровище. – Нони в любом случае не согласилась бы обменять меня.

– Тоже верно, – ответил Джо, улыбаясь мне в ответ. Над его верхней губой, застряв в светлых волосках, еще оставались небольшие молочные усы. Он был такой прекрасный, наевшийся и усталый.

* * *

И вдруг, в мгновение ока, оказалось, что под перестук множества браслетов Кэролайн, скрип беговых кроссовок Рене, забавный хриплый хохоток Джо все мои сестры и брат уезжают из дома.

Холодно, одиноко, одна, вместе, мама, брат, сестра, сестра, другие…

Картинка перед глазами: конец новоанглийского лета, влажный, душный день, лужайка, густая и ровная стараниями Нони. День, который мы должны были бы провести у пруда. Но идет 1992 год, и восемнадцатилетний Джо таскает в «Вольво»-пикап Нони чемоданы и пластиковые коробки, старую микроволновку, три бейсбольные биты и две картонные фигуры Билла и Теда в человеческий рост.

– Тебе правда так вот нужны эти картонные уродцы? – спросила Нони, щурясь на солнце.

В кустах на высокой ноте верещала цикада, этот постоянно, циклично повторяющийся звук, такой пронзительный, что ты не замечаешь его до тех пор, пока не перестаешь замечать все остальное, и в этот самый момент он начинает стихать.

– Да, – важно ответил Джо. Потный, в голубых нейлоновых шортах и лилово-зеленой майке «Маверика». – Они мне нужны. Я почти уверен, что они были в том списке. Книжки, тетрадки, Билл и Тед.

– Ладно, ладно, – сказала Нони. – Бери Билла и Теда. Но не вали на меня, когда твои соседи по комнате не захотят с тобой жить. – Подмигнув Джо, она засунула картонную фигуру в багажник.

Все утро Нони носилась по дому, как возбужденный ретривер. Олден-колледж! Наша мать выиграла в родительской лотерее: это была не Лига плюща, но очень близко, и с полным финансовым покрытием. С учетом более чем средних оценок Джо никто не думал, что он может попасть в колледж уровня Олден, но тренер Марти знал местного бейсбольного тренера. А команде Олдена нужен был новый центровой игрок, и им стал Джо Скиннер.

– Джо, не забирай Билла, – крикнула я со своего места на лужайке. – Я его люблю!

Первый час сборов я, как могла, помогала, но терпимая утренняя температура так быстро сменилась тяжкой, густой жарой, что я объявила, что переутомилась, и отыскала себе местечко в тени.

– Хватит тебе и Теда. Бери Теда, а Билла оставь.

Мой детский жирок так никуда и не делся, как мы все (ну или по крайней мере я) рассчитывали. Тем летом мне исполнилось пятнадцать, и я была опасно пухлой от пубертата, кока-колы, сахарных пончиков и общего отвращения к физическим нагрузкам. Три долгих летних месяца я слонялась по дому, читая чересчур возбуждающего Апдайка и занимаясь липкой, бессмысленной работой в гамбургерной в Бексли, где мне платили восемь долларов в час за то, что я нарезала помидоры и лук и снимала с гриля булочки до того, как они подгорят. Я ощущала постоянное утомление от самой необходимости как-то проволочь свой организм сквозь каждый следующий день. У меня болели колени, ныла спина, воняли пальцы, и все друзья раздражали меня. Мне не хотелось становиться старше; я и так была уже достаточно старой.

Я начала плести венок из одуванчиков, когда во двор въехал старый «Фольксваген» Натана Даффи. С треском открылась пассажирская дверца, и оттуда выскочила Кэролайн в коротком цветастом платье. Белокурые, до пояса, волосы, развевались у нее за спиной, как плащ.

– Ой, я так рада, что вы еще не уехали! – крикнула Кэролайн Джо. – Я боялась, что не успею попрощаться. – Она оглядела лужайку. – А где Рене?

Я показала: Рене сидела на бампере взятого напрокат фургона, в который она еще вчера упаковала все, что понадобится ей на первый год обучения в медицинской школе Бостонского университета. Ее тонкие руки и ноги в микрошортах для бега слегка блестели от пота. Руки скрещены на животе, длинные русые волосы затянуты в хвост, который слегка подрагивает в такт, когда она притопывает ногой. Рене, воплощение нетерпения.

– Да нам еще целый час до выезда, – сказала Рене Кэролайн, взглянула на часы, после чего выразительно посмотрела на Джо. – Как минимум.

Джо ухмыльнулся в ответ. «Присматривай за братом», – сказала Нони, когда стало ясно, что они оба отправляются учиться в Бостон. И Рене ответила: «Ну а когда я не?..»

Натан подошел и уселся рядом со мной на траву, сказав:

– Привет, Фиона.

– Рене, брать зимние ботинки сейчас или подождать, когда мы приедем на Благодарение? – прокричал через лужайку Джо.

– Бери, – ответила Рене, рассматривая заусенец. – До приезда домой может пойти снег.

Приезд домой. Они все уезжали. За какие-то две недели я расставалась с Джо, уезжавшим в колледж, Рене – в медицинскую школу и Кэролайн – в Лексингтон, Кентукки. Этой весной Натан досрочно окончил университет Коннектикута и поступил в аспирантуру по биологии. Кэролайн решила перевестись в другой университет. Хотя были вопросы, какие курсы и как ей засчитают, тот факт, что она уезжает с Натаном, не обсуждался.

Мы с Нони оставались в сером доме вдвоем.

– Я буду скучать, Фи, – сказал Джо. Со вздохом он плюхнулся рядом со мной на лужайку и прикрыл глаза рукой. – Сильно.

– И я, – ответила я.

– Да ты будешь рада, что мы свалили. Ну правда же. Никакого шума. Никаких жутких девчонок. – Последнее он громко сказал в сторону Рене, но она проигнорировала его, если не считать быстрого мелькания среднего пальца.

– И пердежа, – добавила Кэролайн, выразительно глядя на Джо. – Она легла и пристроила голову Натану на колени. – В доме будет гораздо меньше вони.

– Хм… Кэролайн, – заметил Джо. – Может, ты не замечала, но наша мамочка может выделять газ, как боксер. Да, Нони?

– Что? Джо? – Нони вышла из дому, неся очередную коробку. – Джо, что ты там валяешься? Почему все разлеглись на траве? Мы что, закончили собираться?

– У меня перерыв, – ответил Джо. – Фионе грустно.

– Мне не грустно, – быстро сказала я.

Это, конечно, было вранье, но я противилась мысли, что меня так легко разгадать. Правда же была в том, что я не хотела, чтобы это наше валяние на траве закончилось. Я хотела, чтобы этот несчастный, жаркий день длился вечно. Я хотела, чтобы Джо был рядом со мной, а Рене с Кэролайн поблизости. Чтобы до всех можно было бы дотянуться.

– Нони, – позвал Джо, не меняя позы. – Я хочу, чтобы ты знала, – я собираюсь бывать дома часто, так что не забывай покупать газировку и вот те чипсы «Лейс» со сметаной и луком, а не гадость «Принглс», и еще «Эм-эн-Эмс» со вкусом арахиса, и мороженое с мятой и шоколадом – любой марки, только чтобы зеленое.

Нони стояла над ним, уперев руки в бока.

– Ты запишешь? – спросил он. – Или так запомнишь?

– Именно это я и делаю. А теперь, может, ты встанешь и поможешь мне закончить?

– Фионе я нужнее, – сказал Джо, но приподнялся ровно настолько, чтобы обхватить меня руками и чмокнуть в щеку. А потом он вскочил и снова побежал в дом.

– Бе. – Я вытерла с лица слюни Джо.

Натан улыбнулся, но его лицо было напряженным и отсутствующим.

– Каро, – позвал он Кэролайн. Она сидела с закрытыми глазами. – Сейчас? – спросил он.

– Ой, я не знаю, – ответила она, не открывая глаз.

– Что сейчас? – спросила я. Я услышала в голосе Натана легкую дрожь, безошибочный возбужденный трепет.

– Думаю, надо позвать твою маму, – сказал Натан.

Кэролайн распахнула глаза.

Вскоре мы все стояли тесным кружком в тени высоченной акации, на которую я никогда не могла взобраться, и смотрели на Кэролайн и Натана.

– Кэролайн, в чем дело? – спросила Нони.

Натан взглянул на Кэролайн, которая улыбнулась и кивнула. Натан откашлялся, но заговорила Кэролайн.

– Мы поженились! – воскликнула она и захлопала в ладоши, как ребенок.

Эти слова упали среди нас, как в облако, и на секунду все замерли, оторопев и потеряв дар речи. На другой стороне улицы кричала ворона. Где-то вдали с жужжанием включилась газонокосилка. Кэролайн было девятнадцать.

– Ох, Кэролайн, – выдохнула Нони хрипло, с посеревшим лицом.

– Мы сделали это еще на прошлой неделе, в окружном суде, – сказала Кэролайн, не обращая внимания на Нони. – Вот кольцо. – Она протянула руку, и да, там было кольцо, тоненькая серебряная полоска с таким крошечным камнем, что он казался буквально щербинкой на металле.

– А я-то думала, что буду последней, – сказала Нони.

– Последней в чем? – спросила Кэролайн.

– Последней, кто… Кто принимает такие решения. Ради мужчин.

Кэролайн не ответила. Натан переминался, явно ощущая неловкость. Мы все ждали, как наша мать воспримет новость о замужестве Кэролайн. Она покачала головой и посмотрела на небо, которое было низким, тяжелым и совершенно безоблачным. Мне казалось, она может начать кричать или плакать, и на секунду мы, все четверо, застыли, готовые принять это, в той отчужденной, отстраненной готовности, с которой мы всегда были и будем готовы снова потерять нашу мать в вихре невыносимых эмоций.

Нони глубоко вздохнула. Помотала головой, поморщилась и вытерла глаза.

– Ну что ж, по крайней мере ты не беременна, – сказала она со смешком. И вдруг нервно: – Ты же не беременна?

Кэролайн хихикнула и покачала головой.

– Ну что ж, тогда поздравляю, – сказала Нони. – Это… замечательно!

И все мы вдруг снова смогли дышать.

– Поздравляю! – воскликнула я. – Вот так сюрприз!

Я обняла Кэролайн и отступила, чтобы рассмотреть ее. Казалось, она совсем не изменилась. Я как-то ожидала, что значимость такого события как-то отпечатается у нее на лице, изменит выражение глаз. Но нет, та же прозрачная голубизна, та же бледная россыпь золотистых веснушек. Только Натан казался немного другим: он держался прямее, шире расправив плечи. Возможно, на него давила ответственность, а может, он просто был горд. Муж. Жена. Несмотря на уроки нашей матери, а может, благодаря им я тайно и истово верила горячим посулам любви. Я верила, что ее прикосновения чудесным, необратимым образом изменят всех нас. Однажды и меня тоже.

Я еще не успела осознать это, а Джо и Рене сидели в машине, между ветвей дерева падали длинные солнечные лучи, Нони выкрикивала последние дорожные указания, а Рене кивала и кричала из окна: «Не волнуйся!»

– Увидимся через неделю! – крикнула Нони.

Через несколько дней, когда Нони сможет взять выходной, мы с ней поедем в Бостон к концу ознакомительной недели Джо. И я увижу его комнату в общежитии, изумрудные площадки Олдена и сияющее бейсбольное поле и познакомлюсь с несколькими ребятами, которые станут членами команды Джо, его соседями и лучшими друзьями. Все они, казалось, были отлиты по одному образцу: крепкие, ясноглазые, с потрясающе хорошими фигурами. Джо был таким же. Я тогда подумала, что он вписывается; он нашел для себя нужное место. Мы встретим тренера Джо – высокого блондина с блестящими зубами, который слишком быстро говорил, вынуждая меня затосковать о тренере Марти, – и съедим пасту в столовой для первокурсников, похожей на пещеру. Джо будет таскать нас с одного мероприятия на другое, из здания в здание, в каком-то, в хорошем смысле, остолбенении, как будто он сам, как и все остальные, был потрясен тем, что оказался здесь, среди стен, поросших плющом, и сплошных круглых отличников.

Когда Рене, осторожно подняв ручной тормоз, тронулась с места, удаляясь от дома, я увидела, что Джо застыл – тонкая улыбка, рука в полувзмахе, длинная, изящная, сильная рука.

– Удачи! – крикнула я.

Это, казалось, было правильно, хотя я и так считала, что Джо – самый удачливый, самый везучий. Казалось, все, чего он хочет, неизбежно выстраивается перед ним, как те мячи, что Эйс когда-то давно метал ему один за другим, а мы, затаив дыхание, следили за этим с трибун.

Чпок, чпок, чпок, чпок!

Каждый удар сопровождался ошеломительной, полной тишиной, и мы смотрели, как мяч взлетал в воздух и стремительно падал вниз, вниз, вниз, пока не ударялся с последним глухим чпоканьем о траву поля.

Часть II

Нью-Йорк

2079 год

Огни в зале мигнули, потом еще раз. Микрофон отключился, и я замолчала. Генри, милый Генри встал со своего места в первом ряду и начал подниматься на сцену. Ему было всего восемьдесят четыре, но его колени все эти годы болели от верховой езды, так что он прихрамывал, преодлевая подъем. Возле меня как раз был свободный стул, с которого только что убежал организатор, и Генри сел на него, взял мою руку и поднес к губам. Из второго ряда на нас смотрели молодые мужчина и женщина. У нее были ярко-красные, как флаг, волосы, он обнимал ее за плечи, а ее волосы падали ему на грудь. Они тоже держались за руки. «Сплетенные, – подумала я. – Связанные, свитые, соединенные».

И в этот момент зал погрузился во тьму. Я почувствовала, как Генри сжал мою руку. С балкона раздался короткий, резкий вскрик, но остальная толпа сидела тихо. Ни шума рвущихся к выходу, ни истерик. Такие вещи случались слишком часто, чтобы поднимать панику. Но я все равно ощущала в зале накал напряжения. Глубокие вдохи, руки, стискивающие другие руки, выступающий на ладонях пот, глаза, уставившиеся в пустоту. Испуганный и успокаивающий шепот.

Мы просидели в темноте минуту, три, пять. Мои мысли обратились к Луне, той юной Луне из зала, и другой Луне где-то там еще. Жива ли еще эта Луна? Думает ли она когда-нибудь обо мне? Носит ли на пальце кольцо с бриллиантом? Или цепочку на шее? Или они спрятаны где-то в ящике, брошены и забыты?

Мои глаза привыкли к темноте. Несколько указателей на выход светилось оранжевым светом. Зеленоватыми бликами, как светляки летней ночью, мерцали экраны телефонов. Я вспомнила проверку безопасности: в зале строго запрещены все приборы! Но конечно, люди всегда найдут способ обойти правила.

– Весь город обесточен! – воскликнула какая-то женщина, читая с подсветкой.

Эта информация вызвала в зале оживление, вскрики и торопливые, приглушенные разговоры. «Кого волнует, что там в городе?» – подумала я. Возможно, это очередной мегашторм, или глубокие подземные толчки, или ураган где-то на Борнео. Новости меня утомляли. Новости нагоняли скуку. Какая разница? Мы сидим тут, как те утки. С тем же успехом можно, вытащив из кармана шоколадку, держать за руку своего любимого и улыбаться.

За сценой я услыхала шорох и суетливые шаги технического персонала, которые торопливо пытались наладить освещение.

– Вот он, – послышался голос, – вот генератор.

Раздался звук, как будто волокли тяжелый предмет, и тусклый желтый свет появился вдоль основания стен и вдоль рядов, между сиденьями.

Внезапно помещение переменилось. Оно не было больше темным и угрожающим, но перестало быть большой аудиторией, поделенной на сцену и зал. Теперь это была просто большая уютная комната с выгнутым потолком и множеством стульев. «О, это уже что-то, – подумала я. – Теперь можно будет поговорить как следует. Можно будет дойти до важных вещей».

Юная женщина Луна сидела, примостившись на складном стуле. Теперь она снова поднялась. Она тихонько постучала по микрофону, но он не работал, и она просто окликнула меня: «Миссис Скиннер?»

Я испытала нерационально сильный прилив симпатии к ней. Эта родинка на правой скуле. Я старалась вспомнить другую Луну, ту, из прошлой жизни.

– Да, дорогая, – ответила я. – Пожалуйста, продолжайте. – Мне хотелось схватить и защитить ее, вытащить ее отсюда, забрать в свой дом в лесу с его заборами, бункером, генератором и свежей родниковой водой. Там я могла убедить себя, что мы в безопасности.

– Когда начался распад? – спросила Луна.

– Распад? – повторила я.

– Вы сказали, что это история об ошибках любви, – сказала Луна обвинительным тоном. – Вы сами так сказали.

– Да, я так сказала.

– В «Поэме Любви» вы несколько раз повторяете слово распад. Вы сказали, что в вашей семье было счастье, а потом… – Луна не закончила фразы. Ее вопрос нависал надо мной, над всеми нами.

– А потом… – повторила я. Откашлялась. Взглянула на Генри, и он подмигнул и кивнул мне, чтобы я продолжала. «Если у меня что и получалось в этой жизни, – подумала я, – так это выбирать мужей».

Когда же начался распад Джо? Я задумалась, как ответить на вопрос Луны. Когда он встретил Сандрин? Или начал работать в «Морган капитал»? Или когда его бейсбольная карьера завершилась в одно мгновение? А может, это началось еще раньше, когда он был еще ребенком, золотым и высоким, похожим на мужчину, которому весь Бексли поклонялся, как местному божку маленького городка. Когда потом я спрашивала об этом сестер, то Кэролайн считала, что все это началось во время Паузы, когда нам впервые открылись пути, по которым может исчезнуть любовь. «Мы были слишком молоды, – сказала Кэролайн, – для такой мудрости».

Рене не согласилась, нет, с Джо это сделала не Пауза. Вспомни день похорон отца, когда он злился и выл. Рене думала, что распад начался еще тогда, в желтом доме, когда Джо, схвативший каминную кочергу, был окружен теми, кто любил его, но никто, даже никто из нас, не мог ему помочь. Вот с той минуты, считала она, это и было написано на его коже, впрыснуто в его вены.

Распасться значит распуститься, отделиться, распутаться, отсоединиться. Разлететься в куски.

– Вот что я вам скажу, – повторила я. – Любовь вашей жизни – та, которую вы предаете больше всего. Любовь, определяющая вас, – та, от которой вы однажды отвернетесь. – Теперь я говорила только для Луны, не для женщины с красными волосами, не для ее партнера, не для безликой массы зала, заплатившей за то, чтобы послушать меня. Только для Луны. – Распад начался, – сказала я, но тут же остановилась и опустила голову. – Боюсь, я не знаю, когда он начался. Но я помню, как впервые осознала, что он происходит.

Глава 5

Осень 2004-го. Год выборов. После 9 сентября прошло уже достаточно времени, чтобы мы не говорили об этом каждый день, но все еще слишком мало, чтобы горизонт Манхэттена не казался разорванным. Я согласилась помочь Кэролайн убраться в новом доме, который они только что сняли в маленьком городке Хэмден, Коннектикут. С тех пор, как Кэролайн с Натаном уехали из Бексли, я видела их семейство очень нерегулярно. За двенадцать лет они переезжали четыре раза, из одного университетского города в другой, потому что Натан защищал диссертацию и искал постоянную преподавательскую работу. Семейство Скиннер-Даффи к этому моменту насчитывало пять человек: Натан, Кэролайн, десятилетний Луис и шестилетние близнецы Лили и Беатрис. Последние разы они переезжали в места, где жили брат и сестра Натана, – Терри в Колумбусе, Мэдди в Остине. Мы уж думали, что они так и осядут в Техасе и дети вырастут с местным характерным говорком и пристрастием к барбекю, но месяц назад Натан получил приглашение на должность с испытательным сроком в небольшом гуманитарном колледже Хэмдена, который находился в получасе езды на машине от Нони в Бексли и в часовой поездке на поезде от меня, Рене и Джо в Нью-Йорке.

Кэролайн наконец возвращалась домой.

– Я рада помочь тебе с переездом, – сказала я ей. – Сделаю все, что надо.

– Спасибо, Фи, – ответила Кэролайн.

Мы говорили по телефону, Кэролайн из Остина, а я из своей квартирки в Куинсе, которую делила с Джинджи и Бет, своими подругами из Вассара, и с третьей, Умани, которую мы нашли по объявлению в Крейгслисте. Мне было двадцать семь, я работала помощником редактора в экологическом НПО, которое называлось «Почувствуй климат!». Это прекрасно звучало на званых обедах, но на деле было не многим больше, чем исправление дурацких опечаток за моим боссом, которого звали доктор Гомер Гошен, и написание время от времени заумного пресс-релиза. Но поэтому и потому, что в час мне платили чуть меньше, чем подростку, подрабатывающему бебиситтером, я чувствовала себя вправе регулярно брать отгулы, сказавшись больной. Гомер безотказно разрешал. «Надеюсь, лодыжка скоро заживет», – говорил он по телефону или: «Должно быть, гадкий вирус». При этих словах меня всегда пронизывало чувство вины, впрочем, редко настолько сильное, чтобы заставить пойти на работу.

– От Козлов никакого толку, – продолжала Кэролайн. – Никто не может приехать, даже на пару часов. Они все страшно заняты: то женятся, то заканчивают диссертацию, то еще что-то. Эмили тут участвовала в нью-йоркской Неделе моды, Нони тебе говорила?

Эмили была второй сестрой Натана, недавно окончила нью-йоркский колледж дизайна и специализировалась на изготовлении одежды из пищевых продуктов.

– Нет, не говорила, – ответила я, хотя Нони как раз говорила. – Трудно уследить за всеми достижениями этих Даффи. – Я слышала в телефонной трубке, как одна из близнецов поет дурацкую песню, а Луис кричит: «Мам, где мой гобой?»

– Я так рада, что ты возвращаешься на восток, Кэролайн, – сказала я.

– Господи, а я-то как. – Наступила приглушенная пауза, пока она ответила Луису, и потом снова: – И, Фиона, нам надо поговорить о Джо.

– Конечно. – Я была с похмелья и ела чипсы прямо из пакета. Слизав соль с пальцев, я продолжила: – Ну да, Джо.

Затем мы еще поговорили о прилете самолетов и расписании поездов, и потом я повесила трубку.

Я не особо размышляла, почему Кэролайн вспомнила о нашем брате. Это было за неделю до празднования помолвки Джо, и я решила, что она хочет обсудить предстоящую свадьбу. Джо собирался жениться на Сандрин Кейхилл, пепельной блондинке, которая работала закупщиком аксессуаров в «Барниз». Сандрин выросла в пригороде Чикаго и была единственным ребенком в семье промышленников со Среднего Запада, которые владели производством чего-то такого распространенного и скучного, типа бумаги для компьютеров или автомобильных запчастей. Она выросла при вполне достойных деньгах, и сама успешно работала над их приумножением, но все равно в ее стремлении к лучшей жизни было что-то безжалостное. Она хотела признания, хотела, чтобы вы обязательно знали, чем она обладает: креслом в первом ряду у Марка Джейкобса, безупречным прессом, позицией в Младшей лиге, заказом столика в «Нобу». Я терпеть ее не могла, и Рене тоже, но Кэролайн, вечная оптимистка, была убеждена, что наше мнение предвзято. Как ни странно, Нони тоже относилась к ней вполне терпимо. Думаю, наша мать втайне восхищалась Сандрин за ее коллекцию достижений, даже когда эта помолвка расстроилась. Я не могла избавиться от ощущения, что Нони постоянно сравнивает нас: если бы Фиона была такой целеустремленной, чего бы она только смогла достичь…

Во вторник утром я села на Центральном вокзале в поезд, следующий сквозь городскую суету и низкие серые предместья, мимо пригородных владений и дальше по зеленым просторам в мелкие городки среднего и рабочего классов типа Данбери, Вудбери и Хэмдена.

Кэролайн в красном пальто махала мне с платформы.

– Ой, какая ты тощая, – сказала она, когда мы обнялись, и это не было ни комплиментом, ни осуждением.

С тех пор, как мы виделись на прошлое Рождество, я сбросила девять килограммов, а сейчас был октябрь.

– Погоди, сейчас увидишь дом, – говорила она. – Он так похож на крепость. Думаю, это он. Наш настоящий дом. – Она подмигнула.

Этот настоящий дом годами был ее черным лебедем, голубой мечтой. После смены трех домов, от Миссисипи до Огайо, Кэролайн уже начала говорить, что ее разговоры о настоящем доме примерно то же, что разговоры первоклашек о зубной фее. Существует ли он? Увидит ли она его когда-нибудь?

Мы проехали на машине вдоль железнодорожных путей, вдоль ряда обшарпанных домишек, сквозь полупустой центр Хэмдена, мимо зеленой территории колледжа и спортивного поля и въехали в соседний поселок, где в беспорядочно стоящих старых домах с плакатами КЕРРИ ЭДВАРДС, воткнутыми на каждой лужайке, жили профессора. Кэролайн, вглядываясь в номера домов, то разгонялась, то тормозила. Стояло позднее утро солнечного прохладного дня, деревья были покрыты ярко-оранжевыми листьями. Хэмден очень напоминал мне Бексли: те же дощатые домики, тротуары, изрытые корнями деревьев, те же тыквы с зубастыми мордами. На тротуаре толстая девочка в розовой куртке с плотными, круглыми, как бревна, ногами лениво пинала кучу листьев. Когда мы проезжали мимо нее, я почувствовала внутри боль не от горя или ностальгии, а от чего-то среднего между ними.

– Вот он, – наконец сказала Кэролайн, въезжая в короткий проезд, засыпанный гравием.

Двор настоящего дома Кэролайн был покрыт неубранными отсыревшими листьями и весь зарос одичавшим кустарником. Упавший ствол дерева размером с машину. Боковая клумба с засохшими бурыми ноготками. Застрявший в кустах белый полиэтиленовый пакет развевался на ветру. Кэролайн смотрела на все это, ничего не говоря, лишь поворачивая голову и осматривая хозяйство.

Дом был бледно-лиловым с желтой отделкой, краска поблекла и облупилась. На крутой крыше там и сям росли клочья зеленого мха, а передние ступеньки были серыми, просевшими от времени. Но сам дом был большим, настоящим викторианским, с высокими окнами, островерхой крышей и, что было лучше всего, круглым строением вроде башенки с собственной острой крышей, торчащей со второго этажа.

– Прямо как замок, – повернулась ко мне Кэролайн, жадно, как щенок, ожидая моего одобрения.

Я никогда не видела у нее такого выражения лица. Когда Кэролайн уехала из Бексли, я была совсем юной, а с тех пор она всегда жила далеко. Все эти умные светловолосые Козлы так захватили нашу Кэролайн, что я с неодобрением осознала это лишь много лет спустя. Они помогали ей во время беременностей и родов. Они советовали, какую машину покупать, будет ли школа Монтессори хороша для Луиса, нужно ли делать близнецам прививки от туберкулеза. Она позволила увлечь себя в клан Даффи, и кто мог ее осуждать? Бодрые, яркие родители, куча родственников, семейные игры в футбол на Благодарение. Нас, Скиннеров, было слишком мало, и мы были чересчур сложными, чтобы конкурировать со всей этой фотогеничной дружественной массой.

Но теперь она была тут. Слегка пересушенные самолетным воздухом волосы, красное пальто, слишком легкое для прохладного дня. Она прилетела в аэропорт Кеннеди в пять пятнадцать утра и весь день добиралась до дома, который до того видела только на фотографиях.

– Точно, Кэролайн, – сказала я, улыбаясь. – Это замок.

Мы отперли входную дверь и вошли в сырой, пронизывающий холод. Я поежилась. Мы стояли у подножия широкой лестницы, которая вела в темноту. Слева от нас была голая, пустая гостиная с закопченным сажей камином в дальней стене, который зиял на нас темной угрожающей раной. Всюду лежала пыль, по углам комнаты хрустело что-то коричневое и сухое. Пахло плесенью и чем-то еще, душным, мускусным, животным.

Кэролайн уронила на пол сумку со средствами для уборки.

– Думаю, нам не помешает помощь, – сказала я. – Что там у Рене с Джо?

– Рене взяла дополнительные дежурства, – монотонно ответила Кэролайн. – Как будто хирургической практики было мало. А Джо… Не знаю. Я его не спрашивала. – Последние слова она произнесла неразборчиво, удаляясь от меня в тусклую глубину дома.

Мы шли из комнаты в комнату. Слышны были только наши глухие шаги и время от времени резкие вдохи, которые делала Кэролайн, обнаружив очередную грязь или разрушение. На кухне были старый белый холодильник с длинной серебряной ручкой вдоль всего корпуса и кладовка, полки которой были застелены промасленной бумагой, воняющей старым беконом и аммиаком. В холле мы обнаружили небольшую ванну с непередаваемым туалетом. В столовой с потолка свисали, как канделябры, гроздья паутины.

Мы обошли круг и снова вернулись в гостиную.

– Кэролайн, а колледж не может найти для вас другой дом? – осторожно спросила я.

Натан с детьми должен был прилететь из Остина через два дня.

– Нет, этот был единственный, – ответила она. – Он сдается в аренду до покупки. Это то, что мы можем себе позволить. – Глаза ее горели. – И он мне нравится. Он прекрасный. Эти огромные окна. Натуральные полы. – Она ковырнула ногой пол, и там под грязью мелькнуло темное, зернистое дерево. – Давай начнем.

И мы начали уборку, взяв щетки, бумажные полотенца и чистящие жидкости и надев жуткие желтые перчатки и эти маленькие белые маски, которые ассоциировались у меня с азиатским гриппом и ипохондрией. Работая бок о бок, я осознала, как же здорово, что она снова тут. Я скучала по Кэролайн как таковой, но еще больше мне недоставало самой идеи нас, всех четверых Скиннеров, вместе. Она была выпавшим кусочком пазла взросления, который я годами пыталась найти и вставить на место тут, в Нью-Йорке, с Джо и Рене. Теперь я смогу стать для детей Кэролайн придурочной тетушкой, смогу водить их на выставки и вечера поэзии в городе, учить их ругаться и покупать сласти. Рене станет их ролевой моделью, покажет, как надо работать и преуспевать, и будет профессионально лечить им разбитые коленки. А дядя Джо будет учить их дурацким шуткам, покупать на день рождения навороченную электронику, обучать бросать и ловить. Джо продолжал любить бейсбол, хотя и не играл больше, и, кто знает, может, у Луиса окажется талант. Тут, в Хэмдене, Кэролайн станет устраивать семейные обеды, где мы будем собираться все вместе, пить, произносить тосты, есть пироги и играть в «Скрэббл». Наконец мы станем родными, которые выросли и больше не дети.

Я мечтала обо всем этом, отдирая жесткой пластиковой щеткой присохшее нечто в одном из углов кухни, когда Кэролайн, стянув свою бумажную маску, вдруг спросила:

– Фиона, а когда ты в последний раз видела Джо?

Я приподнялась.

– Ну, я… – Я попыталась вспомнить, когда же я в последний раз видела брата. Это было по меньшей мере месяц назад. Какое-то французское место с плетеными стульями, накрахмаленные салфетки в одиннадцать утра. Сандрин тоже была там. – Мы встречались на бранч, – сказала я Кэролайн. – Я точно не помню, когда. Он так занят работой и всеми свадебными делами.

– А ты ничего не заметила? Ну, что с ним что-то не так?

Я попыталась вспомнить подробности того утра. Они опоздали, оба были с похмелья, такие худые и страшно гламурные. Попросили меня написать стихотворение в честь их помолвки, чтобы прочесть его на церемонии, которая должна состояться через неделю, и я согласилась. Я была польщена и тут же начала нервничать. Что, если им не понравится? Я же никогда раньше не писала стихов о любви.

Я рассказала Кэролайн о стихотворении для Джо и Сандрин. Я взяла его с собой в Хэмден, надеясь, что смогу устроить сестре предварительное чтение. Но Кэролайн не заинтересовалась.

– Фиона. Мы говорим про Джо, – напомнила она. – Как он тебе показался?

– Да нормально, – ответила я. – Похудел слегка, но он так много работает. Ты же знаешь.

– Рене беспокоится о нем. Он заходил к ней пару недель назад по поводу проблем с сердцебиением. Она думает, мы должны поговорить с ним. Все вместе.

– Сердцебиение… – начала я, но тут мы услышали шум наверху, звериный писк на высокой ноте.

У нас над головой раздался скрип полов, прошедший от одной стороны комнаты до другой. Потом все стихло.

– Что это было? – прошептала Кэролайн.

– Ничего страшного, – сказала я. – Я пойду посмотрю.

Я все еще помнила ночные кошмары Кэролайн и темные следы бессонных ночей у нее под глазами.

Но Кэролайн покачала головой:

– Нет, пойдем вместе.

Став взрослой, Кэролайн поверила в то, что Нони говорила нам насчет независимости, силы и надежды только на себя. Больше всего на свете Кэролайн не хотелось бы разочаровать нашу мать. Но воплотить уроки Нони в жизнь было для Кэролайн труднее, чем для всех нас. Она ничем не могла впечатлить Нони. Давно стало ясно, что самыми впечатляющими из нас были Джо с Рене, и по этому поводу Кэролайн могла только испытывать определенные зависть и обиду, но также и глубоко скрытое облегчение.

Кэролайн оставалось только попытаться удивить мать. И ей это удалось.

Следуя за Натаном по всем его летним исследовательским экспедициям и гостевым преподавательским позициям, Кэролайн не бросала учебу. Она изучала антропологию, историю, историю искусств, биологию, испанский язык, театр. С каждым переездом перевод и пересчет набранных баллов все усложнялся, администрация становилась все раздражительнее, а путь к получению степени все труднее. Но Кэролайн не бросала. Она не была звездой в смысле успеваемости, ее полочку не украшали кубки за отличие, но наша мать ценила упорство.

Но однажды, еще в Кентукки, она забеременела. Ей было двадцать один год. У Натана шел третий год диссертационного исследования тропических лягушек Центральной Америки. В их съемном домишке целая комната была отдана под несколько пластиковых детских бассейнов, соединенных сложной системой фильтров, насосов и освещающих ламп, температура в которых поддерживалась строго на тридцати трех с половиной градусах. Эту экосистему населяли болотные растения, идентичные для тропического климата, и восемь крошечных панамских золотистых лягушек.

В день, когда Кэролайн окончательно разочаровала Нони, она оставила Натана дома с лягушками, склоненного над бассейном с блокнотом в руках. Когда она поцеловала его в щеку, он кивнул с отсутствующим видом. Кэролайн в очередной раз опаздывала на урок. Этот – курс по древнекитайской керамике – проводился с другой стороны большой лужайки, на вершине невысокого, но крутого холма, за тяжелой дверью, в помещении, которое выглядело как медицинская приемная или накопитель в аэропорту: бело-серо-коричневая, полная обвисших на стульях, зевающих людей.

На седьмом месяце беременности Кэролайн ощущала себя огромной, как виолончель. Слегка запыхавшись, с пылающим лицом, она толкнула тяжелую дверь класса. Преподаватель поднял на нее взгляд, после чего отвел глаза с характерной гримасой. Кэролайн, хоть и знала, что ей совершенно нечего стыдиться, почувствовала неловкость. За то, что опоздала на занятие, что была замужем и беременна, что устала и хотела спать, что была такой, какая есть.

– Миссис Даффи, – обратился к ней преподаватель.

– Да? – ответила Кэролайн, присаживаясь на стул без столика. За столик она больше не втискивалась.

– Не могли бы вы рассказать нам о керамике позднего периода династии Мин и о значении в ней символического изображения пчелы? – На шее преподавателя была татуировка с розой. Он смотрел на Кэролайн маленькими прищуренными голубыми глазками.

– Пчелы? – переспросила она.

Преподаватель кивнул. Кондиционер внезапно отключился, и в комнате повисла тишина. Кэролайн почувствовала вокруг себя нарастающую антипатию всей группы, пятнадцати или двадцати человек. Если раньше все они были рассеянны и невнимательны, то теперь, заметив ее унижение, оживились.

– Хм… я не знаю, – ответила Кэролайн.

Преподаватель немедленно продолжил.

– Мистер Перселл? – обратился он к юноше, сидевшему справа от Кэролайн, и Робби Перселл с готовностью объяснил всему классу значение пчелы.

Пока Робби тарабанил, Кэролайн ощутила странное облегчение. Вот она сидит в этой нелепой комнате с нелепыми столами и нелепыми стульями, окруженная нелепыми людьми, никто из которых не беременный и не выращивает в себе новую жизнь. И все эти люди оживленно обсуждают значение дурацкой пчелы. И в этот момент ребенок зашевелился у нее внутри, пихнув ее под левое ребро то ли локтем, то ли коленкой. Кэролайн очнулась. Ничего не было важнее этого чувства близости, его удивительности и атавистичного, внутреннего понимания. Преподаватель и представления об этом не имел. Кэролайн даже испытала по отношению к нему некоторую жалость. Жалость и нетерпение.

Она взяла свои тетрадку и ручку и засунула их обратно в сумку. Затем поднялась и направилась к двери.

– Эй, миссис Даффи! – окликнул ее преподаватель. – Вы же только пришли.

Кто-то в классе хихикнул.

– Я ухожу, – сказала Кэролайн. И ушла.

Сразу оттуда Кэролайн отправилась в администрацию и забрала документы из Университета Кентукки. Секретарша взглянула на ее живот и без звука оформила все бумаги. Когда она вернулась домой, Натан сидел в той же позе. Она вошла, и он поднял на нее глаза.

– Больше никакого колледжа, – объявила она, остановившись в проеме двери. – Я забрала документы.

Натан задумчиво смотрел на жену, покусывая колпачок ручки. У него на коленях лежала черно-белая тетрадка для записей, которые он использовал для наблюдений за лягушками. Их были десятки, этих тетрадок, аккуратно сложенных в шкафу, где записывались данные для диссертации. У Кэролайн перехватило дыхание. Впервые за все время их отношений она испугалась, что Натан осудит ее. Натан, надежный, как стук сердца, никогда сам не сомневался ни в своей профессии, ни в том, что ее место рядом с ним. Но жена университетского профессора, бросившая университет? Картинка перед ней закачалась, как планшет в руках беспокойного младенца. Что она, Кэролайн, будет делать, если Натана не будет рядом? Что она будет делать?

Натан вынул ручку изо рта и пожал плечами:

– Ну ты же всегда сможешь пойти доучиться, когда родится малыш, – сказал он. – Это всего один семестр.

– Вот именно, – сказала она, выдыхая. Дыхание вернулось к Кэролайн. Картинка устоялась. – Знаешь, мне было так некомфортно. Все это кажется таким бессмысленным.

– Согласен, – ответил он, вставая. – Кэролайн, я люблю тебя. – Он поцеловал ее, взял за руку и втянул в комнату. – А ты знаешь, что лягушки умеют общаться жестами? – Его голос был слегка охрипшим от удивления. – Они машут друг другу ручками.

– Ручками? Это правда так называется?

– Да. Ручки.

Они вместе наклонились над бассейном, подсвеченным, как тропическая ночь, инфракрасной лампой, и стали рассматривать лягушек. Их шкурка была бананово-желтая в черных пятнах, а глаза темно-желтого цвета, почти золотые, разделенные вертикальным зрачком. Кэролайн сосчитала их тонкие, длинные пальчики, каждый в форме крошечной перевернутой ложечки.

– Правда, они похожи на ручки ребенка? – спросила она, поворачиваясь к Натану.

Когда врач в двадцать недель делал ей УЗИ, они с Натаном оба ахнули. На картинке видны были все косточки и следы быстрых, скачущих движений.

– Конечно, – ответил ей Натан. – Видишь? Это жизнь.

* * *

Я поднялась вслед за Кэролайн по ступеням. Мы двигались медленно, с опаской. В лесах вокруг было полно хорьков и лис, встречались даже медведи; в дом мог забраться бездомный. На верхней площадке мы остановились, прислушиваясь. И тут мы услышали: тоненький, мяукающий звук, будто плач новорожденного. Мы пошли на звук в большую спальню, где стояла металлическая рама от кровати с провисшей до пола сеткой. Сквозь грязные окна пробивался желтый осенний свет, придавая комнате слегка призрачный вид, как на старой фотографии, напечатанной на жестяной коробке. И там, в дальнем углу, устроившись на куче старых газет, лежала огромная рыжая кошка. Ее длинное брюхо было покрыто блестящими розовыми сосками, а вокруг нее теснилась дюжина котят размером не больше детской ладошки и таких же мягких, пухлых и беспомощных.

Мы застыли в дверном проеме. Мы не издали ни звука, но кошка заметила нас и навострила уши. Когда Кэролайн начала медленно приближаться к ней, кошка подняла голову и зашипела, показав четыре острых белых клыка, два сверху и две снизу. Она была похожа на маленького, но злобного сказочного дракона. Несколько слепых крошек-котят слабо мяукнули. Один попытался открыть глаза, и вдруг ему это удалось, и прямо на меня уставились два невидящих голубых прозрачных глаза.

– Ничего себе, – сказала я.

Кэролайн ответила не сразу.

– Ну да, неожиданно, – сказала она напряженным, но бодрым голосом. – Конечно, нам не хватало только семейства кошек в главной спальне.

– Зато они хорошенькие. – Я подошла ближе и попыталась погладить одного, но мать кинулась вперед и зашипела. Я отпрянула. – Наверняка девочки будут рады котенку, – сказала я.

Кроме кролика Селесты у меня никогда не было домашних животных, но тут это детское желание возникло снова, как эхо прошлой боли, и я вообразила, что девочки тоже его испытывали. Как можно не хотеть кого-то, о ком можно заботиться.

– Ну, вообще-то у нас есть Коктейль, – ответила Кэролайн, имея в виду их желтого лабрадора, который облизывал всех гостей. – И у девочек есть хомяки.

– А у Луиса?

– А у него есть хамелеон Стю. И аквариум с морскими рыбами.

– Ну, можно развесить объявления. Раздать котят, – попыталась я поднять Кэролайн настроение, которое, как я видела, быстро и, возможно, необратимо падало. Она была верблюдом, а это стало последней соломинкой.

– Нет, – покачала головой Кэролайн. – Это затянется надолго. А Натан будет тут через два дня. Он захочет оставить всех, можешь мне поверить. – Последние два слова она сказала с особым чувством.

– Давай сначала закончим уборку внизу, – предложила я. – Пусть они пока спят. А потом решим. – Я была специалистом по откладыванию решений на потом. Часто оказывалось, что самое трудное как-то рассасывалось в процессе.

Но Кэролайн не ответила. Она смотрела на кошек со смесью отвращения и усталости; уголки губ опущены, лоб устало нахмурен. В эту минуту все имущество ее семьи было засунуто в грузовик, который ехал из Остина, Техас, в Хэмден, Коннектикут. Его вели два мужика по имени Саша. Саши клялись, что будут ехать без остановок. Возможно, они сейчас были уже в Пенсильвании, среди амишей[5]. Может, они опаздывали. Дети Кэролайн остались у друзей в Остине, где наверняка объедались конфетами и играли в войну. Натан мог жить в чемодане; ему всегда была нужна только пара штанов. Все ждали, что Кэролайн сообщит им, что дом готов.

Были моменты, например, в Рождество, или когда мы все возили Нони на море в день ее шестидесятилетия, когда я завидовала уверенности Кэролайн. Тому, как ее дети возились вокруг нее, хихикая, а Натан обнимал ее за плечи, когда она закрывала глаза и вздыхала. Это казалось так мило и здорово. Но иногда это выглядело невыносимо. Смирительная рубашка, созданная своими руками. Каждое утро ей надо было упаковать три школьных завтрака, каждый с разными бутербродами. Каждый вечер рассказать три разные сказки.

– Послушай, я заберу котят, – предложила я. – Мои соседки давно говорят, что нам нужен зверек.

Кэролайн вздохнула:

– Фиона. У тебя будет тринадцать зверьков.

Я пожала плечами:

– Остальных я пристрою.

– Это просто смешно. Ты понятия не имеешь, как ухаживать за кошкой.

– Ну конечно, имею, – сказала я. – С кошками очень просто.

– Они живые.

– Я знаю.

– Их нужно кормить и поить.

– Я и это знаю.

– И все время присматривать.

– Кэролайн. Прекрати. Я оставлю несколько, каких-то пристрою по знакомым. А остальных отдам в приют.

– Они сдохнут в приюте.

Подумав, я наклонила голову.

– Ну да, это похоже на правду.

– Нет, – покачала головой Кэролайн. – Я так не могу. Я оставлю их. Что-нибудь придумаю.

– Почему бы не отдать одного Джо с Сандрин? – осенило меня. – Свадебный подарок! – Идея показалась мне отличной, но Кэролайн замотала головой.

– Только не Джо, – начала Кэролайн и осеклась. Что-то промелькнуло по ее лицу, не кошки и не дом, что-то более давнее и глубокое. – Слушай, давай выйдем на минутку. – Поглядывая на кошку, она попятилась из комнаты.

В конце коридора я заметила внешнюю круглую стену башенки, покрашенную в тот же лиловый цвет, что и дом снаружи. Из маленького окна на пол падал прямоугольник солнечного света. Все вместе это выглядело таинственным и волшебным, как замок принцессы.

– Кэролайн, – спросила я, – а помнишь нашу игру в королеву-мать там, на пруду? Помнишь ложку? Как ты думаешь, она в конце концов нашла свою дочь?

Кэролайн посмотрела на меня и смущенно покачала головой:

– Прости, Фиона, но я не помню.

– Не помнишь? – Я так ясно помнила все изгибы ручки той ложки, все пузырьки в толстом зеленом бутылочном стекле. Все истории, которые мы сочиняли друг другу. Как она могла это забыть?

– Фиона, иди сюда, мне надо тебе что-то сказать.

Я села рядом с Кэролайн на верхней ступеньке.

– Рене думает, это началось снова, – сказала она. – У Джо проблемы. Алкоголь, наркотики, видения, или как он там их называет. В прошлый раз мы тебе не сказали.

В первый момент мне показалось, что Кэролайн говорит о ком-то другом, о другом Джо, не о нашем брате. Но никакого другого Джо не было.

– Что? Какой «прошлый раз»?

– Когда он был еще в колледже. Когда бросил бейсбол.

– Ты имеешь в виду колено, – сказала я, и это не был вопрос.

Я помнила тот день, когда Джо позвонил Нони и сказал, что у него травма колена. Я обедала за кухонным столом. Нони говорила по белому телефону с длинным спиральным проводом, висевшему в кухне на стене. «Джо! – сказала она и потом: – Что случилось?» Я видела, как ее лицо оживилось и затем сникло.

– Фиона, не было никакой травмы колена, – мягко сказала Кэролайн. – Его просто выгнали из команды.

Я потрясла головой:

– Но… А как же то письмо от тренера?

– Его написала Рене.

– А операция?

– Не было никакой операции.

– Но Джо ходил на костылях.

– Он одолжил их. Только на те несколько дней, когда приехали вы с Нони.

– Я тебе не верю, – сказала я.

Кэролайн посмотрела на меня.

– Рене этого и боялась, – сказала она. – Что ты рассердишься.

– Я не сержусь. Я… – Я встала и пошла от своей сестры по коридору, в комнату внутри башенки. Изнутри она была меньше и темнее, чем казалась снаружи. В ней дуло. Потолок не заострялся кверху, а был плоским и высотой только два с небольшим метра; обшивка вся в водяных разводах. Это напоминало вовсе не волшебную башню, а камеру. Я быстро вышла оттуда и постояла в коридоре, прислушиваясь к мяуканью котят.

Как описать то чувство, когда ты внезапно узнаешь, что не знал чего-то, в чем был уверен? Я помнила, как после того звонка Джо Нони несколько часов проплакала. Она пыталась дозвониться тренеру, потом врачу команды. Потом ей позвонила Рене и все объяснила. Разрыв сухожилия, мениск, как хрупки все эти связки, как трудно полное восстановление. После этого звонка Нони больше не плакала, но была в отчаянии. Ее мечта, мечта Джо испарилась после одного неверного шага.

Но оказалось, что не было никакого шага. Ни разрыва сухожилия, ни хирургической операции. Я замотала головой.

– Ты, наверно, что-то не так поняла! – крикнула я Кэролайн, которая, повернувшись, смотрела на меня. – Я не понимаю, как вы могли бы это устроить. Джо сказал бы мне. Или Нони узнала бы… – И я осеклась. Внезапно я поняла, что Кэролайн говорила правду.

Конечно, они могли все устроить. Мы же, все четверо, могли хранить секрет Нони все время Паузы. Я сама сейчас хранила секрет о блоге и о том, как провожу время за пределами офиса. Скиннеры умели хранить секреты. Это с честностью у нас не очень получалось.

– Жаль, что вы мне тогда не сказали, – прошептала я.

– Ты была слишком маленькой.

– Мне было семнадцать.

– Ты всегда обожала Джо. И всех его друзей. Мы подумали… – Кэролайн помолчала. – Мы с Рене решили, что лучше тебе не говорить. Вот и все.

– Я не сказала бы Нони, – ответила я. – Я сохранила бы ваш секрет.

Кэролайн снова внимательно посмотрела на меня.

– Джо говорил, что папа велел ему перестать играть в бейсбол, – произнесла она безо всякого выражения. – Папа сказал, что его бросковая рука уже не та. Это сказал ему папа.

– Папа? – И я немедленно вспомнила тот давний день во время Паузы, когда Джо взял меня в наш старый желтый дом, и мы стояли в бывшей родительской спальне и ждали нашего отца. Я никогда никому об этом не рассказывала и не сказала Кэролайн и сейчас. Но это воспоминание было как маленькая, ужасная бомба, которую я держала в руке.

* * *

Кэролайн неделями не говорила Нони, что бросила учебу.

– Ты должна сказать Нони, – говорил ей Натан за завтраком или перед сном. Говоря это, он всегда как-то касался ее – брал за руку, гладил по плечу, но это не помогало.

– Я не могу, – всегда отвечала Кэролайн. – Она будет ужасно разочарована.

– Возможно. Но ты все равно должна сказать.

С годами Натан все же завоевал расположение Нони, и теперь его отношения с ней были даже лучше, чем у Кэролайн. Но он не знал Нони так, как знала она. Он не понимал странного сочетания большой и малой истории, оживлявшей родительство Нони. Кэролайн же помнила все дискуссии о феминизме за обеденным столом, банку из-под варенья на подоконнике, полную долларовых купюр, куда собирались деньги на колледж. Успех Натана не был символом, он был просто успехом.

Месяц спустя после ухода из университета Кэролайн сидела в плетеном гамаке, висевшем между двумя осинами на заднем дворе, когда Натан принес ей телефонную трубку.

– Звони своей матери, – велел он. – Я больше не могу ей врать.

Кэролайн взяла телефон, но звонить не стала. Откинувшись на спину, она наблюдала, как белая бабочка порхает с одного поникшего ноготка на другой.

«Может, – думала Кэролайн, – Нони вспомнит, как сама была беременна. Как болит спина, как плохо спится, как трудно сосредоточиться, и мозг постоянно переключается с одного на другое, и постоянно слышится биение маленького сердца». Как Кэролайн могла сосредоточиться? Как она могла соревноваться с кучей подростков, которые гуляли все выходные и искренне верили, что события семнадцатого века достойны обсуждения. С людьми, которые думали только о себе? Кэролайн находилась в другом измерении. Более того, она вышла уже за собственные пределы – ее мысли и чаяния тянулись шире и дальше, в будущее человечества, в простирающиеся ветви семейного древа, растущего вширь, где она была самым его центром, мощным, питающим стволом.

Бабочка упорхнула из виду, и Кэролайн взяла телефон и позвонила матери.

– Ох, Кэролайн, – сказала Нони, когда та все объяснила. – Ну какое же ты древо! Тебе всего двадцать три.

– Но я знаю, чего хочу. И для этого мне не нужна ученая степень.

– Но твои желания могут измениться. Я имею в виду только это. Чтобы ты была готова к любому будущему. – Нони помолчала. – А с Рене ты это обсуждала?

– Нет. – Кэролайн почувствовала знакомые уколы пренебрежения. – Мне не нужно обсуждать это с Рене. Это всего один семестр, Нони. Я всегда смогу восстановиться.

– Но ты же не станешь.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, – ответила Нони. – Я знаю, что ты этого не сделаешь.

И Кэролайн, которая всегда считала себя добродушной и легкой, оптимистом, во всем видящим светлую сторону, вдруг разъярилась. Не говоря ни слова, она швырнула тяжелую трубку беспроводного телефона на землю и откинулась обратно в гамак, тяжело и жарко дыша, прижимая руку к груди. Было ужасно влажно, даже для Кентукки, и на Кэролайн в тот день была только пара боксерских трусов Натана и старый верх от купальника, оставляющий снаружи весь живот. Когда ее дыхание выровнялось, она заметила, что у нее на губе, на висках и даже на животе выступили крупные капли пота.

– Детка, – сказала она своему животу, – иногда Нони бывает грубой и злой. Иногда просто сукой. Но она нас любит. Правда. Она любит нас так же, как остальных.

Кэролайн закрыла глаза и погрузилась в странный полусон, где ей казалось, что она снова и снова бьет кулаками по дереву. Дерево, естественно, не отвечало, а просто стояло, бесстрастное, как все деревья, что только побуждало Кэролайн бить сильнее, пинать и кричать, что угодно, лишь бы вызвать реакцию, но она добилась только того, что все кулаки и ноги болели и были разбиты.

Потом она проснулась. Телефон звонил, звонил, звонил. На экране высвечивался номер Рене. Целую минуту Кэролайн сжимала и разжимала ладони, глядя на них и думая о своем сне и разбитых руках. Она все еще сердилась на Нони, которая всегда столько требовала от своих детей, так много, и при этом отказывалась признавать искренние старания Кэролайн. Нони так горячо верила в собственный опыт, что не могла вообразить себе сценарий, где он стал бы непригодным. Любила ли когда-нибудь Нони своего мужа так, как она, Кэролайн, любит Натана Даффи? Вряд ли. Приходилось ли Нони когда-то выбирать свой образ жизни, как пришлось Кэролайн? Точно нет. Жизнь Нони просто пролилась на нее, как ведро молока.

Телефон продолжал звонить, но Кэролайн не отвечала. Она и так знала, зачем звонит Рене – Нони попросила ее уговорить Кэролайн остаться в университете, чтобы ее жизнь хоть как-то напоминала то чудо, каким была жизнь Рене. Кэролайн и Рене могли поговорить об этом на будущей неделе, или через месяц, или следующим Рождеством. Или же могли сделать это прямо сейчас. Кэролайн взяла трубку.

– Каро, – сказала Рене. Она плакала.

– Я все решила, – быстро выговорила Кэролайн. – Ты меня не отговоришь.

– Что? – удивилась Рене. – Нет, – это Джо.

– Джо? – Кэролайн резко села, и это внезапное движение ее неравномерно распределенного веса нарушило равновесие гамака. Какое-то время он качался, а потом она вылетела из него, тяжело приземлившись на четвереньки, так, что живот коснулся травы. Она схватила телефон:

– Что случилось с Джо?

Пока Рене объясняла, Кэролайн медленно села. Она потерла ушибленное колено, но не заметила стекавшую по ноге струйку крови.

У Джо, говорила Рене, неприятности. Что-то там с вечеринкой их содружества в колледже, с переизбытком алкогольного пунша, разными запрещенными веществами и тремя сотнями студентов. После чего два десятка человек попали в больницу, в реанимацию. Одна девушка умерла. Джо был одним из организаторов вечеринки, сказала Рене, и декан подошел к нему со всей строгостью. Его выгнали из бейсбольной команды. Его могут даже совсем исключить.

– Нони не должна об этом узнать, – сказала Рене, и в ее голосе было то отчаяние прошлых лет, которого Кэролайн не слышала уже давно. – Я собиралась сегодня встретиться с несколькими людьми из колледжа, но у меня экзамены. Я должна готовиться к сдаче на квалификацию.

– Рене, я помогу, – сказала Кэролайн и вспомнила, как дралась во сне с деревом. Она думала, что дерево – это Нони, но, возможно, это был Джо. Не важно, какие неприятности происходили вокруг него, он всегда был тем же самым – невозмутимым, упрямым, безразличным ко всему: земле, небу и дождю, питающим его каждый день.

Кэролайн и Рене проговорили примерно час, обсудив все, что им известно и что они могут благоразумно утаить от Нони. Они вчерне набросали план: Рене пойдет на встречу, выяснит, насколько серьезна ситуация с исключением из колледжа Джо, и попытается убедить руководство воздержаться от этого. Потом они с Кэролайн вместе что-нибудь придумают. Почему Джо больше не в команде? Травма была наиболее убедительным объяснением – в прошлом году у него уже была трещина в колене, и тренер Марти всегда беспокоился за его левую ногу. Они защитят Нони. Они всегда это делали.

Кэролайн выключила телефон. Продолжая сидеть на траве, она вдруг поняла, что у нее ломит поясницу и болят ноги. Она чувствовала… что именно? Внутреннее неудобство, нарастающий дискомфорт. Она вдруг заметила, как в воздухе гудят насекомые, и как перед ее глазами медленно пролетают облачка цветочной пыльцы, и как пышно и ярко зеленеют трава и листья, и даже облака над головой показались ей какими-то слишком южными. В Бексли никогда не было такого шиповника, как тут. Пышного. Надрывного.

Кэролайн снова попыталась встать и опять не смогла из-за внутреннего дискомфорта. Она подумала, услышит ли ее Натан. Нет. Он был в доме со своими лягушками. Кажется, как раз наступило время их кормить.

И тут она увидала темную лужу на траве и на своих ногах. Крови было явно больше, чем от разбитой коленки.

Используя гамак в качестве шаткой опоры, она встала и тут же ощутила, как у нее по ногам хлынула жидкость, и почувствовала резкую, скручивающую боль. «Нет, – подумала она. – Нет. Слишком рано. Срок был только тридцать четыре недели».

– Натан! – закричала Кэролайн, складываясь пополам.

* * *

– Вот так Луис родился в тот день, когда Джо выгнали из бейсбольной команды, – сказала мне Кэролайн. – Рене придумала историю про травму колена. Рене разобралась с колледжем.

Мы сидели на вершине лестницы. Все это время я возила ногтем по шероховатостям перил, ковыряя дорожку в толстом слое белой краски, и вдруг остановилась.

– Но как же это все может случиться снова? – спросила я.

– Ну, потому что Джо слишком много пьет. Кокаин, а может, и другие наркотики. Недавно у него было что-то вроде сердечного приступа. Рене волнуется, что он подвергает себя риску, но он, конечно, все отрицает. Она думает, что Джо нужно вмешательство. И она хочет, чтобы мы сделали это все вместе, втроем. – Кэролайн помолчала. – Я думаю, ему просто нужно повзрослеть. Для начала ему нужен свой врач. Почему Рене продолжает этим заниматься?

– Джо не употребляет кокаин, – сказала я.

– Да он годами это делает, – ответила Кэролайн. – Ты что, не замечала?

Я покачала головой. Но вообще-то… Что я видела? Джо постоянно бегает в ванну, шутки насчет слишком много кофе, сопливый нос и красные глаза. Нервозность, возбужденность. В колледже все всегда курили траву, сладковато-душный запах исходил от его волос и одежды. На прошлое Рождество у Нони Джо не выпускал из рук стакан джина с тоником, и высосанные ломтики лимона валялись на каждом столе, на каждой полке.

– Это Эйс достает ему наркотики, – сказала Кэролайн. – Так говорит Рене.

В последние пару лет Джо с Эйсом снова стали дружить. Во время учебы они разбежались, но теперь оба жили в Нью-Йорке, и оба много работали в своих офисах в высоких башнях. В рассказах Джо Эйс представал совсем другим, чем тогда, в наши летние дни на пруду. Больше не агрессивный и не потерянный, не пытающийся никого впечатлить своей бравадой и рискованными штуками. Я верила брату.

Но в этот последний час с Кэролайн передо мной разверзлась пропасть. Джо, Кэролайн и Рене стояли по одну ее сторону, а я, самая младшая, ребенок, – по другую.

Из спальни раздался всплеск кошачьего писка, и мы с Кэролайн обернулись на дверь.

– Надо разобраться с кошкой, – сказала Кэролайн.

– Ладно, я подожду тут, – ответила я, не глядя на нее.

Кэролайн вздохнула, прикрыла глаза и тут же снова их распахнула.

– Знаю! У меня есть немного оксикодона, – сказала она.

Я подняла брови.

– Постоянная боль в спине, – пояснила Кэролайн. – Сама попробуй выносить двух младенцев до тридцати девяти недель. Пойдем найдем банку туны.

Мы с Кэролайн вышли из дому и доехали до главной улицы Хэмдена в поисках кошачьей еды. В тесном, пыльном углу магазинчика мы отыскали две банки консервов тунца. Кэролайн купила еще пачку «Мальборо».

В машине она закурила.

– Не знала, что ты куришь, – сказала я.

– Со старших классов, – ответила Кэролайн. – Я все еще думаю об этом. В последнее время я много об этом думаю. Только Натану не говори. А то он со мной разведется. Слишком уж неженственно. – Кэролайн глубоко затянулась и выпустила в окно длинную, мощную струю дыма. – О!.. – И она закрыла глаза.

С закрытыми глазами и запрокинутой головой моя сестра выглядела иначе. «Побежденная, – подумала я. – Покинутая, потерянная, заблудшая». Она сдалась затяжке никотина, проблеме с кошкой, стрессу от нового дома. Кэролайн всегда была такой бодрой и уверенной, так надежно обладающей главными жизненными ценностями – дом, дети, любовь, – что ее хорошее настроение казалось мне некоей данностью. Что за причины у Кэролайн терзаться сомнениями, проводить хотя бы одну ночь, глядя в темноту потолка? Но, конечно, и у нее были свои пределы. У всех нас были.

Я подумала о работе Джо в «Морган капитал»: роскошный офис, вечеринки на яхте и бонусы. И Сандрин. Годовое ухаживание, завершившееся обручальным кольцом с солитером размером с желудь, торчащим у нее на пальце и, казалось, поглощавшим весь свет в помещении. На той неделе босс Джо, Кайл Морган, устраивал вечеринку по поводу их помолвки. Была приглашена сотня гостей, нанят джазовый квартет, официанты и кейтеринг, бармены и флористы, все в бело-зелено-розовой цветовой гамме. Это было почти такое же пафосное событие, как сама свадьба. Так хотела Сандрин. Сандрин с ее хвостиком, с бледно-розовыми ногтями. На том завтраке месяц назад она рассеянно крутила на пальце бриллиант. С каждым его поворотом я думала, каково это, играть с таким красивым кольцом, осознавать его значение и обладать им во всей полноте.

– Думаю, нам нечего беспокоиться о Джо, – сказала я Кэролайн. – Я не большой фанат Сандрин, но он ее любит. Он женится! У него трудная работа, но это то, чем он занимается. И у него полно друзей. Рене преувеличивает. Может, он и курит траву или выпивает лишнего по выходным, но что вы хотите?.. Он столько работает. У всех нас есть свои слабости.

Кэролайн выпрямилась, зажав губами сигарету.

– Понимаешь? – сказала я.

– Но Рене считает, что он тратит слишком много.

– Ну и что? У него много денег.

– Он купил машину и место для парковки. Он тебе говорил? И они ищут четырехкомнатную квартиру в Верхнем Вест-Сайде. Запад Центрального парка. Ты хоть представляешь, сколько это может стоить?

– Он занимается финансами. Это другой мир. Рене все свое время проводит с больными людьми. Конечно, она будет думать, что он болен. Но Джо не болен.

Я видела, что Кэролайн в сомнении. Мы всегда слушались Рене в важных вопросах. Не то чтобы мы считали ее непогрешимой, но она грешила меньше нас всех.

– Я знаю Джо лучше, чем Рене, – продолжала я. – Если бы с ним случилось что-то плохое, он бы мне сказал. – Едва я произнесла это, как поняла, что это неправда, это перестало быть правдой. Когда мы с Джо в последний раз общались вдвоем, без Сандрин? Или Нони? Когда мы говорили о чем-то, кроме его работы, моей работы, и сколько денег мне надо у него одолжить?

– Ой, я не знаю, – вздохнула Кэролайн и потерла глаза.

И в этот момент Кэролайн, моя сестра, которая всегда хотела видеть хорошее в людях или домах, начала верить мне. С Джо все в порядке. Вмешательство совершенно не нужно.

– Но ты должна будешь убедить Рене, – сказала она. – Ты никогда не поймаешь ее по телефону. Поговори с ней на помолвке. Она обещала Джо, что придет.

Когда Кэролайн сдалась, я почувствовала определенное облегчение. Я спасла Джо, и со временем он будет мне благодарен. Это был также откат осознания того, что начало охватывать меня, – то, что я думала о Джо, было неверным. Я была младшей сестренкой, обожающей своего старшего брата, и никогда не смотрела на него объективно. Я с трудом могла признаться в этом себе. И я в жизни не призналась бы в этом Кэролайн.

Мы сидели молча уже три минуты, пять, десять, пока Кэролайн докуривала следующую сигарету.

– Кэролайн, а кошка? – наконец сказала я, мотнув головой в сторону дома.

– Ах да. – Она выкинула окурок в окно. – Пошли, разберемся с чертовой кошкой.

На кухне Кэролайн раскрошила ботинком три таблетки оксикодона и рассыпала их поверх блюдечка с тунцом из банки.

Сперва кошка не реагировала на блюдечко.

– Ну давай, это же тунец. Когда ты в последний раз ела такую вкусноту? – уговаривала ее Кэролайн.

Несколько котят спали, веки прикрывают глаза небесного цвета, мягкие пушистые тельца. Остальные возились вокруг кошкиного брюха и сосали. Кэролайн водила блюдцем возле кошкиного носа, и наконец она подняла голову и принюхалась к тунцу. Потом немного попробовала, а потом, в несколько глотков, блюдце опустело.

– Теперь ждать, – сказала Кэролайн.

– Сколько?

– Ну, мне нужно обычно минут пятнадцать. Но это с одной таблетки. – Кэролайн замолчала, прикидывая. – Надеюсь, мы ее не уморим, – сказала она наконец.

Все заняло пять минут. Кошка сперва завела, потом совсем закрыла глаза. Ее голова поникла.

Я нашла картонную коробку, и мы вместе положили туда кошку, она отяжелела, и ее было трудно поднимать, жидкий бетон в меховом мешке. Потом мы запихали туда котят, Кэролайн снесла коробку вниз и поставила на заднее сиденье машины. Небо затянуло облаками. Ветер крутил по лужайке упавшие листья. Один лист зацепился за мои волосы, отросшие с прошлого Рождества и выкрашенные в темно-каштановый с красноватым отливом, темнее моего натурального цвета. Кэролайн вынула лист из моих волос.

– Так ты с кем-то встречаешься? – спросила она.

– Ну, да, можно и так сказать, – ответила я.

Может быть, Кэролайн поняла бы про блог, но я была не готова рассказать ей. Пока нет. Мне нужно было предъявить своему семейству более определенные, безошибочные доказательства своего успеха. Я никогда не занималась спортом, не была отличницей, не была популярна в школе; я всегда только писала слова в своей тайной тетрадке, и теперь вот это, Последний Романтик.

– Кто-то важный? – спросила Кэролайн.

– Нет, это точно нет.

– Ты обязательно скоро кого-нибудь встретишь, – успокоила она меня. – Не волнуйся.

– А я и не волнуюсь, – сказала я. – Я и не ищу никого всерьез.

Кэролайн приподняла брови.

– Как ты делаешь щеки вот такими? Красишься? – спросила она.

– Нет, я не крашусь.

– И глаза у тебя выглядят как-то иначе.

– Кэролайн, я похудела. Почти на двадцать кило.

– А… – Кэролайн рассматривала меня, стоя в заросшем дворе грязного, несимпатичного дома, и я увидела в ее лице такую явную зависть, что у меня захватило дух. Когда Кэролайн было столько, сколько мне сейчас, у нее уже было трое детей, и она восемь лет была замужем за Натаном.

– Давай я заберу кошек, – сказала я. – Тебе и так хватает возни.

– Нет, – ответила она. – Я справлюсь.

Я видела, как сестра борется, пытаясь совместить две версии себя. Первая Кэролайн была мать, кормилица, женщина, желающая сохранить жизнь котятам, заботящаяся о своей семье, утешающая в беде, пекущая оладьи из ничего, она беспокоилась о Джо и переживала, что он делает то, что делает, она хотела защитить его. Но вторая Кэролайн была вымотана. Она хотела избавиться от котят; хотела, чтобы Натан хоть раз в жизни сам сделал оладьи; ей ничего не хотелось больше, чем спать ночь напролет в отеле, где простыни стирает кто-то другой. Ей хотелось, чтобы Джо позаботился о себе сам. Почему она должна заботиться обо всех? Когда она подписывалась на это? Казалось, что с каждым годом сфера ее обязанностей разрасталась и становилась все менее управляемой. Детский сад, подготовительная школа, начальная школа, домашнее обучение, новые города, новые материнские группы, новые коллеги Натана, новое расписание Натана. Нет. С нее достаточно. Кэролайн должна была подвести черту, чтобы не разорваться. Она сама могла бы лечь рядом с этой кошкой и ее дюжиной котят и больше никогда не просыпаться.

* * *

Когда Натан услышал крики Кэролайн, когда он обнаружил ее лежащей на траве, держащейся за живот, как будто она пыталась удержать что-то внутри себя и это что-то не было ее частью, когда приехала неотложка (быстрее, чем Натан считал возможным), когда сестра в приемном покое сказала Натану, что ребенок вот-вот родится, что уже появилась головка, мистер Даффи, Кэролайн Даффи Скиннер во все горло закричала: «Черт!» и вытолкнула на свет младенца Луиса. Он был лиловый, весь в слизи и крови, с кучкой темных кудрявых волос и носиком размером с карандашный ластик, и орал так, что у него едва не отрывалась голова. Кэролайн прижала сына к груди и заплакала, потому что в этот момент поняла с абсолютной ясностью, что всю свою жизнь мечтала увидеть этого мальчика. Каждая минута ее жизни вела ее сюда, минута следовала за минутой, ведя ее вперед, и слава богу. Слава богу (хотя Кэролайн никогда не верила ни в какого бога), что она все сделала так, как сделала, и теперь сидит в этой ослепительно светлой комнате, в окружении этих двух чудесных женщин в желтых стерильных халатах и резиновых тапочках, которые издают такое тихое, приятное поскрипывание при каждом шаге, когда они ходят вокруг кровати, и держит в своих руках этого крошечного, прекрасного младенца.

Большим пальцем Кэролайн стерла капельку крови со щеки сына. У него были темно-голубые, почти черные, глаза, и он смотрел на нее с серьезностью, которая казалось глубокой и мудрой. «Но как? – подумала Кэролайн. – Как он может уже быть мудрым?»

– Посмотри на него. – Голос Натана из-за плеча так испугал Кэролайн, что она едва не уронила Луиса.

Она совсем забыла, что Натан тоже был здесь.

– О Натан, – сказала Кэролайн. – Посмотри на него!

– Он потрясающий.

Это было настолько очевидно, что Кэролайн даже не кивнула. Вдвоем они наблюдали, как Луис дышит.

Потом одна из чудесных женщин сказала, что должна забрать Луиса, чтобы проверить его дыхание и другие показатели, потому что его баллы по шкале Апгар были низкими. «Вы сможете навестить его через пару часов», – сказала она и мягко забрала Луиса из объятий Кэролайн. Пока медсестра ловко пеленала его в желтое байковое одеяльце с узором из мелких голубых слоников, Кэролайн начала всхлипывать. Натан взял ее руку, но и он плакал, и так они сидели, отчаянно стискивая руки друг друга, когда их сына унесли из комнаты.


Двадцать четыре часа спустя Кэролайн открыла глаза в своей больничной палате с бледно-розовыми, как раствор каламина, стенами. Младенец Луис, туго спеленутый, как сосиска, спал подле нее в колыбельке. Его уже выпустили из интенсивной терапии; через два дня их обоих должны были выписать домой.

На кресле возле колыбельки сидела Рене.

– Рене! – воскликнула Кэролайн.

– Поздравляю, соня, – сказала Рене. – Я сдала квалификационный экзамен и решила, что выберусь тебя навестить.

То ли дело было в послеродовых лекарствах, то ли в ее общем сонливом состоянии от появления новых материнских гормонов, но Кэролайн никогда в жизни не была так счастлива увидеть другого человека.

– Как же я рада, что ты приехала! – сказала она. – Я так тронута.

– Ну конечно, я приехала. Нони за тебя волновалась.

– Когда она приезжает?

– О, ну, у нее же работа. Она прилетит на той неделе. Натан сказал, что за это время вы как раз более-менее освоитесь.

Кэролайн задумалась: когда же это они успели все обсудить и почему Нони не примчалась к ней немедленно? Если рождение первого внука не повод взять выходной не работе, что же тогда вообще повод? И сколько сейчас времени? И какой день?

И тут Рене улыбнулась и рассмеялась.

– Так удачно, что Луис родился именно в это время, – пояснила она.

– Удачно? Но он родился раньше срока, – не поняла Кэролайн.

– Я имела в виду, что это произошло в тот же день, когда у Джо случились все эти неприятности в колледже. И Нони как раз отвлеклась. Иначе, я уверена, мне бы все это не сошло. Так она все задавала бы вопросы и пыталась бы поговорить с тренером, а теперь она покупает ползунки. Все получилось просто отлично.

– А, ну да, конечно, – сказала Кэролайн; она все поняла. – Джо. Отличный тайминг.

Рене заглянула в колыбельку.

– Миленький, – сказала она, не дотрагиваясь до ребенка, и снова опустилась в кресло.

Они еще поговорили, хотя потом Кэролайн не могла вспомнить ни слова из этого разговора. Наверняка они говорили о Джо. Возможно, о родах тоже, о врачах, пеленках, срыгиваниях.

Но что Кэролайн запомнила, так это то, как она после ухода Рене лежала с закрытыми глазами и думала о Джо и младенце Луисе. О Нони, о сестерах, о том, как они росли и кем стали. И Кэролайн пришла к выводу – все, что она до сих пор знала о родительстве, не имеет значения. Что они с Натаном начнут все заново. Прошлое, до тех пор, пока ты помнишь о нем, не имеет никакого значения. Если ты обладаешь этим знанием, ты не провалишься в ту же самую яму. Тем днем в больнице, лежа возле своего новорожденного сына, Кэролайн поклялась ему, что будет лучшей матерью, чем та, что была у нее. И этот императив, хоть и порочный, порожденный чувством вины и освещенный личной историей Кэролайн, пронесет мою сестру сквозь следующие пятнадцать лет ее жизни. Лишь только после происшествия с Джо она осознает всю тщетность своей миссии. Понятие «лучше» совершенно нерелевантно в приложении к материнству, потому что все это мероприятие основано на предположении, что однажды, и скорее, чем ты думаешь, твой ребенок станет совершенно самостоятельным, независимым человеком, который будет принимать свои собственные решения. Этот ребенок необязательно будет помнить все костюмы на Хеллоуин, которые ты шила ему руками шесть лет подряд. Или будет, но станет ненавидеть тебя за это, потому что ему хотелось, чтобы они были покупные, как у всех друзей. Не важно, какой безупречной матерью ты стараешься быть; все равно рано или поздно твой ребенок уйдет в мир без тебя.

* * *

Убрав с дороги кошек, мы приступили к уборке на втором этаже. Мы скребли, терли, выметали кошачью шерсть, дерьмо и пыль, отмывали пятна с линолеума в ванной. Мы выкинули кошачье гнездо из газет. От света октябрьского солнца, проникшего в вымытые окна, спальни засветились, как будто где-то за пределами дома кто-то зажег гигантскую свечу.

– Я сошью шторы и, может быть, нарисую девочкам витраж на стене, – размечталась Кэролайн, когда мы стояли, осматривая результаты своей работы.

Я прищурила глаза и представила себе ее видение. Постоянный дом.

И тут Кэролайн сказала, что уже хватит, на сегодня довольно. Она сейчас поедет ночевать к Нони, а завтра вернется, чтобы проследить за работой службы уборки, которую решила заказать. Они явятся с самого утра командой из десяти человек с мощными пылесосами. К приезду семьи дом не станет идеальным, но будет чистым. И этого достаточно.

Мы снова оказались на улице уже к вечеру. Заходящее солнце светило сквозь оранжевые листья, воздух был прохладным.

– Спасибо, – сказала Кэролайн. – Правда, Фиона, я очень признательна, что ты приехала. Ты присмотрись к Джо на празднике, ладно? И скажи, что ты думаешь. Поговори с Рене. Не знаю. Может, ему и не нужна никакая помощь. Может, с ним все в порядке. – Кэролайн поежилась. – Погоди, я же даже не спросила тебя про работу, и твои стихи, и все остальное.

– Нормально, – ответила я, улыбаясь сестре. – Все отлично.

Кэролайн кивнула с отсутствующим видом.

– Ну и хорошо, – сказала она, не глядя на меня. – Тебе не нужно, не знаю, денег там или еще чего-нибудь?

– Спонсируешь искусство? – спросила я, качая головой. – Не, спасибо, Кэролайн.

В душе я была социалистом и брала деньги у сестер и брата так же, как в моем воображении директор «Почувствуй климат!» принимал пожертвования у терзаемых виной крупных корпораций. У нас были те же ценности и идеалы; мы просто реализовывали их различными способами. Но ее предположение, что мне нужны деньги, и желание предложить их меня смутило. Я знала, что сестры считают меня безответственной, но разве я не пришла сегодня ей помочь? Разве это не считается?

Я заглянула в заднее стекло машины; кошка лежала там неподвижно, раскинув лапы под странными углами.

– Все еще в отключке, – сказала я.

– Я не могу их оставить, – ответила Кэролайн. – Ты была права, это чересчур. Давай отвезем в приют.

– Ты уверена?

Кэролайн кивнула.

– Они не умрут. Я уверена, их там пристроят в хорошие дома. Они выглядят как породистые котята. Люди увидят, что у них хороший потенциал.

– Думаю, так лучше всего, – согласилась я. – Я знаю одно место в Милфорде. Мы можем успеть туда до шести.

Кэролайн помедлила.

– Фиона, а ты не можешь сделать это сама?

– Что?

– Ты можешь отвезти их в приют? Я не могу. Я этого не вынесу.

– Но как? У меня нет машины. Мне придется тогда бросить тебя тут.

– Нет. Возьми их с собой в город. На поезде. Они будут в отключке еще несколько часов. Я дам тебе денег на такси со станции. Ты поедешь оттуда прямо в приют. Ладно?

Предложение Кэролайн показалось мне, мягко говоря, нелепым – я, в пригородном поезде в будний день, в час пик, с коробкой, полной котят и их толстой, злобной, спящей матерью, но я не хотела, чтобы Кэролайн передумала. Сестре должен был кто-то помочь, и этим кем-то была я.

– Ладно, – согласилась я. – Я это сделаю.

– И еще одно, – сказала Кэролайн с робкой улыбкой. – Прочти мне стихотворение, которое ты написала для Джо и Сандрин?

– Правда? – спросила я. Она весь день была такой небрежной. Да еще, ко всему прочему, насколько я знала, Кэролайн никогда в жизни не прочла ни одного стихотворения, не говоря о моих. – А разве уже не поздно? Тебе не надо ехать?

– Нет, еще нет, – сказала она. – Ты же знаешь, я не смогу прийти к Джо на праздник. А я хочу послушать это стихотворение.

Налетел ветер, подняв волосы вокруг моего лица. Я ощутила дрожь неловкости и смущения, оставшуюся со времен юности и всех ее робких желаний. Казалось бы, смешно, что мне все еще так нужно одобрение моих сестер, но это было так.

– Ты потрясающе выглядишь, – сказала Кэролайн, глядя на меня. – Я тебе говорила? Такая сильная и красивая. Пожалуйста, прочти мне стихи. Правда. Я так хочу их услышать.

– Ладно.

Вытащив из сумки исписанный листок, я встала перед Кэролайн. Она присела на шаткую ступеньку крыльца, дерево потрескивало, когда она пыталась усесться поудобнее. Это был новый дом ее семьи – с пошатнувшимся крыльцом, изящными перилами, облупившейся краской того же оттенка, что и лиловая сердцевина морских раковин. Острая крыша башенки и ее скаты, изогнутые, как полумесяцы, выделялись на фоне синего неба.

– Кэролайн, он правда похож на замок, – сказала я. – Честно.

Она перестала ерзать.

– Я готова. Читай.

– Оно называется «Он и Она», – начала я.

Когда я читала стихотворение, вдруг каркнула ворона, и ветер совсем утих, так что Кэролайн могла расслышать каждое слово. В конце моя сестра захлопала и сказала: «Фиона, это прекрасно! Джо очень понравится».

Глава 6

В день празднования помолвки Джо у Рене было суточное дежурство в приемном отделении. Она специализировалась в трансплантационной хирургии, но Джайпа, ответственный дежурный, позвал ее подежурить, потому что ему не хватало народа. Как студент-медик, Рене всегда любила работать в приемном, работа была грязной, срочной, быстрой – во всем противоположной трансплантации, так что она сказала: «Конечно, Джайпа», но если она не уйдет ровно в семь, чтобы успеть на помолвку брата, то Джайпа будет иметь дело с его невестой.

– Обещаешь? – спросил Джайпа; он раньше уже видел Сандрин. – Звучит привлекательно.

Первые десять часов смены были напряженными – огнестрельное ранение, два сердечных приступа, три сломанных ноги, шизофреник, забывший принять лекарство, но потом Рене даже умудрилась поспать пару часов на шаткой резидентской кушетке. Она проснулась, съела бейгель, выпила кофе, и последние часы дежурства прошли относительно спокойно. Ей оставалось полтора часа до конца смены. Попискивали сердечные мониторы, скрипели тапки медсестер. Внешние стеклянные двери распахнулись, вошли два парамедика, обсуждая последний бейсбольный сезон. Они смеялись. Рене зевнула.

Всю предыдущую неделю она уговаривала себя, что с праздником все будет нормально, а может, даже и весело, но вот в такие моменты – когда она была уставшей, ее защитный механизм отключенным, а мозг не занят наложением швов или переливанием крови, – она могла быть честной сама с собой. Нет, она не хочет идти праздновать помолвку Джо и Сандрин. Два часа изображать радость за неудачное решение Джо жениться на Сандрин Кейхилл. Два часа натужных бесед с банкирами, адвокатами и постаревшими соучениками Джо по Олдену. Два часа ответов на вопросы о своем семейном положении – нет, не замужем, нет, без детей! – и два часа отсутствия мыслей о том, что Джо должен будет всю жизнь спать на том, что сам постелил.

Или нет? Всегда было трудно сказать, чего Джо – обаятельный, любезный, беспечный Джо – хотел сам для себя. В этом-то и заключалась проблема. Рене и раньше не удавалось определить это. В колледже она не распознала симптомы и думала, что с ним все в порядке. Это просто вечеринки с приятелями, говорила она Кэролайн. А потом, внезапно и очень быстро, Джо по спирали вылетел из-под контроля.

А сестры считают, что она преувеличивает.

Вчера Кэролайн позвонила и сказала ей об этом.

– Тебе не кажется, что Фиона знала бы, если бы там было что-то не то? – говорила она.

Это было правдой: Фиона и Джо всегда были близки, и она смотрела на него снизу вверх. В последнее время Рене нерегулярно видела Джо. Они оба так много работали и были заняты. А еще реже она видела Джо без Сандрин.

– Я не смогу прийти, – продолжала Кэролайн. – У меня по уши возни с переездом и с новым домом. Так что в любом случае непонятно, когда бы мы могли осуществить это твое вмешательство.

– Как можно скорее. Мы должны что-то сделать, пока все не вышло из-под контроля, – сказала Рене. – Ты не можешь оставить меня одну с этим, Кэролайн. Снова.

На секунду в трубке воцарилась тишина.

– Рене, я рожала ребенка. Я не собиралась бросать тебя одну.

Рене осознала, что ее раздражение было несправедливо. Она знала, что в тот раз Кэролайн хотела помочь ей. Но все равно Кэролайн надавила на самые чувствительные точки Рене. Поскольку у Рене не было семьи и детей, то всегда ожидалось, что именно она будет делать то, что должно быть сделано. Печь пироги на Благодарение. Говорить с Нони о ее завещании. Давать Фионе денег для залога при съеме квартиры. И Джо. Вечно Джо. Однажды Рене взяла на себя эту ответственность и гордилась тем, что именно она отвечает за все. Но больше так не будет.

Рене закрыла глаза, отодвинула трубку ото рта и сделала медленный вдох. Нони как-то прислала ей статью о медитативном дыхании и о том, как оно успокаивает нервную систему. Когда Рене начинала думать о брате, у нее в груди начинало беспорядочно стучать, а сейчас этот стук был просто оглушающим. Она думала, будет ли он на наркотиках на собственной помолвке. Очень возможно. Эйс-то туда придет.

Рене досчитала до шести, вдох, семь, выдох.

– Рене? – позвала Кэролайн. – Ты тут? Мы уже закончили?

Рене открыла глаза и решила, что все эти дыхательные упражнения – фигня.

– Ладно, – сказала она, – я поговорю с ним на празднике. Просто поговорю, и там посмотрим. Я расскажу тебе, что из этого получится.

Звонок был окончен, но биение в груди Рене продолжалось, нервное стаккато Джо-Джо-Джо, которое сопровождало ее весь этот день, и весь следующий, и даже сейчас, когда она пила свой кофе в приемном отделении, и стук становился громче с каждой минутой, приближавшей ее к этой помолвке.

Джайпа проскользнул к сестринской стойке и положил на стол свой айфон. Он подмигнул Рене и нажал кнопку. В воздух полились первые ноты Пятой Бетховена, Джайпа громко хрустнул суставами пальцев и начал представление. С плотно закрытыми глазами, раскинутыми руками, кровавым следом на груди его небесно-голубого халата. Джайпа рассказывал Рене, что почти поступил в музыкальную школу, но родители сказали, что будут платить за учебу, только если он переведется в медицинский. И он перевелся.

Джайпа нравился Рене, хотя она ему не доверяла. Как-то он сказал ей: «Рене, ты не похожа на остальных стажерок. Я не в плохом, а в хорошем смысле». Сейчас он встречался с медсестрой, прелестной двадцатидвухлетней брюнеткой из Арканзаса.

Рене смотрела, как Джайпа изображал одно из первых крещендо. «Вообще-то он сейчас должен был бы заполнять бумаги с одним из врачей», – подумала она. У старшего по смене есть обязанности; и он получает больше их всех. Но Джайпа любил устраивать представления, и Рене знала об этом. Сестры, врачи, техники, все знали об этом, и все останавливались посмотреть, проходя мимо. Рене увидела, как Джайпа приоткрыл один глаз, чтобы оценить аудиторию; после чего продолжил, делая драматические взмахи руками.

«Эти мужчины…» – подумала Рене. Сколько часов она потратила, вынося смехотворное поведение разочарованных мужчин.

Двери в приемное отделение разъехались, и поток холодного воздуха с улицы пронесся сквозь приемную, регистратуру, распределитель, вплоть до смотровых. Рене поежилась и плотнее натянула на себя кофту.

– Помогите! – раздался мужской голос. – Спасите мою жену!

Немедленно все сонное помещение приемного покоя в конце смены взорвалось десятком различных действий. Сестра с каталкой побежала вперед. Джайпа выключил музыку. Стажер первого года схватил стетоскоп и устремился к выходу. Рене зевнула и посмотрела на часы. Сорок пять минут до конца смены. Сорок пять минут до вечеринки. Она снова села и стала ждать, когда привезут пациента.

Это не заняло много времени. Дверь распахнулась, и Джайпа с двумя медсестрами вкатили каталку. На ней лежала беременная женщина с задранной рубашкой, открывающей голый живот и залитые кровью ноги. Женщину держал за руку мужчина средних лет, в джинсах и линялой майке с надписью «Нирвана». Он был бледным, с красными глазами.

Рене сразу же поняла, что произошло: неудачная попытка домашних родов. Длинные волосы женщины были мокрыми – ванна. От мужчины волнами шли запахи пота и ароматических эссенций.

– Вы муж? – спросил Джайпа у мужчины. Тот кивнул. – Мэм, какой у вас срок? Есть ли осложнения со здоровьем?

– Сорок одна неделя, – ответил муж. – И у нее диабет.

– Диабет? – Джайпа остановился и положил руки на туго натянутую кожу живота женщины. Нажал, оценивая. – Многоводие, – сказал он Рене. – Нужно делать кесарево сечение.

Рене сняла со стены трубку и позвонила наверх в хирургию.

Женщина начала плакать.

– Не позволяй им забирать меня, – сказала она мужу. – Не оставляй меня.

– Я буду с тобой, – ответил он.

– Не давай им забирать меня. – У нее началась схватка, и она резко втянула воздух.

– Я найду тебя, – говорил муж, гладя ее по голове. – Я непременно тебя найду.

Когда он произнес это, Рене ждала ответа из хирургии. Она почувствовала, как трубка ударила ее по уху, и поняла, что у нее трясутся руки.

– Алло? Алло? – говорила сестра на том конце линии. – Операционная готова, поднимайте ее. Алло?

* * *

Я непременно тебя найду.

Рене не знала, как его зовут, и никогда больше не видела его после той ночи, но много лет она каждый день думала о мужчине из той машины. Каждый ускоренный стук сердца, если ей приходилось идти по темной улице; каждый всплеск адреналина, вызванный внезапным испугом; каждый спазм напряжения или беспокойства, когда она оказывалась наедине с незнакомым мужчиной даже на самый краткий миг – в лифте, в очереди, случайно встретившись на тихой улице. Во всем этом, в осознании своей ежедневной беззащитности, она винила человека из машины.

Тем вечером много лет назад Рене вышла из школьного автобуса, а она стояла там, эта незнакомая машина. Коричневый двухдверник, длинный и приземистый, с капотом, напоминающим по форме лисий нос. Она не разбиралась в машинах, не знала, какая это марка, но форма была вполне запоминающейся, и она вспомнила, что видела ее неделю назад и, кажется, еще неделей раньше. Когда она могла видеть эту машину, ожидающую на автобусной остановке? Она не могла сказать точно, да это и не было важно.

Фары автобуса горели в ранней вечерней темноте, как рубины. Было начало ноября, после Хеллоуина прошла неделя. Потемневшие палые листья рыхлыми кучами лежали на тротуарах и забивали решетки водостоков. Деревья оголились, в раскидистой паутине их ветвей кляксами темнели опустевшие птичьи гнезда.

Из автобуса была высунута специальная металлическая ручка, преграждающая движение машин с другой стороны, но они все равно проезжали, просто огибая ее.

– Вы должны остановиться, это закон! – вяло кричал водитель из окна.

Рене помахала рукой Мисси, Кэти и Терезе, и каждая из них побрела домой по своей улице, склонившись под тяжестью школьного рюкзака. У Мисси с рюкзака свисал футляр для флейты, хлопая ее по бедру.

Автобус отъехал, и Рене осталась на остановке одна. Напротив, через улицу, стояла машина. Фары были потушены, но Рене различала силуэт на переднем сиденье. Мужской силуэт. Локоть из окна. Темные очки, несмотря на вечернее время. Она видела этого мужчину, но не боялась, по крайней мере сначала. Это был третий год Паузы. Рене было некогда бояться. Тренировки, уроки, бейсбол Джо, готовка еды, уборка, мытье посуды и стирка. Все детские ужасы настолько воплотились – темнота, смерть, одиночество, – что уже стали практически комфортными. Обстоятельства, к которым она привыкла. Страхи, превратившиеся в рутину.

Рене быстро пошла по улице, она всегда ходила быстро, думая, как сунет в духовку замороженную пиццу на ужин, – или они уже съели ее в понедельник? Она вспомнила, что еще в морозилке есть коробка макарон с сыром, оранжевая, как жилет дорожных рабочих. Ей хотелось есть. Она еще ускорила шаг.

И тут она услышала его голос:

– Эй, детка. Я тебя уже видел.

Машина была тут, прямо возле нее, у обочины дороги. Его голос не был ни громким, ни угрожающим. Она огляделась: вокруг никого не было. На дороге ни одной машины. Время ужина. Во всех домах, мимо которых она шла, светились окна. Каждый огонек был своей собственной отдельной вселенной.

Рене повернула голову и улыбнулась. Зачем она улыбнулась? Улыбнись хорошему дяде. Это было инстинктивно, воспитано в ней с детства, и она пожалела об этом, как только ее губы шевельнулись.

– Да, детка, – сказал мужчина. – У тебя милая улыбка. Хочешь, я тебя подвезу? Давай садись. На улице холодно.

Рене замотала головой.

– Нет, спасибо, – сказала она.

До дому было четыре квартала на восток, потом три на север, вверх по холму, второй дом направо. Брат и сестры ждали ее. Нони не выходила уже пять дней. Или шесть?

– Думаю, ты должна сесть. Думаю, ты хочешь сесть ко мне. Давай. Ты хорошенькая, тебе кто-то говорил об этом? Я люблю хорошеньких. – Его голос звучал почти убаюкивающе. Но за его словами Рене расслышала нечто большее, какое-то наэлектризованное стремление. Нужду. Первые капли из крана, который только-только начинает протекать.

Рене больше не смотрела на мужчину. Она подтянула лямки рюкзака, засунула руки поглубже в карманы и ускорила шаг. Машина ехала вровень с ней.

Потом она не могла вспомнить, почему решила побежать. Что-то щелкнуло, химическая реакция, неуловимый инстинкт, осознание, что она в опасности.

Рене очень хорошо бегала. Она была создана для бега по пересеченной местности. Она любила его свободу, возможность прыжков и наклонов. И сейчас она рванула с места, представляя себе, что это кросс, неровный тротуар и скользкие листья, прыжок с бордюра на дорогу и обратно. Рюкзак молотил по ее спине, холодный воздух обжигал легкие. Она повернула на бегу, и машина тоже повернула, визжа тормозами. Все было как в кино, нереально, ненормально. Она слышала, как машина резко затормозила, и, обернувшись, увидела, как мужчина открывает дверь и выскакивает на дорогу. Он был ниже, чем она ожидала, тощий, кроме круглого живота, который торчал под его белой рубашкой. Его волосы были гладкими и темными, как машина. Он был похож на учителя или банковского клерка, совершенно безобидный с виду. И он погнался за ней.

Рене бежала быстрее, она нырнула в один двор, перебежала его, затем – в другой. Ей надо было остановиться и постучать в любую дверь, конечно, она должна была сделать именно это. Потом она будет месяцами, даже годами думать, почему она этого не сделала, но в тот момент, когда она бежала, ей казалось невозможным приблизиться к этим закрытым парадным дверям, к теплому свету этих окон.

Во время бега дыхание вырывалось из ее рта струйкой белого пара. Позади она слышала шаги мужчины, его тяжелое резкое дыхание. Окна одного дома были темными, – Хантеры уехали из города на чью-то свадьбу, – и она свернула туда. Во двор, вокруг дома, назад, на задний двор, который был похож на их старый двор в желтом доме. Качели, квадратная песочница, лужайка с клумбами, которые теперь были укрыты в ожидании зимы. Иногда Рене оставалась посидеть с близнецами Хантеров, девочками с темными кудряшками. Она любила играть с ними во дворе в любую погоду.

Сейчас Рене искала, где можно было бы спрятаться: под качелями, за сараем. Она скорчилась позади низенькой пластиковой горки, стараясь стать как можно меньше. Невидимой. Мужчина, тяжело дыша, вбежал во двор. Замедлил шаг, остановился. Рене поняла, что отсюда нет выхода. Мужчина осматривал двор, водя глазами. Как много времени ему понадобится? Двор был мал. Конечно, он найдет ее.

Человек из машины схватил Рене за руку и вытащил из-под горки. Она повернула голову и – бац! – он ударил ее, кулак скользнул по левой части головы. От удара она потеряла равновесие. Как получилось, что он уже оказался поверх нее? Ее рюкзак раскрылся, ручки, наклейки, ластики разлетелись по всей лужайке. Записка от подружки Дон, сложенная, как звездочка.

– Не смей убегать от меня, – говорил мужчина. – Никогда больше не смей от меня убегать, поняла? Я тебя найду. Я непременно тебя найду.

Рене боролась с ним, но он держал ее руками за плечи, и он был сильнее. Он дышал ей в лицо.

– Я непременно тебя найду, – снова и снова повторял он, и слюна брызгала ей в лицо, в глаза. Ей было больно, и она моргала, моргала, стараясь прочистить глаза.

И тут она услышала голос Джо:

– Рене! Рене!

– Джо! – попыталась крикнуть Рене, но не смогла. Тяжесть мужчины давила ей на грудь, на живот, и она не могла сказать ни слова, но она увидала его, Джо, своего брата. Он стоял у мужчины за спиной.

– Отвали от нее! – произнес Джо. Он прорычал это, и Рене никогда раньше и никогда впредь не слышала такого звука.

Он сильно пнул мужчину ногой, и еще раз, и еще, он пинал его, словно перед ним была запертая дверь, которую Джо пытался высадить. В свои десять лет Джо был ниже мужчины, но заметно сильнее в результате всех своих бейсбольных тренировок. И на нем были бейсбольные шиповки с железными шипами. Еще пинок, и Рене больше не придавливал вес мужчины.

Он лежал, тяжело дыша, в грязи под качелями.

– Эй, малыш, – сказал он, протягивая вперед руки. – Что за… – Джо ударил его ногой в живот, еще раз и затем в голову. Снова, и снова, и снова.

– Джо! – закричала Рене.

Она поднялась и подбежала к брату.

– Ты можешь перестать? – попросила она. – Остановись.

Лицо человека было залито кровью. Рене так никогда и не могла вспомнить, как выглядел человек из машины. Перед глазами вставала кровавая каша, разбитый нос, свернутая челюсть.

Джо трясло.

– Надо идти, – сказала Рене. – Брось его.

– Он в порядке? – спросил Джо. – Он… – Его голос снова стал нормальным. Это был голос десятилетнего мальчика.

– Не важно. Нам надо идти. Пошли домой. – Рене вдруг стала абсолютно спокойной. Сердце билось спокойно и ровно. Страх немедленно прошел. Ничего не случилось, ничего такого, о чем следовало бы упоминать. Единственно реальным и важным было, чтобы они с Джо ушли из этого двора, с этого места рядом с человеком в крови. И от них не должно остаться никаких следов.

– Помоги мне собрать барахло, – сказала она Джо, и они начали собирать ее школьное добро: лиловый пенал на молнии, красную линейку, учебник по геометрии, две тетрадки. Записка, сложенная звездочкой, испачкалась и порвалась, когда Джо наступил на нее шипом. Рене аккуратно сложила записку и сунула в карман пальто.

А потом Рене взяла брата за руку, и они обошли дом Хантеров и вышли на тротуар. Коричневая машина стояла на углу, водительская дверца нараспашку, фары горят, тоненький электронный сигнал пищит, предупреждая владельца, что что-то не в порядке. Джо и Рене прошли мимо, не прибавляя шагу. Они не спешили, не привлекали к себе внимания. Они прошли три квартала на восток, еще три на север, поднялись на холм и вошли в парадную дверь серого дома. Домой.

Только переступив порог, Рене выпустила руку Джо.

– Где ты была? – тут же спросила я. – Мы так волновались!

Кэролайн сидела на диване с широко распахнутыми испуганными глазами.

– Мы в порядке, все в порядке, – сказала Рене.

Но потом она велела нам закрыть шторы и собрала нас всех в кухне.

Там, как можно спокойнее и понятнее, Рене рассказала нам часть истории, но не всю. С мудростью, несвойственной ее тринадцати годам, она понимала, что мы навсегда запомним этот вечер. Урок, который она хотела заложить в нас, был уроком осторожности. Опасения, но не ужаса. Этот выученный урок должен был избавить нас от опасности, чтобы с нами не случилось того, что случилось с ней. Рене взяла на себя всю тяжесть произошедшего, чтобы избавить от нее нас.

Так это видела сама Рене. И я была и до сего дня остаюсь благодарна ей. Из-за человека в машине я всегда носила в сумке перцовый баллончик, а в колледже прошла курсы самозащиты. Их вел бывший морской десантник, который называл нас «леди», но при этом учил, как бить мужчин по глазам и хватать за причинное место. И я, и Кэролайн хорошо выучили урок Рене.

А Джо? Он незаметно выкинул свои шиповки в помойку. Потом как следует вымылся и следующим утром как ни в чем ни бывало пошел на бейсбольную тренировку. Он сказал тренеру Марти, что потерял шиповки, наверно, забыл в автобусе, и Марти, пожав плечами, сказал: «Ладно, Джо» и нашел ему другую пару. Для Джо у Рене не было урока, только одна благодарность. Он стал ее спасителем. Она благодарила его и тем вечером, позже, и снова с утра. Так или иначе. Рене благодарила Джо каждый день следующие шестнадцать лет.

Но она никогда не волновалась о том, что человек из машины сделал Джо. Она не задумывалась, как дались ему пинки. Что сказало нашем брату то окровавленное лицо о нем самом.

* * *

– Я не брошу тебя, – снова повторил человек своей жене. – Я с тобой.

Рене повесила трубку.

– Там, наверху, все готово! – крикнула она Джайпе.

Джайпа кивнул Рене и махнул рукой, что она свободна.

– Я справлюсь, – сказал он.

Рене вернулась в сестринскую, предоставив Джайпе разбираться. Ее мысли ушли от человека в машине, эпизод исчез из ее головы в рамках той эффективной самозащиты, которую она с годами довела до совершенства: умение вытеснять одну сильную эмоцию другой. Теперь ее охватило знакомое раздражение. Всего этого – крови, глубокого страха в голосе мужчины, криков беременной женщины – можно было с легкостью избежать. Хотите рожать дома? Машина времени вам в помощь. Вернитесь в колониальную Америку, где в родах умирала каждая десятая женщина. Большинство несчастных случаев предотвратить невозможно, но на подготовку к этому у них было сорок недель.

То же раздражение она испытывала по поводу Джо. Пьянство, наркотики. Как человек, генетически предрасположенный к сердечным болезням, может регулярно употреблять кокаин?

Неделю назад они встретились здесь, возле уличного киоска с кофе рядом с госпиталем. Джо жаловался на странную боль в груди. Был момент, когда ему показалось, что сердце остановилось. Он описал это Рене так: «Знаешь, как будто лошадь, лошадь лягнула меня прямо сюда» – и положил руку в самый центр груди. Она немедленно позвонила приятелю-кардиологу и договорилась, чтобы Джо осмотрели.

Но проверки показали, что все нормально. Нет поводов для беспокойства.

– Джо, прекрати, просто прекрати принимать эту дрянь, – сказала Рене, обнимая ладонями стаканчик с кофе и сдувая пар в холодный осенний воздух. – Это опасно.

– Да я же совсем немного, – ответил он. Слопав в три укуса глазированный пончик, он облизывал с пальцев сахар. – Это приятно. И помогает мне перестать думать о работе. Знаешь, иногда нужно отвлечься.

– Лучше бы ты прошел какой-нибудь курс детокса.

Он рассмеялся:

– Рене. Я тебя люблю. Но брось ты это. Ты же слышала, что сказал твой приятель. Все тесты в норме. Я просто испугался, и все. У меня все под контролем.

– Лучше бы ты перестал якшаться с Эйсом.

– Эйс? Да ну, он же безвредный.

– Он торгует наркотиками.

– Это преувеличение. У него есть кое-какие связи, вот и все. Он хороший приятель.

– Я бы предпочла, чтобы он не был твоим приятелем. – Помолчав, Рене мягко добавила: – Джо, а ты… Ты еще хоть раз видел папу? Или какие-нибудь другие галлюцинации?

Джо посмотрел вверх, на небо, и перевел взгляд на Рене.

– Это не было галлюцинацией, – сказал он.

– Хорошо, ладно. Но ты его видел?

– Нет, Рене. Не видел. Я скажу тебе, когда это случится в следующий раз. Хорошо? – И он натянуто улыбнулся.

Рене взяла Джо за локоть и притянула к себе.

– Покажи мне руки, – сказала она. – Пожалуйста.

– Что? Зачем? – не понял Джо, но сделал это, вытянув вперед обе руки.

Прежде, чем он успел их отдернуть, Рене схватила его левую руку, задрала рукав рубашки и посмотрела на локтевой сгиб. Она увидела россыпь маленьких лиловых синяков, каждый не больше десятицентовой монетки, с ярко-красной точкой в центре. Рене резко втянула воздух и сказала:

– Джо.

– Рене. Расслабься. Это не героин. Кокс гораздо лучше, если его колоть. Я делал так всего несколько раз. Ничего страшного. Ну правда. – И тут же, противореча сам себе: – Мне жаль, что ты увидела. Слушай, я больше не буду. Ладно? Правда, я обещаю. Я могу бросить кокс. Это совсем несложно.

Тут у Джо зазвонил телефон, он вытянул у нее руку, чтобы ответить, сказал ей беззвучное: «Пока» – и ушел по Лексингтон-авеню.

Рене после этого была так взвинчена, что долго ходила и ходила по улицам, от Пресвитерианского госпиталя по Восточной Шестьдесят восьмой до самого центра. Что она могла сделать? Вмешаться в его жизнь? Он работал, он был влюблен, он собирался жениться, он жил нормальной, успешной, насыщенной жизнью. Возможно, она преувеличивает. Возможно, у нее истерика. Их отцу не делали вскрытия; они никогда не узнают, почему с ним случился этот внезапный сердечный приступ, от которого он умер. Возможно, это была слабость сердечной мышцы, а может, вентрикулярная фибрилляция. Рене позаботилась, чтобы Джо сделали все необходимые в таком случае проверки; все результаты были в норме. Но она все равно беспокоилась.

Из-за голубой занавески раздался очередной стон беременной женщины. Ее муж тихо плакал.

– С ней же все будет в порядке, да? – спросил он.

Ему никто не ответил.

Джайпа тихо говорил что-то в телефонную трубку и, поймав взгляд Рене, даже не улыбнулся. И тут из родильного отделения пришла высокая, крупная медсестра в розовой униформе и приняла командование. Занавеска отодвинулась, и все вместе – женщина, ее муж, доктора и сестры, каталка и капельница – плавно отправились по коридору в сторону лифтов, как передвижной цирк. Массивные двери, отделяющие приемный покой от остальной больницы, закрылись за ними с легким чпокающим звуком – Рене всегда думала, что именно так закупоривает свои люки подводная лодка, – и все они исчезли.

В приемном покое снова настал покой. Электронное попискивание мониторов давления. Тихие разговоры медсестер.

* * *

Рене никогда не считала себя ханжой. Ей нравилось думать о сексе. Она мастурбировала, каждый оргазм был маленьким совершенным чудом, и понимала, что одинаково возбуждается, когда видит твердую, круглую задницу их учителя на уроке математики и когда смотрит сцены с поцелуями в кино. Но при этом к восемнадцати годам у нее никогда еще не было бойфренда, она не была на свидании и целовалась только один раз – с прыщавым прыгуном в высоту на сборах конца сезона – было приятно, но не настолько, чтобы ей захотелось повторить этот опыт. Она не винила в своем безразличии того человека из машины, не совсем так. Это не стало прямой причиной и следствием. Но стоило ей почувствовать себя субъектом мужского сексуального интереса, как она ощущала поднимающуюся где-то в глотке волну беспокойства, легкий привкус отвращения. И, ко всему прочему, ей было некогда! Она была так занята! Соревнования по бегу, академический декатлон, четыре дополнительных класса, работа на полставки в лаборатории в Нью-Хейвене, занятия по субботам и добровольная работа на благотворительной кухне по вечерам в воскресенье. Вот почему она не ходит на свидания, объясняла Рене Нони, которая от всего сердца ее одобряла.

– У тебя еще будет куча времени для свиданий, – говорила Нони. – Мальчики в школе в любом случае совершенно пещерные люди.

Но вдруг, ближе к концу старшего класса, Бретт Свенсон пригласил ее на школьный выпускной бал.

Восемнадцать лет и девяносто три килограмма сплошных мышц, Бретт был звездой школьной команды по вольной борьбе. Густые темные брови, пухлый чувственный рот, плоские уши на квадратной голове. Бретт был симпатичным, по крайней мере так говорили его друзья, и Рене в целом нравилась его внешность – широкие плечи, плоский твердый живот, который он часто выставлял напоказ – в столовой, на уроке биологии, проходя по коридору, – задирая подол майки, чтобы вытереть лицо или губы, как будто сама необходимость таскать на себе всю эту гору мускулов вызывала у него потоотделение.

Ну да, Рене, может, и нравился этот живот. Но сам Бретт ей нравился не особо. Он слишком громко и слишком часто смеялся, ходил по школьным коридорам, как будто находился у себя дома, а все остальные ученики и учителя были всего лишь его гостями, пользующимися его гостеприимством. О Бретте ходили истории – он встречался с девочкой из колледжа, а как-то ночью переспал сразу с двумя. Рене слышала, что с ним спала Дженнифер Гаррит, и Сара Купер, и даже новенькая, Джули Фарли, похожая на жеребенка, с длинными ногами и брекетами. Все эти отмеченные им девочки словно носили на себе знак определенного опыта, шарма и какого-то тайного знания. У Бретта не было постоянной подружки. Такие официальные пары обычно возникали в школьном ансамбле или в шахматном клубе, и это, как правило, были ученики, не обладающие тем богатством возможностей, которым были наделены парни типа Бретта. Он, казалось, принял общественное обязательство распространять себя на всех вокруг.

Когда Бретт пригласил Рене на бал, это стало сюрпризом для всех – выдающееся событие, вызвавшее восторг у ее друзей, но позыв к тошноте у самой Рене. Следующие недели были наполнены разнообразной суетой – его друзья совещались с ее друзьями, писались записки, в коридоре возле шкафчиков велись долгие переговоры. Он сам однажды позвонил ей домой, чтобы обсудить в подробностях лимузин, который арендовали для бала его родители, его откидную крышу, внутренний телевизор и белые кожаные сиденья. Рене, казалось бы, впечатлили все эти демонстрации заботы, но в итоге она все равно сказала «нет» – Рене всегда говорила «нет» – и провела вечер бала в кино со своей подружкой Габи. Они смотрели «Красотку» и ели липкие плюшки с изюмом.

Две недели спустя она случайно встретила Бретта по пути в класс, у нее была немытая голова, волосы затянуты в хвостик, и в руках она несла кучу книг. Он поглядел на нее в упор и сказал приглушенным голосом, но очень отчетливо: «Сколько добра пропало», покачав при этом головой. Куда только делись вся симпатия и интерес, которые он проявлял к ней в эти безумные недели перед балом. Теперь он смотрел на нее пренебрежительно, с оттенком отвращения.

Рене отпрянула, как будто ее ударили, и ничего не ответила, а просто продолжила путь.

«Сколько добра пропало».

Позже, уже ночью, дома в постели, когда Кэролайн тихо посапывала с соседней кровати, перед Рене четкой картинкой прошли все ее жизненные приоритеты. Ей было восемнадцать, через шесть недель она должна была окончить школу, через пять месяцев начать учебу в Университете Коннектикута по продвинутой медицинской программе, на которую она получила стипендию, достаточную для того, чтобы Нони не пришлось платить за нее ни копейки. Рене столько вкалывала, чтобы отлично учиться, чтобы тело было сильным и стройным для бега, чтобы смотреть за Джо и сестрами, чтобы следить, не появились ли у Нони признаки депрессии. Не тратит ли она слишком много сил на все эти цели, упуская при этом что-то ценное? Ее юность практически миновала – что она может вспомнить за все свои подростковые годы?

Рене знала, что Кэролайн не упустила ни минуты. Они с Натаном были уже практически женаты. Они держались за руки на улицах и в коридорах. Они вместе ходили в кино, Натан вел видавший виды зеленый «Фольксваген»-«жук», доставшийся ему в наследство от дядюшки, а Кэролайн возвышалась на переднем сиденье, как королева. Кэролайн уже год принимала противозачаточные таблетки. Все ночи, которые Рене провела над учебниками, все вечеринки, на которых она не была, все пиво, которое не успела выпить, – все эти возможности выбора казались ей теперь надежными, но упущенными. И что бы она ни упустила, больше оно никогда не вернется к ней.

Той ночью Рене думала о плоском загорелом животе Бретта Свенсона, о школьном выпускном, на который не пошла, и о способах, которыми превратила себя в затворницу. Тоненький голосок у нее в голове мечтал повернуть все вспять и сказать: «Да, Бретт, пойдем на бал, и угости меня шнапсом и водкой, и возьми мою девственность на заднем, жарком сиденье того арендованного лимузина». Но более громкий голос желал вернуться в школьный коридор и врезать Бретту Свенсону промеж глаз за то, что она вообще начала задавать себе все эти вопросы.

* * *

Из смотровой раздался вызов – новый пациент был признан важным, но без угрозы для жизни. Мужчина, тридцать восемь лет, белый, в целом здоров. Никаких постоянных лекарств. Порез левой руки с непрекращающейся кровопотерей.

– Прости, Рене, но ты последний свободный врач, – сказала сестра.

Рене простонала:

– Иду.

Когда Рене отдернула занавеску, пациент сидел на каталке, держа левую руку правой. Его звали Джонатан Франк, и в первую очередь ее поразила обильность его кровотечения.

– Что произошло? – спросила Рене.

Левая рука Джонатана была обернута в посудное полотенце, намокшее от крови. Когда Рене размотала его, чтобы рассмотреть порез, на пол упало несколько ярких капель.

– Да просто хлебный нож. Свежезаточенный, – ответил Джонатан. Он выразительно посмотрел на женщину, стоявшую возле каталки. – Меня не предупредили.

Женщина выразительно подняла глаза. На ней было длинное черное пальто поверх длинного зеленого платья. На пальце сверкал большой бриллиант, отбрасывающий радужные блики на голубую занавеску, разделявшую смотровые отсеки.

– Кто может захотеть съесть бейгель после ужина из пяти блюд в «Жан-Жорже»? – сказала она. – Ну кто?

– Вы принимаете какие-то лекарства? – спросила Рене у Джонатана.

– Нет.

– Ничего кроворазжижающего?

– Нет.

– А когда это произошло?

– Полчаса назад.

– Ближе к часу, – сказала женщина. – Я волнуюсь за него. У него всегда так сильно кровоточит.

– Симона, ну когда ты видела мое кровотечение? За последние десять лет? – Лицо Джонатана Франка было аккуратным, тугим, с коротким ежиком темных волос, полумесяцем спускавшихся на лоб. Он высокий, за метр восемьдесят, подумала Рене, глядя на длину лодыжки, которая торчала за край каталки, и была толщиной с шест для прыжков. Он весь был, как будто его рисовал архитектор – точный, пропорциональный, хорошо сложенный.

– Может быть, вашей жене стоит выйти, – сказала Рене.

– Она не моя жена. Она моя сестра. Старшая сестра.

Женщина театрально вздохнула.

– Ну и пожалуйста, истекай себе кровью, мне все равно. Я буду в приемной.

Рене продолжала обрабатывать порез. Сестра была права – кровотечение было очень сильным. Рене беспокоилась насчет плохой свертываемости и предложила сделать несколько анализов.

– И лечь в госпиталь? – спросил он.

– Боюсь, что так.

– Я уверен, что вы отлично знаете свое дело. Но со мной все в порядке.

Рене отпустила его руку.

– Держите ее вот так, – велела она. – Послушайте, по меньшей мере, вам надо будет наложить швы. Хотя бы несколько. И возможно, понадобится физиотерапия, чтобы сохранить полную подвижность кисти. Такие раны, заживая, могут вызвать неподвижность пальцев. – Рене пугающе согнула свои пальцы. Она, конечно, преувеличивала, но она терпеть не могла подобный скептицизм. Иногда пациенты мужского пола спрашивали у нее, сколько ей лет и нельзя ли пригласить для консультации ее шефа.

– Кем вы работаете? – спросила Рене.

– Я столяр. Делаю мебель, – ответил Джонатан.

– Значит, вы работаете руками.

– Да, но у меня есть помощник. Отличный помощник.

– Играете в теннис?

– Я похож на теннисиста?

Рене отступила на шаг.

– Вообще-то, да.

– Не теннис. Бокс.

– Бокс?

– У меня дважды сломан нос.

Нос Джонатана был прямым, как лезвие.

– Мне он не кажется сломанным, – заметила Рене.

– Ладно, – улыбнулся Джонатан. – Но я всегда хотел стать боксером. Таким крутым парнем.

– Вы не похожи на крутого парня.

– У меня кровоточит рука.

– Ну да, – согласилась Рене. – Но это из-за бейгеля.

Через полгода Рене будет знать, что Джонатан любит фантазировать, примеряя на себя различные образы, как другие люди примеряют одежду. Три раза в неделю он носил фальшивые усы. Он водил знакомство как минимум с десятком людей, которым представился как Федор Леонтьев, эмигрант из бывшего Советского Союза, бедный скрипач, который до сих пор тоскует по борщу своего детства. При этом Джонатана нельзя было назвать нечестным. Наоборот, он был честен до смешного, и именно эту сложность в его характере Рене будет очень ценить. Сама Рене пришла к честности обычным путем – доброе сердце, разумный мозг, боязнь ошибиться, тогда как дорога Джонатана шла изгибами, останавливаясь тут и там, чтобы сфотографировать удачный вид или купить сластей. Но пункт конечного назначения был тот же самый.

После замечания Рене про бейгель Джонатан притих. Покашлял в свою здоровую руку.

Рене взглянула на пятна крови на его брюках. Потрепанные шнурки кроссовок. Да, он поранился сам, но это не было беспечной неосторожностью. Приступ голода, свежезаточенный нож, черствый бейгель. Просто несчастный случай. Он не был похож на неосторожного человека. Рене уже поняла это.

Она взяла с края каталки карту Джонатана.

– Вы могли задеть сухожилие, – сказала она. – Я не хочу зашивать рану, пока мы не убедимся, что вам не нужна операция.

– Мне ничего не нужно, – сказал он. – Можете мне поверить.

Рене, которая делала запись в карте, остановилась.

– Ничего? – переспросила она. – Вам ничего не нужно?

– Ничего, – подтвердил, моргая, Джонатан Франк. – Кроме вашего номера телефона.

В приемном покое к Рене приставали множество раз. Здесь была атмосфера постоянного беспорядка и сниженных ожиданий, так что некоторым могло показаться, что в таких условиях можно позволить себе быть сексуально разнузданным. Такие пациенты рано или поздно всегда попадали к Рене. Ей показывали задницы и причинные места, ее приглашали на свидания, пациенты пытались облапать ее – она давно потеряла счет всему этому. Но она никогда не реагировала на такое бо€льшим, чем быстрым пожатием плеч или качанием головы, ну и несколько раз вызывала охрану.

Но сейчас, с Джонатаном Франком, она помедлила. Он держал раненую руку кверху, как она велела. На брошенном в сторону кухонном полотенце были яркие пятна крови и кайма из маленьких желтых уточек.

На момент встречи с Джонатаном Франком Рене было тридцать четыре года, она была врачом-стажером в общей хирургии, у нее были отличные рекомендации от ее начальника, и шел разговор, что на следующий год ее переведут в трансплантологию. От Бретта Свенсона ее отделяло шестнадцать лет, от человека из машины – двадцать один. Джонатан был симпатичным, интеллигентным и попросил у нее телефон. Сам факт, что он был ее пациентом, должен был заставить Рене ответить простым и однозначным отказом.

Вместо этого она подумала, не осталось ли в холодильнике отделения какой-нибудь китайской еды. Хотела ли когда-нибудь подружка Джайпы, медсестра из Арканзаса, стать врачом. Не была ли она человеком, которому лучше быть одному, самому по себе, и вести одинокую жизнь. Таким, для кого профессия, самая благородная из всех профессий, является наивысшим счастьем. Она поняла, что человек перед ней не был ни Бреттом Свенсоном, ни человеком из машины, а кем-то совсем другим. Кем-то, кто, возможно, своими ловкими, чистыми руками и темными умными глазами сумеет расширить для нее мир, даже не потому, что он нуждался в расширении, а просто потому, что иначе он непременно начал бы сужаться. А этого ей не хотелось. Одна или не одна, но Рене хотела расширять свой мир. Ей всегда нужно было большего. Медицина давала ей это; может быть, этот человек тоже даст. Ведь одно не исключает другого. На короткий, ослепительный момент она поверила в это.

Не глядя на Джонатана, Рене оторвала от карты полоску бумаги и написала на ней свое имя и номер телефона.

– Медсестра проводит вас на рентген, – сказала она, вручая ему бумажку.

* * *

В воскресенье, апрельским утром Джо позвонил Рене из кабинета декана Олден колледжа. Рене была на втором курсе медицинской школы и предыдущей ночью спала всего четыре часа. Она готовилась к государственному квалификационному экзамену, тяжелейшему испытанию на целый день.

Когда она взяла телефон, Джо сказал:

– Рене, мне нужна твоя помощь. – Его голос был хриплым и низким.

Рене не ответила. Она быстро прикинула, не стоит ли повесить трубку, отключить телефон и вернуться к учебникам. Лидия, ее соседка по комнате, еще спала; Рене слышала доносящееся из спальни тихое посапывание.

– Что там у тебя, Джо? – спросила Рене без энтузиазма. – Что еще стряслось?

Джо изложил ситуацию: вечеринка, алкоголь, полиция. Рене почти ничего не сказала, только прошептала:

– Ладно, ладно, я поняла, – стараясь не разбудить соседку.

– Ты должна приехать, – сказал Джо. – Они хотели поговорить с Нони, но я сказал, что лучше с тобой.

– Да, – ответила Рене. – Это правильно. Не надо им звонить Нони. Я выезжаю.

В Олдене ее встретили тренер Джо, администратор колледжа и, как она поняла только после того, как он представился, сам декан. Встреча была напряженной, но проходила в очень приятной обстановке. Комната, где она проходила, была обшита деревянными панелями, а мебель в ней обтянута мягкой кожей. Большие окна свинцового стекла выходили на обширный, аккуратно подстриженный газон, который пересекали серебристо-серые мощеные тропинки.

Начал бейсбольный тренер. Пока он говорил, Рене смотрела в окно поверх его головы. Она наблюдала, как группа молодых людей с большими рюкзаками на плечах перемещается поперек газона. Их было четверо, они о чем-то говорили, размахивая руками, явно обсуждая что-то важное. Все они казались такими чистенькими, сосредоточенными, ярко освещенными утренним солнцем, что Рене даже подумала, не идет ли за ними фотограф, делающий снимки для рекламной брошюры колледжа.

Студенты исчезли из ее поля зрения, и внимание Рене снова вернулось в комнату. Тренер говорил, что Джо часто приходил на тренировки пьяным или не приходил вовсе. Он не мог сделать нужное число отжиманий, не мог пробежать милю за девять минут, как требовалось от всех игроков. Он еле-еле сдал экзамены за три курса и теперь однозначно заваливал четвертый. Товарищи по команде говорили, что не узнают его. Что хуже, они перестали ему доверять. Да, он отлично отыграл сезон первого курса и на втором тоже оправдывал все надежды, но теперь его поведение стало недопустимым. Просто на грани.

Администратор выступил в том же духе, больше фокусируясь на академической успеваемости, он зачитал замечания профессоров и передал Рене копии домашних заданий Джо.

Наконец настала очередь декана. Да, у Джо есть проблемы в команде, да, недочеты в учебе, но самый серьезный случай произошел два дня назад на вечеринке в их общежитии.

– Он был распорядителем, – без улыбки сказал декан. – Что-то типа того. Соседи жаловались на шум, и, позвольте вам сказать, что соседи студенческого общежития привычны к шуму. – Он все еще не улыбнулся ни разу, хотя приподнял бровь и смотрел на Рене с выражением, которое предполагало усмешку, возможность найти каплю юмора в ситуации. А может, он просто с ней кокетничал; Рене всегда плохо в этом разбиралась.

Когда прибыла полиция, они обнаружили десяток соседей по общежитию, вырубившихся в разных местах общей гостиной, и бессчетное число их гостей во всем доме, находящихся в различных стадиях опьянения и наготы. Человек десять отвезли в приемное отделение госпиталя с алкогольной интоксикацией; одна девушка умерла, и еще одна до сих пор в больнице. Ей промыли желудок, она с трудом может самостоятельно дышать, но из реанимации ее уже выписали. Родители находятся рядом с ней.

– Она первокурсница, ей восемнадцать лет, – покраснев, говорил декан. – Она могла умереть, мисс Скиннер. Университету грозит судебное… Ну, в общем, я хочу сказать, что все это очень, очень неприятная ситуация.

Когда прибыла полиция, трех человек застали выбегающими из здания. Одним из них был Джо. При нем было почти полкилограмма марихуаны. Полкилограмма. В доме были также обнаружены другие наркотики и медикаментозные средства: кокаин, таблетки экстази и другие таблетки, которые еще предстоит идентифицировать.

И в этот момент Рене мысленно покинула это помещение. Она открыла тяжелую дверь, проплыла над полированными дубовыми полами и спустилась по широкой винтовой лестнице на этот сияющий изумрудный газон, где видела студентов. «Погодите! – закричала она. – Подождите меня!» Рене никогда даже не подавала документов в Олден; получив стипендию в Университете Коннектикута, который находился в получасе езды от Бексли, она не видела смысла подавать документы куда-то еще. Все четыре года учебы в колледже Рене жила дома, делила комнату с Кэролайн, ела то, что готовила Нони, и подрабатывала. У нее никогда не было возможности гулять по таким лужайкам. Она думала, как подобный опыт мог бы ее изменить.

Рене вернулась в комнату. Декан продолжал свою речь. Полиция согласилась отпустить задержанных на поруки. Обвинение не будет предъявлено. Пока.

– Но вы должны, мисс Скиннер, осознать всю серьезность ситуации. – Декан смотрел на нее не моргая.

Рене в тот год исполнилось двадцать четыре, а выглядела она на восемнадцать. Эти люди в комнате перечисляли бесконечные ошибки Джо, как будто это была самая главная проблема университета. Сегодняшний день не был для них пустыми стараниями и жертвами, которые приносила вся семья тринадцать лет. Для них все это было не больше чем беспокойство о выплате штрафов и успехов бейсбольной команды Олдена, неожиданной потребности в поисках нового центрового игрока, может, вот того парня из Гейнсвилла, который смог бы заменить Джо Скиннера, этого неудачника из Бексли.

– При обычных обстоятельствах Джо немедленно стал бы кандидатом на исключение, – сказал декан. – Одна академическая неуспеваемость является вполне достаточным основанием для этого. А пьянка в общежитии еще более ухудшила его позицию. Двух других студентов, пойманных с наркотиками, успеваемость которых такая же, как у вашего брата, мы уже попросили забрать документы.

Тренер поежился в кресле.

– Но, поскольку Джо получает спортивную стипендию, мы не хотели бы в данном случае следовать этим путем.

– Мы бы хотели получить от вас какие-то гарантии, – вступил администратор. – От семьи Джо. – И он выразительно приподнял седые брови.

Все трое выжидательно уставились на Рене.

– Ну, вы не можете вот так исключить его, – сказала Рене. Она сделала паузу, а потом заторопилась: – Понимаете, наш отец умер, когда мы были совсем маленькими, а потом у мамы началась клиническая депрессия, и она фактически три года не выходила из комнаты. Джо пришлось очень тяжело. Некоторым образом он до сих пор не до конца пришел в себя. Рене почувствовала, как атмосфера в комнате изменилась. Ее охватило относительное облегчение одновременно с отвращением к тому, что она сейчас сделала. Вот так использовать смерть отца, предать Нони. Джо возненавидел бы ее за это. Хотя он, конечно, никогда не узнает; уж об этом она позаботится.

Тренер слегка откашлялся.

– Ну, да. Но знаете, он, кажется, говорил в полиции про своего отца.

– В полиции? – переспросила Рене. – Что вы имеете в виду?

– Вы спросите у самого Джо, – сказал тренер, не встречаясь с ней взглядом. – Мне кажется, что ваш брат… ну, может нуждаться в какой-нибудь дополнительной… помощи.

Поведение тренера сильно напугало Рене. Почему этот человек не смотрел ей в глаза?

Она обернулась к декану.

– Прошу вас. Может быть, можно установить ему академический испытательный срок? Ну или что-то в этом роде. Он исправится. Я прослежу, чтобы он все сделал.

– Но другого шанса у него не будет, – сказал декан.

В конце концов они договорились о двухлетнем испытательном сроке, в течение которого Джо был обязан иметь средний балл не меньше четырех и не совершить ни одного нарушения. В общежитии запрещалось устраивать вечеринки до конца года, и весь следующий год на таких вечеринках будет присутствовать наблюдатель из администрации колледжа. Джо Скиннера исключают из бейсбольной команды немедленно.

Рене пожала всем руки, вышла из комнаты с деревянными панелями, и ее вывернуло в высокую урну прямо в коридоре.

– Только не говори Нони, – было первое, что сказал ей Джо, когда она открыла дверь в его комнату в здании общежития. Светловолосая изящная девушка выскользнула из комнаты у нее за спиной. У нее были заплаканные глаза.

– Пока, Джо, – сказала она, всхлипнув, и помахала ему крошечной ручкой.

Рене проигнорировала девушку.

– Конечно, я ей не скажу, – ответила она. – Но нам надо поговорить.

В общей комнате они присели на жесткий кожаный диван. Кроме него, в комнате были только телевизор с большим экраном и три потрепанные пивные стойки.

– Они лишат меня стипендии? – спросил Джо.

– Нет, – ответила Рене. – Они не заберут у тебя стипендию. Ты играл первую половину сезона. Тебе повезло. Но они могли забрать ее. Они вообще могли тебя исключить.

– Ой, ну слава богу! – сказал Джо и начал смеяться.

– Но, Джо, – строго сказала Рене, – ты должен все исправить. И прекратить это свинство. – Она объяснила ему, на каких условиях колледж согласился его оставить.

Джо потянул шею, наклоняя ее влево и вправо.

– Не волнуйся, – сказал он. – В такие неприятности я больше не попаду.

– Ты не можешь попадать ни в какие.

– Клянусь. – И он поднял руку, как в бойскаутском салюте, и подмигнул.

Рене чуть его не ударила.

– И с бейсболом покончено, – продолжила она. – Тебя выгнали из команды. – Эту часть соглашения она чувствовала всем своим нутром, животом, в котором с самого конца встречи стояла тошнота. Она не представляла, как Джо воспримет это; он играл в бейсбол почти каждый день своей жизни с самой смерти отца.

Но на лице Джо отразилось глубокое облегчение. Практически счастье.

– О, слава богу, – произнес он. – Я больше не хочу играть, Рене. Я уже сколько лет не хочу. И бросок у меня уже не тот, что был. Я только не хотел говорить тебе. Ну и Нони.

Секунду Рене просто смотрела на своего брата – ясные голубые глаза, ямочки на щеках. Но в первый раз она заметила легкие следы набухающих синяков под глазами, выпуклость живота под майкой, припухлость щек. Его такие знакомые черты словно состарились, изменились. Она могла разглядеть под ними, каким он станет мужчиной.

– Не смей говорить Нони, что ты хотел бросить бейсбол, – сказала Рене. – Мы с Кэролайн уже все придумали. Мы скажем ей, что у тебя травма колена. И поэтому ты ушел из команды. Я не хочу, чтобы Нони узнала про вечеринку и наркотики. Чтоб ничего такого, ясно?

Джо кивнул, потянулся к ней и обнял.

– Спасибо, – произнес он, касаясь губами ее волос.

– На здоровье, – ответила она.

– Рене, – сказал он, не выпуская ее из рук, – а ты когда-нибудь видишь папу?

– Что? – отпрянула она от него.

– Ну, в смысле, он тебе является? Как привидение? Или дух. Называй, как хочешь.

– Папа? Нет, Джо. Никогда. – И тут Рене вспомнила, что говорил тренер. – А ты? В смысле, ты видишь его?

– Я видел его той ночью, на вечеринке. «Джо, твой бросок уже не тот, что был раньше». Вот что он мне сказал. Странно, да? И он абсолютно прав.

Лицо Джо сияло невинной радостью. Он в это верит, с ужасом поняла Рене.

– Джо, что ты принимаешь? – Во время курса фармакологии Рене много читала про галлюцинации, вызываемые разными лекарствами и наркотиками. Говорящие животные, инопланетяне, покойники – все это было результатом химического изменения нейронов, достигнутого неожиданным образом.

Но Джо замотал головой:

– Это не наркотики. Правда. Все было не так. Папа стоял там, снаружи, на лужайке на заднем дворе нашего дома, и говорил со мной, вот прямо как мы сейчас. Рене, правда. Это было потрясающе. Я так долго ждал этого. Я надеялся. И наконец это произошло. – Джо улыбнулся с таким удовлетворением, с таким видимым чувством облегчения, что Рене просто не знала, как реагировать.

– Знаешь, может, тебе стоит поговорить об этом с кем-нибудь, – сказала она.

– С кем? Ты имеешь в виду психолога?

Рене кивнула.

– Поверь мне, мне не нужен психолог. Я поговорю с тобой. Ты, Кэролайн и Фиона, этого достаточно. Все равно только вы сможете понять. – Джо снова улыбнулся: то же облегчение, то же счастье. – Рене, это же хорошо. Не смотри так испуганно. Когда-нибудь и с тобой будет так. Я готов поспорить, он придет к нам ко всем. – Джо зевнул. – Лучше пойду посплю, – сказал он, снова обнял Рене и исчез в своей комнате.

Когда Рене вернулась в Бостон, соседка сообщила ей новость про Кэролайн.

– Твоя сестра рожает, – сказала Лидия, не поднимая головы от учебников.

Рене перезвонила по номеру, который оставил Натан. Его сонный голос подтвердил, что малыш Луис появился на свет. Все вокруг нее были в бреду, счастливые и расслабленные.

– Я рада, что все прошло хорошо, – сказала Рене. – Нони будет в восторге. Нам всем сейчас нужны хорошие новости. Всем нужно как-то отвлечься.


Джо сдержал данное Рене обещание. Он окончил университет в срок и вполне прилично, не отличником, но разве это так важно? Степень из Олдена – это степень из Олдена, не важно, занимался ли ты изо всех сил, или прогуливал, пил пиво, менял подружек чаще, чем джинсы, забирался на крышу общаги и орал оттуда песни битлов, пока рассвет не озарял траву и деревья, превращая все вокруг в туманную сказочную мечту. Джо получил свой диплом и принял предложение работы от Кайла Моргана, выпускника Олдена и бывшего соседа по общежитию, который был старше Джо на два года. Его семья владела бутиковым инвестиционным банком, который назывался «Морган капитал». Шел 1996 год.

– Мы собираемся присмотреться к развитию технологий, – объяснил Кайл Джо на первом и единственном интервью. – Там сейчас происходит масса всяких событий. Огромный потенциал. Ты можешь начать аналитиком. А там посмотрим. Бонусы, малыш. – Кайл широко улыбнулся, сверкнув белыми, как новый бейсбольный мяч, зубами, и протянул Джо руку.

* * *

Обычно Рене не навещала пациентов приемного отделения, если их помещали в госпиталь. Но эти неудачные домашние роды не давали ей покоя. После того как женщину увезли из приемного покоя, она родила девочку. Все прошло наилучшим возможным образом, сказал Джайпа Рене, когда она собирала вещи после конца смены. Но мать все равно поместили в палату интенсивной терапии. Она рожала дома больше сорока восьми часов и потеряла много крови. Ребенок неизвестно сколько времени провел при недостатке кислорода и находился в реанимации. Существовала вероятность гипоксии мозга, эпилепсии, аутизма, задержек развития и другой возможной инвалидности.

– Что тут поделать?.. – сказал Джайпа, пожал плечами и вернулся в приемное отделение дежурить оставшиеся ему десять часов.

Когда Рене вымыла кровь из-под ногтей и переоделась в городскую одежду, она спустилась на трех разных лифтах в отделение детской реанимации. Там она отыскала младенца, лежащего, раскинув ножки и с лиловой мордочкой в инкубаторе, утыканном белыми трубками и черными проводами. На инкубаторе висела карточка с надписью «Девочка Дастин». Большинство младенцев вокруг были недоношенными, некоторые весили не больше полукилограмма. Девочка Дастин казалась огромной по сравнению с ними, но это различие только подчеркивало ее проблемы. С другими ты хотя бы понимал, чего можно ждать. А с этой малышкой предсказать было невозможно. Может, все и обойдется. А может, нет.

У Рене зажужжал телефон. Сообщение от Фионы: «Ты где?» Она не ответила. Она уже опоздала к Джо на целый час.

Отца девочки, мужчины из приемного отделения, в комнате не было. Было слышно, как девочка Дастин дышит в респиратор. Пальчики у нее на ножках сжимались и разжимались. На секунду Рене подумала было сунуть руки во встроенные в инкубатор резиновые перчатки, которые использовались для кормления, и чтобы родители могли подержать ребенка. Но ее телефон снова настырно зажужжал. Ну как она объяснит Джо и Нони, Сандрин, Фионе и всем друзьям Джо, почему она опоздала? Не могла отойти от новорожденного младенца.

Рене не была сентиментальной. Этот младенец был одним из сотен или даже тысяч, которых она будет лечить на протяжении своей карьеры. Много лет назад она решила не иметь своих детей. Но вот именно такие моменты – когда она думала, как лучше поступить, когда сомневалась в возможности создать отношения, – еще раз показывали ей, насколько она не годится для материнства. Когда Рене навещала Кэролайн в госпитале после рождения Луиса, она чувствовала только неловкость. У Кэролайн было утомленное лицо, взлохмаченные волосы, больничный халат сползал с ее плеч, но она сияла – буквально светилась – в своей больничной постели, словно красавица в чахотке.

– Разве он не прекрасен? – сказала Кэролайн, и Рене смогла только кивнуть.

Она наклонилась над крошечным тельцем племянника и осмотрела красоту его новоявленности, но не смогла заставить себя дотронуться до него.

Рене вышла из реанимации, так и не потрогав девочку Дастин. Она написала Фионе: «Скоро буду».

Снаружи закатный воздух пах морозцем и каштанами, и Рене сделала глубокий вдох, чтобы выгнать из легких химический запах больницы. С поднятой рукой она прошла квартал, за ним второй, но так и не нашла свободного такси. Был ранний вечер, тот самый час, на который у всех есть планы, всем куда-то нужно. Рене прикинула, сколько времени ей понадобится, чтобы дойти до квартиры Кайла пешком, и тут ее телефон зазвонил. Она думала, что это опять Фиона, но номер был незнакомым. Рене ответила; это оказался Джонатан Франк, пациент с порезанной рукой.

Рене сказала, что опаздывает и не может говорить. Она задержалась на дежурстве, не успевает на помолвку брата и не может поймать такси, и теперь ей, судя по всему, придется идти пешком или ждать автобуса, что займет примерно столько же времени.

– А почему вы не ушли раньше? – спросил Джонатан. – Мне казалось, я был вашим последним пациентом.

– Мне пришлось зайти проверить кое-кого в реанимации, – ответила Рене. – Это новорожденный младенец.

– Что случилось?

Рене помедлила. Что случилось? Почему она ходила навещать младенца, который не был ее пациентом, которого она не лечила, с которым у нее не было никаких связей? Рене рассказала Джонатану о том, как родители приехали в приемное отделение, о неудачных домашних родах, о предупреждении подобных ситуаций. «Почему люди такие идиоты? – спросила она. – Почему они подвергают себя и своих близких такому риску?» Она говорила о домашних родах, но в большей степени имела в виду Джо. Она, конечно, не называла его имени, и этот Джонатан Франк ничего не знал о ней, не знал о смерти отца, о том, что у нее есть младший брат, и ей иногда кажется, что она вырастила его в большей степени, чем их мать. Что этот маленький брат вырос во взрослого, во всех материальных смыслах успешного, счастливого, благополучного человека и все же продолжает распространять вокруг себя чувство заброшенности и потери, но при этом по каким-то причинам отказывается от терапии, не обсуждает это с друзьями, пытается поддерживать иллюзию собственных сил – и эта пустота стала его оболочкой. Рене вспомнила ярость Джо с кочергой в день похорон отца. Отчасти Джо до сих пор был тем мальчиком, продолжающим разрушать свой желтый дом, фотографии своей семьи, которой никогда больше не будет.

– Я очень сочувствую, – сказал Джонатан. – Насчет этого малыша.

– Спасибо, – ответила Рене.

«Интересно, – подумала она, – что он обо мне думает. Женщина, пускающая слюни над младенцами?» Может быть, стоит рассказать ему, как она однажды была с отцом на рыбалке на Лонг-Айленде. Он тогда арендовал катер, большую лодку, но взял с собой только Рене. Она помнила, как он сказал: «Только мы с тобой, детка», – таким странным, скрипучим голосом, он явно изображал кого-то, хотя она и не знала, кого именно. Тогда Рене растерялась, не понимая, может быть, папа ждет от нее какого-то специального ответа. Ей не хотелось его разочаровывать, особенно в такой выдающийся день, так что она забралась в лодку и сосредоточенно начала нанизывать червей на крючки. Она сидела на солнышке с папой, и он взял с собой бутерброды с салями, ее любимые, и банки колы, и держала в руках удочку, пока они не заныли, и ей хотелось, чтобы этот день не кончался. Ей было тогда девять, может быть, десять.

– А когда прояснится с ребенком? – спросил Джонатан. – Я имею в виду долгосрочные проявления?

– Ну, возможно, что прямо завтра, – ответила Рене. – Или спустя несколько лет. Мы не знаем, как и когда могут проявиться такие родовые травмы.

Она снова подумала об отце, и том дне на рыбалке, и чертовых червях на крючке, и банке сладкой колы, и о брате Джо. «Я могу бросить, Рене. Не волнуйся», – сказал он ей. Почему люди не думают о той ответственности, которая появляется у тебя, если тебя кто-то любит? Это так ее злило. Как просто было этим мужчине и женщине сохранить своего ребенка в безопасности. Как просто было бы Джо перестать делать то, что он делал. Его зависимость не была необратимой, отчаянной. Просто дурацкие вседозволенность и распущенность. Он мог ловить кайф, когда и как он хотел, и он это делал. «Это так приятно, – говорил ей Джо, – как возбуждение, как секс, почти так же, как влюбленность».

– Вы быстро ходите, – вдруг сказал Джонатан. – Я едва за вами поспеваю.

Рене остановилась.

– Что вы сказали?

– Вы очень быстро ходите.

– Откуда вы… – Рене огляделась вокруг.

Прямо напротив нее, на той стороне улицы, стоял Джонатан Франк, прижимающий к уху телефон. Он помахал ей здоровой рукой.

Движение на улице было интенсивным, и как раз в этот момент между ними проехал белый фургон, заслонив Джонатана, но он проехал, а тот остался на месте. Все еще махая ей рукой. Рене подождала зеленого света светофора и перешла через улицу.

Глава 7

Кайл Морган жил в одном из громадных серых каменных домов на Центральный парк Вест-авеню. Они вызывали в воображении сцены с дамами в платьях с корсетами и кавалерами в крахмальных манишках. Вечные дома, которые переживут нас всех. Я бывала там и раньше – Кайл с Джо дружили со времен колледжа, – но величественность этого места всегда меня поражала.

Привратник в длинной черной ливрее слегка поклонился мне, впуская в несколько затемненный мраморный подъезд и провожая к старомодному лифту с медными кнопками и раздвижной, как гармошка, дверью. Я поднималась вверх, вверх, вверх, и переливающиеся звуки музыки и разговоров становились все громче. Наверху двери лифта выходили прямо в квартиру Кайла.

Там открывалось пространство с блестящими, отполированными деревянными полами и коврами в узорах из огромных желтых роз и голубых гортензий. Стены были увешаны картинами, каждая подсвечена овальной бронзовой лампочкой. Девушка во фраке вручила мне бокал шампанского. Вокруг ходили официанты с подносами розовых, белых и зеленых закусок: рулетики с омаром, сашими из лосося, креветки на бамбуковых шпажках. Где-то кто-то играл на рояле. Я не видела никого из знакомых, только мужчин в костюмах и джинсах, женщин в платьях в обтяжку сложного кроя, ухоженных до высочайшей степени лоска. Вдоль дальней стены шел ряд окон, выходивших на зелень Центрального парка.

Я нервничала. Стоя на пороге праздника Джо, я волновалась за свое стихотворение. Не было ли оно слишком сентиментально, не было ли недостаточно чувствительно? Слишком сексуально, на грани приличия? Кэролайн в конце аплодировала, но я не знала, что могут подумать Джо и Сандрин.

Я всматривалась в толпу, ища Нони и Рене. И где был сам Джо? Всю неделю, прошедшую со дня в Хэмдене с Кэролайн, я думала о брате. Он не отвечал на мои звонки и письма. Мне хотелось верить, что Рене преувеличивала, что с Джо все в порядке, но на ум приходили все новые и новые мелкие случаи. Джо опаздывает на обед, Джо рассеян, Джо с Сандрин напряженно перешептываются. Его красные глаза, натянутая улыбка, и всегда одно и то же объяснение: «Я устал, вот и все. Просто устал».

Наконец я увидела брата. Он стоял возле затейливо изогнутого и раскрашенного экрана, прислоненного к стене. Экран образовывал небольшое закрытое пространство, внутри которого Джо разговаривал с какой-то женщиной. Я заметила их только потому, что стояла у входа, возле лифта – экран прикрывал их от взглядов из всех других мест в помещении. Тогда я всего этого не отметила. Я поняла это позже.

Женщина была юной и очень хорошенькой, с длинными, рыжевато-светлыми волосами, заложенными за ухо, с румянцем на скулах. Она улыбалась и смеялась, запрокидывая голову, показывая тонкую белую шею. Она казалась смутно знакомой, но я не могла ее узнать. Я направилась к ним, и в этот момент Джо положил руку женщине на локоть. Пальцы обхватили голую кожу. Он наклонился – он казался очень оживленным, как будто рассказывал анекдот – и прижался щекой к ее лицу. А затем убрал руку и отстранился. Она снова рассмеялась.

Джо обвел взглядом толпу. Его глаза встретились с моими. В них не мелькнуло ни промедления, ни неловкости, он широко улыбнулся и ловко скользнул мимо девушки, двигаясь мне навстречу.

Я ничего не подумала обо всем этом. Только недели спустя я припомнила эту женщину, рыжеватое золото ее волос, снежную белизну ее горла. Она никоим образом не была смущена вниманием Джо. Нет, она была счастлива и довольна в его компании.

– Привет, сестренка, – сказал Джо, обнимая меня.

В свои тридцать Джо все еще обладал статью и бицепсами спортсмена, хотя он уже очень давно не занимался никаким спортом. Сегодня на нем была бледно-голубая рубашка, которая поблескивала в приглушенном свете ламп, словно прохладная жидкость. Он уже прилично выпил – я поняла это по румянцу у него на щеках и по легкому запинанию в голосе, – но только расслаблен, не вдрызг.

– Не могу дождаться услышать твою поэму, – сказал мне Джо. – Сандрин тоже не терпится.

Он взял мое пальто, обхватил меня рукой за плечи, и мы вместе пошли в зал. Джо приветствовал приятеля за приятелем, представляя меня людям, которых я не встречала раньше, останавливаясь поболтать с друзьями из «Бексли Маверик» и соседями по общежитию в Олдене, их женами и подругами.

– Я тут порвал сухожилие, – сказал Лэнгдон, приятель с работы Джо, на котором был надет черный ортопедический сапог. – Тренировался к марафону. Но, Джо, как насчет следующего года?

– Не вопрос, – кивнул Джо. – Обязательно пробежим.

Стоять вот так рядом с братом в этом роскошном зале было почти то же самое, что оказаться Золушкой на балу. На меня проливались все сияющие волны любви и обожания, направленные на него. Я выпрямилась и держала лицо так же, как держат жены и подруги знаменитостей со втянутыми щеками, чтобы подчеркнуть скулы, и заученными полуулыбками.

Джо, увлекаемый друзьями, все углублялся в толпу. На краткий момент я осталась одна и смотрела на него, увязая каблуками в толстом ковре.

И тут меня окликнули сзади:

– Фиона? Это ты?

Я обернулась. Мужчина был худым и мосластым, как слишком быстро выросший ребенок. В его лице тоже было что-то мальчишеское – веснушки, зеленые глаза, рыжеватые волосы, – но при этом он держался со взрослой уверенностью и в руках держал не бокал шампанского, а пивную бутылку. Он наклонился поцеловать меня в щеку, и я, не думая, подставила ее.

– Я так и думал, что это ты, – сказал он.

– Это я, – согласилась я, отступая на шаг.

Я узнала его, но не могла вспомнить, как его звали и откуда я его знаю.

Он заметил мою неуверенность.

– «Скрипач на крыше»? – подсказал он. – Традиция.

«Традиция». И тут я вспомнила: розово-голубое небо, начало сезона кино под открытым небом в Брайант-парке. У нас, кажется, был общий друг? Или двоюродный брат общего друга, в общем, совершенно случайное и легко забываемое знакомство. После легкого флирта мы подтянули наши подстилки поближе и распили бутылку вина.

– Бедный Тевье, – прошептал он мне по ходу кино. – Ведь он всего лишь хотел уберечь своих дочерей.

– И выдал их замуж за стариков, – прошептала я в ответ.

Его футболка была мягкой, как кожа.

Тем вечером я притворилась аспиранткой, изучающей философию в Нью-Йоркском университете и подрабатывающей в свободное время официанткой в мексиканском кафе в Челси, недавно приехавшей в Нью-Йорк и все еще приходящей в восторг от небоскребов и широких авеню.

Написала ли я потом что-то о нем? Он стал, кажется, номером двадцать три.

– Ты здесь с чьей стороны? – спросил Номер 23, обводя рукой зал. – Невесты?

– Нет, жениха, – ответила я.

Я поглядела в сторону Джо, но увидела только его спину, торчащую над толпой. Это было в первый раз, когда мои миры вот так столкнулись, и мне это не понравилось. Когда-нибудь в будущем, да, я расскажу Нони о своем блоге, покажу его сестрам и брату и объясню его феминистическую подоплеку, прочту им множество полученных комментариев, дискуссии, вызванные моим постом, – моими словами! Моим опытом! В прошлом месяце о Последнем Романтике написала «Нью-Йорк таймс» в колонке, посвященной виртуальным сообществам и феминистским блогам. «Берегитесь, мужчины Нью-Йорка, – написал журналист. – Последний Романтик может выбрать вас следующим». В следующие несколько дней я получила несколько привлекательных писем от литературных агентов, присланных на адрес блога. Но я не ответила на них. Я была пока не готова расстаться с анонимностью.

Рядом с Номером 23 я чувствовала себя нервозно и неприятно, и мне только хотелось удрать от него до того, как Джо или Нони заметили бы, что мы разговариваем. И до того, как он свяжет у себя в голове нашу совместную ночь и блог. Читает ли он его? Узнал ли себя? Как правило, в моих постах не скрывались личные детали мужчин, с которыми я спала. Конечно, никаких имен, но есть же другие способы опознать человека. Татуировка, родинка, прикус, шрам. Я была очень откровенной, оценивая сексуальную технику своих партнеров, их понимание тела женщины, манеру целоваться, интеллект. И не один комментатор называл меня жестокой.

Но Номер 23? Я уже не помнила деталей нашего совокупления. Что я там написала? Когда он улыбался мне, в его зеленых глазах сверкали золотистые искорки. А ресницы были такие же рыжеватые, как и волосы.

– Здорово было встретить тебя, – сказала я мужчине. – Но я… Я тут с приятелем, и все это слегка неловко… – Я одарила его, как надеялась, искренней теплой улыбкой. В то время я очень легко врала; я даже не считала все это ложью. Это была просто часть проекта, такая же необходимая, как компьютерная клавиатура.

– Между прочим, Уилл, – представился он. – Ничего страшного, я и сам постоянно забываю, как кого зовут. Удачи тебе с твоим приятелем. – И Номер 23 – Уилл – повернулся и исчез в толпе.

* * *

Во время первых лет после Паузы мои брат и сестры были заняты кружками, куда ходили после школы, друзьями и уроками, но я возвращалась домой ровно без четверти три, и мне было нечего делать и не с кем играть, так что Нони наняла нашу соседку, Айрис Дюран, присматривать за мной. У Айрис были карие, близко посаженные глаза и быстрый визгливый смех. Ей было восемнадцать, она только что окончила школу в Бексли, у нее были плохие отметки и безразличная мать. Она согласилась сидеть со мной, пока не подвернется что-то – что угодно – получше.

Была середина 1980-х, эра Рейгана и просто скажи «нет»[6], и светловолосая Типпер Гор[7] предупреждала нас о разрушительном эффекте похабных песен. Когда Пауза закончилась, я стала ребенком, постоянно задающим вопросы. Возможно, это было связано с поиском внимания или с попытками осознать возвращение Нони. Я никогда не спрашивала ни о чем осмысленном и полезном – например, как работает телевизор или отчего мы простужаемся, – но только о чем-то отвлеченном, на что было трудно ответить, и всегда о людях. Почему женщины носят кошелек в сумке, а мужчины – в кармане? Как долго человек может не разговаривать? Сколько времени нужно, чтобы влюбиться?

Думаю, так и началась игра с Барби. Возможно, я спросила у Айрис что-то о сексе. А может, ей просто было скучно. Мокрым весенним будним днем Бексли был не тем местом, где стоило находиться. У нас было несколько десятков Барби. Нони не покупала их – и даже мысли не допускала! – но их отдавали нам дружественные родители более старших девочек, которые уехали учиться или стали играть во что-то другое. Барби балерины и Барби стюардессы, Барби медсестры, певицы и невесты. На одной из них было зеленое узкое платье, обтягивающее ее тело и закрученное так, что она походила на гигантскую змею. Твердые, торчащие груди Барби казались мне своего рода оружием, может быть, торпедами или небольшими бомбами, а обнаженное, квадратное место у них между ног непонятным пространством, в которое можно было поместить какую-нибудь табличку.

Годами Барби были для меня примером женственности. Нони не была женщиной; это была наша мать – она находилась слишком близко, ее было слишком много. Матери друзей были теми, кто нас подвозил и готовил оладьи. Быстро подвозил в кино в темноте. Некая фигура в шляпе, лениво аплодирующая на игре в футбол. А у Барби были платья с оборками и съемные пластиковые шляпы. Барби смотрели скучными голубыми глазами с подведенными в форме полумесяца ресницами.

Именно Айрис взяла на себя задачу показать мне механику секса. Для демонстрации она использовала Барби.

– Сперва они женятся, а потом занимаются этим, – говорила она.

Я послушно провела Барби-невесту вокруг воображаемого алтаря рядом с нашим единственным Кеном. У Кена было меньше одежек, чем у Барби; и его суставы гнулись гораздо хуже.

– А она должна выходить за него замуж? – спросила я.

Айрис пожала плечами:

– Обычно это именно так, но не то чтобы на этот счет был закон или что-то такое.

Она показала мне, как Барби занимается сексом с Кеном в миссионерской позиции, и скоро я экстраполировала ее уроки. Со временем сочетания, которые я придумывала, становились все сложнее, и их было трудно исполнить. Я могла включать туда, например, подросшего Скипера или маленькую, гнущуюся фигурку Робина из «Бэтмена», хотя его одежда была нарисована прямо на нем. Не знаю, откуда брались все эти эротические фантазии. Сама-то Айрис была на удивление консервативна.

– Почему у тебя нет бойфренда? – как-то спросила я. – Ведь твоя мама работает по ночам.

Айрис красила ногти ярко-розовым лаком, и в кухне стоял запах ацетона. Так в основном и проходили наши с ней дни – я возвращалась из школы, она доставала из холодильника что-то поесть: колбасу, сыр, йогурт, и я ела, глядя, как она занимается очередным украшательством. Красит ногти, заплетает волосы, наносит косметику.

Айрис остановилась в своем процессе, чтобы обдумать мой вопрос.

– Ой, – вздохнула она, – с бойфрендами столько возни. Им только и нужно, чтобы ты с ними куда-нибудь пошла, а они бы засунули тебе руку сама-знаешь-куда. Вообще-то это отвратительно. – И она, передернувшись, возобновила окрашивание ногтей.

Я находилась в препубертате, у меня еще не выросла грудь, до волос на лобке и первых месячных было еще года два, но, конечно же, я знала, что кроется за этим сама-знаешь-где. Почему это отвратительно? Я в жизни не видела порнографии или голого мужчины, кроме собственного брата, но мне иногда удавалось взглянуть на обложки журналов с девицами, стоящие в аптеке на самых верхних полках. Однажды я засекла учителя математики старших классов, мистера Лоудена, стоящим перед полкой и небрежно листающим их, как будто это было его прирожденным правом – смотреть на голых женщин в ярком аптечном свете, пока мы все проходили мимо со своим сиропом от кашля и рецептами ушных капель. Я видела, как он раскрыл журнал, развернул цветную вкладку и приподнял брови, улыбаясь тайной, тихой улыбкой.

Спустя много лет, когда я открою блог Последний Романтик, я вспомню эти журналы и их обложки. Они предлагали нечто настолько привлекательное, настолько развращающее, что могли стоять только на самых верхних полках, куда дети и женщины просто не дотягивались. Женская тяга к сексу считалась опасной. Сексуальное желание могли выражать только и исключительно мужчины. Отцы моих друзей, учителя, старшие братья. Все те, кто доставал до верхних полок.

Где же, спрашивала я себя уже тогда, была моя верхняя полка? И какие чудеса ждут меня там?

* * *

Уилл ушел, и я уже всерьез начала искать Нони, беспокоясь, что она могла заметить наш разговор, и я буду вынуждена объясняться. В том, что касалось нас, ее дочерей, Нони не признавала никаких границ, будь то проблемы с кожей, бойфренды или рабочие перспективы. Ее вопросы, всегда прямые и по делу, были направлены на то, чтобы получить ответ, содержащий достаточно информации, чтобы она могла критиковать нас. Уклонение от вопросов Нони стало среди нас с сестрами своего рода спортом, таким словесным теннисом, в котором Нони всегда удавалось сравнять счет. Я могла только предположить, сколько всего она смогла бы извлечь из истории с Уиллом с его поцелуем.

Но я могла не волноваться. Когда я ее отыскала, Нони стояла одна где-то на краю, не вписываясь в толпу, но совершенно спокойная в своем черном хлопковом платье и крупном хипповском ожерелье. К концу среднего возраста Нони обрела какую-то мистическую самодостаточность, которая выделяла ее из всего представленного здесь богатства напоказ. Она никогда не красилась, ее волосы, которые снова отросли, были длинными, вьющимися и непокорными.

– Ну наконец-то, – сказала Нони, обнимая меня. – Я уж думала, ты заблудилась.

– Я не настолько опоздала! – отрезала я, почувствовав себя одернутой и обиженной, а потом еще и глупой, потому что была одернута и обижена. Я была взрослой. И могла приходить и уходить, когда мне будет угодно.

– Я пыталась обсудить свадьбу с мамой Сандрин, но она вместо этого пристала ко мне со своими бездомными кошками, – закатила глаза Нони.

Жасинда, мать Сандрин, была неуловимо похожа на Игги Попа: светлая, плоская и худая, как борзая собака. Ее основным занятием было участие в различных организациях и комитетах, связанных с животными. Меня ничуть не удивило, что Нони было трудно с ней общаться.

– А что насчет кошек? – спросила я, вспомнив тех, что были у Кэролайн.

В конце концов, я отволокла их всех в приют в Квинсе. Мои дурацкие соседки не захотели оставить котеночка, даже самого маленького, с бело-голубыми глазами, но я наврала Кэролайн, сказав, что всех пристроила по домам.

– Очевидно, в пригородах это большая проблема. Тучи грязных, тощих бездомных кошек. Жасинда просит устроить ей тур по приютам для животных, когда приедет в Бексли. – Нони пригласила родителей Сандрин приехать к ней с ночевкой позже на этой неделе и уже горько раскаивалась в этом своем решении, потому что у Жасинды были непереносимость глютена и полное воздержание от алкоголя.

Мы с Нони стояли возле окна, глядя, как один за другим загораются фонари Центрального парка. От такой близости к стеклянной стене у меня закружилась голова, словно деревья, люди и фонари, движущиеся в парке, вдруг закачались и стали надвигаться на меня сплошной стеной. Туда-сюда, вверх-вниз. Я закрыла глаза и отвернулась.

– А где Рене? – спросила Нони, взглянув на часы. – Ее смена уже час как закончилась.

– Если она успеет, это будет чудо, – ответила я.

Работа Рене была сложной, требовала от нее очень многого и всегда служила оправданием всех пропущенных событий и опозданий. Я всегда ждала, что Рене найдет себе более важное занятие, чем провести время с нами, с семьей.

– Она придет, – сказала Нони. – Она обещала Джо. Пошли ей эту свою штуку по телефону.

– Эсэмэс, Нони. Это называется «эсэмэс». – Я достала телефон и написала: «Ты где?»

– Ты боишься читать стихи? – спросила Нони, оглядывая помещение. – Тут много народу.

– Немного, – сказала я.

Я не стала объяснять, что меня пугает не количество народа, а присутствие Уилла, Номер 23, и что он может внезапно как-то осознать, что я и есть Последний Романтик, прямо тут, перед Нони и сестрами. Нони, может, в жизни не видела ни одного блога, но наверняка имела об этом свое мнение. Особенно о блоге насчет исследования женской сексуальности, который ведет ее младшая дочь.

Должно быть, Нони разглядела на моем лице дискомфорт, потому что взяла меня за руку.

– Все будет отлично, Фиона, – сказала она. – Ты зажжешь. – Ее рука была сухой и теплой, и меня удивила ее тяжесть и то, как крепко ее пальцы переплелись с моими. Нони не была любителем прикосновений, объятий, держаний за руку, всех этих все-будет-хорошо. Все, что я знала о том, как полагаться на себя, я узнала от нее. И сейчас ее неожиданное прикосновение успокоило меня сильнее, чем я могла ожидать. Это было именно то, что мне нужно.

– Фиона, вот ты где! – раздался позади меня голос Сандрин.

Я отпустила руку Нони и обернулась, попав в ее костлявые объятия.

– Какая ты красивая, – сказала я.

Я всегда говорила это Сандрин, потому что она всегда хотела это услышать. Но сегодня это так и было. На Сандрин было кремовое платье, короткое, с узкой талией, с милой юбочкой в складку и большим декольте, обнажавшим худые, как палочки, ключицы. В ее ушах сверкали бриллианты.

Она улыбнулась.

– Не могу дождаться твоих стихов. Ждем только Кайла, он должен начать выступления. – Она подмигнула. – Ой, да, Фиона, – сказала она, притягивая нас с Нони поближе. – Я уже говорила твоей маме, но я заказала своему парикмахеру ваши прически к свадьбе. – Ее взгляд скользнул по моим волосам – распущенным, кудрявым, еще влажным после мытья. – Ну, чтобы мы все были в едином стиле. Хорошо?

Нони посмотрела на меня расширенными глазами и слегка помотала головой. «Нет, Фиона, не надо возражать, не теперь».

– Конечно, Сандрин, – радостно ответила я. – Как скажешь.

Порхание, метание, рябит, костлявая, зубастая, резкая, ломкая.

Сандрин пробыла с нами еще несколько неловких минут, во время которых Нони говорила ей комплименты о еде, вине и милых официантах. Потом возле нас возник Эйс.

– Фиона Скиннер, как же ты поживаешь? – воскликнул он, наклоняясь, чтобы чмокнуть меня в щеку. – Потрясающе выглядишь. – Эйс сделал вид, что оглядывает меня с головы до ног, и это было не лестно, а оценивающе, как будто смотрят на доску, прикидывая, годится ли она для забора. Прочна ли? Надо ли будет красить ее в два слоя или же в три?

У Эйса были дорогие ботинки и впечатляющие бицепсы, накачанные во время занятий с персональным тренером, но его смех был все таким же резким и лающим, как тогда, на пруду. Для меня он навсегда останется тем маленьким мальчиком: не обязательно действующим из плохих побуждений, но слишком слабым и беспечным, чтобы действовать из хороших. Сейчас Эйс работал в музыкальной индустрии – не в творческой, а в чем-то типа маркетинга, – но это тем не менее придавало ему определенный артистический налет на фоне остальных друзей Джо, адвокатов и финансистов. Как я узнала позже, он не торговал наркотиками, все было не так просто. Он был тем парнем, который знает, где можно достать почти что угодно. Его приглашали на вечеринки не потому, что он всем нравился, а потому, что он был гламурным и полезным. Никто не был готов поступиться ради наркотиков своими волосами, зубами или сном, но иногда, в определенные моменты, их хотелось, а никто не собирался ходить по сомнительным улицам или садиться в сомнительные такси, чтобы встречаться с сомнительным незнакомцем в темной аллее. И тут возникал Эйс.

– Спасибо, что пришел, – осторожно сказала я.

Эйс схватил мою руку и держал ее, хоть я и пыталась ее вырвать.

– Ты же знаешь, как я люблю вашу семью. Я слышал, ты написала стихи для счастливой пары, – улыбнулся он. – Ты молодец, Фиона. – Отпустив мою руку, он потрепал меня по щеке, словно пуделя.

Наступила тишина. Эйс и Сандрин молча стояли друг возле друга, и до меня вдруг дошло, что они могут быть незнакомы.

– Джо с Эйсом дружили еще на пруду, – пояснила я.

– Ой, да я же сто лет знаю Эйса, – ответила Сандрин, всплеснув рукой. – Я знаю всех друзей Джо. А что за пруд? – сделав паузу, спросила она.

– Пруд? – переспросила я. – Джо не рассказывал тебе про пруд?

– Не-ет, – протянула Сандрин. – Что-то, о чем я должна знать?

– Отнюдь, – небрежно ответил Эйс. – И знать нечего про этот пруд.

Я было открыла рот, чтобы возразить, объяснить, сколько пруд значил для нас для всех, когда мы росли, как время, проведенное там, стало определяющим для дружбы Джо и Эйса, но прежде чем я успела сказать хоть слово, высокая и узкая, как аист, женщина подошла поздороваться с Сандрин.

– Только посмотрите на нее! – громко заявила она, а Эйс в это время увидел какого-то знакомого в другом конце зала, и мы с Нони снова остались вдвоем.

Как я бы сейчас хотела, чтобы тогда я лучше смогла оценить динамику этого эпизода. Нони, Сандрин, Эйс и я, все стоящие возле этого гигантского, великолепного окна, за которым наступает ночь, и вид погружается в тень и отблески. Я никогда раньше не видела Сандрин и Эйса вместе, хотя должна была знать, что они уже встречались. Возможно, они встречались много раз.

Номер 23 пытался поймать мой взгляд с другого конца зала. Я упорно игнорировала его. Что я могла написать о нем? Сам секс развивался согласно общей установке: поцелуй, другой, коснуться, погладить, одежду долой, тело к телу, проникновение, скольжение. Милый, привычный, ничем не примечательный секс. Бледный лунный свет, освещающий простыни после. Городской ветерок, отдаленный уличный шум, проникающий в комнату, как дым. Именно тогда я в первый раз рассмотрела его по-настоящему. Веснушки покрывали все его тело, руки, ноги и плечи. В выемке спины, там, где кожа была гладкой и безволосой, гнездилось целое созвездие веснушек. Я провела по ним пальцем. Да, именно это я и написала в ПоследнийРомантик. com: Номер 23, веснушки в спинной выемке, расположенные практически в форме созвездия Андромеды.

* * *

Что я могу сказать о блоге? Он начался как вполне невинный проект – продукт моего здорового либидо и внезапно обретенной сексуальной привлекательности, которая стала сюрпризом для всех и больше всего для меня самой. Так случилось, что я похудела. Мне было двадцать четыре, я только что переехала в Нью-Йорк, у меня даже медицинской страховки еще не было, и я начала бегать. У меня не было никакого плана, никаких Двенадцати Шагов к Новой Тебе. Бег – это просто была бесплатная возможность физической активности за пределами тесной квартирки, которую я делила с подругами по учебе, находящимися в тех же стесненных обстоятельствах. Кроме спорта, у меня был очень жесткий бюджет, в который вмещалось только два ежедневных приема пищи. Или один, но с выпивкой. Эта комбинация привела к изначальной потере веса – что-то типа десяти килограммов за пару месяцев, – и тогда я уже подсела. Выдающиеся скулы, талия и задница. Это было здорово, словно наблюдать за собой в кривое зеркало и смотреть, какие формы ты можешь принять.

Вместе с новым телом я обрела определенного рода силу. Когда я проходила мимо, мужчины сворачивали на меня головы, словно мячик в пинг-понге – туда-сюда. Стало гораздо легче поймать такси, получить в ресторане хороший столик, ну и выпивка, много выпивки, которую мне присылали доброжелатели, как правило, мужчины значительно старше меня. Сначала мне было от этого неуютно. Я этому не верила. Я не верила мужчинам. Я спросила у Рене: «Что ты делаешь в таких случаях?» Это было до встречи с Джонатаном, и я была убеждена, что моя старшая сестра выше базовых потребностей в сексе и восхищении.

– Не обращаю внимания, – ответила Рене. – Никогда не встречаюсь глазами и не пользуюсь косметикой. И у меня в сумке всегда лежит газовый баллончик.

Но у нас с Рене были разные взгляды. Мне не хотелось думать о риске быть изнасилованной. Я знала, что надо быть осторожной; урок человека в машине не прошел мимо. Но теперь мне хотелось мартини на халяву. И немножко развлечься.

И я развлекалась. Это было воплощение великой фантазии перевоплощения каждой пухлой девочки-подростка, которую не замечали, принимали как данность и не отвечали взаимностью многочисленные предметы ее юношеских симпатий. За следующий год я пококетничала и переспала с мужчинами всех типажей, которых вожделела в старших классах и в колледже, – хулиганы, короли школьных балов, плохие парни, президенты класса, спортсмены, – и перешла к другим. Я встречалась с ними по паре недель с каждым, то тут, то там – и переходила на других, но в настоящих отношениях была лишь однажды: с Эли, высоким серьезным практикантом издательства, который сломал ногу, упав с велосипеда, и ему на двенадцать недель наложили гипс. Все это время я покупала ему продукты и туалетную бумагу. Держала его гипс за занавеской, чтобы тот не намок, когда он принимает душ. Его беспомощность и слабость каким-то образом вынуждали меня оставаться с ним, да еще, ко всему прочему, его загипсованная нога и натяжные блоки, установленные над кроватью, делали секс акробатически интересным. Но как только Эли смог снова ходить, закончив курс физиотерапии, я тут же с ним рассталась. Эли плакал.

– Но если ты вынесла все это, – спрашивал он, – почему ты уходишь теперь?

У него были пухлые, чувственные губы и темные брови, с правого края которых виднелся всплеск неожиданно ранней седины. Вообще-то он был хорошим парнем.

– Я точно не знаю, – сначала ответила я. И тут я поняла, в чем проблема. – Наверное, мне просто не хочется, чтобы все было нормально.

Вполне естественно, что я переносила свой опыт в свои поэтические упражнения. Я писала практически только про секс, потому что секс стал самым интересным, что происходило в моей жизни.

Моего преподавателя поэзии звали Кевин Кили.

– Мне нравятся стихи о сексе, – сказал Кевин.

Эмма, почти модель, почти звезда нашей группы, выразительно вздохнула и закатила глаза.

– Но? – спросила я.

– Знаешь, ведь эта идея не то чтобы абсолютно оригинальна. Есть Анаис Нин, Эрика Йонг… – Кевин казался смущенным.

– Сильвия Плат, – напомнила я. – Шэрон Олдс, Эйлин Майлс…

Кевин закивал:

– Да, да. Конечно. Ну и… другие. У тебя симпатичные стихи. Я хочу сказать, такие свежие. И очень честные.

Эмма снова вздохнула, на этот раз громче, и к ней присоединился тихий стон откуда-то с заднего ряда. Я проигнорировала их. В нашей группе было четырнадцать чужих, враждебных друг другу человек, которые работали днем, но имели литературные амбиции, выросшие из личных внутренних терзаний и навязчивой идеи того, что может их исцелить. Такие критики не могли быть лояльными. (Бездушный. Унизительный. Пустой.) Все они, казалось, ненавидели меня, ну или по крайней мере мои работы. Только Кевин считал, что из меня может что-то получиться.

Я отослала свои стихи о сексе в девяносто девять литературных и поэтических журналов, откуда мгновенно получила отказы, и сказала Кевину, что с меня хватит. Сотый отказ будет уже чересчур деморализующим, слишком символичным. Как я потом оправлюсь после сотни прямых отказов?

Как-то вечером, когда все уже разошлись, мы с Кевином остались вдвоем. Наша группа сидела в здании Нью-Йоркского университета, в помещении, которое, очевидно, было заброшенной аудиторией, слишком продуваемой и опасной для младшекурсников, которые платят за обучение. Стены и часть доски были разрисованы небрежными граффити, а из-под половиц возле единственного треснутого окна выпирало что-то, напоминающее асбест. Во время занятий мы все сидели в пальто.

– Кевин, – сказала я, подвигая стул к его столу, – почему меня вообще волнует возможность напечататься?

– Я не знаю. А почему? – Он чистил апельсин. Комнату наполнял свежий цитрусовый запах.

– Потому что мне говорят, что меня должно это волновать. Ты же сам и говоришь!

Казалось, Кевин задет.

– Фиона, я сам всегда за чистоту процесса. Не слушай ты этих пижонов из «Пари ревю». Просто пиши то, что тебе хочется. – Он помолчал. – Может, тебе стоит завести блог?

– Что ты сейчас сказал?

– Блог! – сказал Кевин с набитым апельсином ртом.

– Бог?

Он прожевал и сглотнул.

– Ты что, живешь в канаве под скалой? Блог. Это как будто ты пишешь дневник, только онлайн, и приглашаешь людей его комментировать. Надо сказать, это не для слабых духом.

Я поразмыслила над его словами.

– Я никогда не была трусливой. Правда.

– Я хочу сказать, мне нравятся эти стихи. – Кевин взял лист, на котором я сдала сегодняшнюю работу. – Это может хорошо пойти в блоге. Просто, как апельсин.

Кевин записал на листке названия нескольких сайтов, и я поехала домой на метро. Это было в 2003 году. Все выходные я провела, изучая Gawker, Dooce.com, Belle de Jour, The Daily Dish. К концу воскресенья я решила, что хватит. Я загрузила в свой «Мак» нужную платформу и, после манипуляций с мышью и собственным идиотизмом, занявших целую ночь, стала блогером.

Поскольку я все-таки опасалась и не была совсем уверена, что Кевин знает, о чем говорит, я не стала использовать свое настоящее имя. Я назвала блог «Последний Романтик».

В блоге я так описала идею своего проекта: «Цель, которую ставит перед собой «Последний Романтик», состоит в том, чтобы писать Всю Правду о Сексуальной Жизни Молодой Женщины в Большом Городе. Женщина – это я, город – Нью-Йорк. Другими словами, я хочу несентиментально описать процесс получения мной сентиментального образования».

Мой первый пост, искреннее и полуэротическое стихотворение о том, как я целовалась с усатым мужчиной, получил семь лайков. Следующий, подробное описание орального секса с тем же усатым мужчиной, озаглавленный «Щеколингус», получил двести восемьдесят восемь. И я подсела. Я могла написать что угодно, несколько коротких абзацев, и кто угодно с доступом к компьютеру мог их прочесть. Когда я писала что-то новое, я говорила об этом только Кевину, но тем не менее неделя за неделей, месяц за месяцем моя аудитория все росла.

До появления у меня «Последнего Романтика» я встречалась с мужчинами в основном ради результата – встретить мужчину, переспать с мужчиной, найти мужчину, но теперь я стала делать это ради процесса. Я поняла, что для меня не существует мужчины, ждущего меня на конце этой радуги. Сам проект был и радугой, и горшком золота. Все до копейки, что я знала и слышала о путешествии, достижении и недостижении цели, я вложила в свою сексуальную жизнь. И это оказалось так интересно! Что может быть интереснее собственных слабостей и предрассудков в приложении к сексу? Потому что отношение к сексу означает отношение к себе, к самооценке и к оценке других. То, как человек ведет себя в одноразовом сексе, говорит о многом. Когда я уяснила для себя базовые принципы этой механики (флирт, инициатива, исполнение), мне захотелось встряхнуть их. Я буду изображать женщину, ищущую привязанности, или девушку с разбитым сердцем, или (однажды) проститутку, или (дважды) девственницу. Надавливание на эмоциональные триггеры вызывало у моих партнеров разные отклики, и, что самое интересное, это меняло мою собственную физическую реакцию в ответ, причем так, что это всегда поражало меня саму.

Конечно, резко увеличившееся число совокуплений привело к тому, что я уже не всматривалась в мужчин как таковых, особенно в их личности. Они стали для меня просто сочетанием реакций – физических, эмоциональных, поведенческих. Возможно, в колледже мне надо было пройти курсы антропологии и изучения женщины, потому что проект был как раз на стыке этих наук. Его цели и задачи были связаны с отношением полов. Но читателей моего блога мало волновали теоретическая подоплека, мои гендерные убеждения, сексуальная политика, ловушки замужества и материнства и потребность женщин в признании их свободы и самовыражения, хоть сексуального, хоть какого. Девушки читали мой блог о сексе потому, что мой опыт совпадал с их собственным и мои слова обеспечивали подтверждение тому, что они – в своей возбужденной, яростной, сексуальной женской сущности – не одиноки.

К вечеру помолвки Джо я вела блог уже десять месяцев. У меня было 5188 подписчиков, от пятидесяти до семидесяти комментариев к каждому посту, и я была на пути к тому, чтобы стать гуру секса для некоторой группы одиноких, в основном гетеросексуальных, молодых женщин с доступом к интернету и сложной личной жизнью.

С момента начала блога я переспала с семьюдесятью шестью мужчинами.

* * *

– Алло! Приветствую вас всех! – произнес Кайл Морган. Он постучал по микрофону. Небольшая сцена-платформа была установлена у стены напротив окон, и Кайл взошел на нее и оглядел своих гостей с довольным выражением спокойного благодушного хозяина. У Кайла всегда было это выражение мягкой властности. Он был вице-президентом «Морган капитал» при своем стареющем отце, реально он всем и управлял, он определял правила, и он сам же чаще всего их нарушал.

– Дети, дети, ну давайте, – сказал он, перекрикивая гул. – Все в кружок, настало время слушать.

Все головы повернулись к сцене. Наступила долгожданная тишина.

– Ну вот и славно, теперь всем вам после урока будет награда, – ухмыльнувшись, сказал Кайл. – Прежде всего я хотел поблагодарить всех вас за то, что вы пришли поздравить Джо и Сандрин. – Несколько восторженных криков, аплодисменты. – Думаю, что выражу чувства многих друзей Джо, если скажу Сандрин спасибо за то, что она убрала наконец Джо Скиннера с рынка, и теперь у многих из нас появился шанс. – Смех и крики. – И, я уверен, подруги Сандрин сказали бы то же самое. Дорогая, сегодня ты просто чудесное видение, вот правда. – Сандрин в толпе кивнула белокурой головкой.

Кайл всегда нравился мне больше многих друзей Джо из колледжа. Может быть, дело было в том, что он был хоть и гетеросексуален, но не совсем. Возможно, он был слегка влюблен в Джо, или в кого-то еще из их соседей по общежитию, или во всех сразу. До Олдена он учился в Академии Дайтон, мужской школе-интернате, где был капитаном теннисной команды. Его образ жизни оплачивался банком его отца, но Кайл относился к своим привилегиям очень легко и с удовольствием делился ими с окружающими. Я получала от него билеты на концерты, приглашения на праздники и вечеринки, куда сам Кайл пойти не мог, рабочее интервью (хотя и не саму работу) в одном либеральном фонде. Поскольку я была младшей сестренкой Джо, Кайл окружил меня обширной сетью своей заботы и щедрости, и находиться там было тепло и хорошо. Для Джо это много лет было больше чем домом.

Кайл неторопливо, витиевато рассказывал об их с Джо совместной учебе в Олдене, о тех годах волшебной мечты, как он назвал их, и студенческого братства, и той любви, которую они все испытывали друг к другу.

– У нас никогда не было лучшего организатора вечеринок, – сказал Кайл. – Да, Джо? Я прав? Все были какие-то психи.

Джо поднял руку и завопил:

– Ка-айл, – громким, завывающим голосом. Он разбил имя на два раздельных слога – Ка-айл – и повторял их снова и снова, как заклинание. Кайл рассмеялся и поднял руку в ответ, и вскоре все соседи по общежитию – а их тут было минимум тридцать – последовали за ними. По мере продолжения криков слово изменилось и перестало быть человеческим именем, а стало чем-то еще. Чем-то животным и неподходящим моменту. Звук, искаженный целью, для которой был использован.

Но постепенно руки опустились, а крики замерли. Только Джо продолжал. В одиночку он все скандировал с той же громкостью, в том же ритме:

– Ка-айл, Ка-айл.

С моего места мне не было видно Джо; я только слышала его голос.

Кайл неуверенно оглядел толпу.

– Сандрин, – сказал он в микрофон. – Ты тут? Мне кажется, твоему жениху не помешал бы стакан воды. – Он нервно рассмеялся, и тут на сцену вышел Эйс и начал представлять следующего выступающего так громко, что его голос почти заглушил крики Джо. И вопли Джо внезапно затихли, и началась следующая речь, на сей раз какой-то знакомой Сандрин.

Весь эпизод занял не больше пяти минут, но он изменил настроение в зале. Вечер был расстроен, почти на грани провала, как будто в этом ритмичном скандировании был скрытый смысл, который уловили все, кроме Джо.

И тут настала моя очередь. Кайл сделал краткое вступление. Наступила шуршащая тишина, в которой головы всех присутствующих поворачивались в мою сторону, пока я выходила на сцену. Я наслаждалась значительностью всех этих взглядов, обращенных на меня, вниманием друзей и коллег Джо, выражением удивления на лицах его соучеников: смотрите, это Фиона, она больше не трусит за спортивной умницей Рене и мечтательной красоткой Кэролайн. Она больше не толстая, не застенчивая, совсем взрослая женщина. «Потрясающе выглядишь», – сказал Эйс.

– Стихотворение называется «Он и Она», – объявила я, откидывая с лица кудрявую прядь.

Я начала читать. Я думала не о толпе, не о Номере 23, Джо, Сандрин и даже не о стихах в целом, их значение, чувства, которые я хотела вызвать (желание и надежду, гордость и страсть), но только о звучании каждого отдельного слова, о музыкальности всего в целом, о ритме. Я погрузилась в мелодику стихов так же, как другие поэты, выдающиеся замечательные поэты, которых я видела за чтением их работы.

Я дочитала почти до середины, когда начался шум. Он исходил из самого конца помещения, ропот разговоров, не громкий, но достаточно различимый, чтобы до меня донеслось отдельное слово – скучно, сказанное со смешком. Я взглянула туда и увидела спину высокого, красивого мужчины – Джо, моего брата. Он только наполовину повернулся к сцене. Рядом с ним стоял другой человек, и оба они покачивались, слегка наклоняясь и снова выпрямляясь, разговаривая и смеясь. Щеки Джо налились ярко-красным цветом, он запрокинул голову и издал громкое, резкое «Ха!» в ответ на какую-то реплику собеседника.

Я продолжила чтение. Не обращая внимания на Джо, я поднесла микрофон поближе к губам и заговорила громче и быстрее. Но в зале начался общий шорох. Шум распространялся из дальнего конца, сначала медленно, такой нервный, щекочущий звук, а затем, словно повернули выключатель, начался естественный процесс, и вся толпа погрузилась в разговоры. Я снова посмотрела в зал, люди собирались группками, переговаривались, болтали и пили. Я увидела поднятую из толпы руку, подзывающую одного из официантов, которые стояли вдоль стен.

Я не знала, что делать. Я не закончила читать стихотворение. Я попыталась говорить в микрофон еще громче, но мой голос терялся в общем шуме. Я замолчала посреди строки. Я поискала Джо, но не увидела его. Единственная, кого я увидела, была моя мать, пробирающаяся ко мне сквозь толпу. Она вышла на сцену со стаканом и ложкой и энергично постучала.

– Тихо! Пожалуйста, тихо! – воскликнула Нони. – Фиона еще не закончила. Она читает.

Ее никто не заметил. Никто не сделал паузы в разговоре.

– Я прошу проявить уважение! – закричала Нони. Ее голос срывался на визг, а лицо покраснело. – Это сестра Джо!

Тогда на нее взглянули несколько человек. На их лицах читалось выражение легкой неловкости и вины, но они повернулись к сцене спиной. Выход Нони на сцену поразил меня почти так же, как то, что она раньше взяла меня за руку. Возможно, на нее оказали воздействие чувства, вызванные предстоящей свадьбой Джо. А может, она выпила лишнего. Так или иначе, Нони пришла мне на помощь, хотя это было последнее, чего я ожидала. Но она была тут, рядом со мной.

– Мне страшно жаль, Фиона, – сказала Нони. – Это прекрасные стихи. Можно я их прочту?

Я тупо кивнула и протянула ей листок.

Пока Нони читала про себя остаток стихотворения, я рассматривала толпу. Только один человек все еще продолжал смотреть на сцену. Это был Номер 23. Он смотрел на меня озадаченно, с полуулыбкой, в которой читался искренний интерес.

– Фиона, – сказал он, отчетливо формируя губами слова. – Мне нравятся твои стихи.

Я не могла услышать его голос, но я прочитала это по его губам.

Официант заслонил Уилла от меня, и я посмотрела в другую сторону. Теперь я заметила стоящих в конце зала Джо и Кайла. Кайл что-то очень быстро говорил, выразительно размахивая руками, но я не могла разглядеть лица Джо, только его общую позу, которая была сопротивляющейся. Он пытался отойти, чтобы закончить разговор, но Кайл схватил его за плечо и удержал, и эти двое как будто сцепились в какой-то своей разборке. Прошло несколько секунд, и Кайл выпустил Джо и резко отвернулся, словно бы в ярости или безнадежности. На секунду Джо оставался сам по себе. Он опустил голову вниз. Он все еще не смотрел на сцену. Казалось, он не понимает, что происходит, что это он запустил лавину шума и неуважения, затопившую стихи, которые он же сам просил меня написать.

Нони тихонько тронула меня за руку.

– Это прекрасные стихи, – сказала она мне. – Джо потом тоже их оценит.

Мы вместе спустились со сцены. Надо было уходить. Я, опустив голову, прошла сквозь толпу, чтобы забрать пальто и сумку. Нажав кнопку лифта, я ждала, а вокруг все кружились эти фраки: еще шампанского, еще креветок.

Наконец лифт звякнул, дверцы открылись, и мы увидели Рене.

Мы в изумлении уставились друг на друга.

– Я очень поздно? – спросила она. – Все уже уходят?

– Не все, – сказала я. – Только я.

– Значит, я пропустила чтение, – заметила она с раскаянием.

– Все его пропустили. Не переживай, все нормально.

– Джо понравилось?

Я не знала, что ей ответить. Я не хотела расплакаться, только не здесь. Она посмотрела в мое лицо. Очевидно, она что-то разглядела мое разочарование, ярость и унижение, потому что наклонилась и схватила меня за руку.

– Что Джо натворил? – спросила Рене. – Теперь ты поняла? Ты видишь? – В ее голосе звучала забота, но одновременно и злость. Злость предназначалась мне.

И тут лицо Рене изменилось, расплываясь в широкой, автоматической улыбке, и я поняла, не глядя, что у меня за спиной стоит Нони. И только тогда я заметила позади Рене высокого мужчину. Его левая рука была до локтя обмотана безупречно белым бинтом и висела на подвязке.

– Фиона, Нони, – произнесла Рене, продолжая улыбаться, – познакомьтесь с Джонатаном.

Глава 8

После речей и провала моего выступления вечеринка перешла в следующую, более бурную, фазу. Спиртного больше, музыка громче, танцоры в гостиной, курильщики на террасе. Смех, доносящийся из-за закрытых дверей. Длинная, змеящаяся очередь в ванную. Эйс, говорящий по телефону.

– Мне бы надо домой, – прошептал Джонатан Рене на ухо.

Он познакомился с Нони и с Джо и наблюдал, как Рене приветствует старых знакомых из Бексли.

Рене кивнула.

– Еще одну минутку, – сказала она. – Мне только надо поговорить с братом.

Она нашла Джо на балконе. От вида, открывающегося оттуда, у нее на секунду захватило дух – ясное небо, Центральный парк Вест, словно сияющая алая артерия, отделяющая темный и пустой блок парка от сияющей неразберихи Вест-Сайда. Рене поразило, каким заброшенным кажется отсюда Центральный парк, черное сердце бушующего города, начисто выскобленный кратер.

Джо курил в компании двух официантов, оба подрабатывающие студенты, которые исчезли при появлении Рене. Ночью похолодало, и Рене дрожала без своего пальто, но Джо обливался потом. На его голубой рубашке под мышками и по всей спине проступали темные пятна.

– Веселишься? – спросил Джо, выдыхая дым за перила балкона.

– Нет, – ответила Рене. – Нам надо поговорить о твоем пьянстве. И наркотиках, какие ты там принимаешь. Или мне у Эйса спросить?

Джо фыркнул.

– Ты с самого детства всегда придиралась к Эйсу, – сказал он.

– Неправда.

– Он вовсе не плохой парень.

– Он тебе не друг. И он плохо на тебя влияет.

– Господи, ну мне же уже не десять лет. Я могу о себе позаботиться.

Рене подошла к нему на шаг ближе и сказала:

– Я хочу, чтобы ты обратился за помощью.

– Ох, Рене. За помощью? – Джо раскинул руки в стороны, буквой Т, словно пытаясь охватить все вокруг – балкон, город, парк, небо. – У меня все просто фантастически. Ты видела Сандрин? Она же великолепна. Я не могу поверить, что все это происходит со мной. Здесь. Сейчас. У меня все потрясающе.

– Я о тебе беспокоюсь.

– Ты вообще слишком много беспокоишься. – Он улыбнулся, и на щеках снова появились ямочки. В тусклом свете на балконе он был снова похож на ребенка, гигантского ребенка в отцовской одежде. – Рене, иди домой. Ты мне здесь не нужна. Ты никогда не была мне нужна, ты всегда только хлопочешь обо мне. – И он захлопал руками, как бабочка. – Ты мне не мать.

На востоке самолет снижался в сторону аэропорта, его бортовые огни спокойно, без надрыва, поблескивали красным, и Рене на секунду подумала обо всех людях, сидящих в нем. Как они едят, спят, слушают музыку, смотрят в ночь, хотят прилететь домой. Это постепенное снижение, и то, какой невозможной, какой резкой кажется посадка, когда самолет резко приземляется и переход из неба на землю завершается. В приемном покое тоже были такие бесконечные моменты, в конце смены Рене, после ночи, когда спишь всего четыре часа, и весь следующий день, и еще один, вперед и вперед, от одного момента к другому. За все время ее медицинской карьеры у нее будут сотни таких вечных, застывших моментов. Девушка с синяками под глазами, босая, со сломанной рукой. Женщина с опухолью в груди размером с лимон и твердой, как камень. Мальчик по имени Алексей, руку которого обварили кипятком. Он плохо себя вел, сказал его отец. Как еще можно воспитывать детей?

Но тут, сейчас, с Джо, в ночь его помолвки, с сияющими огнями Манхэттена у него за спиной и самолетом, который теперь закрывало облако, не было такого момента. Ее брат был прав – стоит только посмотреть, чего он добился. В мире и без него присутствовало много боли, и у Рене была возможность облегчить хотя бы малую ее часть. Хотя бы частичку.

Рене повернулась и ушла, оставив брата на балконе. Она разыскала Джонатана и на такси поехала с ним в круглосуточную аптеку, а потом к нему домой, где проследила, чтобы он принял лекарство. Потом она уложила его спать, а потом, после тридцати одного часа бодрствования и полусна, Рене наконец оказалась дома в своей постели. И уснула.

* * *

Сколько прошло времени, прежде чем Джо позвонил мне? Пара недель, может быть, три. Каждый прошедший день казался пощечиной. Каждый напоминал мне о чтении. Эти минуты на сцене в квартире Кайла, обжигающе унизительные, снова и снова всплывали в моем мозгу.

Когда Джо наконец позвонил, я собиралась на работу. Присев на край постели, я держала телефон в руке и смотрела на номер Джо, светящийся на экране. Его извинения, решила я, должны быть долгими и искренними, может, даже слезными, чтобы я их приняла. Стихи были забыты, листок выброшен, файл стерт из моего компьютера. Я больше никогда не напишу Джо ни слова. Ни на свадьбу, ни на крестины, ни на окончание школы. Вот что я собиралась ему сказать, хотя это было бы для него сильнейшим наказанием, глубочайшим оскорблением.

Я ответила на звонок.

– Привет, Джо, – сказала я кратко и резко.

– Фиона. – Голос Джо звучал странно, придушенно, как будто бы он пытался, но не мог сглотнуть.

Мои соседки уже разошлись на работу. Было половина десятого утра. Понедельник. На мне уже было пальто, в руках ключи.

– Кажется, у меня проблемы, – сказал Джо. – Я кого-то ударил.

– Ударил? Ты за рулем?

– Нет, ударил рукой. Я ударил Кайла. Врезал ему.

– Ты врезал Кайлу? – Все утро мгновенно куда-то исчезло. – Почему?

– Он меня уволил. Вышвырнул из здания.

– Что? Где ты? – Я слышала завывания сирен, но не была уверена, доносится ли звук из телефона, оттуда, где находится Джо, или же просто с улицы у меня за окном.

– Я в библиотеке. – Он снова звучал как-то странно.

Я подумала, что он плачет. По-настоящему плачет, я вспомнила этот звук, который слышала на пруду тем давним днем, когда я чуть не утонула, а Джо проклинал свою глупость, и то, что из-за него что-то совершенно прекрасное обернулось кошмаром.

– Оставайся там, – быстро сказала я. – Я бегу к тебе.

* * *

Мы с Джо встретились на каменной лестнице Публичной библиотеки, но полил сильный, проливной дождь, и мы забежали в ближайшее кафе, где сидели на пластиковых стульях и пили жидкий кофе из бумажных стаканчиков. На Джо не было пальто, только рубашка поло с короткими рукавами, и он был без портфеля. От дождя на плечах рубашки проступили темные пятна, а волосы прилипли к голове, и он казался маленьким и озябшим. Глядя на него, я начинала дрожать.

– Я не хотел его бить, – говорил Джо. – Просто так получилось. Я был так… так зол.

– Но почему он тебя уволил?

– У меня были неважные показатели. И я дорого стою, Фиона. Кайл начал беспокоиться, что скоро может произойти поворот.

Я вспомнила сцену, которую видела на вечеринке.

– А еще что, Джо?

Джо помолчал, потирая ладонями лицо.

– Он считает, я должен… взять себя в руки. Слишком много… я не знаю, гулянок. – Он опять помолчал. – Ты же помнишь, я довольно сильно расслабился на помолвке. А ты прочла тогда свои стихи? – И он совершенно невинно, открыто взглянул на меня.

И вся злость, которую я таила со времени помолвки, растаяла.

– Нет, не прочла, – сказала я.

– Ты пошли их Сандрин, ладно? Она будет рада.

Я кивнула. А потом спросила:

– Джо, тебе не кажется, что у тебя проблема?

– Нет, – быстро ответил Джо. – Конечно, нет. – Он снова помолчал, на этот раз еще дольше. Потом произнес: – Кайл еще что-то говорил насчет обвинений в домогательствах. К Сьерре, моей бывшей секретарше.

Сьерра? Я поискала в памяти лицо, и вдруг – ну конечно! Смутное воспоминание, связь между двумя отдельными событиями. Сьерра, рыжеватая блондинка с помолвки Джо.

– Она сказала, ты к ней приставал?

– Ну, что-то в этом роде. Кайл сказал, она не подаст обвинения. Если меня уволят. А иначе может. Она ему угрожала. Думаю, она хочет больше денег, лучший офис, лучшую должность. Она не так уж хорошо работает, богом клянусь, ее из-за этого сместили вниз, в кадры. А там даже окон нет, совсем.

Я ответила не сразу. Лицо моего брата было красным, все еще мокрым от дождя. Наконец я сказала:

– Значит, она врет насчет сексуальных домогательств, чтобы получить вид из окна? Ты это хочешь мне сказать?

Джо медленно покачал головой:

– Фиона, Фиона, не будь такой наивной. Люди делают подобные вещи. И женщины тоже. Не то что это не принято.

– Я тебя видела, – объяснила я Джо. – С этой твоей Сьеррой. На твоей помолвке.

– Что? – Казалось, он искренне смутился. – А, там, за экраном. Ты это имеешь в виду?

Я кивнула.

Он вздохнул и опустил взгляд к полу.

– Я люблю Сандрин. Правда. Но иногда так трудно отказаться. И почему я должен отказываться? Ты же теперь тоже это понимаешь, да, Фиона?

– О чем ты?

– Я о тебе. Посмотри, как ты теперь одеваешься. Как разговариваешь с парнями. Я видел, что ты флиртуешь. Похудев, ты стала практически другим человеком.

Это был новый Джо, который оценивал меня. Страшно серьезный Джо с холодным щелкающим калькулятором в глазах. Он осматривал и осуждал меня. И вдруг мой брат стал для меня незнакомцем. Я узнала в своем Джо одного из тех мужчин, о которых писала у себя в блоге особенно злобно, которые вели себя так, словно им все положено, лишь слегка маскируя это уверенностью. Джо считал, что имеет право на все, что хочет, – Сьерру, Сандрин, годовую прибавку, бонус с шестью нулями.

– Мы сейчас не обо мне, – ответила я.

Он закатил глаза:

– Я не приставал к Сьерре. Нет. Ну да, мы флиртовали. Она очень привлекательная женщина. Как-то, уже давно, мы пару раз целовались. Куда-то ходили, на офисную вечеринку… Ну и что? Ты довольна, Фиона? Это было еще до того, как у нас с Сандрин началось всерьез. Задолго до того.

– До того, как началось всерьез? Но вы уже встречались?

– Да. До того, как стало всерьез. – Он закрыл лицо руками, но затем выпрямился. – Мне надо позвонить Кайлу. Мне просто надо с ним поговорить. Мы же друзья, мы с ним как братья. Я знаю, что мы сможем все исправить.

Он нажал номер на телефоне. Я смотрела на его лицо, пока телефон звонил, звонил, звонил…

Джо повесил трубку.

– Я позвоню Дереку, – сказал он.

Он стал звонить. Снова и снова, другу за другом, соседу за соседом, всей их общей с Кайлом компании: Кевину, Дэвиду, Лансу, Курту, Уильяму, Ксавье, Майку Х., Майку С., Хэнку, Мэтту, Кемдену, Бобби, Логану, Колу. Джо часто привозил одного, двоих или пятерых из этих ребят с собой к Нони на выходные или каникулы, чтобы поесть домашней еды и посмотреть кино. Обычно они набивались в комнату Джо или валялись перед телевизором с пивом и пакетами чипсов. Мне, гормональному подростку Фионе, они все казались похожими на больших котов, сытых и сонных, вдруг совершающих быстрое, ловкое движение и снова погружающихся в блаженный полусон. Опущенные веки, низкие голоса, кратко взрыкивающие друг на друга, словно говорящие на каком-то древнем наречии. Их движения были уверенными, они четко знали свое право на место в этой комнате, на этой планете. Я восхищалась этим. Хотела такого же.

Я вспомнила, как записала в своей тетрадке: мускул, зуб, прочный, секс, кожа, томность, щетина, сила.

Ни один не ответил на звонок Джо. Его лицо побледнело.

– Они все уже знают, – сказал он тонким голосом.

– Ну ты не знаешь наверняка.

– Знаю. Прошло два часа с моего ухода. Достаточно. Все все знают.

И тут телефон Джо зазвонил. Номер был незнакомым. Со слабой улыбкой надежды он взял трубку.

– Алло? Да, это Джо Скиннер. – Я наклонилась вперед, чтобы услышать разговор, но уловила только глухое, отдаленное бормотание.

– Угу, да… Да… Ладно, я буду, – говорил Джо. – Ладно… Да, спасибо, офицер. – Он отключился. – Ну что ж. Кайл заявил на меня в полицию. Они расследуют обвинение в нападении. Мне надо прийти в Семнадцатый участок и сдаться властям.

– Ой, Джо, – произнесла я. – Мне так жаль. Давай я пойду с тобой.

– Нет. Точно нет. Но ты можешь позвонить Сандрин? Я не могу сам с ней поговорить. Не сейчас.

Я кивнула.

– Но только не звони Нони, ладно? И не говори Кэролайн и Рене тоже, хотя бы пока… – Джо сделал паузу. – Пока я не пойму, что им сказать.

Я снова кивнула. Я ждала, чтобы Джо первым поднялся, но он продолжал сидеть на шатком пластиковом стуле, скрестив ноги в лодыжках, согнув спину, сложившись пополам, как будто хотел защитить какое-то мягкое место у себя внутри. Когда-то я считала, что знаю своего брата лучше, чем кто угодно еще. На пруду мы могли часами играть в джин-рамми, а потом всегда одновременно, ровно в тот момент, когда жара становилась невыносимой, поднимались, бежали в воду, возвращались, мокрые и остывшие, и продолжали игру. А сейчас я не знала, что сказать, как его утешить, и вообще, заслужил ли он это утешение.

– Фиона, – вдруг спросил он, не глядя на меня, – ты не думаешь, что это нечестно, что у нас с тобой не было даже шанса узнать папу?

– Я вообще об этом не думаю, – ответила я.

– Интересно, любила ли его Нони на самом деле, – продолжил он. – Мне почему-то так не кажется.

– Почему тебе так не кажется?

– Она никогда о нем не говорит.

Это было правдой: Нони вообще редко говорила о Эллисе Эвери, а когда мы были младше, упоминала о нем только в связи со своими сожалениями.

– Может, Нони больно о нем вспоминать, – предположила я. – Он был с ней, а потом так внезапно исчез.

Джо покачал головой:

– Не думаю.

– Ну, не то чтобы это имело какое-то значение, верно? Он умер уже так давно. Я вообще даже не помню его.

– А я помню, – сказал Джо. – Я его любил.

– Ну естественно. Ты был старше.

– Знаешь, Фиона, мне иногда кажется, что я вижу папу, – сказал Джо.

– Видишь? – переспросила я.

Передо мной всплыло воспоминание о том дне в желтом доме. Как мы стояли в бывшей родительской спальне. Я думала, это глупость, какая-то шутка. Но Джо действительно ждал нашего отца. Может быть, Джо ждал его всю жизнь. Я вспомнила, что мне рассказывала Кэролайн о той пьянке в общежитии и разочаровании Джо в бейсболе: папа сказал, что ему надо перестать играть.

– Обычно, когда я под кайфом… – продолжал Джо. – Сильно под кайфом… Или пьян… Когда мой мозг… отключается. Когда он расслаблен. Нет, это не галлюцинация. Я пытался сделать так без всяких наркотиков, просто расслабиться, как будто медитировать. Чтобы я мог увидеть его, когда он придет.

– Ты его не видишь, – сказала я.

– Ты тоже однажды увидишь его, Фиона. Мы все увидим. Я и Рене так сказал.

– Ты не видишь папу, – повторила я.

Но Джо меня не слушал. Он смотрел на пол и, казалось, изучал грязные трещины в линолеуме.

– Джо? – окликнула я.

Он поднял голову.

– Что?

– Мне стоит волноваться за тебя?

Джо улыбнулся:

– За меня? Нет. Не волнуйся обо мне. У меня все отлично. У меня всегда все отлично.

* * *

Джо поймал такси и поехал в центр в полицейский участок. А я на метро к себе в офис. Тем утром я отредактировала пресс-релиз на тему приближающейся конференции по изменению климата в Буэнос-Айресе и выложила его на веб-сайт. Я пообедала в бейгельной в соседнем квартале. Возвращаясь в офис, я увидела, как по тротуару на тележке катится человек без обеих ног, с перепачканными в уличной грязи руками. Я очень четко запомнила все детали. Какие-то дни сохраняются в памяти год за годом, десятилетие за десятилетием, как будто внутри тебя они происходят параллельно с реальной жизнью. Постоянная, одновременная другая жизнь. Такая, что ты отдал бы все на свете, чтобы в ней можно было бы что-нибудь изменить.

Я вернулась в офис и взяла телефон. Я позвонила Сандрин. Я поздоровалась и спросила, как прошли выходные. И потом начала:

– Сегодня кое-что произошло, и Джо попросил меня тебе позвонить.

– О, – сказала Сандрин. – И что же это?

Я рассказала ей то, что мне сказал Джо: плохие цифры, гулянки, ярость, удар.

– А где Джо? Почему он сам не звонит?

– Ему пришлось поехать в участок. Кайл заявил в полицию. Нападение.

Сандрин глубоко задышала в трубку.

– Сандрин, я уверена, что все будет нормально, – сказала я. – Ты же знаешь, они как братья.

– И Джо снова получит свою работу?

– Работу? – удивленно переспросила я. – Я сомневаюсь.

– Но почему? Что там произошло?

Я хотела и не хотела говорить ей это. Мне никогда не нравилась Сандрин. Мне не нравилось, как она оценивает и вычисляет, глядя на костюмы Джо, на его квартиру, на меню в каждом ресторане. Когда он сделал ей предложение – на одном колене, с шампанским, во время пикника в Центральном парке, – она попросила поменять помолвочное кольцо на пару серег с бриллиантами, рассказал мне Джо. Так получается больше карат, объяснил он. Два вместо одного. В конце концов он просто купил ей эти серьги на день рождения в конце того же месяца.

– Было выдвинуто обвинение в сексуальных домогательствах, – быстро сказала я Сандрин. – Против Джо. Вот что сказал ему Кайл.

– Что? – Теперь она почти шептала. – Кто это, кого он домогался?

Я помолчала.

– Сьерра. Его бывшая секретарша.

– Сьерра, – выдохнула Сандрин. – Ну конечно. Она такая хорошенькая. Ты ее видела? Очень, очень хорошенькая.

– Но он говорит, что ничего не было. – Я вдохнула и выдохнула. – В смысле, ничего такого. В последнее время.

Какое-то время в трубке стояла полная тишина. Потом Сандрин медленно произнесла:

– Фиона. Я знаю, мы никогда не были подругами. Я знаю, что я тебе не нравлюсь. Никому из вас не нравлюсь. Я недостаточно хороша для Джо, вашего идеального брата. Но что именно ты пытаешься мне сказать?

Момент тянулся бесконечно, ветвясь, вздымая, разделяя. Я много чего хотела сказать Сандрин. Что – да, правда, она не была достаточно хороша для моего брата. Что мне не нравилась ни она сама, ни ее друзья, ни ее жуткая мамаша. И что сам факт, что он выбрал именно тот тип девушки, который был равно неприятен нам всем, хотя и по разным причинам, многое говорил об его отношении к нам. Хотел ли он этим нас оттолкнуть?

Но я не сказала Сандрин ничего такого. Я подумала о Джо, который сидел в кафе, каким он стал в своем Олден-колледже и потом в «Морган капитале». Сандрин была частью всей этой истории. Распад Джо Скиннера, моего брата, который любил Селесту, который учил меня плавать, с которым мы до ночи играли в морской бой, плюя на его уроки и все телефонные звонки, который мог забить мяч с самой середины поля так же легко, как дышал. Что я могла сказать Сандрин? Стоило ли это предательства? В тот момент мне казалось, что стоило.

– У него что-то было со Сьеррой, – сказала я. – Что-то большее, чем просто флирт.

Сандрин снова замолчала. Я говорила ей правду, так же, как делала в своем блоге. Я говорила правду обо всех этих мужчин, честных и неверных, милых и хороших, неприятных и расчетливых, ведомых желанием подчинить, заставить женщину, любую женщину, ощутить себя второсортной. Я просто сказала ей то, что она хотела узнать.

Сандрин говорила что-то еще, но я уже не помню, что именно. Мы попрощались, хотя тон был уже менее любезным, а слова быстрыми и резкими. И это был наш последний разговор с Сандрин Кейхилл.

* * *

Все, что случилось потом, было предсказуемо, как часто бывает в сентиментальной трагедии. Сандрин бросила Джо. Тут же начав отношения с Эйсом МакАллистером, она просто переехала из квартиры Джо в Верхнем Ист-Сайде в квартиру Эйса в Верхнем Вест. Джо клялся, что у них нет никакого романа, и, возможно, так оно и было, но между ними должно было что-то происходить. Может, первый шаг сделал Эйс. Может, Сандрин. Это было не важно.

– Она хотела вести определенный образ жизни, – объяснял мне Джо. – Это было не совсем про меня. Я оказался в такой жизни случайно. А раз я больше не мог обеспечить ей эту жизнь, так и все.

Мы пили джин с тоником в маленьком баре возле его дома. Джордж Буш снова выиграл выборы, Кэролайн решила праздновать Благодарение не у нее дома, а поехать к сестре Натана в Вермонт, а у Рене случился внезапный и чудесный роман с Джонатаном Франком. Это событие вызывало у Нони заметные волнения, потому что она считала, что Рене теперь неизбежно бросит стажировку в трансплантологии после всех лет, потраченных на учебу. После истории с Кэролайн Нони была стреляным воробьем в смысле того, чем ее дочери могут пожертвовать ради мужчины.

Тем вечером с Джо у меня тоже ныло в животе от собственного предчувствия необратимых разрушений. Я кое-как сидела на барном стуле, потягивая свой напиток. Я волновалась не за Джо. Мои опасения касались того, что он может как-то узнать о моем разговоре с Сандрин. Я ждала, что Джо начнет этот разговор, и заранее подготовилась к обороне: «Она все равно бы узнала, она имела право это знать», но он так и не начал. Он просто заказал нам еще по коктейлю, а потом мне уже было пора домой, и мы распрощались на тротуаре.

В конце концов Кайл забрал из полиции свое заявление. Джо объяснил, что Кайл был слишком занят. У него не было времени на возню с полицией и адвокатами. Сьерра тоже забрала свое обвинение в домогательстве, если она вообще его когда-то делала. Возможно, Кайл просто придумал это, как простой способ избавиться от обязательств перед Джо Скиннером, можно сказать, своим братом, с которым судьба свела его много лет назад в общежитии Олден-колледжа. Кто мог винить Кайла в том, что он нарушил эти обязательства? Он не был женат на Джо. Кайл управлял бизнесом и не мог вечно тащить на себе мертвый груз. Джо был удачливым и обаятельным, он выглядел как надо, говорил правильные вещи в нужное время, но он был человеком с постоянной потребностью в чем-то. Что это было? Терапия, лечение от наркомании, менее нервная работа, более скромная жизнь, более подходящая подружка, более верные друзья, лучшее понимание себя самого. А может, вообще что-то совершенно другое, что-то, чего никто не мог даже назвать.

Несколько следующих месяцев мы нечасто виделись с Джо. После того вечера на балконе Рене отпустила его. Это больше не ее забота, сказала она нам, чем занимается ее братец в свободное время. Кэролайн была страшно занята новым домом, детьми, устройством их в новые школы. Конечно, она знала о том, что произошло на вечеринке, о моих стихах и о том, как Рене умыла руки. Ей было несложно вычеркнуть Джо.

Джо провел в Нью-Йорке еще полгода, но, как он сам сказал мне, здесь ему было больше нечего делать. Он даже не пытался искать другую работу. По его словам, ему было слишком стыдно, да и все равно никто бы его не нанял. Все знали, что произошло с Кайлом и «Морган капитал».

– Я уезжаю из Нью-Йорка, – сказал мне Джо в среду вечером. – Помнишь Брента, нападающего из Маверика? У него рекламное агентство в Майами. Баннеры, реклама в интернете. Он предложил мне работу, и я думаю согласиться.

Мы снова сидели на барных стульях, Джо пил свой обычный джин-тоник, а я диетическую колу. Ко всеобщему и моему больше всех изумлению, меня недавно повысили в «Почувствуй климат!», и теперь я старалась как-то возместить все предыдущие пять лет своего безделья тем, что приходила на работу рано и выполняла свои обязанности со всем возможным старанием.

– Майами? Но ты же ненавидишь жару, – сказала я.

– Ну что ж, научусь ее любить.

– Я тоже ее ненавижу.

– Только не используй это как предлог, чтобы не навещать меня. – На секунду Джо улыбнулся своей прежней улыбкой, с ямочками на обеих щеках и счастливым блеском в глазах. Но эта улыбка исчезла так же быстро, как появилась.

– Ты уже сказал Рене? – спросила я.

– Пока нет, – ответил он. – Она будет рада избавиться от меня. Одним беспокойством меньше.

– Нет, – возразила я. – Она будет скучать по тебе. Мы все будем скучать по тебе. – Мои слова показались фальшивыми даже мне самой.

– Я должен был сделать это много лет назад.

– Но ты же будешь там совсем один, – сказала я. – Ни семьи. Никого из твоих старых друзей. Никого, кто бы тебя знал.

Джо допил свой стакан.

– Фиона, так в этом же все и дело.


Я часто вспоминаю этот наш разговор. Могла ли я отговорить Джо от переезда? Убедить его остаться в Нью-Йорке, обратиться за помощью, начать все сначала? Могли бы нужные слова, нужный уровень заботы, новый взгляд, терпеливый голос – могло бы что-либо из этого как-то изменить результат? Годами я спрашивала себя об одном и том же.

Сейчас я считаю, что некоторые события неизбежны. Не в смысле неотвратимости судьбы, потому что я никогда не верила ни во что, кроме себя самой, но в смысле человеческой природы. Некоторые люди снова и снова выбирают путь разрушения того, что для них ценнее всего. Так я смотрю и на своего брата. Вот почему я теперь считаю, что катастрофа случилась бы все равно, в Нью-Йорке или Майами, с Луной или без нее. Катастрофа искала Джо и все равно рано или поздно нашла бы его.

Часть III

Майами

2079 год

– Э-э… миссис Скиннер?

Это сказал мужчина, очень молодой человек, стоящий очень близко от сцены. Я как-то упустила момент, когда он подошел, но вот он был тут, всего лишь в нескольких метрах от нас с Генри. Он был высоким, худым, с бритой головой, в одном ухе блестела желтоватыми бликами маленькая сережка колечком. Он выглядел грубовато и неопрятно, как если бы работал или спал на улице.

– Миссис Скиннер, у меня вопрос, – сказал он.

Где Луна? Оглядев толпу, я отыскала ее взглядом, она сидела в первом ряду, с краю, в проходе. Она скинула туфли и вытянула вперед ноги в красных носочках. Она внимательно смотрела на этого парня; на него все смотрели. Меня удивило, как много людей все еще оставались в зале, не разошлись по домам. Конечно, может быть, из-за отключенного электричества у них были некие опасения насчет того, что ожидает их снаружи. У меня они тоже были.

Я повернулась и посмотрела на юношу:

– Да?

– Мне вот интересно, – начал он, потом замолчал и стал яростно чесать рукой голову.

Пока он делал это, я заметила, что с ним что-то не так. Что-то неправильно. Он двигался, как будто стоял на лодке, а все остальные – на твердой земле. Покачивание, нетвердость. Не отрывая от него взгляд, я взяла Генри за руку и один раз крепко сжала.

– Мне интересно, – повторил он, – что вы думаете о текущем состоянии дел. Вы же знаете, что происходит в мире, все это дерьмо. Коррупция. Богатые богатеют, а мы все боремся за выживание и еле сводим концы с концами, чтобы хоть как-то… – Он сделал паузу. – Что вы об этом думаете?

– Ну… – откашлялась я. – Я думаю, что это возмутительно, – сказала я. – Нынешняя администрация. То, что происходит с окружающей средой, что происходит с меньшинствами. Я считаю, это должно прекратиться.

– Вот как? – Он оскалился на меня, растянув губы в некоем подобии улыбки. – Так почему же вы не пользуетесь всем этим, чтобы сделать хоть каплю добра? – Он обвел рукой вокруг, широким, во всю длину своей руки с вытянутыми пальцами, жестом очерчивая зал, аудиторию, камеры. – А?.. – спросил он. – Вот тут полно людей, они слушают вас, а вы только и можете, что рассказывать нам байки про семью? Провалы любви, это все, что вы можете сказать? Видения и галлюцинации? – Он фыркнул. И снова зачесался.

Мне не впервые задавали такой вопрос, хотя обычно это делалось более вежливо. С учетом того, что происходило в мире в последнее время, я не раз более чем вскользь задумывалась, не начать ли мне заниматься политикой? Я перестала работать в «Почувствуй климат!» много десятков лет назад. В последние годы я посещала частные мероприятия, участвовала в аукционах, делала пожертвования, но публично не делала практически ничего. Ни выступлений, ни речей, ни социальных сетей, ни сборов средств или лозунгов для каких-то кампаний, хотя меня много раз просили принять участие в чем-то подобном.

Дилемма состояла в том, что любые слова, которые я могла бы сказать во время лекции или на страницах газет, никогда не имели бы той силы, как слова, которые я пишу как поэт. Вдохновение, зовущее к действию, может принимать разные формы. Ведь для желания принять участие в чем-то нужны не столько лозунги, призывы или аргументы, сколько чувства, вызывающие эти желания. Чувство несправедливости, стремление восстановить ее, эмпатия, злость. И что же может вызвать их лучше, чем стихи?

Я задумалась, как лучше объяснить это молодому человеку, но он начал вопить – во всю мощь, со всей своей дури и ярости. И что мне было делать? Огненноволосая женщина в первом ряду ерзала в кресле. Луна бесстрастно смотрела на него, словно была привычна к подобным сценам. Я размышляла о балансе между общественной деятельностью и личной безопасностью. Думала о силе поэзии и искусства. О своих источниках вдохновения и о том, что могло побудить мать Луны выбрать для дочери имя из последней строки стихотворения, написанного мною семьдесят пять лет назад. Надо быть сумасшедшим, чтобы верить, что отдельная личность может изменить систему. Тут нужно чудо, тут нужна магия. А может, и нет. Может быть, все, что нужно – это алхимия отдельных личностей, которые верят, что прежде всего они могут измениться сами.

– …Чертовы дебилы, скоты, как вы смеете пытаться это делать, тогда как сами даже не можете… – продолжал вопить юноша.

Я уже не понимала, чего он хотел конкретно от меня. Мы с Генри смотрели, как он трясет поднятым кулаком.

– Какой злобный, – прошептал мне Генри. – В такие моменты я рад, что вторая поправка не работает.

Молодой человек наконец затих. Он покраснел, по его вискам струился пот. Я огляделась, но не увидела охранников. Они наверняка давно ушли, может быть, чтобы разобраться с электричеством снаружи. А может быть, их вызвали помогать в какой-то более неотложной ситуации.

– Мой дорогой, – сказала я. – Подойдите сюда. Пожалуйста. Поднимитесь на сцену.

Генри прошептал мне:

– Фиона, нет! Это неразумно!

Но я проигнорировала совет Генри. Я поманила юношу рукой. После неловкого промедления он взобрался по ступенькам, перешагивая через две сразу. Возле стены стоял складной стул, он взял его и со скрипом разложил, чтобы сесть возле меня.

– Идите ближе, – сказала я, и он послушался.

Я услышала неровный ритм его дыхания.

– Дайте мне руку, – велела я.

В зале было очень тихо. Я видела, как Луна наблюдает за происходящим, склонив голову набок, словно смотрит на небольшой, но смертельно опасный природный эпизод вроде птички, клюющей червя, или кошки, играющей с мышью. Такой интерес к подбирающейся смерти, но не имеющий к тебе никакого отношения.

– Вы знаете, что я училась читать по руке? – спросила я у молодого человека. – После катастрофы я много лет занималась поиском причин и истины, изучая множество различных наук. Я пыталась понять, почему люди верят в вещи вроде гадания по руке, в медиумов, предсказателей. Происходит ли это просто от отчаяния, или же существует нечто, чего мы до конца не понимаем. Магия, или Бог, или называйте это как хотите, но что-то, что объясняет те события, которые не может объяснить наука.

– Ну и?.. – спросил он.

– Ну вот. Я не нашла никакого ответа. Только то, что люди доверчивы. И игра на этом доверии породила огромное число разных профессий. Но! – подняла я палец. – Я не считаю, что есть что-то плохое в том, чтобы дать доверчивому человеку надежду, до тех пор, пока он действительно верит в нее. На самом деле я считаю, что надежда, даже полученная недостоверным способом, обладает огромной силой.

Я осторожно взяла руку молодого человека и повернула ладонью вверх. Мои пальцы были похожи на сморщенные сосиски, ногти не накрашены, по моей собственной ладони уже давно нельзя было ничего прочесть, хотя я могу сказать, что читалось там когда-то: долгая и насыщенная жизнь. Любовь, боль и снова любовь.

У него была грубая кожа, сухая, шелушащаяся, в шрамах. Я разгладила ее кончиками пальцев, потерла рукой, чтобы согреть. Шрамы ощущались под моей рукой как мелкие камушки, вытащенные со дна пруда.

Я сдвинула очки на кончик носа.

– Ну-ка, посмотрим, – сказала я, сначала уставившись ему в глаза, которые из диких становились спокойными и заинтересованными, и лишь потом на ладонь.

Да, вот она – линия жизни. Она вилась, прерывалась, начиналась снова и прерывалась во второй раз.

– Ваша жизнь была нелегкой, – сказала я.

Юноша фыркнул и пожал плечами.

– Но будущее сулит добрые обещания. У вас сильна линия любви. Видите, вот? – Я провела по ней указательным пальцем, чувствуя биение его пульса.

Я хотела сказать этому человеку, что величайшие труды в поэзии, которые и делают из нас поэтов, – это истории, которые мы рассказываем о себе. Мы создаем их из нашей семьи, крови, своих друзей, любви и ненависти, из того, что мы прочитали, видели и наблюдали. Жажда и сожаление, болезнь, сломанные кости, разбитые сердца, достижения, полученные и потраченные деньги, видения и гадания по руке. Мы рассказываем эти истории, покуда верим в них и верим в себя, и это самая мощная вещь на свете.

Но прежде чем я успела начать, он наклонился вперед, чуть не коснувшись моей головы своей. – Правда? – спросил он. – Сильная линия любви? Вы ее видите?

Я выпрямилась. В его лице я увидела очень слабое, легчайшее трепетание надежды.

– О да, – сказала я. – Вижу.

Глава 9

До встречи с Луной Джо прожил в Майами четырнадцать месяцев. Потом он вспоминал эти дни, как череду испытаний, типа – зачарованный рыцарь должен сперва украсть коня, или победить толпу чудовищ, или соткать за день сто тюков полотна, чтобы король согласился отдать дочь за него замуж. Это было именно то, что делал Джо все дни до того, как встретил Луну: проходил испытания.

В тот день, когда он впервые увидел Луну Эрнандес, Джо рано вышел с работы. Он шел с единственной целью – преодолеть как можно большее расстояние между офисом и своей выпивкой. День не был каким-то особенно плохим; ему просто надо было выдохнуть. От ощущения зубовного скрежета, от выступающего на лбу пота, от гудения в голове, от постоянной болтовни. Снаружи на тротуарах было полно народу, из какой-то машины доносилась громкая музыка, и ритмичное звучание басов, казалось, било Джо четко между бровей. Иногда Джо тосковал по Нью-Йорку с силой, которая раньше ассоциировалась у него только с сексом, но сегодня он поднял взгляд к небу Майами, к солнцу Майами. Они казались привычными и милыми. Почти как дома.

Закинув пиджак на плечо, Джо шел, минуя квартал за кварталом, пока толпы туристов поредели, над головой закружились чайки и он ощутил на губах привкус моря. Он шел уже минут двадцать, пока не заметил низко висящий, малозаметный знак: «Ревель. Бар + ресторан». Джо остановился. Он не замечал раньше этого места и никогда не слышал о нем, но все равно зашел.

Длинная темная полированная стойка, несколько окон, выходящих на залив Бискейн. Полы и диваны были черными. За стойкой Джо разглядел ресторанную зону с блестящими стеклянными столиками, в это время еще пустыми. Все вместе напоминало глубокую расщелину, освещенную проникшим откуда-то издали лучом солнца.

– Джин с тоником, – сказал Джо бармену и подтянул к себе стул.

Бармен работал быстро, взмах бутылкой, тихое щелканье ледяных кубиков – и стакан уже стоял перед Джо. Горьковатая прохлада потекла по нёбу. Один глоток, другой.

Так уже лучше.

Накануне Джо играл в бейсбол, и теперь тело ломило самым приятным образом. Он помотал головой, помял правое плечо, потом – левое. После тринадцатилетнего перерыва Джо снова начал играть в бейсбол. Его позиция всегда была в центре поля. Его рост, размах и растяжение рук, дополненных десятком сантиметров неровной, потрескавшейся кожи, превращали его в неприступную стену из мышц и ловкости. Теперь его команда состояла из мужиков среднего возраста с животами и ипотекой, но Джо все равно мог забивать. Он снова ощутил его, это восхитительное напряжение готовности подающего, повороты головы на десять градусов, чтобы посмотреть на первого и третьего нападающих, взмах, взмах и кивок ловцу. И потом сам мяч, мигающий поток белой скорости, и крак? Попадет ли по нему бита? Ноги Джо прыгали, а руки вытягивались раньше, чем мозг успевал выдать ответ. Тум в перчатке, и дрожание немедленно отброшенного дальше мяча. Вторая линия. Все.

Глоток. Еще глоток.

Почему он вообще перестал играть? Он вспомнил стресс и привкус рвоты в глубине рта. Тренер в Олдене, каждая тренировка, как проклятый отборочный тур. Его бросковая рука снова обретет силу. После колледжа Рене сказала ему, чтобы он снова начал играть. «Никогда не поздно, – говорила она, – когда ты что-то любишь». В двадцать два, в двадцать три, в тридцать он не верил ей. Но сейчас, выйдя снова на это поле, тридцатидвухлетний, во всех смыслах потрепанный, Джо понял, что Рене была права. Это не было то же самое. Конечно, это и не могло быть тем же самым, но все равно это было очень похоже.

– Еще один? – спросил женский голос, и он поднял глаза.

Бармен сменился. Темные глаза, длинные темные волосы, родинка размером с горошину высоко на скуле. Ее взгляд был нетерпеливым и закрытым, не допускающим даже капли симпатии, интереса или желания помочь, ничего, что намекало бы на чаевые.

Джо кивнул и смотрел на нее, на ее зад, пока она делала напиток. Он почувствовал, что ее неприветливость вызывает интерес – в нем, не в ней. Стакан на салфетке очутился перед ним, а она снова отвернулась – быстрее, чем он успел пробормотать свое спасибо. Обаятельно? Ну да, когда-то. Все это тоже было уже очень давно.

* * *

Луна пришла на работу поздно, встряхнула волосами. Родриго, управляющий рестораном, всегда говорил ей, что их надо носить поднятыми наверх, но ей нравилось, когда они распущены и спадают по спине тяжелой волной. Дима уже был на месте, делал напиток сидящему в баре человеку. Тот казался серым и печальным, сидел, сгорбившись на стуле и не глядя по сторонам. Луна повязала передник, посмотрелась в маленькое зеркальце, которое носила в сумочке, и стерла пятнышко туши из-под ресниц.

Дима разошелся с ней по пути в кухню, сказав:

– Еще лаймов.

Человек быстро, в три, максимум в четыре глотка осушил свой стакан. В нем постукивал лед.

– Еще один? – спросила Луна, и он поднял голову.

Лицо было опухшим, красноватым, а глаза – ярко-голубыми. Их яркость поразила ее. Он не был похож на пьяницу, на настоящего пьяницу, но выглядел усталым и привычно грустным или, может, больным. Какая-то выматывающая болезнь, решила Луна. Ну или отравляющая пища. Она недавно читала о пестицидах, химических удобрениях и медленном проникновении химикатов в органы и мышцы.

Человек кивнул, и Луна повернулась, чтобы смешать ему напиток. Он рассматривал ее сверху донизу, она видела его отражение в зеркале на стенке за баром. Луна знала, что мужчины всегда так смотрят на нее.

Она поставила ему напиток и снова отвернулась, чтобы нарезать лаймы, которые принес Дима. К середине смены у них всегда заканчивались лаймы.

– Э-э-э, мисс, – сказал человек, – вы что-то уронили.

Она обернулась к нему.

– Что? Где?

– Вот. Что-то похожее на цветок.

Это он и был. Это была веточка цветущего тимьяна, которую она срезала со своего куста. Она носила ее в сумке, потому что ей нравился запах и потому что ей было приятно носить с собой что-то, что она вырастила сама и что она любила, даже если оно мялось и ломалось в неразберихе ее сумки.

– Ой, спасибо, – сказала она, подняла тимьян и положила обратно в сумочку.

– Это был цветок? – спросил человек.

– Да, – призналась Луна. Ей было неловко, словно этот мужчина узнал о ней что-то небольшое, но важное. Она неуверенно улыбнулась.

* * *

На первое свидание Джо пригласил Луну в ресторан на самом верху высокого здания из бледно-зеленого стекла. Все здесь сияло и сверкало. Блюда были изящными и крошечными. За ужином Луна спросила Джо о его работе.

– Да ничего особенного. Скукотища. Продавать. Собирать информацию. Просто работа, – пожал плечами Джо, засовывая в рот кусок стейка.

Он врал Нони о своей работе в Майами, пытаясь представить лучше, чем было на самом деле, и ее, и себя, но зачем? Его воротило от необходимости изображать кого-то важного. В Нью-Йорке это хотя бы было оправданно – деньги, офис из стекла и хрома, командировки и конференции, бутылки пятидесятилетнего виски. Все это исчезло, и большая часть денег тоже – неудачные инвестиции, дурные привычки, Сандрин. Теперь он просто продавец, без претензий, размещающий на веб-сайтах рекламные баннеры. Кликни сюда ради более белых зубов, меньшего процента по ипотеке, лучшей жизни.

– Лучше расскажи про «Ревель», – попросил он.

Луна рассказала ему о ресторане, о проститутках и начинающих, об управляющем Родриго, которого все терпеть не могли, о других барменах, шефе-кубинце, посыльном-французе.

– Это отличное место. И деньги по нынешним временам неплохие, – сказала она. – Я еще начала работать моделью. Совсем немного, но моя подружка Аманда говорит, что скоро дела пойдут лучше.

Они пили уже вторую бутылку вина и ели крем-брюле на двоих. Джо наклонил голову набок.

– Ты не похожа на модель. В смысле… – Он рассмеялся. – Ты очень красивая, но кажешься…

– Невысокой? Слишком старой? – спросила Луна.

Джо опустил глаза, и тут рассмеялась Луна.

– Мне двадцать пять. Знаешь, может, я и правда стара для модели. Я коплю деньги на колледж, но, может, я уже стара и для этого тоже.

– Нет. В двадцать пять? Нет, не думаю.

Луна потянулась через стол и взяла Джо за руку, выражение ее лица было не кокетливым, а решительным.

– Я выращиваю огород на подоконнике, – сказала она. – Так, ничего особенного. Травы. Три помидора, знаешь, какие красивые.

* * *

Отвезя Луну домой, Джо сидел на балконе своего пентхауса, который он снял, не глядя, по интернету у маклера семнадцать месяцев назад, и курил сигару. Каждый месяц он выписывал за него чек, от которого содрогался, глядя, как деньги плывут, плывут, плывут. Ему не нужно было столько места, эта навороченная кухня, ванна с джакузи, но вид с балкона был ему необходим. Балкон выходил на восток, на пляж, и до него доносился тихий звук волн, плещущих шестнадцатью этажами ниже. Джо любил, как покрывало городских огней резко обрывалось на береговой линии, а темнота океана тянулась вперед и уходила за линию горизонта в черноту неба, и одно сливалось с другим, пока снова не возникали огни, маленькие точечки звезд, ведущие к белому разлитому свету луны. Сегодня все это виделось ему замкнутым, идеальным, правильным кругом – город, океан, небо, – и посреди всего этого он сам, существующий и наблюдающий.

В Нью-Йорке было легко забыть, что тебя окружает даже что-то такое элементарное, как вода. Было легко потеряться во всем этом бетоне, набитых перекрестках, гудках такси, дыме и грязи. Но тут, в Саут-Бич, океан каждый день напоминал тебе о своей власти. Когда бы Джо ни думал о Нью-Йорке, Сандрин, Эйсе или Кайле, он чувствовал, как в нем сжимался тугой смертельный комок. Тошнота, чувство стыда и потрясение тем, что случилось. Вспоминать об этом было все равно что кататься на знакомых американских горках, испытывая ужас и восторг, взбираясь к самой вершине, даже притом, что ты знаешь, что будет потом. Никто из друзей по колледжу не звонил ему, но Джо это не удивляло. Все эти годы дружбы сгорели и разлетелись по ветру, ж-ж-жух, как куча сухих, мертвых листьев. Он все равно никогда не был по-настоящему одним из них. Теперь, поняв это, Джо даже испытывал некоторое облегчение, что больше не нужно ничего из себя изображать.

«Может, – думал Джо, – позвонить тому парню, Феликсу». Феликс носил дорогие пиджаки поверх джинсов и маек, и полголовы у него заросло спутанными рыжими волосами, свисающими до плеч, очевидно, чтобы компенсировать лысину на другой половине. Он продавал среднего качества траву и прекрасный кокаин в крошечных прозрачных пакетиках. В большинстве случаев Джо ходил к нему сам – с доставкой тот брал дороже, но несколько раз было, что желание возникало спонтанно и кончалось телефонным звонком в ночи. Феликс приходил с большим коричневым портфелем, ставил его на стол и отпирал крошечным серебряным ключиком. Внутри лежали коробки и пакеты, таблетки и порошки. «Я бродячий торговец, ваш приятель», – говорил Феликс, пересчитывал деньги и снова запирал портфель. Он был нечто среднее между неряшливым подростком, цирковым акробатом и рачительным бизнесменом, и каждый раз Джо думал, что больше никогда не захочет его видеть.

Но сегодня жажда снова пришла, и настойчивое дай, дай, дай подымалось откуда-то из живота непрерывно расширяющимися кругами, как сонор. Джо уже почти потянулся за телефоном, но вместо этого взял сигару. Прошло больше двух лет с тех пор, как он пообещал Рене на том тротуаре: «Я брошу. Я не буду принимать кокаин». Тогда Джо не собирался этого делать, но сейчас решил, что пора. Он будет делать все постепенно, одно за другим. Сначала одно, а остальное, возможно, последует потом. Он знал, что такие вещи делают не так, а решительно – или трезвый, или нет, или чистый, или нет, и ничего в промежутке, – но это было все, что он сейчас мог. Что-то одно.

Джо затянулся, дым лениво поднялся над его головой, растекся над хромовыми перилами, ветерок подхватил его и унес вниз и вдаль. Он подумал о Луне, о ее длинных черных волосах и о том, как она рассказывала о месте, откуда была родом: Матапало, Никарагуа. Ему нравилось, как эти слова перекатывались во рту, экзотическое звучание округлых звуков и тянущийся конец. Луна смягчала звук «р», и он, докурив сигару, тренировался, пока не произнес его правильно.

* * *

Луна встречалась с Джо уже две недели, и тут Донни начал крутиться вокруг бара, пытаясь заговорить с ней во время работы. Они с ним встречались полгода, может, чуть дольше, но все это было год назад, и то время она припоминала с трудом, какая-то спутанная муть. Детали Луна вообще предпочитала не вспоминать.

Но теперь Донни садился в баре, болтал с ней, постукивал своими толстыми пальцами по коричневой бутылке, и все вспоминалось снова. Буйные ночи, быстрый кайф, которого хочется все больше и больше. Донни был силен в этом – он все устраивал, у него всегда были деньги, и он знал, кому позвонить. Она покурила крэк только однажды – он был грязным на вкус, и после этого у нее долго дрожали руки.

Тем вечером Луне привиделась ее сестра, Марианна. Пять лет назад Марианна убежала из дому, исчезла, пропала. «Где ты? – спрашивала Луна темноту спальни Донни. – Ты тут?» Но Марианна не отвечала, только улыбалась своей улыбкой с ямочками на щеках, запрокидывала голову и хохотала.

Как-то утром Луна проснулась рядом с Донни и решила, что хватит. «Ты смотришь на других женщин, я не могу тебе доверять», – сказала она ему, но на самом деле думала о том простом факте, что между ними нет ничего настоящего, только шелестящий шорох кожи о кожу, только дешевое приятельство, основанное на слабости.

А теперь, в баре, Донни вел себя так, будто Луна была не права.

– Ты разбила мое сердце, – заявил он, выпив два пива. – Я так по тебе тоскую.

Сначала она вела себя, как будто он шутит.

– Кончай, Донни, – сказала Луна. – Иди приставай к своей девушке.

Но он все приходил и приходил. В каждую ее смену он сидел там, свисая с одного и того же барного стула. Стакан за стаканом, пока она не начинала недоумевать, как он вообще не падает с этого стула. Как-то он схватил ее за руку, когда она забирала пустой стакан. Она дернулась, но он держал крепко, по его лицу проползла улыбка, и он отпустил ее. У него на запястье была татуировка – летучая мышь. Она раньше не видела ее, это что-то новое.

Обычно он приходил в будние дни по вечерам, когда народу в баре было немного. Луна старалась не обострять ситуацию, отвечала ему несколькими словами, смеялась и уходила, но при виде его ее пульс учащался. Она знала, что он смотрит на нее, пока она разносит напитки клиентам, нагибается, чтобы достать лед, расставляет ровными рядами чистые стаканы. У него были мутно-карие глаза, и Луна думала, почему же она раньше не была осторожнее. Почему не поняла, что он собой представляет.

* * *

На третьем свидании Джо рассказал Луне о Сандрин.

Джо сидел на своем диване и смотрел бейсбол, под ногами валялась куча пустых пивных бутылок. Его уволили три недели назад, и с тех пор он выходил из квартиры только один раз. Он ждал, пока Сандрин вернется домой, и пил пиво за пивом из солидарности со своей командой, которая проигрывала, и со всеми мужчинами мира, любящими своих отсутствующих женщин, думающих, с кем они могут трахаться, и почему любовь не утешает и не ободряет их так, как они всегда надеялись.

Игра закончилась, команда Джо проиграла, и Джо выпил еще пиво, а потом еще одно. Было уже за полночь, два ночи, три ночи. В двери повернулся ключ, и каблучки Сандрин процокали по кухонному полу, сумочка и ключи с хлопком и звоном упали на стол, секунда тишины, пока она снимала туфли, звук тихих босых шагов, и она появилась в гостиной.

– Господи, ты еще не спишь? – Она была пьяна, даже Джо заметил это, хотя и сам был пьян, даже пьянее, чем она, но все равно он слышал опьянение в ее голосе и видел в ее движениях.

– Я ждал тебя, – сказал Джо. – Ты была у Анны?

– Нет, там, у одних с работы. – В последнее время они были заняты с сезонной коллекцией, или это было месяц назад? Джо было трудно следить – Сандрин особенно об этом не распространялась.

Телевизор показывал сцены из приемного покоя, врачи бежали по экрану, молодая женщина в зеленом хирургическом костюме плакала.

– Знаешь, Джо, я так больше не могу, – сказала Сандрин. Она произнесла это на одном дыхании, глядя на экран. Она не моргала и стояла, прижав руки к животу, словно ее тошнило, и она старалась удержать что-то внутри. «У нее такие крошечные ручки, такие тоненькие пальчики», – подумал Джо. Ключицы Сандрин выдавались под тканью блузки, и Джо хотелось поцеловать их, поцеловать ее твердые, угловатые косточки.

– Джо, я просто не желаю всего этого! – Сандрин внезапно возвысила голос, как будто он начал спорить и как-то возражать ей. – Я не желаю рожать тебе детей. Не желаю ехать с тобой в отпуск. Не желаю ходить с тобой ужинать. Не желаю видеть, как ты чистишь зубы. Не желаю, чтобы мы состарились, поглупели и умерли вместе. – Теперь она подняла руки вверх и трясла ими, и мелкие складки плоти дрожали на тыльной стороне этих рук.

Джо так и сидел на диване перед телевизором. Он не произнес ни слова. Ему в голову не приходило ни одной мысли.

– Я не считаю, что ты плохой, дело не в этом. – У нее определенно начал заплетаться язык, механически отметил Джо. – Но я считаю, что ты грустный, и считаю, что ты скучный. – И она протянула это слово: ску-у-учный. – Посмотри на себя – смотришь бейсбол и пьешь пиво. – Она глубоко втянула в себя воздух. – Мне надоело, Джо, вот и все, правда. Ты не тот, кем я тебя считала. Прости, но это правда. Сандрин выглянула в окно, откуда раздавались звуки утренней работы мусорщиков – скрежет металла по асфальту. – Я заслуживаю больше… больше… больше… – Джо ждал, чтобы она закончила фразу, – чего еще больше ей нужно? Но она отвернулась от него, ушла в спальню и захлопнула дверь.

Джо слышал, как она что-то там подвинула – комод? журнальный столик? – прямо под дверь и затем начала швырять в стену разные вещи, потом в раковине зашумела вода, потом душ, и снова кидание, шорох, хлопанье дверцами и двиганье ящиков, скрип шкафа. Джо так и оставался сидеть перед телевизором. На экране в приемном покое происходила какая-то суета – к волосатой груди какого-то мужчины прижимали электроды, и его тело дергалось от ударов тока.

Джо проспал эту ночь на диване, а с утра ушел из квартиры пораньше. Он пошел в зал, где поднимал тяжести и бегал на тренажере до тех пор, пока взмок и у него закружилась голова. Мускулы дрожали, дыхание жгло. Он принял душ там же, в зале, и, вернувшись, обнаружил, что Сандрин исчезла, так же как все ее платья и туфли, мелочи и книжки, квартира была пустой и чистой, как отполированная песком морская ракушка, выброшенная прибоем на берег.

* * *

– Вот и все, – сказал Джо, глядя на Луну через стол. – Сандрин хотела больше. Больше чего? Я даже не знал, что она ведет счет. Как баллы или что-то такое.

– Пятнадцать за цветы, – ответила Луна. – Как минимум пятьдесят за драгоценности. – Она пила свою третью «Маргариту», густо украшенную солью по краям. Эта Сандрин казалась Луне экзотическим животным, которое редко встретишь в природе, но которое внимательно изучают и с которым бережно обращаются. Последний мужчина, с которым спала сама Луна, был женат и с двумя детьми, и ему нравилось капать горячим воском ей на спину. Он видел такое в кино, объяснил он, и мелкие ожоги на коже почти немедленно трансформировались для нее в теплоту.

– Даю тебе двадцать очков за сегодняшний ужин. И еще десять, если мы пойдем танцевать, – сказала Луна.

– Договорились, – улыбнулся Джо.

Официантка принесла еду. Они ужинали в мексиканском ресторане, и от запаха теплых кукурузных лепешек Луне немедленно стало плохо. Когда она еще ребенком была в Никарагуа, ее мать делала такие лепешки – молола кукурузу, раскатывала тесто в плоские блины, жарила их на открытом огне во дворе. Выпечка лепешек занимала целый день, и к концу плечи матери склонялись вперед, а спина была почти параллельна полу.

Луна резала шикарное блюдо кусочками и жевала, не различая вкуса. Она не видела мать уже пять лет, а сестру Марианну – пять с половиной. Теперь Луна покупала свои лепешки в кубинской лавочке на углу, где их заворачивали в пластик и продавали на вес.

После ужина Джо повел ее на танцы. Они выпили шампанского, кинули в рот по маленькой таблеточке небесно-голубого цвета, и он почувствовал, как с каждой басовой нотой и звуком ударных внутри раскрывается и расцветает вселенная.

– Пятьдесят баллов! – кричала Луна, перекрикивая музыку. – Сто, – шептала она ему на ухо.

На рассвете Джо снял номер сьют в отеле «Бетси», тихую прохладную комнату, размером больше, чем вся квартира Луны. Они не стали выключать свет, но широкий размах спины Джо и его длинные руки окружили ее темнотой, а потом она закрыла глаза и заснула, как будто была на самом дне глубокого моря.

* * *

Джо рассказал Луне, как все произошло. Просто и трагично. Он был без памяти влюблен в Сандрин. Ему всегда было мало всех женщин, всех подружек, всех свиданий, съемов и одноразовых трахов. Больше, больше, еще, кожа, язык, грудь, ниже, господи, столько женщин, как он мог выбрать только одну? Но в Сандрин всего было достаточно. Достаточно, потому что самое широкое разнообразие в конечном счете утомляет, правда? В конце концов все свелось к запахам, множеству запахов, и все они на нем: тела, духи, то, как пахнет шея женщины, и подмышка, и между ног. И каждая была другой! Как можно уследить за всем этим! Он уже начинал волноваться, не теряет ли чувство запаха, потому что все женщины стали казаться одинаковыми, что выглядело как ужасный поворот событий. А с Сандрин он мог фокусироваться на ее отдельных частях: он знал, чего ожидать от ее запястья или от волос, когда они куда-нибудь собирались. Ему было комфортно, если он был уверен, что она рядом с ним. Если знал, чего она хочет и что может сделать. И это знание стало более важным, чем все сюрпризы. Наконец – наконец! – он понял, что такое достаточно.

Но он ошибался.

* * *

Как-то ночью Донни дождался Луну на парковке после конца смены. Было четыре утра, от воды поднимался легкий холодок. Мусорные ящики ресторана были переполнены. Обычно ее провожали до машины Дима или Хорхе, но сегодня она провозилась с уборкой, а потом долго считала свои чаевые, и Родриго оставил ей ключи, чтобы она сама закрыла ресторан. Знал ли об этом Донни? Следил ли он за ней?

– Луна! – окликнул ее он. – Какая встреча.

– Донни. Уже поздно. Я еду домой. Я устала. – Она старалась, чтобы голос звучал спокойно.

Во взгляде Донни читалось ясное желание напугать ее, такая острота, режущая на множество мелких кусочков. Луна потихоньку сунула руку в сумку и нашарила ключи. Донни был от нее метрах в пяти, если двигаться быстро, это расстояние преодолевается за секунды. Луна вспомнила, что он качался каждый день и, судя по его виду, продолжал это делать – его бицепсы торчали из рукавов, а бедра распирали джинсы.

– Тебе тоже пора домой, – сказала Луна. – Разве завтра тебе не надо на работу? Я уверена, надо. – Она сжала ключи в руке и начала осторожно двигаться к своей машине, побитой «Субару», которую купила год назад. Без малого пятьсот тысяч километров, а бегала, как новенькая.

– Не, – дружелюбно ответил Донни. – Я завтра не работаю. Я гуляю всю ночь. Пошли со мной, Луна. Помнишь, как мы веселились?

– Конечно, помню. – Ключ скользнул в замок, Луна повернула его, приоткрыла дверцу, быстро повернулась и скользнула в машину.

Он рванул к ней, но она оказалась быстрее. Она захлопнула дверь, заперла замок, и все, что оставалось делать Донни, так только вздымать руки с криком:

– Да брось ты, Луна!

Она помахала ему из-за стекла. Он не помахал в ответ, а так и стоял с поднятыми руками, качая головой. Летучая мышь на запястье взлетала и падала. У Луны так тряслись руки, что она не могла включить передачу, но наконец попала куда нужно, и машина дернулась вперед.

* * *

Джо и Луна спали. Они не пошли в пентхаус Джо на Саут-Бич, потому что ему было неловко из-за бардака и неразобранных коробок, а снова отправились в «Бетси», в сьют, который Джо не мог себе позволить, но снял снова, потому что он был самый большой и лучший. Когда-то он мог позволять себе такое, и его привычки не изменились. Кровать была огромной, поле белого хлопка и шелковых одеял, пуховые подушки, которые мягко проседали под тяжестью головы. Они спали тихо, без снов, правая рука Джо мягко сжимала правое запястье Луны. Она дергалась и вертелась, и Джо поворачивался вместе с ней.

* * *

На десятом свидании Луна рассказала Джо о матери и сестре.

Марианны не было три недели, когда мать Луны впервые заговорила о возвращении в Матапало.

– Домой? – спросила Луна. Ей было восемнадцать, она была в старшем классе школы.

– Я скучаю по дому, – сказала мать. – Может быть, Марианна тоже скучала. Может, она поехала туда.

Луна собиралась на работу, завязывала волосы в хвост, надевала широкие черные штаны, в которых работала на кухне.

– Никогда она туда не вернется, – сказала она. – Никогда.

Она знала, что происходит в Никарагуа с женщинами и девушками. Марианна была моложе, она могла не помнить всего, но все-таки помнила достаточно.

Мать только вернулась с работы, она убирала номера в отеле «Бетси», и стояла у двери, все еще в форме и белом переднике с оборками. Глубоко вздохнув, она скинула туфли, села на диван и вытянула длинные ноги, шевеля ступнями с мозолями и желтыми грубыми ногтями.

– Мам, убери ноги, – сказала Луна, и мать убрала ноги с дивана.

– Ну, может, там есть работа, – сказала она. – Туризм. Там все меняется. Роза мне говорила. А может, она из-за папы. Она его любит, не важно, каким бы он ни был. И у нее там подружка, София, помнишь? Они были как сестры.

– Ее сестра – я, – ответила Луна, но мать, казалось, ее не слышит.

– Ну не знаю, там, конечно, тяжело, но в чем-то и проще. Понимаешь?

Проще, потому что у тебя нет выбора, и твое будущее будет тем же, что у твоей матери, и ее матери, и так далее. Если ты пытаешься сделать что-то еще, тебя называют бруйя. Говорят, что ты не уважаешь и не любишь свою семью, своих друзей, что ты заслуживаешь все несчастья, которые тебе посылает Бог. И возвращаться вот в это?

– Нет, не понимаю, – ответила Луна, но внутри, втайне, она понимала. Она помнила запахи Матапало, горящие сухие ветки, готовые кукурузные лепешки, газ на плите, другие запахи, которые все вместе создают один, хоть и не очень приятный, но особенный запах. Запах дома.

Когда Луна в последний раз видела Марианну, синяки у той на лице начинали желтеть. Марианна провела неделю, лежа на диване, глядя мультфильмы и прихлебывая молоко из пакета через соломинку. Дейви, ее приятель, говорил, что она выпала из машины, а там кто знал? Сама Марианна была под таким кайфом, что ничего не помнила, только мигающие огни и симпатичного доктора в приемном покое, который дал ей листовки о вреде алкоголя и наркотиков. Ей промыли желудок, взяли кровь и рассказали обо всем, что в ней нашли. Марианне было пятнадцать.

– Не думаю, что Марианна хотела домой, – сказала Луна матери. – Она хотела… – Луна не закончила фразу, потому что не знала, чего хотела Марианна, разве что того, чего у нее не было.

– Полиция сегодня не звонила? – спросила мать.

– Они позвонят, только если у них будет что сказать. Помнишь?

– А, – сказала мать. – Ну да.

– Ничего нового, – сказала Луна, внезапно рассердившись на свою мать, ее работу, ее ноги и то, как она сутками не выключает телевизор. Луна взяла свою сумку, тяжелую от учебников по истории Америки. В этой четверти они изучали американскую революцию. Джордж Вашингтон и Делавэр, никаких налогов, либерте, эгалите.

Не попрощавшись, Луна ушла на свою смену в «Ревель» с шести вечера до двух ночи.

Месяцем позже мать попросила у нее сберегательную книжку.

– Мне надо ехать домой, – сказала она. – Я не знаю, что еще делать. Я не могу просто так сидеть. Если она вернется, ты встретишь ее тут. Если она уехала в Матапало, я найду ее там. Нам лучше разделиться. – С тех пор, как исчезла Марианна, лицо матери осунулось, словно ее щеки были крышей дома, у которого исчезли стропила.

Луна видела много пробелов в материнской логике, но не стала говорить о них. Она только кивнула. Разделиться. Как будто они ищут собаку в зеленых кунжутных полях Матапало. Разделиться, звать сестру, сулить поцелуи и угощение. Луна копила на учебу в колледже, но отдала матери сберкнижку. Собрать деньги на колледж все равно казалось ей нереальной мечтой. Луна годами смотрела, как эта цифра растет, приближаясь к невозможным значениям. И вот. Невозможность наступила. У Луны был средний балл 3,95, она играла в волейбольной команде, работала по ночам на кухне в «Ревеле». Ее школьный консультант, миссис Жасмин, говорила, что у нее есть шансы на хороший университет. «Лучше выбирать южнее, государственные университеты с меньшей оплатой. Занимайся, чтобы сдать SAT[8], не пробуй наркотики. После работы сразу иди домой». Миссис Жасмин знала о Марианне и знала, чем та занималась до исчезновения.

– Ладно, поезжай, – сказала Луна. – Я останусь и буду искать тут.

Утром, когда мать уезжала, Луна помогла ей собраться.

– Где ты будешь жить? – спросила она, укладывая в большой пакет маленькие баночки шампуня.

– Сперва у тетушки Росарио. А потом что-нибудь найду.

– Ты будешь встречаться с папой?

Мать затрясла головой.

– Если получится, то нет.

– Я буду посылать деньги, – сказала Луна.

Мать кивнула, словно ничего другого и не ожидала и это ничего не значит.

Луна сложила тонкое полотенце, на котором по розовому фону вилась надпись «Майами секси беби», и сунула его в чемодан.

– Я заплатила за квартиру до мая, а потом тебе надо будет съезжать, – сказала мать. Луна наблюдала, как она закрывает чемодан. – С тобой все будет в порядке, Луна, – сказала мать, целуя ее в лоб. – С тобой всегда все в порядке. Я знаю.


Джо слушал историю Луны, не перебивая, только кивал или качал головой. Луна редко так говорила о своей семье. Он не хотел, чтобы она останавливалась.

Под конец он взял ее за руку.

– Твоя мать кажется мудрой женщиной, – сказал он. – Она знала тебя. Ты же правда в порядке.

Луна дернула плечом.

– Вообще-то она дура. Марианна никогда не ездила туда, и я так и не нашла ее здесь. – Она помолчала. – У моей матери было две дочери. Две. А теперь не осталось ни одной.

* * *

Джо часто думал о своих сестрах. Он скучал по ним. Он знал, что сам все испортил, но не мог осознать, когда и как именно. Он говорил себе, что навестит их, что попросит за все прощения, что скажет все, что они от него захотят. Он упадет в ноги своей семье. Но он пока не готов, еще нет. Прежде чем упасть, ты должен подняться. Разве не так сказал кто-то там?

Может быть, Майами было ошибкой. Все эти тусовки, работа, которая была ему безразлична. Он был одинок, на него не давили ничьи ожидания, его не ободряли ничьи надежды. Он мог делать что угодно, и всем было наплевать. Он мог упасть, и никто бы его не поднял. Это пугало, но именно от этого почему-то становилось легче. Честно. Каждое утро он просыпался в темной комнате под верещание будильника и думал, что случится сегодня. Напьется ли он? Позвонит ли Феликсу? Или Рене? Хватит ли ему сил? Джо рассматривал эти вопросы отвлеченно, с циничным интересом, а потом выволакивал себя из кровати в новый день.

До Майами частью картины в его голове о том, как должна выглядеть его жизнь, была Сандрин. Она стояла перед ним в золотой узорчатой раме, прекрасная блондинка с ясной, светлой улыбкой и ноготками, покрытыми розовым лаком. Но эта картина полностью исчезла – не было Сандрин, не было золотой рамы, не было жизни, как он себе ее представлял. Был только Джо, один, между морем и небом.

И в это пространство вошла Луна. У Джо в голове не появилась картина их совместной жизни. Луна каждый день становилась другой, совершенно непредсказуемой. Ей было все равно, что он делает, хорошо это или плохо; она знала его только сейчас, только в текущем моменте. Она тоже куда-то плыла, он видел это, и тем не менее рядом с ней он чувствовал себя уверенно, как на якоре. Даже в худшие для них обоих дни, когда они оба казались ему слабыми, он чувствовал, что в них есть что-то большее, чем слабость. Луна помогла ему ощутить потенциал. Надежда – слишком сентиментальное слово для этого состояния. Но что-то вроде. Что-то важное.

Ему хотелось бы поговорить об этом с Фионой. Из всех трех сестер с ней ему было проще всего. Но она больше не писала стихов, а вела секс-блог и спала с десятками мужчин, описывая их слабости и недостатки, и все, что они делали не так. «Давало ли это ощущение власти? – думал он. – Как это может быть искусством?» Ссылку на блог прислала ему Кэролайн, без всяких пояснений, только одно слово «Фиона». Получив известие от сестры, он ощутил вспышку радости, слегка подпорченную содержанием блога. Последний Романтик.

И вот спустя два дня после письма Кэролайн Джо взял телефон и позвонил Фионе. Она сказала, что удивлена его звонком, но рада, что он позвонил. На секунду он задумался, не рассказать ли ей о Луне, но нет. Он не готов был делиться ею. Его сестры очень сурово осуждали Сандрин; ему пока не хотелось подвергать Луну их рассмотрению, не теперь.

Джо всегда нравилось слушать звучание голоса Фионы, то, как она рассказывала истории, так что он послушал немного новости о ее работе, о смене ее соседей. А потом спросил:

– Фиона, ты слышала про Последнего Романтика?

– Конечно, слышала. Это новое проявление феминизма. Я читаю его каждую неделю. – Голос Фионы чуть дрогнул. Теперь он звучал нарочито небрежно, настороженно, и Джо тут же понял, что все правда.

– Как ты думаешь, кто его пишет? – спросил он.

– Он анонимный. Кто знает? Может быть кто угодно.

– Я думаю, что знаю, кто это.

– Да?

– Я думаю, что очень хорошо ее знаю.

Тишина. Джо знал, что сестра в этот момент накручивает локон на указательный палец. Когда она была маленькой, она начинала крутить волосы в момент стресса и дискомфорта. Страшное кино, ссора между Нони и Кэролайн, подготовка к контрольной по математике. Воспоминания захлестнули его, и у него сдавило грудь. Но Фиона больше не была ребенком.

Джо сказал:

– Фиона, зачем ты это делаешь?

– Я?

– Я знаю, что ты осторожна. – Волна старого желания защитить, оберечь Фиону, помочь ей снова нахлынула на него. Он много лет не испытывал этого чувства.

Молчание.

– Откуда ты знаешь? – спросила она.

Джо решил не выдавать Кэролайн; Фионе было бы неприятно это узнать.

– Эти парни ведь не знают, что ты делаешь, – вместо ответа произнес он.

– Конечно, не знают. В этом весь смысл.

– Но это нечестно. Они тебе доверяют.

– Доверяют? Рискую я! Это я доверяю им. – И тут она сказала: – Я доверяла тебе. А у тебя были секреты. Травма колена, Сьерра, Эйс. Припоминаешь?

– Да брось, это совсем другое.

– Не совсем.

– Фиона, это же все дешевка, дешевые фокусы с этими парнями. – Джо замолчал. – Люди ошибаются. Нельзя наказывать их за это вот так.

– Я никого не наказываю. Я просто говорю все, как есть.

– Ну, я думаю, это тебя же и обесценивает.

– Ты не понимаешь смысла проекта.

– Мне и не надо.

– А как твоя привычка к кокаину, Джо? – спросила Фиона ледяным голосом.

Его захлестнуло горячей волной стыда. Он не хотел говорить ей правду, но и соврать больше уже не мог.

– Я бы просто хотел, чтобы ты нашла кого-то, кого полюбишь, – ответил он.

– Полюблю? Что ты-то об этом знаешь? – рассмеялась Фиона. – Я не могу обсуждать это с тобой, Джо. Пока. – И она повесила трубку.

Луна наблюдала, как Джо говорит по телефону. Было воскресенье, середина утра. Газеты и солнечный свет в постели. Она слышала имя Фиона, знала, как важно Джо поговорить с сестрой после такого перерыва. Но его лицо было непроницаемым.

– Ну? – спросила Луна.

– Все нормально, – ответил он. – Она еще злится. Мы потом еще разберемся.

* * *

Джо с Луной поехал на юг, вдоль побережья и нашел там новый пляж, узкую полоску песка, не заполненную туристами, ни громкой музыки, ни волейбольных сеток. Был прилив, и Луна нагнулась, чтобы поднять ракушку, осколок маленького белого конуса в форме кольца. Она надела его на палец.

– Смотри, Джо! – сказала она, протягивая ему руку.

С важностью принца он склонился и поцеловал ее.

В дальнем конце пляжа они взобрались на обломок высокой, скользкой скалы. Тут они были совсем одни. Солнце светило ярко, и Джо соорудил из их полотенец и обломков удочки, которые нашел тут же на берегу, некоторое подобие палатки. В этом небольшом теневом треугольнике Джо медленно водил пальцем по загорелому животу Луны. Кружок. Восьмерка. Сердечко. Она лежала на спине и казалась каким-то морским существом, гладким и прохладным, которое вылезло из своей шкуры и ищет новый домик.

* * *

Как-то получалось, что Джо с Донни до сих пор не пересекались. То ли везло, то ли Донни знал, что у Луны новый бойфренд. Луна иногда думала, что Донни на самом деле следит за ней – в баре, возле ее квартиры, когда она спускается с крыльца, даже в «Бетси», когда она ждет, пока Джо получит ключи. После той ночи возле «Ревеля» он приходил только однажды, но молча сидел на стуле и не пытался с ней заговорить. Луна не хотела вспоминать время, проведенное с Донни. Тогда ей казалось, что это все, чего она стоит, все, чего заслуживает. Донни обитал в темном, понятном ей месте, и она знала, что иногда это понимание можно принять за комфорт.

Прошлой ночью Джо забрал Луну в два ночи после работы, и они зашли в бар по соседству. Они выпили текилы, потом взяли по пиву, сидели и разговаривали, склонившись головами друг к другу.

«Улыбка!» – воскликнул бармен, и они подняли головы – у него в руках был старый поляроид, и он нажал на кнопку спуска – чпок. Выползла фотография, размытая и белесая. Бармен указал на стену сбоку, которая была вся украшена такими снимками, но Джо спросил:

– Можно, мы ее возьмем?

Джо с Луной вместе смотрели, как на бумаге проступает изображение, бледное и призрачное до тех пор, пока не начали проявляться цвета: их лица, улыбки, соприкасающиеся плечи. Джо взял фото, повернулся к Луне, поцеловал ее, и она исчезла в нем, только рука вела по его плечу.

– Эй, кто это целует мою девушку? – раздался голос.

Луна оторвалась от Джо.

– Донни, – произнесла она. – А ты что здесь делаешь?

– Луна, как я счастлив тебя встретить, – Донни обращался только к ней. – Прекрасно выглядишь.

Джо поднялся ему навстречу. Он был на голову выше Донни, но не такой грузный. И не такой юный – Донни был ближе к Луне по возрасту.

– Ты его знаешь? – спросил Джо у Луны.

Она кивнула и смущенно отвернулась. Донни лыбился идиотской провокационной улыбочкой, переводя взгляд с Луны на Джо и обратно. Его плечи туго натягивали футболку.

– Оставь ее в покое, – сказал Джо. Это были слова громилы из кино, но Джо не был крутым парнем, и это все понимали – шлепанцы и старые джинсы, рубашка с коротким рукавом и свисающими полами, человек, одевающийся, чтобы казаться моложе, чем есть.

– О Луна, да ты нашла себе героя, – ухмыльнулся Донни.

– Донни, иди домой, – сказала Луна. – Оставь меня, пожалуйста, в покое.

Луна заметила других посетителей бара – бармена, который внимательно смотрел на Донни, умолкших клиентов, повернувшихся к ним троим: Донни, Луне и Джо. Луна увидела, что Донни выдохся. Он моргал, и улыбка сползла с лица.

– Эй, у вас проблемы? – спросил бармен.

Донни явно утратил интерес и собирался уйти, осознала Луна с облегчением. Она схватила Джо за руку.

– Пошли выйдем, козел, – вдруг сказал Джо, и Донни присвистнул.

– Нет, – прошептала Луна Джо. – Нет!

– Ты уж трахай ее как следует. Будь ради нее мужчиной, – сказал Донни и заржал.

Джо врезал ему, но он не был бойцом. Он не прицелился, не выровнял дыхание; он просто сжал кулак и со всей силы направил его в голову Донни. Они находились в метре друг от друга, боксерское расстояние, и, если бы Джо попал, у Донни был бы нокаут. Но Донни легко уклонился от Джо, не переставая улыбаться. Вес Джо перенесся в руку, крутящий момент развернул его и швырнул на пол, куда он и рухнул, запутавшись руками и ногами в барных стульях.

– Джо! – закричала Луна, и бар затих. Она нагнулась к нему. – Ты идиот! Ты такой идиот!

– Я звоню в полицию, – сказал бармен. – Мисс, заберите отсюда своего приятеля.

Донни, пятясь, шел к выходу. По пути он встретился с Луной взглядом и кивнул ей. Донни знал правду – он был всем, чего она заслуживала. Она была двадцатипятилетней барменшей, одинокой, жившей в крохотной квартирке, и ее чаевых едва хватало на аренду, одежду и еду. Может быть, Луне надо вернуться к нему. Привычность, комфорт, простота. Может быть, она просто исчезнет, как Марианна.

Джо подтянулся и встал, Луна дала ему пощечину и вышла из бара. Когда он пошел за ней, она ударила его снова, сперва по лицу, а потом по животу, по плечам и груди, не со всей силы, но достаточно крепко.

– Зачем ты это сделал? Кто, думаешь, ты такой? – кричала она.

Краем глаза она заметила, что оживленная толпа, гулявшая субботней ночью по улице, наблюдает за ними с мимолетным интересом подвыпивших людей, которым скучно и они ждут, не случится ли чего-то поинтереснее.

– Перестань, Луна, – сказал Джо, прикрываясь от нее руками. – Прости. Просто… Он так смотрел на тебя. Я не выдержал.

Луна прекратила драться.

– Пошли домой, – сказал он.

* * *

Лифт привез их в пентхаус. Конусообразные лампы из задымленного стекла в форме горящих факелов освещали площадку лифта. Каблуки Луны цокали по мраморному полу, и она подумала, почему же Джо не приводил ее сюда раньше. Джо взял ее за руку, и она прижалась к нему. Сцена с Донни померкла, как обратное развитие поляроидного снимка. Теперь, с теплой рукой Джо на плече, прошедший вечер казался Луне ураганом, каким-то стихийным бедствием, в котором нельзя никого винить и который они пережили вместе.

Джо отпер дверь, и они шагнули в темноту. Он не включал свет. Дальняя стена была окном, и яркий серый ночной свет заполнял комнату, отражаясь от экрана телевизора и стекол фотографий в рамках на полках, так что комната казалась полной мигающих глаз. Взгляд Луны привык, сфокусировался, и она увидела: в рамках были фотографии трех сестер Джо, Рене, Кэролайн, Фионы и их мамы, Антонии, которую они все называли Нони, но почему, Луна не понимала. Тут еще были фотографии детей, племянника Джо, Луиса, и племянниц, Беатрис и Лили. Он говорил ей, что они близнецы.

И только тут Луна заметила кучи барахла, громоздящиеся на полу и на столе, коробки, стоящие вдоль стен. «О, – подумала она, – так вот, что он прятал». Она ничего не сказала о беспорядке и подошла к фотографиям.

– Расскажи, – сказала она, – кто есть кто.

Джо взял с полки фотографию и повернул, чтобы Луна лучше разглядела. Джо там был моложе, тоньше, с густыми русыми волосами.

– Это Рене, она старшая, – сказал он, указывая на высокую, стройную женщину с голыми плечами, ровными зубами и сухой улыбкой. – Кэролайн, средняя. Дети есть только у нее. – Кэролайн была бледной, с розовыми щеками, в ярко-оранжевой майке, с открытым ртом, будто она смеялась или что-то кричала фотографу. – А вот младшая, Фиона. Она пишет тот блог, о котором я говорил. – Волосы Фионы спадали до плеч, кудрявые и темно-каштановые, лицо ее было пухлым, а тело примерно вдвое шире, чем у Рене. – Она с тех пор сильно похудела, – сказал Джо. – Стала практически другим человеком. Я давно ее не видел.

Он сказал это как будто сам себе и сильнее повернул картинку к свету.

– Это был, кажется, день рождения Луиса, племянника, сына Кэролайн. Ему было пять, нет, шесть. Близнецы еще ползают. Мы все приехали в Бексли. – Он потянулся поставить фото обратно, но Луна остановила его.

– Можно? – попросила она, и Джо протянул его ей.

– Конечно. Пойдем посидим на балконе. Там и светлее. – Он взял ее за руку и осторожно провел через завалы по комнате, сквозь раздвижные двери, в прохладную свежую ночь. – Налью нам чего-нибудь выпить, – сказал он, возвращаясь в квартиру.

Луна рассматривала фото. Сестры. Она была моложе их всех, хотя Фиона была как раз примерно ее лет. Что-то в образе Фионы привлекало Луну: сила, агрессивность и еще печаль в глазах. Две другие – Рене с ее уверенностью и лоском, Кэролайн с детьми и длинными волосами – казались членами неизвестного женского племени, которых Луна встречала раньше: женщины с деньгами и карьерой. Обе они, несомненно, сочтут, что она слишком молода, или слишком бедна, или еще что-то слишком для Джо. Только Фиона, казалось, могла бы принять Луну.

Джо вернулся с двумя стаканами джин-тоника.

– Я давно хочу спросить тебя, – сказал он. – Поедем со мной в Бексли? Я хочу познакомить тебя со своей семьей. И вообще пришло время их навестить. Скоро день рождения Луиса. Кэролайн всегда устраивает большой праздник у них в Хэмдене. Ему будет двенадцать. Господи, это какой же я уже старый…

Луна отхлебнула свой напиток и поглядела в ночное небо.

– А они знают про меня? – спросила она.

Джо наклонил голову набок.

– Ну, не особо.

Луна подняла брови. Не дождавшись ее ответа, Джо сказал:

– Ну, подумай. Мне кажется, они тебе понравятся. Правда.

– Хмм, – протянула Луна полувопросительно-полуутвердительно.

Джо еще что-то говорил, но у нее перед глазами всплыл образ ее сестры, в ту ночь, когда Марианна исчезла. Марианна лежала на диване, глядя в телевизор. Какая-то детская передача, на экране мелькали мультяшные фигуры безумных цветов.

– Увидимся за завтраком! – крикнула ей Луна, но Марианна не оторвала взгляд от экрана, и Луна ушла на работу в ресторан.

Какой мультфильм она смотрела? Луна поняла, что уже не помнит этого. Ее охватила яростная тоска по матери и сестре. Она поставила стакан и закрыла глаза.

– Почему бы тебе не перебраться сюда? – вдруг спросил Джо.

Любой другой вопрос не мог бы поразить ее сильнее. Луна открыла глаза и посмотрела на Джо. Он сидел, склонившись вперед, упершись локтями в колени. Он взял ее руку и сказал:

– Переезжай ко мне.

– Но… А что скажет твоя семья? – промолвила Луна.

– Семья? О!.. – Он улыбнулся с таким облегчением, словно ему явился ответ на загадку, которая мучила его годами. – Луна, мне плевать, что они скажут. И все равно они полюбят тебя, вот увидишь. И даже если нет, мы живем тут, а они – там. Это не важно.

– Ну не знаю, – медленно ответила Луна. – А ты уверен, что тебе нужен сосед?

– Мне не нужен сосед.

– А ты уверен…

– Да! – перебил Джо. – Уверен.

Луна прикусила губу.

– Но у меня жуткое рабочее расписание. Я иногда возвращаюсь в три или даже в четыре утра.

– Я знаю. Ничего страшного.

– И я храплю.

– Я знаю, – улыбнулся Джо. – Я тоже.

– Но…

– Но что? – спросил Джо.

И Луна замолчала. Что, если она разорвет контракт, переедет сюда, а потом Джо решит, что ему нужен кто-то еще? Что, если он решит вернуться в Нью-Йорк? Жить одной было проще и безопаснее. Она знает, где что лежит, что нужно купить. Самостоятельная жизнь была днем. Джо был ночью. Джо был сексом и выпивкой, клубами, постоянным движением по барам, бриллиантовым блеском бутылок, подсвеченных, как девицы в водевиле. Днем Луна поливала свои растения, иногда что-то готовила, смотрела свой крошечный телевизор, зашивала дырки в одежде длинной иглой с черной ниткой мелкими, аккуратными стежками, как ее научила мать.

День и ночь вместе, в одном доме. Сейчас, здесь и в этот момент Луне захотелось этого так сильно, что эта жажда напугала ее саму.

Луна улыбнулась.

– Ну что ж, сосед, – сказала она. – Пойди принеси нам еще по стаканчику.

Джо наклонился поцеловать ее, слишком быстро поднялся и покачнулся, или, может, это у самой Луны закружилась голова, и небо с балконом сдвинулись с места, и огни города, и море, и горизонт, и перила, и высокий Джо, его вытянутые для баланса руки, а потом он исчез, открыл стеклянные двери и пропал внутри.

Занимался рассвет, и Луна подумала, как он будет выглядеть отсюда, этот первый розовый луч, скользящий по океану и разгорающийся яростным огнем, а затем прекрасное солнце. Ее садику будет замечательно на этом балконе, он намного больше, чем ее собственный. Они с Джо будут есть свежие помидоры, базилик и укроп. Она каждый день будет ставить будильник, чтобы наблюдать рассвет.

Изнутри послышались шаги Джо по кухонному полу, звон доставаемых стаканов, хлопанье дверцей холодильника, звяканье кубиков льда, а затем громкий шмяк, словно что-то тяжелое и мягкое упало или было брошено на пол.

Луна отвернулась от вида.

– Джо? – крикнула она. – Джо? Ты в порядке?

Ответа не было, из кухни не доносилось ни звука, и она встала и пошла внутрь, но ее глаза не успели привыкнуть к темноте, и ей было ничего не видно.

Джо лежал в кухне на полу, руки вдоль тела, ноги раскинуты буквой V, как будто он пытался нарисовать снежного ангела, но заснул в процессе. Он приоткрыл глаза, устало улыбнулся и поманил ее присоединиться к нему на полу, а потом почти сразу же захрапел.

Луна сходила в гостиную, где отыскала на диване подушку и покрывало, вернулась, наклонилась, подсунула подушку под голову Джо. Потом свернулась возле него, положив голову ему на грудь, и укрыла их обоих покрывалом. Убаюканная его ритмичным дыханием и твердой подушкой его груди, она почти задремала, но ей было жестко и холодно на мраморном полу, и она вспомнила, что ей сегодня нужно на работу пораньше, чтобы проверить, что есть в наличии, а она так и не спала с прошлой ночи.

Луна подняла голову и поцеловала Джо в губы. Она подумала было разбудить его, чтобы попрощаться, но нет, он устал, пусть спит, и она поднялась, оправила юбку, взяла сумочку. Она спустилась в лифте на Коллинз-авеню и тут наконец увидела первые лучи солнца, свет, который с каждым мигом становился все ярче, заливая улицу и дома вокруг нее розовым и желтым. Луну всегда восхищала эта красота, ежедневно доступная всем и каждому вместе с простым рассветом.

Глава 10

Три дня спустя Луна стояла за барной стойкой, нанизывая коктейльные вишни на разноцветные пластмассовые шпажки. Было четыре часа дня, до открытия оставался еще час. Она увидела, как в дверь заходят двое. Они были в штатском и без значков, но даже в джинсах и с татуировкой на всю руку у того, что пониже, выглядели как полицейские.

Начальник Луны, Родриго, сидел за столом у двери, занимаясь расписанием на неделю.

– Чем могу помочь, джентльмены? – спросил он.

Рот того, что повыше, задвигался, и она скорее прочла по губам, чем услышала: Луна Эрнандес. Родриго повернулся, и все трое уставились на нее через пространство зала, накрытые пустые столы, блестящие приборы, готовые к вечеру.

Родриго нервно покосился на черный занавес, скрывающий проход в кухню. Мишель, Дима, Пабло, Тикки, Хорхе – кто из них был нелегалом? Родриго не знал этого; он никогда не спрашивал документов – зарплатой были чаевые. Но они никогда не платили налогов, и еще Луна с содроганием вспомнила, что у нее в сумочке, во внутреннем застегнутом кармашке, лежит недокуренный косяк.

– Луна, – позвал Родриго. – Тут с тобой хотят поговорить.

Полицейские сели за пустой столик, черно-хромированные стулья заскрипели под их властными телами. Луна скользнула на стул, скрестив на груди руки. Она вспомнила, как шесть лет назад ходила в участок Майами-Бич, когда пропала Марианна. «У вашей сестры были татуировки? Родимые пятна?» Тот полицейский был старым, бледным, с седыми, собранными в хвостик волосами, и она еще подумала, как он не похож на ее представление о полицейском. Но эти двое, с бычьими шеями и поджатыми губами, выглядели точно так, как и положено.

Луна заметила, что Родриго исчез за занавеской. Сейчас он прикажет им всем уходить – посудомойщикам, поварам, официантам. А кто будет работать на кухне?

– Я – детектив Кастеллано, – представился низкий. – Это – детектив Генри. Мы хотели бы поговорить с вами о Джо Скиннере.

– Ладно, – сказала Луна и замолчала в ожидании. Это было совсем не то, о чем она подумала.

– Вы его знаете? – продолжал Кастеллано.

– Мы с ним встречаемся.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Несколько дней назад. – Луна не стала рассказывать о звонках, оставшихся без ответа.

Может, Джо был занят на работе, своей загадочной и сложной работе, полной встреч и презентаций, капризных клиентов, интересных предложений. А может, он пожалел, что предложил ей переехать к нему. Так поступают мужчины: вперед и назад, и вперед, и снова назад, танец близости, и может, она вообще больше никогда его не увидит, хотя ей так не казалось. Она была готова поспорить, даже поставить деньги на кон, что Джо сегодня вечером придет сюда, сняв свой галстук, и она кивнет, улыбнется, нальет ему джин-тоник и дождется конца своей смены.

– Сколько дней? – поднял брови Генри. Он смотрел на нее, не отрываясь. Добрый полицейский, злой полицейский, поняла Луна. Так вот, как это бывает.

– Кажется, три. Да, три.

– Вы не видели его, потому что он умер. Джо Скиннер умер три дня назад. – Кастеллано пытался быть мягким, но слова прозвучали, как удары молота.

– Что?! – Луна смотрела на губы детектива, которые были сухими и потрескавшимися. – Джо?

– Кровоизлияние в мозг, повреждение мозга. Мы думаем, что вы были с ним, когда он умер. – Это сказал детектив Генри.

Луна затрясла головой. В ее памяти медленно всплывали события, занавес поднимался, открывая совсем другую картину. Звук падения, Джо на полу, рассыпавшийся лед. Они оба были сильно пьяны.

– Но он дышал, – сказала Луна. – Его грудь поднималась и опускалась. Я лежала с ним рядом. Он спал.

– Он умирал.

Луна снова замотала головой.

– Он падал? – спросил Кастеллано.

– Мне кажется, да. Но я не видела, я только слышала.

– А потом?

– Я пришла туда, в кухню. Он лежал на полу. Он посмотрел на меня, а потом закрыл глаза и захрапел. Я принесла подушку и одеяло и легла рядом с ним.

– И?..

– Я положила голову ему на грудь. Я начала засыпать, но на полу было холодно. И я ушла.

– Ушла? – спросил Кастеллано.

Луна тупо кивнула.

– Вы кому-нибудь позвонили? Вы не подумали обратиться за помощью? – Это снова был детектив Генри.

– Нет, – прошептала Луна. Ужасное озарение, тошнотой сжимающееся в желудке. Она никому не позвонила.

– Может быть, вы боялись звонить? Не хотели вовлекать в это полицию? – При этом вопросе детектив Генри подался вперед.

– Нет. Это было не так.

– Был ли в квартире кто-то еще?

– Нет, только мы. Джо и я.

– Может быть, старый приятель… – Детектив Генри заглянул в блокнот. – Дональд Линзано?

– Донни? Нет, конечно. – Луна подумала, с чего бы полицейские заговорили о нем, – и тут вспомнила об аресте Донни за вооруженное ограбление задолго до их знакомства.

– Не впускали ли вы кого-то в квартиру? Может быть, после того, как Джо упал?

Луна встретилась взглядом с немигающими глазами детектива Генри и ощутила новое чувство. Не шок, не грусть, а страх. Она покачала головой.

Детективы переглянулись, и каждый кивнул, словно они о чем-то договорились.

– Мы бы попросили вас проследовать с нами в участок, – сказал Кастеллано. – Просто для беседы. Нам надо задать вам еще несколько вопросов. Чтобы исключить злой умысел.

– Но… Мне надо работать. Это моя смена. – Это казалось единственной соломинкой, за которую можно уцепиться, единственным, что может спасти ее от падения. Ее работа, бар, люди, которые знали ее, привычные дела, напитки и чаевые.

– Я поговорю с вашим начальником. – Детектив Генри поднялся со стула и подошел к Родриго, который возник за баром.

Родриго кивнул и пожал плечами. Меня не волнует.

Луна уселась на заднее сиденье полицейской машины, которая тут же сорвалась с места и с визгом помчалась прочь. Ей хотелось зажать руками уши, но это казалось ей ребячеством и знаком слабости, и она сложила руки на коленях. Тут, в темно-синем нутре машины, ужас от осознания смерти Джо стал как следует доходить до нее, принимая все новые формы. Не смерть, которая была окончательной, бесспорной, абсолютной. Конец. А тут был вопрос. Неопределенность.

Луна снова вспомнила полицейского с седым хвостом, как он вносил в компьютер описание Марианны. Никаких тату, родинка внизу на спине, длинные черные волосы. «Национальность? Ника. Мы из Никарагуа. То есть не испанка? Нет, думаю». Потом полицейский надолго ушел, и Луна не знала, закончил ли он с ней, надо ей ждать или уходить, но тут он вернулся и сказал: «Прошлой ночью нашли неопознанную молодую девушку. Это может быть ваша сестра. Вы готовы опознать тело?»

«Готова?» – повторила Луна. Это казалось странным словом для такой просьбы, как будто это тест или какая-то тренировка, где нужно что-то исполнить. Луна не проходила никакой подготовки.

«Да», – сказала она полицейскому.

Они пошли куда-то вниз по лестнице, внутрь здания: мокрые бетонные стены, потертый линолеум на неровном полу, яркий свет. Луна шла за шаркающим полицейским, его хвостик покачивался в ритм шагам, по коридору, мимо закрытых дверей и наконец оказалась в комнате со стенами из белого кафеля. Там их ждал еще один человек, и он провел ее в другую дверь, железную и толстую, и поднял простыню, лежащую на столе.

«Нет, – сказала Луна, – это не Марианна».

«Вы уверены?» – спросил человек.

Луна посмотрела прямо в лицо, когда-то женское, а теперь похожее на глиняную маску. Ярко-розовые кровоподтеки проходили по левой щеке, как будто нарисованные краской.

«Да, – сказала Луна. – Я уверена».

Может быть, со смертью Джо тоже произошла ошибка. Подозрение. Сидя в машине и глядя с заднего сиденья на толстые шеи полицейских, Луна подумала, что ведь никто не знает ничего наверняка, и не важно, какие у них значки и сколько у них денег. Смерти нельзя доверять. Эта смерть была только на словах, на словах двух человек (самых обычных мужчин), они не знали ее, не знали Джо. Злой умысел? Сам термин казался смешным. Злой умысел. Не смешите меня.

Больше всего на свете Луне захотелось вытащить телефон, лежащий в заднем кармане, и позвонить Джо. Услышать его низкий спокойный голос, смешной звук его искреннего, настоящего смеха. Она объяснит ему: «Я соскучилась, я волновалась, я думала, что сделала что-то не так, и ты мне не звонил, а потом пришли эти копы и говорят, что ты умер! Умер! Я им не поверила, и я так рада слышать твой голос. Приходи в бар. Я налью тебе джина. Все в порядке. Все всегда будет в порядке».

* * *

В участке Луна заполнила какие-то формы и согласилась сдать отпечатки пальцев. Чернила показались холодными, а потом детективы привели ее в комнату, где стояли стол, несколько стульев, и было окно, которое выходило на белесую стену соседнего здания. Луну посадили спиной к окну, детектив Генри сел рядом с ней, а детектив Кастеллано напротив их обоих, за стол.

– Ну, – начал Генри, – расскажи нам про Джо Скиннера.

Луна начала говорить. Она рассказала, как они встретились, что ей в нем нравилось, как он смешил ее, сколько они пили. Она не утаила этого, ни о нем, ни о себе. Детектив Генри что-то записывал по ходу ее рассказа, ручка плавно скользила по бумаге. Описывая Джо, она улыбалась и даже расслабилась, на секунду забыв, почему и как оказалась здесь. Она заставила себя сосредоточиться на рассказе о Джо.

– Вы когда-нибудь ссорились? – спросил Кастеллано.

– Нет. Всерьез нет. Джо не был борцом.

Детектив Кастеллано откинулся на стуле и зевнул. Луна услышала, как потрескивают кости его спины.

– Джо когда-нибудь бил тебя? – спросил Генри.

– Нет, никогда.

– А ты его?

– Нет, конечно.

– А что насчет той недавней стычки возле бара «Лотос»?

Какое-то время Луна молчала.

– Я… Да. Тогда я дала ему пощечину. Он начал драку с Донни. В смысле он замахнулся на Донни. Донни приставал к нам.

– Это Донни Линзано, твой бывший приятель?

– Он никогда не был моим приятелем.

– Ты можешь снять рубашку?

Луна покачала головой:

– Простите?

– Рубашку. – Детектив Генри показал на Луну и покрутил пальцем в воздухе. – Мы хотим удостовериться, что нет никаких признаков физического взаимодействия между тобой и мистером Скиннером. Синяки, царапины. Нам нужно, чтобы ты сняла рубашку.

Оба детектива смотрели на нее скучными, холодными глазами.

– Не могу я… Нельзя ли мне остаться одной?

– Разумеется. – Они переглянулись. – У тебя две минуты, – сказал Генри, и они вышли.

Луна встала. В тишине, установившейся в комнате, она слышала приглушенные звуки мужских голосов, отдаленный смех, шаги, внезапный вскрик. Она подошла к окну и посмотрела на стену здания напротив. Внизу справа шел ряд окон, за которыми возле компьютеров сидели женщины в странных, сложных наушниках с антеннами на головах. Они были похожи на насекомых и казались опасными. Было похоже, что все они говорили или слушали. И смотрели при этом прямо в свои компьютеры.

Луна начала расстегивать рубашку. В окне напротив женщины шевелились и тянули головы, все эти головы и шевелящиеся рты казались единым целым, а не отдельными, индивидуальными частями – как кукурузное поле или толпа на стадионе. Сегодня на Луне был черный лифчик с пуш-апом, с которым ей давали больше чаевых, когда она наклонялась над машинкой для льда или протягивала стакан. Тут нечем было гордиться, но так делают все бармены, мужчины закатывают рукава, чтобы показать загорелые, мощные бицепсы, женщины надевают топики в обтяжку и короткие юбки. Но теперь этот лифчик выставлял ее манипулирующей, нечестной и как будто в чем-то виноватой: зачем нужно так себя выставлять? Что ты пытаешься спрятать за всей этой соблазнительной кожурой?

Луна аккуратно сложила рубашку. Когда она клала ее на стул, в дверь коротко постучали, и детективы вернулись в комнату быстрее, чем она успела ответить. С ними была женщина в форме, которая встала возле двери и стала смотреть в сторону Луны, не глядя, собственно, на нее.

Женщина стояла, где стояла, а мужчины подошли к Луне, не отрывая взгляд от ее туловища, обнаженной середины, черного лифчика, груди, которую тот почти не скрывал. Луна задрожала и скрестила руки на животе.

– Пожалуйста, уберите руки, – сказал детектив Генри, но не злобно, и обошел вокруг нее, изучая.

Взгляды обоих мужчин так и скользили вверх и вниз.

– Хорошо. Все. Спасибо, мисс Эрнандес.

Луна натянула рубашку. Она сосредоточилась на застегивании маленьких жемчужно-белых пуговок, каждую в свою петлю. Опустив глаза, она занималась этим. Почему-то этот процесс застегивания рубашки перед двумя мужчинами казался более интимным, чем когда они осматривали ее полуобнаженной. Вдруг Луна поняла, что женщина-офицер тихо вышла из комнаты.

– Приносим свои извинения за причиненные неудобства, – сказал детектив Кастеллано. – Вот вам жетон на автобус.

Детектив Генри выложил на стол золотистый жетон и подождал, чтобы Луна его забрала, после чего полицейские проводили ее из комнаты и из здания и вывели на тротуар перед участком. Луна стояла там как завороженная, глядя на золотой кружок в своей руке. Вечерело, небо подергивалось оранжевым, дневная жара начинала спадать. Она провела с детективами около часа, и за это время смерть Джо стала чем-то иным; она стала его смертью. Теперь не было никакой ошибки, никакого неверного опознания. В его квартире, на полу. Повреждение мозга. Жуткий звук падения Джо. Почему она не поняла? Почему не позвала кого-нибудь?

Зерно сомнения и сожаления, ужаса и тоски, заложенное глубоко внутри ее, как песчинка в устрицу, останется с Луной до конца жизни. Год за годом оно будет покрываться слоями блеска и со временем превратится в нечто прекрасное – в память о Джо, осторожную нежность, с которой Луна будет принимать все последующие жизненные решения. Но в тот момент, вспоминая офис, полный говорящих женщин, и холодные глаза детективов, Луна испытывала только жалость, жалость к пропащей жизни Джо и ее собственной.

Автобусный жетон нагрелся от жара ее ладони. Луна швырнула его на тротуар, и он упал с плоским жестяным звуком. Луна зашагала прочь.

Глава 11

Из угла в угол крест-накрест тянулась желтая полицейская лента. «Не пересекать! Не пересекать! Не пересекать!» Чувство мрачной целеустремленности, растущее во всех нас весь день, – во время полета из Нью-Йорка, встречи с детективами, поездки в такси из центра Майами в Саут-Бич, – вдруг померкло. Никто не шевельнулся, чтобы открыть дверь.

– Просто дерни ее, – прошептала наконец Кэролайн, хотя было неясно, к кому она обращается – ко мне, к Рене или к себе самой. За нами со щелканьем закрылась дверь лифта. Раздался легкий шорох опускающейся кабины, и в ее отсутствие в холле как будто стало еще тише, а воздух сгустился.

Я стояла позади сестер. Полы из бледно-серого мрамора, светящиеся конусы на стенах. Поверх наших голов из серебристой отдушины струился прохладный воздух. Кипящая жара снаружи, синий занавес неба, соленый привкус Атлантики – другой город, другая страна.

Эта дверь в квартиру Джо вызывала в нас чувство стыда. За ней, за желтым перекрестьем с запретительной надписью, находилась квартира, где наш брат прожил два года. Мы никогда раньше не были тут. К Джо приезжала только Нони, но в этот раз она ехать отказалась.

– Ноги моей больше не будет в этом штате, – заявила она, не вставая с постели, как будто ее сына погубили духота и крокодилы.

Именно я обсуждала с ней эту поездку, и не потому, что мне так хотелось, но просто Кэролайн и Рене еще не успели приехать в Бексли. Рене задерживалась на какой-то медицинской конференции в Денвере, а Кэролайн не могла найти няню на ночь, потому что Натан уехал по работе. «Я не хочу брать с собой детей, – сказала она. – Это будет чересчур».

Нони лежала в постели в желтом халате, опираясь на подушки, с беспорядочно вьющимися вокруг головы волосами. На какую-то безумную секунду она показалась мне похожей на печальную пасхальную курицу-переростка.

– Ну ты не можешь винить из-за Джо всю Флориду, – сказала я.

– Ну а что тогда? – ответила Нони. – Скажи, а кого я могу винить?

– Иногда бывает, что некого.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь.

– Я тоже его любила, – возразила я.

– Ха! Да его все любили, – ответила Нони. – Все. И посмотри, до чего это его довело.

– Дайте я, – сказала в этот момент Рене. Одним рывком она сдернула ленту с резким рвущимся звуком, скатала ее в шар и швырнула на пол. – Ключ? – спросила она, оборачиваясь к Кэролайн.

Я смотрела, как сначала Рене, потом Кэролайн исчезали в квартире. Теперь, когда я была здесь, в Майами, в здании, где жил Джо, взмывающем серебряной ракетой над широкой и шумной Коллинз-авеню, мне не хотелось видеть, где жил мой брат. Мне хотелось видеть только его самого. Я закрыла глаза и представила Джо: вот он выходит из лифта, ищет ключи, проходит в дверь. Снова, и снова, и снова. Два года он приходит домой с покупками, подружками, мебелью, журналами, почтой, пиццей, китайской едой из ресторанчика, который мы заметили на углу. Высокий, золотой Джо, в костюме и галстуке, его туфли на мраморе, в руке коричневый портфель, с которым он ходил на работу. Джо в кроссовках и нейлоновых шортах, в которых он тренировался, Джо, возвращающийся за полночь с какой-нибудь вечеринки. Может быть, он выпил там лишнего. Может быть, он плохо держался на ногах. Джо спотыкающийся, Джо падающий.

– Фиона, где ты там? – В дверном проеме появилась Кэролайн.

Я осталась стоять, где была. Я не пошевелилась.

– Давай же, – произнесла она с нажимом. Я узнала этот тон – так Кэролайн разговаривала со своими детьми. Твердо и раздраженно, с готовностью в любую секунду сорваться в ярость.

В обычной ситуации я огрызнулась бы на приказание Кэролайн, но сейчас я была даже благодарна ей. Войди в мир Джо. Давай. Вот сейчас. У тебя никогда не будет другого шанса.

* * *

Запах был всепоглощающим. Спертый, затхлый, нездоровый запах. Это был запах не какой-то определенной тухлятины, а скорее, всего в целом: грязи, невнимания, тоски, пыли, недоеденной пищи.

Лучи солнца врывались в комнату сквозь стеклянные, от потолка до пола, окна в дальней от входа стене. Секунду я не могла ничего разглядеть, но потом стала различать отдельные предметы: картонные коробки вдоль стен, переполненные мешки с мусором, грязную посуду, брошенную одежду. Диванные подушки на полу. Зеленая пивная бутылка, неуверенно балансирующая на тарелке фрисби, лежащей на углу кофейного столика. Я не видела только сестер.

– Рене? – окликнула я. – Ты где?

– Здесь, – отозвался сдавленный голос.

Рене сидела на полу в нескольких метрах от меня, опираясь спиной на длинный, низкий черный диван, который выпал из моего поля зрения. Теперь я ее разглядела. Я разглядела все.

– Господи боже мой, – промолвила я, сползая на пол рядом с Рене. – Джо.

– Я не понимала, – сказала Рене.

Кэролайн осторожно пробралась к нам по заваленному полу. Она убрала стопку книг и нераспечатанную почту с дивана и присела на краешек.

– Что же случилось? – спросила она. По ее голосу я точно знала, что она плачет.

Мы все столько плакали в последнюю неделю, что на это никто уже не обращал внимания. Ни я, ни Рене не пошевелились, чтобы утешить ее.

– Не могу поверить, что он жил вот так, – сказала Рене. – Я не переношу бардака со времен Паузы.

Кэролайн кивнула.

– А мне нравилась Пауза, – сказала я.

– Я ненавидела Паузу, – возразила Рене.

Кэролайн опустила голову.

– Ну, у меня был Натан.

– Интересно, думает ли Нони когда-нибудь об этом, – сказала я.

– Нет. Без шансов, – ответила Рене. – Для Нони что прошло, то прошло. – Она взяла пивную бутылку и стала обдирать этикетку. – Вы помните похороны папы? Помните Джо с кочергой?

– Конечно, помню, – сказала я.

– И я, – сказала Кэролайн. – А помните, как мы обняли его? Мы окружили его. Он чуть не упал. – Она улыбнулась. – Помните?

* * *

На следующий день мы вернулись в квартиру Джо со средствами для уборки и рулоном черных мешков для мусора. Мы разделились, сосредоточившись в разных углах. Рене первым делом подошла к стеклянным балконным дверям и распахнула их настежь, впуская в квартиру морской воздух и отдаленный шум уличного движения и бьющихся волн. Шестнадцатью этажами ниже на серых волнах качался серфингист – неуверенная фигурка на доске. Закрыв глаза, Рене досчитала до десяти. А затем начала с коробок из-под пиццы.

Кэролайн заявила, что берет на себя кухню. Это было самое чистое, но и самое худшее место в квартире, потому что Джо упал там, на эту плитку, на этот пол. Она неуверенно зашла, ожидая увидеть на полу обведенный мелом силуэт вроде того, что показывают по телевизору. Но там не было ничего, намекающего на случившееся несчастье. Сквозь большие окна сияло солнце, яркое и уверенное, отражающееся от черного гладкого пола, черных поверхностей и серебряной утвари. Все это было похоже на выставку, подумала Кэролайн, а не на кухню, где кто-то когда-то приготовил хотя бы какую-то еду или переживал из-за счетов.

Она передвигалась по кухне, мягко хлопая своими сандалиями, протирая, убирая, сортируя. В холодильнике были только один надрезанный лимон, засохший и потемневший, и бутылка джина. На полке лежала большая стопка каталогов. Кэролайн взяла верхний – массажное кресло с подогревом, управляемый вертолет, шумопоглощающие наушники. Что из этого хотел Джо? И что ей купить на день рождения Натану? Или Луису? Вертолет? Ему двенадцать, не слишком ли он взрослый для таких игрушек?

С самой смерти Джо Кэролайн удавалось это – прятаться, концентрируясь на чем-то, как прячется суслик, ныряя в свою спасительную нору. Она пережила последние несколько дней, отвлекаясь от реальности мира, в котором больше не было Джо, с помощью внезапного адреналина кризисного планирования – обзвонить близких, связаться с друзьями, организовать поминальную службу. К тому же никто не отменял суету ее ежедневной жизни – готовка еды, помощь детям с уроками, разбор посудомойки и стирка белья. Кэролайн обнаружила, что может притвориться, что где-то в тайных уголках ее сознания Джо просто уехал на рабочую встречу, и его нельзя беспокоить в этой долгой важной деловой поездке.

Кэролайн взяла другой каталог, и оттуда выпало фото, старомодное поляроидное фото Джо, обнимающего за плечи красивую молодую женщину с темными волосами, отброшенными от лица, с родинкой на правой скуле. Они сидели в баре, слева от них ряд бутылок отражал белыми бликами вспышку фотокамеры. Джо и женщина улыбались, их лица слегка раскраснелись, глаза сияли.

«Ой, – подумала Кэролайн, – Джо кажется счастливым».

* * *

Волоча за собой черный мешок для мусора, я шла по темному коридору в сторону спальни. Там, внутри, Джо завесил окна и стекло в потолке полотенцами. Солнечный свет пробивался по краям, но комната оставалась темной, сумрачной, как будто находилась среди бассейна, заросшего водорослями. Там стояла гигантская кровать со скомканным посередине серовато-белым одеялом. Пол был завален одеждой, ботинками, носками, валялся снятый ремень. В шкафу висело несколько темных костюмов.

Мы не обсуждали, что делать с одеждой Джо. Мебель и всю домашнюю утварь, кроме нескольких отдельных вещей, которые хотели оставить себе члены семьи, мы решили отдать в пожертвование. Велосипед Джо достанется Натану. Рене хотела взять винтажный постер с Касабланкой, который она сама подарила ему на Рождество много лет назад. Кэролайн хотела взять гитару Джо для Луиса, который сказал, что хочет научиться играть. Нони попросила бейсбольную перчатку Джо, самую первую, от тренера Марти.

– Думаешь, он ее сохранил? – осторожно спросила Рене у нее в тот день, когда мы улетали в Майами.

– Она у него. Я знаю, – ответила Нони. Наша мать в своем горе стала упрямой. Мы больше не беспокоились о возможном возвращении Паузы, хотя бы это слегка утешало. – Если вы не сможете найти перчатку, то знайте, что просто не там искали.

Только я не знала, что хочу. Я не помнила, что было у Джо и что из его имущества будет значимым для меня. Я хотела все, но не могла заставить себя взять хотя бы самую малость.

– Что мы будем делать с одеждой? – прокричала я через плечо, хотя и негромко.

Никто из сестер не ответил. Я сдернула с окна полотенце, оно упало, подняв облачко пыли, и я заслонила глаза рукой от внезапно ворвавшегося яркого света.

За шкафом стоял высокий комод. В нем было много ящиков, и я одновременно и хотела, и не хотела знать, что там внутри. У меня не было права лезть в секреты Джо, но я чувствовала, что должна защитить его от возможной неловкости; если там будет что-то дурное, то, что Джо хотел бы спрятать от глаз Нони, порно или наркотики, то я унесу это и уничтожу. Спущу в унитаз, засуну к себе в сумку и утоплю в море. Я ощутила внезапную сильную тошноту при мысли о том, что Кэролайн и Рене могли бы найти в моей спальне в случае моей внезапной, неожиданной смерти.

Но я нашла только трусы-боксеры, носки, белые майки, все еще в упаковках, ремни, джинсы, шорты – кучу шортов, клетчатых, льняных и хаки. И вдруг в глубине самого последнего ящика я нашарила маленькую коробочку. Я вытащила ее на свет. Она была голубой, безупречно-небесного цвета. На крышке черными буквами было написано «Tiffany & Co». Коробочка казалась новехонькой, углы были острыми, поверхность чистой.

Я присела на кровать, сжимая ее в руках. Она, казалось, поглощала свет и сама светилась глубокой синевой изнутри. Я открыла крышку. Внутри была еще одна коробочка, обтянутая темно-синим бархатом. Я осторожно приподняла пружинную крышку, и там, в бархатной щели, утопало самое красивое кольцо, которое я когда-либо видела. Бриллиант, большой и круглый, меньше, чем был у Сандрин, но какой-то более сияющий, окруженный полоской мелких бриллиантиков. Все вместе впитывало в себя свет комнаты и отражало его, усиливая в сотни, тысячи раз. Казалось, кольцо пылало, и я уронила его на кровать.

* * *

Немного погодя я вернулась в гостиную.

– Что ты там делала? – спросила Рене.

– Убиралась в спальне Джо.

Я сжала коробочку в руках и на самую быструю, короткую секунду подумала, не засунуть ли просто ее в карман джинсов и не забрать ли с собой в Нью-Йорк. Но я понимала, что это было бы неправильно.

– Смотри, что я нашла, – сказала я, протягивая коробочку на ладони.

– Голубой Тиффани, – заметила вошедшая с кухни Кэролайн. – А что внутри?

– Бриллиантовое кольцо. Помолвочное.

Рене уронила наполовину полный мусорный мешок.

– Это Сандрин?

– Нет, – ответила я. – Оно совершенно новое.

– Ты уверена? – усомнилась Рене.

– Да, уверена. Сандрин оставила свое себе. Помнишь? И посмотри, посмотри на коробочку.

Я протянула ее, но не сделала к Рене ни шага. Она сама шагнула и взяла коробочку с моей ладони. Подняла крышку и присвистнула.

Мы все трое молчали, не отрывая взгляд от кольца. И молча задавали себе один и тот же вопрос.

– Это?.. – выдохнула Кэролайн. – Та женщина, что была с ним? Детективы говорили нам про Луну Эрнандес, женщину, которая бросила его той ночью одного.

– Детективы сказали, что они с Джо были знакомы совсем недолго, несколько месяцев, – повернулась Рене к Кэролайн. – Не хотел же он жениться на ней?

– Я… Я не знаю, – сказала Кэролайн и протянула вперед руку. – Погоди.

Она метнулась на кухню и вернулась с поляроидным снимком. Кэролайн положила фотографию Джо и Луны на кофейный столик, и мы сгрудились вокруг, рассматривая ее. Все молчали. Откуда-то из глубин здания до нас доносилось приглушенное позвякивание лифта.

– Вы только посмотрите, – сказала Рене. – Как вы думаете, сколько ей лет? – Сестра, казалось, вся слегка вибрировала, как ракета за секунду до старта. – И эта женщина, которая бросила его, оставила его умирать, он что, собирался сделать ей предложение? – У Рене тряслись руки. Она опустилась на диван. Мусорный мешок упал на пол со звоном осколков. – Джо оставил завещание? – спросила Рене. – Нам надо срочно найти его адвоката. Это может быть важно. – Она смотрела прямо на кольцо, как будто разговаривала именно с ним, и оно ей отвечало. – Эта женщина знает? Я имею в виду, она знает, насколько Джо был серьезно настроен?

– Рене, ты считаешь, она… что-то сделала? – спросила Кэролайн.

Она уставилась сперва на Рене, потом на меня с выражением растерянного пассажира, только что осознавшего, что сел не в тот поезд.

– Полиция говорила с ней. И отпустила ее, – произнесла я. – Даже не думай ничего такого. Он упал. Поскользнулся. Пол был мокрый, сказали полицейские. Это была ужасная, жуткая случайность.

– Фиона, я не знаю, – прошептала Кэролайн.

Я видела, как Кэролайн охватывает извечная паранойя Рене, как колеса начинают раскручиваться. Так часто бывало, когда Рене предупреждала нас об опасности. Не ставьте пластик в микроволновку. Делайте зарядку по двадцать минут каждый день. Никаких трансжиров. Я знала, что мы должны были послушать ее насчет Джо и наркотиков, но это не значило, что мы должны слушать ее сейчас. От мысли, что Джо любил Луну, мне становилось на самую капельку лучше, и этого оказалось достаточно, чтобы поверить в это. Тут, перед нами, лежала самая волшебная из всех сказок – тайное кольцо, невинная девушка, истинная любовь.

– Рене, ты всегда думаешь о худшем, – сказала я. – Они любили друг друга. Она просто ошиблась. Она была в ужасе, когда ей сообщили, – вы же слышали, что сказал полицейский?

– Фиона, Джо говорил тебе хоть раз, что встречается с кем-то? – спросила Рене.

Джо звонил мне воскресным утром, всего за неделю до смерти. Каким-то образом он узнал о моем блоге и вычислил, что Последний Романтик – это я. «Думаю, что хорошо ее знаю, – сказал он. А потом: – Фиона, зачем? Зачем ты это делаешь? Это обесценивает тебя». И это было совершенно невыносимо – его осуждение, непонимание сути проекта. «Найди кого-то, кого ты полюбишь», – сказал он под конец, и его голос был искренним и серьезным, я раньше такого не слышала. Может быть, эта уязвимость и вызвала мою ярость. Джо обманывал свою невесту, врал сестрам, имел от меня секреты, отдалялся от нас год за годом, пока мы жили в одном городе, а потом уехал и бросил нас всех, как будто мы ничего не значили для него. Как будто мы, его сестры, были в том же положении, что соседи по общежитию и коллеги. Кто он был такой, чтобы учить меня, что такое любовь? Я не желала слушать его голос и его осуждения и повесила трубку.

И это был последний разговор с моим братом Джо. Самый последний.

– Когда я в последний раз говорила с Джо… – начала я. Может быть, он собирался рассказать мне про Луну. «Найди кого-то, кого ты полюбишь». А может быть, это было что-то совсем другое.

– Что, Фиона? – спросила Рене. – Что он сказал? Он говорил про Луну?

Я покачала головой.

– Нет. Он ни о ком не говорил. – Я оглядела комнату, посмотрела на пустые места на пыльном полу, нагромождение коробок и громоздящиеся мешки с мусором. – Но я у него не спрашивала. Мы говорили только обо мне.

– Ну, меня все это не убеждает! – сердито отрезала Рене. Ее подозрительность наполнила комнату. – Тут что-то происходит. Должен быть мотив.

– Хорошо, мисс Марпл, дайте я только возьму свою лупу! – резко бросила я и заплакала.

– Я хочу с ней встретиться. Хочу посмотреть ей в глаза и спросить, почему она бросила его, – заявила Рене.

Кэролайн быстро хлопнула в ладоши.

– Точно, мы должны посмотреть ей в глаза. Мы должны отдать ей кольцо! – Последние слова она произнесла с убежденностью миссионера. – Вот что мы должны сделать. Джо хотел бы, чтобы мы это сделали. – И она уверенно кивнула.

– Я согласна с Кэролайн, – подтвердила я, вытирая слезы. Конечно, надо исполнить его последнюю волю. Водрузить кольцо на законный палец. В этом заключались простота и ясность цели. – Да, мы должны сделать именно это.

Рене какое-то время помолчала. Она осознала, что теряет почву под ногами. Ярость, так ясно читающаяся на ее лице секунды назад, поблекла.

– Мы не должны отдавать ей кольцо, – сказала Рене.

– Но оно ее, – возразила я. – Рене, как ты не понимаешь?

Кэролайн закивала. Мы сидели все вместе в квартире нашего умершего брата и ждали, что решит наша старшая сестра.

– Ладно, – наконец сказала Рене. Бриллиантовое кольцо в ее руках сияло и сверкало, отражая солнечный свет. – Отдайте его ей. Но я хочу при этом присутствовать. Хочу только увидеть ее лицо.


Мы убирались в квартире Джо еще пять часов. После того как все окна были вымыты, мусорные мешки вынесены на помойку и мы сделали три рейса в офис Армии спасения, Рене сказала, что она собирается прокатиться.

– Мне нужно подышать воздухом, – сказала она. – Не волнуйтесь, я не пойду искать Луну.

Я не задумывалась над словами Рене до тех пор, пока она не ушла. Зачем она так сказала? Я попыталась позвонить ей, но она не брала трубку.

– Кэролайн, – спросила я, – а где коробка с кольцом?

Кэролайн ела кусок пиццы с ананасом, которую мы заказали в соседнем квартале.

– Мистер Джо, как обычно? – спросил нас человек в телефоне. – Да, как обычно, пожалуйста, – ответила я.

Кэролайн перестала жевать и сглотнула.

– Сейчас гляну. – Она начала искать на кофейном столике, потом под диваном. – Я ее не вижу, – сказала она.

– Ты не думаешь?.. – начала я.

– Рене не любит небрежности, – ответила Кэролайн. – Иногда она прощает людей. А иногда нет. Трудно сказать, простит она или нет сейчас.

Мы с Кэролайн переглянулись.

– Надо идти в этот ресторан, – сказала я.

Глава 12

Рене проехала с Майами-Бич с ее вечным праздником обнаженной кожи, света и ритмичного шума в центр города, где все было медленнее и строже, особенно сейчас, в четыре часа дня вторника, незадолго до конца рабочего дня.

В баре-ресторане «Ревель» все столики были пусты. Тут можно было встретить Джо, подумала Рене, остановившись перед самой дверью. Это было похоже на место, которое выбрал бы Джо. Дорогое, с лоском, но при этом уютное и домашнее. За баром стоял высокий мужчина с сильными бледными руками и резкими, острыми чертами лица. Он казался чем-то опасным, как русский гангстер или актер, который пробуется на роли такого рода.

Рене подошла к бару и невинным голосом произнесла:

– Привет. Можно увидеть Луну, Луну Эрнандес?

Бармен протирал стакан чистым белым полотенцем. Он продолжал свое дело, но поднял глаза и встретился с Рене взглядом.

– Луна? Она начинает работать позже.

– А… А во сколько?

Бармен перестал протирать и поставил бокал куда-то под стойку бара.

– Вы из полиции?

– Нет. Я просто… Просто знакомая. – Рене выдавила улыбку, и эта мелкая ложь уничтожила ее решительность, и вся уверенность куда-то исчезла. Она попыталась расслабить плечи и излучать благожелательность, которая точно была бы у подруги Луны Эрнандес. Должны же у нее быть друзья, у этой неизвестной женщины, бросившей Джо одного; у нее, наверное, даже семья есть. Встречались ли они с Джо? Знают ли, что он умер? У Рене встал комок в горле, она не могла сглотнуть, не могла вымолвить ни слова. Она опустила глаза, сделав вид, что ищет что-то в сумочке, чтобы спрятать от бармена лицо.

– Ладно, – сказал бармен, кашлянув. – Одну минутку. – Он прошел вдоль бара взглянуть на двоих мужчин, которые пили красное вино и помотали ему головой: нет, спасибо, ничего не нужно, и куда-то исчез.

* * *

Дима прошел через вращающуюся хромовую дверь на кухню, где только начиналась возня подготовки ко времени ужина. Поваренок резал в углу красные перцы, шумела посудомойка. Сушеф Хорхе возился с упаковками и ящиками продуктов, сложенными в узком пространстве между входом в холодильную камеру и служебным выходом.

– Ты видел Луну? – спросил у него Дима.

– Пока нет. – Хорхе поглядел на него долгим взглядом. – Полиция?

Все на кухне знали о детективах, которые забрали Луну, хотя их видел только Родриго. Родриго, которого все терпеть не могли за то, что он обращался с персоналом с жесткой эффективностью, отказывался нанять больше официантов или поменять распределение столиков более разумным и честным образом. Он разбавлял содержимое бутылок, подторговывал по субботам маленькими пакетиками кокаина в мужском туалете и никогда ни с кем не делился. Все жалели, что их не было в тот день, чтобы помочь Луне. Они знали о полиции, как себя вести, от чего отказываться. Мне нужен адвокат. Это могли сказать все, даже на самом плохом английском. Если бы там был кто-то из них, – ну, кроме Родриго, – они смогли бы помочь Луне. Их Луне, красивой и грустной, которая оставалась после смены, которая ела и пила с ними. Они видели, как она выросла из шестнадцатилетней девочки, мечтающей о колледже, в нынешнюю, двадцатипятилетнюю, и как у нее над глазами при улыбке появились первые морщинки. В ту ужасную ночь, когда Луна, вся дрожа, вернулась из полицейского участка, Хорхе дал ей тарелку пасты и чашку горячего чаю; Дима взял на себя весь бар на тот час, что ей понадобился, чтобы прийти в себя.

Родриго появился из зала с разделочной доской в одной руке и стеблем сельдерея в другой. Он что-то жевал.

– Иди отсюда, Дима, – сказал он. – Что тебе тут надо? – По его лбу стекала тонкая струйка пота, и он бросил доску, чтобы махнуть на Диму рукой.

– Там кто-то ищет Луну. – Диме не хотелось говорить это, но он не умел быстро и хорошо врать.

Родриго закатил глаза.

– Опять полиция?

– Нет, это женщина. Она говорит, что знакомая, но она не похожа ни на кого из подруг Луны.

– Знакомая? А тебе-то, Дима, что за дело? Ты что, нанялся к Луне секретарем на полставки? Надеюсь, она хорошо тебе платит, потому что, если ты через десять секунд отсюда не исчезнешь, это будет твоей единственной работой. – Родриго злобно ухмыльнулся и откусил сельдерей крупными желтыми зубами, отчего Дима вспомнил Багз Банни из мультика, который смотрел часами в детстве, когда только приехал сюда с Украины и незнакомые английские слова звучали для него, как пулеметный огонь, как сильный дождь: быстрое стаккато, в котором невозможно было различить никакого смысла.

Дима повернулся, ушел обратно в бар, налил еще два стакана дорогого каберне двоим мужчинам в серых костюмах и вернулся к усталой женщине у стойки.

– Так Луна здесь? – спросила она. – Мне надо ей кое-что передать.

Дима покачал головой.

– Извините, я ее не видел. – Он пожал плечами и начал нарезать лаймы коротким, очень острым ножом на аккуратные дольки.

Женщина перевела дух:

– Простите, когда, вы сказали, Луна приходит на работу?

Дима вздохнул. Он был уверен, что честность была его единственным, но большим недостатком.

– В семь, – ответил он. – Хотите оставить то, что вы принесли для Луны?

Женщина помотала головой:

– Нет. Я подожду. – Она уселась на барный стул и вынула телефон.

– Налить вам что-нибудь?

– Джин, – сказала она. – Я буду джин с тоником.

* * *

Пока Рене ждала в баре, Луна пришла на работу через служебный вход. Она протиснулась мимо коробок с кетчупом и срирачей, обогнула башню только что доставленных чистых белых салфеток и скатертей, перевязанных бечевкой, отыскала в кладовке чистый черный фартук и повязала его на талии, выходя в кухню. Она поздоровалась с Луисом, посудомойкой Рейли, официантками Эстеллой и Сью и уже была на пути к бару, когда Хорхе окликнул ее по имени:

– Стой, Луна. – Он обошел линию ламп нагрева, которые еще не были включены, и встретился с ней у двери.

– Что? – спросила она.

Хорхе редко выходил в зал; его вселенной была кухня, где он был королем.

– Дима сказал, там кто-то ищет тебя. Я не знаю, – Хорхе пожал плечами, – может, стоит взглянуть, прежде чем выйти туда.

– Детективы?

– Нет, не полиция. Дима сказал, женщина.

Легкий всплеск надежды: Марианна? Но Хорхе увидел и покачал головой:

– Нет, это не твоя сестра.

– Спасибо, Хорхе, – сказала Луна, и этот седой, маленький и сморщенный мужчина отвел глаза, полные заботы и нежности.

Хорхе вернулся на свой пост за линией подачи, белоснежный передник, тонкие пальцы, и начал сложный процесс разделки ската. Луна толкнула вращающуюся дверь и замерла, скрывшись за черным занавесом, отделяющим зал ресторана от кухни. Бар простирался налево, прямо за занавесом и блестящей вертящейся дверью, дверью, отделяющей покой от хаоса, отдых от работы, богатых от бедных, с легкостью поворачивающейся то туда, то сюда – вход справа, выход слева, – до тех пор, пока в полночь кухня не закрывалась.

Дима с нарочитым усердием полировал бокалы. В дальнем конце бара сидел единственный посетитель. Луна видела женщину в профиль, ее лицо было наполовину скрыто прижатым к уху телефоном. Она казалась оживленной, ерзала и вертелась на стуле, и свободной рукой отрывала от салфетки маленькие круглые кусочки. Но даже в этой неудобной позе женщина производила впечатление уверенности и спокойного влияния: два толстых кольца на руке с телефоном, четкий крой платья, темно-русые волосы до плеч, которые блестели и переливались, когда она двигалась. Луна узнала женщину с фотографии – это была Рене, старшая сестра Джо.

Дима поднял голову и заметил, что Луна стоит тут. Он расширил глаза и указал головой в сторону Рене. «Меня здесь нет», – показала губами Луна. Но Дима ее не понял. Он прищурился, затряс своей львиной головой. Ох, Дима. Луна замахала на него рукой.

– Я не хочу с ней встречаться, – прошептала она, чувствуя себя маленькой и слабой. Идея общения с одной из сестер Джо убивала ее. Она не была готова к этому. – Если она спросит, скажи, что я заболела. Скажи, что я сегодня не приду.

Дима кивнул. Он не спросил, почему, и Луна стиснула его руку. Они как-то однажды переспали, в те первые месяцы, когда он только начал тут работать в прошлом году, и это не было ни хорошо, ни ужасно, но у них теперь было представление друг о друге, и сейчас Луна была рада этому.

Рене громко позвала:

– Простите! Бармен!

Луна встретилась взглядом с Димой.

– Иди, иди, – прошептала она, поворачиваясь к бару спиной и глубже прячась за занавес.

Ей не хотелось выходить на кухню, где Родриго, несомненно, велел бы ей идти работать. Пока Рене не уйдет, Луна оставалась в этой ловушке, она опустилась на пол, подтянула колени к груди и закрыла глаза.

* * *

Бармен появился снова.

– Да, мэм? Что вам принести?

Он смахнул обрывки салфетки, которые нарвала Рене. Это свидетельство ее беспокойства смутило ее. Она снова позвонила детективу Генри, чтобы задать ему вопросы, которые, она была уверена, не приходили ему в голову. Но детектив отвечал ей со сводящим с ума спокойствием:

– Нет оснований подозревать…

– Никаких свидетельств…

– Нет мотива…

– Все ценности в сохранности…

– Позвольте вас заверить…

И потом: «Мне и раньше приходилось встречаться с подобным. Вы ищете виноватого. Я понимаю вас. Я понимаю, через что вам пришлось пройти. Это тяжело, но иногда с теми, кого мы любим, случается беда, в которой некого винить».

Некого винить. Рене казалось невозможным, что такое мгновенное событие, такое важное происшествие может произойти без толчка извне. А толчку нужен толкающий. Кто-то, что-то, как-то. Палец на курке. Плохое сердце. Мутирующий вирус. Годы пренебрежения. Но кубик льда? Кубик льда растаял, испарился, исчез. Кубика льда было недостаточно.

Во время беседы с детективом Рене чувствовала, что ее водят вокруг пальца и не понимают, любое ее предположение отвергалось легким мановением руки. Как же ей теперь хотелось повторить все это сначала. Ее внутренняя убежденность в подозрительных намерениях Луны Эрнандес была лишь на самую малость поколеблена уверенностью детектива. Целый набор сценариев прокручивался перед глазами Рене: вот Луна тихо открывает дверь квартиры Джо, впуская другого мужчину (мужчин?); вот Луна на цыпочках подходит к Джо сзади и бьет его… чем? Кирпичом? Луна и ее подельники обыскивают квартиру Джо, унося с собой пока-не-обнаруженные предметы невероятной ценности. А может, так: Луна нашептывает Джо про страховку жизни в пользу получателя (где же страховой полис? Рене была уверена, что рано или поздно найдет его). Она проигрывала перед собой эти сцены обсессивно, болезненно, как будто расковыривала рану. Ее пальцы были в крови, но остановиться она не могла.

Когда Рене снова достала телефон, чтобы еще раз позвонить детективу Генри, бармен положил перед ней на стойку чистую салфетку.

– Еще джин-тоник? – Он посмотрел прямо на Рене, а потом быстро отвел глаза; его щеки слегка порозовели, он переминался с ноги на ногу.

– Луна здесь, – сказала Рене, и это не было вопросом. – И она не хочет меня видеть.

Разговор с детективом Генри разбередил ее, подготовил к ярости, и вот она ее захлестнула, без всяких помех от сестер, без фильтра тоски, наполняющей квартиру Джо. Она не собиралась отдавать Луне кольцо, нет, она была намерена швырнуть его ей в лицо, дать ей пощечину, кричать и пинаться. Она хотела наказать Луну, причинить ей боль.

– Не ври мне, – сказала она бармену. – Она же здесь, да?

Бармен отвел взгляд. Он только неопределенно пожал плечами и снова начал нарезать лаймы.

Рене вдохнула поглубже и закричала:

– Я знаю, что ты здесь! – Она оттолкнула свой стул и стояла, наслаждаясь властью в своем голосе и тем, как съежился бармен, который отложил нож и с ужасом уставился на нее. – Луна Эрнандес, я знаю, ты меня слышишь! – Вдох, выдох, вдох. – Я знаю, что ты там, так что я тебе кое-что скажу. Вдох. – Даже если полиция тебя отпустила, я знаю, что ты виновна. – Вдох. – Ты виновна в том, что бросила Джо и он умер. – Вдох, выдох, откашляться, сглотнуть. У нее тряслись руки. Вдох. – Это ты во всем виновата. – Вдох, выдох, в горле встает комок, проглотить его, проглотить. – Надеюсь, ты будешь помнить об этом каждый день до конца своей жизни. Надеюсь…

Рене замолчала. За баром появилась группа людей, которые встали перед длинным плюшевым занавесом, который Рене раньше не замечала, настолько он сливался с затененным пространством на краю. К ней подошел смуглый старик в длинном белом переднике и широких штанах в черно-белую клетку. Его резиновые тапки скрипели на полированном полу.

– Мэм, вы должны покинуть наш ресторан, – сказал он ей. – Если вы сейчас же не уйдете, мы вызовем полицию. – Он не был сердитым. Рене даже почувствовала некоторую симпатию, но его голос был твердым. – Вы устраиваете скандал, – заявил он.

Да, Рене так и делала. Она устраивала скандал. У нее не было зрителей, кроме нескольких кухонных рабочих, но она устраивала скандал для себя. Рене оглядела эту группу: молодая женщина, хорошенькая и сильно накрашенная, юноша, чуть старше подростка, с тоненькими усиками, мускулистый мужчина с налысо выбритой головой. Все смотрели на нее с подозрением и отчетливой неприязнью. Они защищали Луну, вдруг поняла Рене. Выгораживали ее.

Глаза пожилого мужчины были мягкими, голос – сдержанным, но все же Рене едва не ударила его. Она чуть не пнула его ногой. Она жаждала того момента облегчения, которое принесли бы ей эти удары. Может быть, он ударил бы ее в ответ своими маленькими кулачками – он был ниже ее, старше и слабее. Или, может, бармен – со всей силой своих ручищ, своих здоровенных кулаков. Разве не этого ей на самом деле хотелось? Быть вышвырнутой?

– Пожалуйста, – повторил старик. – Пожалуйста, уходите.

Рене вдруг услышала приглушенные женские всхлипывания. Или это была она сама? Она снова начала плакать, даже не осознавая этого, как уже столько раз делала в эти шесть прошедших дней? Звук привычных тихих стонов напомнил Рене о ней самой, успокоил и отпустил. Кто же плакал?

– Я… Я… – начала Рене, и тут ее, словно ударом мешка по голове, охватил стыд. Стыд и вина, верные друзья до самого конца. Что такого сделала Джо эта Луна, чего не сделала сама Рене на том балконе два с лишним года назад?

«Рене». Рене обернулась и увидела, что в дверном проеме стоят Фиона и Кэролайн. Она осталась на месте, не будучи уверена, куда повернуться – к старику, к бармену или туда, откуда пришла, к своим сестрам. Повернуть назад казалось отступлением, как будто она принимает самые худшие последствия. «Мы сделали все, что могли, – зазвучал у нее в голове собственный голос той фразой, которую ее научили говорить близким в случае смерти пациента: – К сожалению, мы вынуждены сказать вам… Нам так жаль…»

Рене почувствовала на плечах сильные руки. Ее сестры были с ней.

– Простите, что я взяла… – начала Рене, но они обе замотали головами.

Рене всегда думала о сестрах так, словно они все еще находились в Паузе: такие маленькие, так требующие заботы. Кэролайн с ее ночными кошмарами, Фиона, отгораживающаяся от всего придуманным миром, книжками и тетрадками со списком смешных слов. Все это время Рене боялась, что подведет их, не сможет уберечь от какого-то непоправимого вреда. Но сестры выросли, стали взрослыми женщинами, и их сила теперь окружала ее саму. Рене могла опереться на них, и теперь наконец-то именно так она и поступила.

Часть IV

Потом

2079 год

Юная Луна перебралась в первые ряды, всего за несколько рядов от сцены. Она рассеянно играла со своим ожерельем, простая цепочка, спадающая на грудь и утяжеленная какой-то подвеской. Что-то круглое. Может быть, кольцо.

– Так, значит, настоящая Луна существовала, – сказала она. – Моя мама была права.

– Да, настоящая Луна существовала.

– И что с ней случилось потом?

Зал все еще был полон. Прошли часы, электричества все еще не было, генератор продолжал упорно гудеть. Мы еще пару раз слышали сирены, хотя сигнала к эвакуации не поступало. Но он все равно обязательно прозвучит. Вот почему я предпочитала свой дом в горах. Вот почему избегала толпы.

Огненноволосая женщина в первом ряду отодвинулась от своего спутника. Она наклонилась вперед, ее тело отодвинулось от его, как два полюса магнита. Он внезапно поднялся и вытянул руки над головой. Я услышала приглушенный треск суставов, шорох трущихся друг о друга позвонков. «Отчего они ссорились? – подумала я. Они не должны сейчас спорить. Сейчас они должны были бы объединиться».

Снова раздался жуткий вой сирен. На этот раз он был громче и дольше. Не шевелясь, я ждала, пока он затихнет. Наконец настала краткая, вожделенная пауза. Прохладная, гладкая, как шелк, тишина. А затем прозвучал сигнал к эвакуации. Серия коротких, резких звуков, которые были всем хорошо знакомы – обучение публики было поставлено хорошо, и плакаты, и объявления по радио, но мы слышали их только в контексте тренировок. А это, что очевидно, тренировкой не было.

Генри взял меня за руку.

– Пойду за машиной, – сказал он мне на ухо. – Жди меня тут.

Генри ушел, и я осталась на сцене одна. Я сидела на том же месте, но наблюдаемый стал наблюдателем. В любом случае я не могла бы стоять. У моих коленей было на этот счет свое мнение.

Крупный мужчина во втором ряду, громко охнув, начал извлекать свое тело из узкого кресла. Огненноволосая женщина и ее спутник снова объединились и продвигались к выходу, держась за руки, с напряженными лицами. Видеть их объединение было приятно, но тут же я пожалела, что они уходят. Мы все вместе прошли здесь через что-то, нас объединяло совместно пережитое. Но расставание уже началось. Момент за моментом, пока продолжал звучать сигнал, аудитория поднималась с мест, как набирающая силу волна. Ощущение упорядоченного покоя перерастало в разделенную на части мощь. Каждая часть бурлила новой энергией, заряженной потенциалом грядущего хаоса.

И вдруг сцена скрипнула, ощутив новый вес, и рядом со мной оказалась Луна. Юная Луна, девушка, которая не принимала отказов. Родинка была на ее правой щеке. Подвеска на шее оказалась кольцом с бриллиантом.

– Миссис Скиннер, с вами все в порядке? – спросила она. – Позвольте мне вам помочь. Нам надо эвакуироваться.

Она закинула мою левую руку себе на плечи и подставила к стулу левую ногу сильным и странно интимным жестом. Наши головы сблизились, ее темные волосы коснулись моего виска, мои седые – ее плеча, ее левая рука поддерживала мою. Переплетенные, свитые, сотканные, связанные. А потом – ву-у-ух – Луна подняла меня на ноги.

– Колени. Вот погоди, – сказала я. – Потом будешь благодарить эти свои гибкие юные колени каждый чертов день.

Луна улыбнулась.

– Тут неподалеку от зала есть убежище, – сказала она. – Я вам помогу. – Ей приходилось кричать, чтобы ее было слышно за гулом сигнала.

Зал уже практически опустел, последние зрители выходили наружу.

– Спасибо, дорогая, но в этом нет необходимости, – ответила я. – Генри подгоняет машину к выходу. Боюсь, в одном из этих бункеров я долго не протяну. – Тут во мне снова вспыхнул импульс как-то защитить эту девушку, так же, как в тот момент, когда погас свет. – Но почему бы тебе не поехать с нами? – предложила я. – Наш дом совершенно автономный. Ты будешь в полной безопасности. По обе стороны основного здания есть гостевые коттеджи. А Мизу, наш повар, готовит вкуснейшие черничные кексы.

И тут сигнал эвакуации стих. Тишина охватила зал. Она наполнила каждый угол, каждый дюйм. И тут появился солдат. Его лицо было скрыто защитным шлемом, на боку оружие.

– Всем выйти! – крикнул он нам.

– Мы идем, – ответила Луна. – Я помогаю миссис Скиннер.

Солдат ждал, пока мы спустимся со сцены и пройдем по рядам к запасному выходу. Луна толчком отворила дверь, и порыв холодного, свежего воздуха заставил меня забыть и о моих коленях, и о солдате.

Выход вел в боковую аллею, где стояло несколько мусорных ящиков, деревянных клеток, доверху наполненных, и люди, огромное количество людей, беспорядочно двигающихся к выходу из аллеи, в сторону улицы. Небо было чистым, светила полная луна, и в ее свете вся сцена была ясно видимой, но бесцветной, как будто бы нас всех начисто смыло.

«Как же Генри сможет?..» – подумала я, но, конечно же, он найдет меня. Он всегда находил.

Мы вышли на улицу. Несколько машин продвигалось в толпе, перемещаясь не быстрее и не медленнее, чем человеческие тела вокруг них. Я поискала машину Генри – старый темно-синий седан «Приус» – и увидела его на другой стороне улицы, на полквартала южнее, а сам Генри стоял на капоте, оглядываясь в поисках меня. Я подняла руку и замахала. «Генри!» – крикнула я, и его взгляд повернулся в мою сторону. Он слез с капота и нырнул в толпу, чтобы добраться до меня.

Завыла третья сирена, звук которой был мне неизвестен. Резкий, пронзительный. Он вынудил людей заторопиться. Мы ускорили шаги, я чувствовала, как Луна тянет меня вперед, и тут, в минуту, когда я думала, что больше уже не могу идти, что сейчас упаду, Генри оказался рядом и подхватил меня.

– Спасибо, – сказал он Луне. – Спасибо, что вывели Фиону оттуда. Позвольте вам заплатить.

– Нет, Генри, – вмешалась я. – Я пригласила ее поехать с нами. Домой.

Генри озадаченно посмотрел на меня. Шум новой сирены раздирал мне уши и голову, я чувствовала внутри его ритм.

– Миссис Скиннер, – сказала Луна, – спасибо, но я не могу.

Генри открыл машину и показал нам, чтобы мы сели. На заднем сиденье вой казался тише и отдаленнее. Затемненные окна закрывали нас от толпы. Люди вокруг двигались быстрее, некоторые бежали. Генри скользнул за руль.

– Думаю, вам будет лучше поехать с нами, – сказала я Луне. – Правда, дорогая. Это разумнее всего. Убежища будут переполнены, и они всего лишь условная защита. Вы же понимаете это.

Я хотела, чтобы Луна осталась с нами, со мной. Я хотела разглядеть кольцо у нее на шее, расспросить о ее матери. Старая боль вернулась. Возраст не умалил ее силы.

Но Луна покачала головой:

– Мой муж дома с нашим сыном. Я должна вернуться к ним. Но, миссис Скиннер, пожалуйста, расскажите мне, что случилось. Расскажите про другую Луну. – Она наклонилась вперед. – Я хочу знать эту историю, чтобы когда-нибудь рассказать ее своему сыну. Великая Фиона Скиннер! Когда он вырастет, он будет в таком восторге! Я уже начала читать ему перед сном ваши стихи. Больше всего он любит «Последнее дерево». Он и сам лазает на них.

Пальцами она перебирала кольцо, свисающее с ее шеи. Прошло столько лет, невозможно было понять, то ли это кольцо. Может быть, если бы я смогла разглядеть его поближе, в лучшем свете, надев очки…

– Мы с сестрами пытались разыскать Луну Эрнандес, – начала я. Генри полуобернулся на сиденье, прислушиваясь. Он тоже раньше не слышал эту часть истории. – Я говорила себе, что это ради кольца, но, конечно, дело было в большем. – Я помолчала. – Откуда ты, Луна?

– О, это тут, недалеко, – сказала она, рисуя пальцем кружок. – Миль двадцать отсюда к северу, небольшой городок. Но раньше, много лет назад, когда я еще не родилась, мои прапрадеды жили на Северо-Западных тихоокеанских островах, ну, на тех, которые смыло западным цунами…

– Да, я помню этот ураган. Ужасно. Никто не ожидал такого. А потом все исчезло…

– Все, – кивнула Луна.

Я подумала, не сказать ли Генри, чтобы он поехал, чтобы увез нас. Меня охватило отчаяние. Толпа достаточно поредела, и мы могли осторожно продвигаться вперед. На дверях стояли автоматические замки, управляемые водителем. Но я же не могла увезти ее от ее семьи, я никогда бы такого не сделала. Я взглянула на эту Луну и подумала, как буду тосковать по ней, когда она откроет дверь, выйдет на улицу, исчезнет. Потерянная, найденная и снова потерянная.

У Луны из кармана раздалось жужжание, и она вытащила свой телефон.

– Извините, – сказала она, отвечая. Ее лицо расплылось в улыбке. – Да, я в порядке. Со мной все хорошо. – Она слушала несколько минут, кивая. – Хорошо. Я скоро буду дома. Люблю.

Луна обернулась ко мне:

– Представляете, это была учебная тревога, так говорят по всем каналам. Вы можете в это поверить? Все это – только для тренировки?

Казалось, Генри испытал облегчение.

– Ну, с учетом альтернативы… – произнес он и быстро мотнул головой в мою сторону, говоря мне, чтобы я отпустила девушку. – Луна, вы не хотите, чтобы мы подвезли вас куда-нибудь? Толпа уже поредела, и я могу проехать.

И мы поехали по городским улицам, все еще полным народа, но движение было уже другим. Оно было расслабленным, свободным, почти радостным. Опасность была побеждена. Худшее произошло лишь в воображении и уже миновало.

Так трудно отпускать что-то, наблюдать, как они выходят в дверь, садятся в самолет, вершат свой путь в опасном непредсказуемом мире. Я больше не расспрашивала Луну о семье, не тянулась рассмотреть кольцо у нее на шее. Вопросы возникают вне зависимости от того, как сильно вы боретесь за полную ясность. За время нашей поездки я рассказала Луне и Генри остаток истории. Я рассказала им о Луне, первой Луне, и о секрете, который я утаила от своих сестер. Генри слушал, не комментируя, хотя я понимала по тону его покашливаний, по напряжению плеч, что ему страшно хочется обсудить это. Но для этого еще будет время; нам предстоит долгий путь домой.

Мы приехали к дому Луны, старому длинному кирпичному зданию, не этому, из новостроек, и несколько минут постояли снаружи. Черно-синее небо начало окрашиваться в рассветные тона.

– Фиона, мы еще увидимся? – спросила меня Луна.

– Возможно, – сказала я. – Хотя у меня было достаточно сомнений. Мы с Генри останемся в горах. Конечно, мы всегда будем рады видеть тебя у нас, но это целое путешествие.

Луна колебалась, вежливо, как человек с самыми лучшими намерениями. Я знала, что никогда больше ее не увижу.

– Прощай, дорогая, – сказала я, когда она открывала дверцу.

Луна неловко обняла меня, порывисто охватив руками, кольцо больно ударилось в мягкую ямку у основания моей шеи, я разжала руки и отпустила ее навстречу рассвету.

Глава 13

После того как мы вернулись из Майами в Бексли, организовали поминальную службу для Джо, написали благодарственные письма и убедились, что Нони справится – она регулярно посещала группу поддержки, регулярно ходила к врачу, и с ней все было нормально – мы с Кэролайн договорились отыскать Луну. Мы хотели встретиться с ней – или в Майами, или привезти ее в Бексли – и лично отдать ей кольцо. Мы хотели посмотреть, как она откроет голубую бархатную коробочку и в первый раз увидит бриллиант, который Джо собирался надеть ей на палец. Нам с Кэролайн казалось важным увидеть ее реакцию. Побывать некоторым образом на месте Джо. Мне эта сцена представлялась светлой, кинематографичной, драматической, с вскриками радости и счастливыми слезами.

После той сцены в ресторане Рене не желала иметь с этим ничего общего. Она отказывалась разговаривать о Луне Эрнандес. Джо умер в одиночестве, говорила Рене. Это был факт, и только это имело значение. И мы, его сестры, должны теперь с этим жить.

Рене с Джонатаном начали путешествовать. Казалось, работа была ее противоядием против горя. Сначала они поехали в Мексику, Чьяпас, где Рене работала волонтером в местной клинике, а Джо нанялся подмастерьем к семидесятилетнему мастеру, плотнику, который делал для алтарей сложно вырезанные панели-ретабло выше человеческого роста. Джонатан учился делать в дубовом дереве инкрустации из тика, черного дерева и кости, вырезать фантастические и священные образы. Рене в клинике проводила стандартные проверки, лечила переломы, делала прививки, но в основном учила местных врачей проводить операции по трансплантации роговицы. Хирургия глаз не была ее основной специальностью – она занималась легкими и почками, – но она прошла в Нью-Йорке практику, и процедура была относительно простой: разрезать, поднять, вставить, зашить.

Пациенты приезжали к Рене из далеких, затерянных деревень, на лошадях, на тракторах или приходили пешком. Болезни были разными: запущенные инфекции, дефицит витамина А, травмы. Но был ли пациент ребенком или взрослым, мужчиной или женщиной, реакция на снятие повязки всегда была одной и той же. Пациент моргал, раз, другой – и протягивал руку, чтобы коснуться лица Рене. Новообретенные глаза наполнялись слезами. Грасиас. Грасиас.

– Я не знаю, когда мы вернемся, – говорила Рене во время разговора по телефону с Мексикой, слышимость была отвратительная. – Иногда очередь в клинику такая длинная, что не видно конца. Трансплантация – это как обновление. Трагическое, интимное обновление.

Идея хорошего, возникающего из дурного, всегда казалась Рене привлекательной. Наполнить бессмысленность смыслом. После Джо это стало потребностью. Она считала Луну трусихой или даже преступницей. От встречи с ней Рене не ожидала ничего хорошего, только горе и сожаление.

Но мы с Кэролайн считали иначе. Почему мы так фокусировались на Луне? Возможно, потому, что нам нужно было что-то делать. Мы не могли вернуться к своей прежней нормальной жизни, глупой роскоши уверенности в том, что Джо всегда будет где-то там, на другом конце «телефонного провода». Луна была для нас целью, возможностью отвлечься, причем такой, которая не казалась надуманной и фальшивой. Мы ни от чего не прятались; мы искали.

А может, это был след того, что пришло позже и подстегнуло наши поиски Луны. Трепет будущего знания, который я тогда еще не понимала. Но я могу лишь сказать, что мы с Кэролайн искали Луну с ощущением неосознаваемой важности своих поисков. Луна была ответом на вопрос, который мы пока даже не могли сформулировать.

День за днем я набирала номер в Майами, полученный от детектива Генри, но в трубке слышались лишь гудки, гудки, гудки. Ни автоответчика, ни человеческого голоса, ни Луны.

– Нет, мы ничего о ней не слышали, – сказал детектив, когда я позвонила ему из Нью-Йорка. – Она должна была известить нас, если бы собралась выехать за пределы штата. А теперь, когда расследование завершено, я не могу выделять средства на ее поиски.

Я искала сведения о ней в «Гугле», заходила на поисковые сайты. Шел 2006 год, и тогда еще было можно не оставлять следов в интернете. С именем Луны Эрнандес находились подростки в Техасе и Массачусетсе, женщины среднего возраста в Огайо и Аризоне, но никто из них не был Луной с поляроидного снимка Джо.

Я звонила в бар-ресторан «Ревель», но администратор сказала, что Луна Эрнандес больше там не работает.

– Давно ли она уволилась? – спросила я.

– О, месяца два, – ответила она. – А может, три.

Она не знала, где можно найти Луну, и нет, она не может дать мне никаких личных номеров.

– Мне пора, мэм. Это субботний вечер.

У Кэролайн была теория, что неумышленное участие Луны в смерти Джо вызвало у нее неутолимую грусть.

– Она прячется, – говорила Кэролайн. – Мы должны ее разыскать. Помнишь Паузу?

Я в своей квартире разогревала тунца в маленькой духовке. Кэролайн в своем доме в Хэмдене втыкала веточки розмарина в цыпленка, которого собиралась жарить на ужин. Каждая из нас держала телефон, прижимая его плечом к уху.

– Если бы кто-то хотел найти Нони, – сказала я.

– Они бы пришли в серый дом, – закончила фразу Кэролайн.

– Ладно. – Я выпрямилась. – Я снова поеду туда.

* * *

И вот спустя три месяца после той первой поездки в Майами я вернулась туда одна в поисках Луны. Прямо из аэропорта я на такси поехала по адресу, который дал мне детектив Генри. Низкое, приземистое многоквартирное здание, три этажа, на каждом маленькие, загроможденные балкончики и освещенные окна. На втором этаже, где была квартира Луны, я заметила движение за полупрозрачной занавеской.

Я поднялась по лестнице и позвонила в дверь. В одной руке у меня был чемодан, куртку, которая была нужна в Нью-Йорке, я повязала на талию. Только наступил вечер, закат, низкие розовые лучи солнца тут, в Майами, казалось, проникали везде и всюду. Я снова позвонила, и на этот раз мне открыла женщина.

– Что вам угодно? – спросила она.

Дверь вела прямо в маленькую белую кухоньку. У нее за спиной я разглядела мужчину и мальчика, ужинающих за столом. Лепешки, тарелка бобов, один стакан молока.

Луна Эрнандес? Нет, они никогда о ней не слышали.

– Когда мы въехали, квартира была пустой, – сказала женщина. – Очень чистой. Хозяин живет в Огайо. Мы никогда его не видели, только посылаем чеки. – И тут она подняла палец. – О! Но на балконе были растения. Томаты. Базилик. Прекрасные. Очень вкусные.

Я только кивала, я не могла говорить. Я была так уверена, что найду здесь Луну. Я так и стояла в проеме. Я даже не могла вспомнить, в каком отеле остановилась. Это станет первым из множества подобных моментов, когда я ощутила след Луны, мы чуть-чуть разминулись, это ощущение, что она совсем рядом, но невозможно ее найти.

Женщина, заметив мое огорчение, сказала: «Погодите» – и ушла, исчезла из моего поля зрения. Маленький мальчик смотрел на меня со своего места за столом широко раскрытыми золотистыми глазами. Женщина вернулась, принеся мне большой алый помидор.

– Видите? – сказала она. – Его можно есть прямо так, как яблоко. Очень вкусно. – И тут же закрыла дверь.

Выйдя на улицу, я стояла на траве возле бывшего дома Луны. Помидор в моей руке был тяжелым, переспелым. Прямо под окнами рос большой куст, усыпанный розовыми цветами, которые дрожали и тряслись, потому что мелкие темные птички летали вокруг, туда-сюда, туда-сюда, как будто там внутри было что-то волнующее. Я съела помидор, как предлагала женщина, кусая его прямо из правой руки, сок тек по моему подбородку. Я вообще не ощутила вкуса.

На следующий день я снова пошла в ресторан, где работала Луна. Управляющий, Родриго, сказал мне, что после сцены с Рене Луна не вышла в свою смену. И с тех пор он ее не видел.

– Ее было некем заменить, – сказал Родриго. – Дима снова сказался больным. Так что я уволил его к чертям. У меня три часа не было бармена. Три. Знаете, сколько денег я потерял?

Я попросила разрешения поговорить с кем-то из работников, которые знали Луну. Родриго пожал плечами, посмотрел мне в глаза и сказал: «Сколько это стоит?» Я вдруг поняла, что он просит, чтобы я заплатила ему, и вытащила из кошелька сорок долларов, а потом еще сорок, и он впустил меня в кухню. Там стояли запахи пара и лука, и создавалось ощущение бурной, но упорядоченной деятельности. А потом, по очереди, все стали замечать меня. Настала тишина, и люди, один за другим, начали уходить.

Только один из поваров поманил меня. Он стоял за длинным стальным столом, присматривая за разными кастрюлями на трех плитах, и за все время разговора ни разу не взглянул мне в глаза. Он рассказал мне о матери Луны, о сестре, которая исчезла, и о том, что Луна заслужила, чтобы начать все сначала.

– Я знаю, это не то, что вы хотите услышать, но вы должны оставить девочку в покое. Может быть, она вернулась домой в Никарагуа? – Он пожал плечами. – Она много говорила про дом.

Всю следующую неделю я прожила в отеле на Саут-Бич, недалеко от квартиры Джо. Я снова встречалась с детективами; снова ходила к дому Луны и бродила по окрестным улицам. На закате я наблюдала, как в небе меняется калейдоскоп огней перед тем, как наступает ночь. На рассвете я смотрела, как красные и розовые лучи окрашивают песок и белые стены домов, а по морю бежит золотистая дорожка. Я ходила по ближним пляжам. Я зашла в отель «Бетси», где останавливались Джо и Луна. Я везде носила с собой фотографию.

– Вы не видели эту женщину? – спрашивала я в каждом месте, у каждого человека, с которым встречалась взглядом.

Но везде все только качали головами. «Нет, – говорили они. – Очень жаль, но нет».

* * *

После моего возвращения из Майами Кэролайн начала говорить насчет частного детектива. Нам нужен кто-то надежный, проверенный, опытный и с системным подходом.

– А я думаю, надо попробовать что-то… альтернативное, – сказала я. – Что-то необычное.

Мы находились в доме в Хэмдене, дети были в школе. Я снова взяла на работе выходной, вечно толерантный Гомер опять разрешал мне бесконечные отгулы по болезни, только вздыхая и желая скорейшего выздоровления. Переехав в Хэмден два с половиной года назад, Кэролайн за это время отремонтировала кухню, перекрасила деревянные полы и заменила душ на первом этаже полноценной ванной. Переднее окно обрамляли шторы с узором из ярких пересмешников и крупных алых георгинов, которые Кэролайн сшила сама. Диван был низким, длинным, покрытым бирюзовым бархатом, купленным за копейки на гаражной распродаже. Даффи-Скиннеры были небогаты, но Кэролайн знала, как с умом потратить каждый цент.

– Альтернативное? – переспросила Кэролайн.

Я рассказала сестре, что ходила к гадалкам, предсказателям, медиумам, ко всем, кто мог заглянуть мне в глаза и рассказать что-то новое. Все эти женщины, сидящие за вышитыми занавесками и хилыми раздвигающимися дверьми, с драгоценностями на лбу, узорами из хны, развевающимися шарфами и мускусным, душным запахом благовоний. Я вспоминала Джо и его видения нашего покойного отца. «Ты тоже его увидишь, мы все увидим», – сказал Джо мне в тот день в кафе. Тогда я не обратила внимания, но сейчас эти его слова казались мне ключом. Обещанием. Мне хотелось поверить в то же, во что верил Джо. Если Джо видел отца, может быть, я смогу увидеть Джо? А поиск Луны был странной частью этой истории. Мы должны отдать ей кольцо. Это было исполнением последнего желания Джо, символом их любви. Это было иррационально, нелогично, навязчиво, нездорово и совершенно необходимо.

– Ох, Фиона, – вздохнула Кэролайн. – Это ненормально. И мне это не нравится.

Я ожидала такой реакции. Натан был ученым, человеком причины и следствия, гипотезы и свидетельства, и Кэролайн в своем кустарном, практическом смысле тоже. Консервы из персиков на зиму, самодельные костюмы тыквы для близнецов, жуки Луиса в стеклянном террариуме, которых надо было после наблюдений выпустить обратно в сад. Она не учила детей волшебству. Она даже не водила их в церковь.

– Кэролайн, пожалуйста, – взмолилась я. – Я думаю, в этом что-то есть. Я просто не знаю, как объяснить. – Я почувствовала, что мое лицо покраснело, а глаза наполнились слезами. – Пожалуйста, поверь мне.

Кэролайн встала и откинула штору с окна. Был март. На передней лужайке лежала громадный сугроб из грязного, хрупкого снега, накопившийся за зиму от постоянных расчисток проезжей части. Дом выглядел совсем иначе, чем тот, который я увидела в первый раз. «Что же, – подумала я, – случилось со всеми этими кошками?»

– Ладно, ладно, – сказала Кэролайн, все еще глядя в окно. – Мы можем попробовать все, что ты хочешь, все эти твои психические штуки, медиумов, что там еще? Но ты будешь заниматься этим сама. Я просто не в состоянии. Беатрис начала встречи с консультантом по чтению. Луис ненавидит новую школу. И нам нужно менять крышу, я тебе говорила? У меня просто нет времени, Фиона.

– Но ты заплатишь? – спросила я. Мое финансовое положение по-прежнему было шатким; деньги, которые давали мне Нони и Рене, позволяли мне удержаться на плаву, но едва-едва.

Кэролайн снова вздохнула, на этот раз громче, но потом кивнула.

Я заверила ее, что займусь поиском. Найду кого-то подходящего, введу в курс дела, буду взаимодействовать. А счета будут приходить на домашний адрес Кэролайн.

По телевизору ясновидящая Мими Принс казалась мудрой и доброй, как бабушка, с большими влажными глазами и морщинистым добрым лицом. Она регулярно появлялась на кабельных каналах, в передаче, где команда полицейских показывала фотографии пропавших людей. Передача всегда строилась по одному и тому же сценарию: сначала полицейские встречались с безутешными членами семьи, любимыми и друзьями, чтобы создать впечатление о пропавшем. Возвышенная балерина, любившая своего ручного какаду и домашнюю пиццу. Странноватый ученый-айтишник с дредами и слабостью к мостам. Команда применяла в поисках методы науки и технологии – отпечатки пальцев, прослеживание мобильных звонков; все это никогда не давало результата. И всегда в этот момент в программе появлялась Мими Принс. В присутствии членов семьи она брала в одну руку что-то, принадлежавшее пропавшему, – например, свитер или расческу, а другую прикладывала к сердцу. «Вибрации любви сильны, – говорил голос за кадром. – Они проходят сквозь время и пространство. Иногда они соединяют живых и мертвых». Камера приближала ее сильно напряженное лицо, и затем зрителю являлось откровение. Она резко открывала глаза, и еще до следующей рекламной паузы пропавший вдруг находился, иногда мертвым, иногда живым, но всегда в сопровождении очень телегеничных слез, восторгов и всеобщего катарсиса.

Мне было неясно, были все эти истории выдуманными или основанными на фактах, но это было не важно. Под конец каждой серии я тоже едва не плакала. «Вот, что нам нужно, – думала я. – Кто-то, кто бы понял всю чувствительность и сложность нашего интереса к Луне. Кто-то, кто нашел бы вибрации любви».

В жизни Мими Принс оказалась совершенно не такой, как ее телеперсонаж. Эта Мими Принс была ниже, толще и более резкой. Эта Мими потребовала плату наличными вперед и подпись Кэролайн на десятистраничном контракте, который освобождал «Ясновидение Интернешнл ЛТД» от всей ответственности и не давал никаких гарантий результата.

Кэролайн подписала контракт. Мими Принс закрыла глаза и начала гудеть низким, гулким, жутковатым тоном, как телефонный гудок. Мы сидели в гостиной Кэролайн, Мими и Кэролайн на длинном бирюзовом диване, а я на трехногой деревянной табуретке, которую Беатрис использовала для занятий музыкой. Вещи, принадлежащие Джо и Луне, лежали на кофейном столике: поляроидный снимок, смятый чек из отеля «Бетси», резинка для волос с запутавшимся в ней длинным черным волосом. В одной руке Мими держала бархатную коробочку с кольцом, другую прижимала к сердцу.

Я была взвинчена, мне было неуютно. Одно из окон было приоткрыто, и легчайший ветерок слегка шевелил занавески. Я следила за их движением, думая, что этот явный знак, показатель усилий Мими – таких же сильных, как перепады в ее гудении – непременно принесет плоды. «Луна Эрнандес, где ты?» Изо всех сил подумала я и закрыла глаза.

Мы сидели так очень долго. Гудение продолжалось лишь с краткими перерывами на вдох-выдох Мими.

Затем, спустя сорок пять минут, Мими затихла. И открыла глаза.

– След остыл, – объявила она. – Ни вибраций, ни голосов. Обычно это означает, что объект мертв.

– Что? – спросила я.

Я почувствовала, что холодею, ощущение появилось у меня где-то в позвоночнике и распространилось дальше, в грудь, конечности и до кончиков пальцев. Луна не могла умереть.

– Это не всегда получается, милочка, – сказала Мими хорошо отрепетированным, успокаивающим голосом, похлопывая по руке сперва меня, а затем Кэролайн.

– Так это все? – спросила Кэролайн.

– Да, дорогая, боюсь, что так. – И Мими Принс, поглядев на часы, заявила, что уже опаздывает на следующую встречу.

Кэролайн, не сказав ни слова, провела ее к двери. Вернувшись, она сказала:

– Ну, Фиона, мы попробовали твой метод. А теперь давай подойдем к делу серьезно. Мы нанимаем частного детектива. Все. Точка.

Кэролайн стала ходить по комнате, наводя порядок быстрыми, ловкими движениями. Сложить одеяло, поднять с полу куклу, бросить в мусор старый журнал. Сегодня на ней были бледно-голубой пуловер и джинсовая юбка до коленей, волосы убраны в аккуратный пучок. Она казалась собранной во всех отношениях, но я ощущала неуверенность.

Кэролайн остановилась и посмотрела на меня.

– Мы должны отыскать Луну, – сказала она. – Мы должны отдать ей кольцо.

Я кивнула:

– Я найду кого-нибудь, кто действительно поможет нам. Предоставь эту беготню мне.

Кэролайн сложила руки перед собой, обхватив ладонями локти. Я заметила на подоле ее свитера несколько мелких дырочек. Моль.

– Спасибо, – кивнула она. – Я заплачу, я найду денег, но у меня совсем нет времени. Дети…

– Конечно, – сказала я. – Я понимаю.

* * *

Я нашла Гэри Лайтфута, частного сыщика, онлайн. У него был гладкий веб-сайт с убедительными благодарными отзывами от значительных, симпатичных клиентов. Сам Гэри тоже был очень привлекателен. На сайте он появлялся в коротком рекламном видео, где, слегка наклонив голову влево, говорил с акцентом, средним между английским и австралийским. Его офис располагался в старом здании красного кирпича с видом на Гранд-Арми-Плазу. Ее выдающаяся арка виднелась из окна его приемной. Секретаря не было. Гэри сам открыл мне дверь.

– Мисс Скиннер? – приподнятые густые брови. Аккуратный костюм, блестящие туфли, сияющие зубы. Провожая меня в офис, он коснулся ладонью моей спины.

Комната была небольшой, но хорошо обставленной. Кожаные кресла. Широкий, солидный стол.

Я два часа рассказывала Гэри Лайтфуту о Луне, несчастном случае с Джо, о своих поездках в Майами. Он понимающе кивал, время от времени задавая вопросы и что-то записывая от руки в желтом блокноте. В офисе пахло чем-то мужским и острым, типа корицы или гвоздики. Его акцент делал каждое произносимое слово значительным и милым.

Насколько меня сбили с толку все эти детали? В тот момент я бы сказала, что вовсе нет. Но потом я поняла, что это было не так. Я больше не вела блог, я ни с кем не спала со времени происшествия с Джо, но мне начинало недоставать этого захватывающего чувства флирта и взаимного притяжения. Задачей Гэри Лайтфута было убедить меня. И он с ней справился.

– Думаю, понадобится месяц или два, – сказал он. – Мне, возможно, придется поездить. Конечно, я обсужу это с вашей сестрой перед тем, как заняться организацией. – Он улыбнулся мне, показав все свои безупречные зубы, и я улыбнулась в ответ.

Выйдя, я постояла под каменной аркой, рассматривая скульптуры на ней: крылатая богиня победы, лошадь с колесницей, скачущие вперед. Стояла весна, клумбы были влажными, взрыхленными и пухлыми. Мимо меня автомобили двигались по Флетбуш и авеню Вандербильт, но зеленый край Проспект-парка приглушал шум и запах бензина. В тот день у меня появилось не то чтобы ощущение, что все в порядке, но надежда, что, может быть, порядок когда-нибудь вернется. Спокойная уверенность Гэри Лайтфута, вьющиеся петли его почерка по листу, длинное рычащее Арххх: впервые после смерти Джо я не чувствовала себя раздавленной его отсутствием. Идея Луны словно наполняла меня гелием, и я побежала вниз по ступенькам в метро, домой.

Но Гэри Лайтфут не нашел Луну. После четырех месяцев он объявил, что Луна Эрнандес почти наверняка мертва.

Мы с Кэролайн встретились с ним в его маленьком офисе в Бруклине. Дождь бил в единственное окно Гэри, которое тряслось и постукивало от ветра. Комната казалась меньше и обшарпаннее, чем я помнила.

– Вы почти уверены, что она мертва? – переспросила Кэролайн. Она уже заплатила ему шестнадцать тысяч долларов.

Гэри объяснил, что не нашел никаких следов платежей по кредитной карте, аренды или покупки машины. Поиск в интернете не дал ничего. Последний известный адрес Луны и ее матери ничем не помог, так же как и национальные базы данных.

– Она натурализованная гражданка, но она никогда не получала номер социального страхования, – сказал Гэри. Он не нашел свидетельства о смерти, но это мало что значило. В США умирают тысячи людей каждый год, и никто не идентифицирует их, у них нет близких, которые могли бы их опознать, их тела сжигают, пепел ссыпают в море. – И это только те, кого нашли! – воскликнул Гэри. – Представьте, сколько людей остаются там, где умерли. Эти люди просто исчезают.

Я подумала, что он сказал это слишком уж выразительно.

– Луна пропала без вести, – заключил он, резко махая согнутой в ковшик ладонью.

– Но это мы и так знали, – сказала Кэролайн. – Именно поэтому мы вас и наняли.

Внезапный проблеск солнца ворвался в залитое дождем окно, осветив бумаги и книги на столе Гэри. «Рэймонд Чандлер. "Избранное", – прочла я на одном из корешков. – "Анализ отпечатков пальцев для начинающих"», – на другом. Я почувствовала смутную ответственность за всю эту ситуацию, но это ощущение было слабым и неявным. Гэри сделал лучшее, на что был способен. Стоило только посмотреть на его костюм, белый воротничок и накрахмаленные манжеты рубашки. Послушать его медовый льющийся голос.

– Ну, – пожал плечами Гэри, – мертвая и пропавшая без вести – это примерно одно и то же. Я не волшебник, миссис Даффи.

На улице Кэролайн обернулась на меня. У нас не было зонтов, только пальто. Я дрожала. Дождь прилепил волосы Кэролайн к голове, они потемнели и стекали коричневым потоком ей на плечи и грудь. Ее глаза сверкали.

– Фиона. Что это было? – Она ткнула пальцем в направлении здания Гэри Лайтфута. – Почему ты не нашла никого получше? Это все, что тебя просили сделать. Всего-то. Я просила тебя найти кого-нибудь, кто сможет помочь. Ты все равно больше ничего не делаешь. Ты кое-как ходишь на работу, ты даже больше ничего не пишешь. У тебя полно времени. Я заплатила этому уроду так много денег. Так много! Мы с Натаном с трудом можем себе это позволить. И ради чего? – Она на секунду замолчала, но я даже не успела сформулировать свой ответ. – Ты всегда имеешь какие-то преимущества, всегда используешь меня, – продолжила Кэролайн. – Используешь всех нас, меня, Рене, клянчишь деньги, еду в шикарных ресторанах или просто какую-то помощь. И Джо. Ты и Джо использовала. Почему у тебя нет своей жизни? Почему у тебя нет никаких отношений? Почему ты всегда говоришь, что ненавидишь свою работу, но не ищешь другую? Да, конечно, Фиона, ты младшая, но тебе уже тридцать! У тебя все несерьезно! Все только игра. И зачем ты делала вид, что знаешь, что происходит с Джо? Зачем ты наврала мне в тот день перед его помолвкой? Почему сказала, что он в порядке? Что ему не нужна никакая помощь? Может быть, мы бы с Рене… Может быть, мы помогли бы ему. Может быть…

Кэролайн замолчала. Она потрясла головой и посмотрела на меня сквозь потоки дождя.

– Каро, ну прости… – сказала я. – Я думала…

– Что ты думала, Фиона? Ну что? Что этот детектив симпатичный? Что он может тебя трахнуть?

– Нет. – Я понимала, что Кэролайн расстроена; она была сердита, она не осознавала, что говорит. – Я думала, он сможет нам помочь.

– Этот несуразный придурок?

– Я думала, все может быть нормально.

– Все ненормально. И никогда не будет нормально.

Дождь проникал под мое пальто, тек по плечам и спине. Я ощущала его, как пятно, как плесень.

– Кэролайн… – начала я и остановилась.

Кэролайн в последний раз помотала головой, а потом повернулась и очень быстро пошла от меня по тротуару. Через квартал она поймала такси и нырнула в него.

Я стояла на мокром тротуаре, думая, что Кэролайн сейчас вернется. Мы приехали вместе; ее машина стояла возле моего дома, но – нет. Моя сестра уехала.

* * *

Мы не виделись и не общались с Кэролайн еще пять лет. Она не отвечала на мои звонки и письма. С Рене я тоже практически не разговаривала. Она была занята, путешествовала, всегда вне зоны действия телефона, или забывала, или ей было неинтересно, и я тоже не предпринимала специальных усилий, чтобы найти ее. Только Нони рассказывала мне о сестрах. Рене с Джонатаном побывали в Индии, Венесуэле, Заире. Работы Джонатана начали появляться в журналах по дизайну. Мадонна заказала у него кресло; Роберт Де Ниро – шестиметровый обеденный стол. Кэролайн поживает так себе; Натан очень много работает; с детьми все отлично. Нони поставляла информацию кратко и прямо, воздерживаясь от советов или оценок, докладывая лишь факты перемещения сестер и их состояния, как будто мы говорили о погоде. Я воспринимала информацию в том же ключе. Я не выдавала в ответ эмоций или вопросов, только воспринимала факты.

В этот период я считала себя внутренним бродягой. Я находилась не в каком-то конкретном месте, над которым у меня был бы внешний контроль – например, перекрасить кухню или снести стену, – но в беспокойном состоянии, которое не менялось в зависимости от того, что я делала, куда ездила. Я не жила в Квинсе, Нью-Йорк, с постоянно меняющимися полубезработными соседями. Кэролайн не жила в Коннектикуте со своей семьей и домашними животными. Рене не лечила пациентов в Чьяпас, пока квартирант поливал ее цветы и получал почту в Нью-Йорке. Все мы болтались в каком-то безвоздушном пространстве без нашего брата. Каждая смотрела на тот же самый горизонт, который не казался ни ближе, ни дальше, но лишь очерчивал бесконечное пространство нашего одиночества. Вокруг нас толпились друзья и домашние, но каждая из нас находилась в пространстве своего одиночества. Казалось, что забота, которую мы проявляли друг к другу в детстве, вдруг оказалась ненужной, порочной, испещренной дырами. Теперь мы избегали любого общения, которое напомнило бы нам о том, чем мы когда-то себя считали.

Я продолжала поиски Луны. По-своему мы все это делали. Даже Рене. Мы искали Луну, как ищут себя, тех людей, которыми мы вынуждены были стать.

Глава 14

Одним субботним утром я села на поезд в Лонг-Айленд-Сити, сделала пересадку на «Корт-Сквер», на метро доехала до Бед-Стай в Бруклине и вышла на Бедфорд-авеню в тихую суету раннего утра. Последний серьезный шторм был две недели назад, перед некоторыми дверьми и возле брошенных машин еще лежали обледеневшие кучи серого снега. Было холодно, сухой, колючий мороз обжигал губы и заставлял слезиться глаза. Шел 2008 год, два года после трагедии с Джо, и год с тех пор, как я в последний раз разговаривала с кем-то из сестер. Шла война в Ираке, кандидаты в президенты боролись на первичных выборах по штатам, но я больше не следила за новостями. Все мировые события, включая изменения климата, происходили где-то еще.

Я часто бродила по городу. По выходным или днем, уйдя пораньше с работы, часами, в любую погоду. В первое время я использовала эти прогулки в качестве хаотичного поиска Луны Эрнандес. После ссоры с Кэролайн я бросила методичный, конкретный поиск. Я использовала то, что было под рукой, что ничего не стоило и что я могла делать сама. «Ведь Луна могла приехать в Нью-Йорк, – думала я. – Многие приезжают. Почему бы и не она?»

А еще эти прогулки были частью моего нового проекта. После Джо я больше ничего не писала – ни блога, ни стихов, ни строчки, но после ссоры с Кэролайн начала снова. Она была права: я не делала ничего полезного, ни о чем всерьез не заботилась, ни партнера, ни профессии. Друзья появлялись и исчезали; мужчины тоже, с регулярностью поездов, тяжелых и шумных, оставляющих после своего ухода блаженную тишину. И вот, медленно, неуверенно, но я начала писать снова, не как поэт, не как женщина, но как своего рода хранитель. Свидетель. Единственное, о чем я могла думать, о моем брате, но наносить на бумагу слова о нем было невозможно. Слишком близко, слишком больно. И я писала о том, что вокруг. Я начала детально описывать тот последний мир, который существовал, когда Джо был еще жив. Последнюю еду, которую съела, последнюю пару туфель, последние сережки. Скоро это стало привычкой, почти обсессией – записать все эти последние события. Их оказалось так много. Как только ты начинаешь идентифицировать каждое действие и событие, каждое дерево в конкретном моменте времени, они становятся бесконечными и простираются дальше и дальше. Так произошло и с «Последними».

Сначала я записывала их не как стихи – тогда я не могла создать ничего прекрасного, – но просто как списки. Предметы, цвета, запахи, виды, разговоры, погода: отражение списков, которые я писала в детстве. Я фиксировала на бумаге все элементы старого мира, чтобы запомнить их и возвращаться к ним, когда текущий мир, – в котором не было моего брата, где все случалось заново, впервые, и во второй раз, и в тысячный, – становился для меня чересчур. Я восстанавливала старый мир в мельчайших деталях, чтобы в нем можно было спрятаться.


Последний завтрак:

Грибы и швейцарский омлет

Черный кофе

Черный хлеб, полпачки масла в фольге

Два глотка воды

«Нью-Йорк таймс», раздел «Искусство»

Стойка, третий стул справа

Форма официанта с эмблемой кафе

Старые кроссовки «Адидас», голубые полосы, дырка на пальце

Белые носки


Сначала я повесила эти строчки в «Твиттере», который был новым и быстрым и обеспечивал мне такую же анонимную публичную платформу, как и блог. Потом «Последние» стали моей первой напечатанной работой, но тогда я не думала о карьере или о признании своего творчества. Это был катарсис.

В своих прогулках я всегда искала последнее. Я носила с собой тетрадку и позволяла Джо вести меня. Когда что-нибудь – взгляд, запах, подслушанный разговор – напоминало мне Джо, я следовала за этим. Один раз я долго бежала за грузовиком с надписью «Пицца Джо», пока он не выехал на скоростное шоссе. Как-то я почти час шла за человеком в майке с надписью «ДЖОЗЕФ и потрясающие краски мечты» через всю грудь. Я прошла за ним через парк, вниз по аллее, в ресторан и из ресторана, пока наконец он скрылся в многоквартирном доме в Кэррол-Гарденс, и я потеряла его.

Я верила, что брат приведет меня к Луне или к чему-то совсем другому. Я только должна была притихнуть, внимательно слушать и стараться, и тогда я смогу увидеть его. Джо видел нашего отца – теперь я ему верила! Конечно же, он видел Эллиса Эвери. После разочарования с Мими Принс я не меньше, а больше поверила во все это. Мими врала, но вибрации любви существуют. Мой брат пытался поймать отца с помощью алкоголя и наркотиков, но во мне они вызывали лишь головокружение и тупость. Чтобы уловить знаки, мне была нужна резкая, грубая сила трезвости. Мне нужно было заметить, а не раствориться.

Во время ходьбы я отсчитывала ритм шагов по имени своего брата.

Джо, Джо, Джо, Джо. Джозеф. Джозеф. Джозеф Патрик.

Джозеф Патрик Скиннер.

Джо.

Джо.

Джо.

Джозеф.

Джо.

И сегодня, как и в остальные дни, наш последний разговор с Джо проигрывался в моей голове как череда слов и образов.

Нет, дешево, зачем, пожалуйста, осторожно, кто-то, любить.

Воскресное утро. Жаркий ветер дует в открытое окно. Номер 82 в душе. Джо в телефонной трубке.

– Фиона, ты слышала про Последнего Романтика?

– Конечно, слышала. Это новый феминизм. Я читаю его каждую неделю.

– Как ты думаешь, кто его пишет?

– Он анонимный. Кто знает? Может быть кто угодно.

– Я думаю, что знаю, кто это.

– Да?

– Я думаю, что очень хорошо ее знаю.

Тишина. Я накрутила локон на указательный палец. Виток, еще виток.

Джо сказал:

– Фиона, зачем ты это делаешь?

– Я?

– Я надеюсь, что ты осторожна.

Виток, еще виток.

– Откуда ты знаешь?

– Эти парни ведь не знают, что ты делаешь.

– Конечно, не знают. В этом весь смысл.

– Но это нечестно. Они тебе доверяют.

– Доверяют? Рискую тут я! Это я доверяю им. Я доверяла тебе. А у тебя были секреты. Травма колена, Сьерра, Эйс. Припоминаешь?

– Да брось, это совсем другое.

– Не совсем.

– Фиона, это же все дешевка, дешевые фокусы с этими парнями. Люди ошибаются. Нельзя наказывать их за это вот так.

– Я никого не наказываю. Я просто говорю правду.

– Ну, я думаю, это тебя же и обесценивает.

– Ты не понимаешь смысла проекта.

– Мне и не надо.

– А как твоя привычка к кокаину, Джо?

Пауза. Виток, еще виток.

– Я бы просто хотел, чтобы ты нашла кого-то, кого полюбишь.

– Полюблю? Что ты-то об этом знаешь?

Злость, нарастание которой я ощущала во время нашего разговора, злость на Джо, что он уехал, что врал мне, что скрывал столько всего в своей жизни, заполнила мне всю грудь и горло, так, что стало трудно дышать. Я не могла говорить, поэтому просто бросила трубку. Наш с братом последний разговор закончился тем, что я выключила телефон и швырнула его на пол.

Душ затих. Номер 82 появился в комнате с полотенцем вокруг талии, мокрыми волосами, разгоряченной кожей.

– Кто это был? – спросил он. – Все в порядке?

– Просто отлично, – ответила я. – Это родственники. Тебе когда-нибудь хочется, чтоб они все провалились?


Я шла очень быстро, лишь смутно представляя, в каком направлении двигаюсь. Я думала о последних словах, сказанных мне Джо, и о том, что не было сказано. О звуках на заднем плане. Что я слышала? Вдох-выдох женского дыхания? Скрип половицы под хрупкой босой ступней? Дверь открылась, дверь закрылась. Была ли Луна Эрнандес там, рядом с Джо?

Я шла в сторону Краун-Хейтс, хлопая себя руками по бокам, чтобы согреться. Все дальше по незнакомым улицам, мимо парков с детьми, играющими в незнакомые игры, мимо магазинов, где продавались незнакомые или очень специальные товары: игрушки для собак и переноски, собачий корм, кошачий корм, семя для птиц, сено для кроликов… Селеста?

Я замерла. «Джо?» – спросила я, сканируя поверхность витрин в поисках чего-то, чего угодно.

Джо?

Джозеф?

Джо…

Бум! Прямо в меня врезался человек. Он уронил то, что держал в руках. Он крутанулся на месте и поглядел на меня, и, несмотря на шок и боль, он буквально едва не вышиб из меня дух – наши глаза на мгновение встретились, и я увидела, что у него они черные, бездонные и за ними плещется дикая пустота.

– Черт возьми, леди! – сказал он. По сторонам его лица свисали длинные сальные волосы, под глазами были синяки. Запах немытого тела и мочи.

– Вы уронили… – начала я, но, когда я нагнулась, чтобы поднять предмет, то увидела, что это женская сумка, коричневая, большая и потрепанная.

Человек посмотрел на сумку, взглянул куда-то мне за спину и снова побежал. Раздались приближающиеся крики, и я наконец поняла, что происходит. Человек завернул за угол и скрылся. С другой стороны подбежали еще двое – мужчина и женщина, оба шли быстро, но было видно, что они не в том возрасте и не в том состоянии, чтобы бегать. Я держала сумку двумя руками и смотрела вверх, в небо, где не было никаких признаков Джо, только редкие облака, солнце и резкая, голубая синь.

– Вы… Она у вас! – воскликнула женщина еще за полквартала. – Моя сумка у вас!

Я подняла сумку повыше, крикнув в ответ:

– Вот она!

Женщина улыбнулась мужчине, обоим было за семьдесят, может быть, даже восемьдесят лет. Они были старыми в общем смысле, потому что мне в те годы было трудно определить их примерный возраст. Седые волосы, бесформенные тела, неуверенная походка.

– Спасибо! – выдохнула женщина, дойдя до меня. – Прямо не знаю, как благодарить вас, что вы остановили его.

Я отдала ей сумку.

– Он просто врезался в меня на бегу. Я вообще-то ничего не сделала.

– Нет, конечно, сделали, – возразила она. – Вы здесь оказались. Вы стояли в нужном месте. Спасибо!

– Все в порядке, миссис Диаз? – спросил у женщины мужчина.

Она быстро прикрыла глаза и выдохнула:

– Да.

Он хлопнул в ладоши, коротко кивнул мне и ушел в ту сторону, откуда появился.

Женщина наклонилась над сумкой и быстро рылась в ней, всматриваясь, перебирая ее содержимое. Наконец она удовлетворенно вздохнула.

– Дорогая, позвольте мне теперь дать вам что-нибудь? – сказала она. При дыхании у нее изо рта выходили облачка пара. Она вынула из сумки длинный бумажник в потертой бронзовой защелкой.

– Ничего, – ответила я. – Правда, ничего не надо.

– Но мне хочется. Этот молодой человек явно был под кайфом. Вы видели его глаза? Какая жалость. Как ужасно он тратит жизнь…

– Мне ничего не нужно. Правда. – Я подняла руки. – Но все равно спасибо. Я рада, что сумка снова у вас.

Я отвернулась от женщины и быстро пошла, чтобы больше не слышать ее благодарностей. Мой левый бок, куда врезался тот человек, саднил, а правое бедро, которым я, отлетев, ударилась о почтовый ящик, теперь болело. Я заставила себя держать ровный шаг. На стылом тротуаре больше никого не было. Единственными звуками вокруг меня теперь были глухое шарканье моих старых ботинок по асфальту и шорох проезжающих машин. Пройдя два квартала, я позволила себе остановиться и оглянулась, но женщина уже ушла. «Наверное, уже идет домой, – подумала я. – Взволнованная, но в порядке». Будет теперь рассказывать об этом мужу, друзьям и соседям, история-предупреждение, что надо остерегаться молодых парней с запавшими глазами и быстрыми ногами, и надеяться на рассеянных девушек, которые не смотрят по сторонам, а пялятся в небо и на крыши в поисках знаков от умерших братьев из пропавших миров.

Я продолжила путь. Я вспомнила, что где-то тут в Бруклине был магазин инструментов. Где же? Магазин, где Джо купил мне прекрасный молоток с крепкой красной ручкой, тяжелый, мощный. «Тебе понадобятся основные инструменты, – сказал он. – Ничего навороченного. Молоток, отвертка. Хорошо бы и дрель, но с этим можно подождать». Молоток. Последний подарок от брата. Где же этот магазин?

Последний разговор. Пожалуйста, обесценивать, любить, кто-то.

Джо.

Джо.

Джо.

Джо.

Джозеф.

Джо.

Еще четыре или пять кварталов, но магазина нигде не было, и все казалось совсем незнакомым. Я периодически останавливалась, потому что бедро начало болеть. Сделав несколько поворотов, я, кажется, забрела в какой-то другой район. Тут сильнее пахло едой, раздавалась ритмичная музыка с басами. Я немного похромала, прикидывая, насколько мне больно. Ой-ой. Оглядевшись, я поняла, что стою у входа в кафе. Секунду я размышляла, не зайти ли туда: стены внутри были выкрашены в желтый цвет, а за стойкой стояла черная женщина с множеством длинных блестящих косичек. Может, она подскажет мне, где магазин инструментов, решила я. В стеклянной витрине кафе лежала выпечка, завитки кренделей, толстые бейгели, бутылочки сока солнечного цвета, и все это казалось таким далеким от мрачных тротуаров, кусачего холода, моих ног, которые промокли в старых ботинках и уже начали болеть от ходьбы. Моего ноющего бедра. Я чувствовала, как там наливается синяк.

Я коснулась рукой ручки двери и замерла, потому что увидела внутри Уилла. Номер 23. Которого я встретила на помолвке у Джо. Тот вечер стал последним для такого количества вещей, что я даже не могла их все перечислить. Передо мной снова все всплыло: Кайл, Сандрин, Эйс, стихи, рыжеватая блондинка, окно и его невероятный зеленый свет среди серого, холодного города.

Уилл сидел один за маленьким круглым столиком. Я смотрела на рыжеватый завиток волос на его бледной шее, на пожелтевшую газету, которую он читал. На столике стояла белая чашка с блюдцем. Веснушки. Мощные, квадратные плечи. Книга Джозефа Хеллера «Уловка-22».

Уилл смотрел вниз и не видел меня, и тут женщина с коляской толкнула меня сзади с недовольным ворчанием. Я извинилась. Повернувшись, я отошла подальше на тротуар, где встала, греясь в свете зимнего солнца и глядя на Уилла за стеклом кафе, как он отхлебывает кофе, переворачивает страницы.

Я не знала, что делать. Паника поднялась с тротуара, сквозь мои старые сбитые башмаки, паника, что я только воображаю себе это все. Действительно ли я сошла с ума после многомесячных блужданий? Может, я ударилась головой, этот человек толкнул меня сильнее, чем мне показалось? Я никогда не ходила в группы поддержки в горе, хотя Нони и говорила, что мне нужно это сделать. Все это время я держалась подальше от Рене и Кэролайн. Но сейчас мне отчаянно хотелось поговорить со своими сестрами, потому что они сказали бы мне правду. «Я сошла с ума? – хотелось спросить мне у них. – Я когда-нибудь смогу стать такой, как раньше?»

Я снова взглянула за стекло. Уилл. Да, это был он. Я не могла оставить его там, и я не могла зайти, и так я ждала и смотрела, желая, чтобы он взглянул на меня, чтобы вспомнил мои темные кудри и недочитанное стихотворение. И наконец, после того, как, кажется, прошла целая жизнь, Уилл поднял голову от книги и увидел меня.

Глава 15

Кэролайн слонялась по дому. Было три часа ночи. По телевизору в новостях говорили о мировом финансовом коллапсе и о том, что рынок недвижимости рухнул к чертям. В одной руке Кэролайн держала яблоко, в другой – пульт от телевизора. И тут на террасу вышел Натан.

– Каро, – произнес он, – ты не спишь.

– Да, – ответила она, откусив яблоко.

– Сделать тебе что-нибудь? – спросил Натан. – Там есть курица. Бетти приготовила детям.

Бетти была безработной школьной медсестрой, которую Натан нанял для помощи с «организацией дома», когда стало ясно, что Кэролайн в ближайшее время ничего организовывать не будет. Насколько Кэролайн знала, Бетти взяла на себя роль домохозяйки, няни, повара, гувернера, водителя и всего остального, что хотел он нее Натан. О чем еще Натан ее просил? Кэролайн не имела понятия, но обнаружила, что ей во всех отношениях все равно.

В тот же год, когда мы с Уиллом полюбили друг друга, у Кэролайн наступил период отчаяния. Как будто горе после гибели Джо, которое она не хотела признавать, дождалось второй, менее явной, смерти Луны Эрнандес и обрушилось со всей мощью. И это был действительно крах. Все остатки решимости и усилий покинули тело Кэролайн, как содержимое вылитой в траву бутылки. Целых девять месяцев, во время которых случились финансовый кризис 2008 года, закрытие «Лемон Бразерс»[9], все банкротства, разорения и демонстрации, Кэролайн пролежала в постели в бездействии. Она спала и плакала. Ела то, что кто-то ей приносил, или то, что могла найти в кухне – яблоко, кусок хлеба, – то, что не нужно было готовить или разогревать. Ночами она бродила по дому, читала страницу-другую в случайной книжке, минут пять-десять смотрела телевизор, проверяла домашние задания, оставленные на кухонном столе. А потом, когда начинало вставать солнце и свет в доме из темного становился серым, она возвращалась в свою спальню (теперь это стала ее спальня, Натан перебрался спать в гостевую комнату внизу), натягивала одеяло на голову и погружалась в беспокойный сон.

Натан все еще читал лекции с полной нагрузкой в Хэмден-колледже, все еще публиковал свои наблюдения и выводы о жизни обожаемых им панамских золотых лягушек, которые, несмотря на свой малый размер, продолжали оставаться неиссякаемым источником данных и открытий, и, если Кэролайн была бы честна, отвратительного пищащего кваканья. Сегодня Натан был в своей голубой пижаме с монограммой, которую Кэролайн подарила ему на Рождество два года назад. Она тогда заказала такие для всей семьи, хотя, как она только что поняла, не видела своей с буквой «К» уже несколько месяцев.

Что же случилось с ее «К» пижамой?

– Кэролайн, – сказал Натан, – я о тебе беспокоюсь.

Кэролайн признала, что это было справедливо. С тех пор, как она вернулась со встречи с частным детективом, Натан оставался в уголках ее бокового поля зрения, словно видение на горизонте, которое не приближалось. «Мне очень жаль, – кричал он откуда-то издали. – Мне так жаль». И она знала, что он имеет в виду: что держал Кэролайн вдали от ее семьи все эти годы их постоянных переездов и что она потеряла брата задолго до того, как тот упал на кухонный пол. Но Кэролайн не винила Натана, по крайней мере за это; она винила только себя за то, что дала этому произойти.

– Ты знаешь, как мне жаль, что все так вышло, – сказал теперь Натан. – Но, пожалуйста, возвращайся к нам. Детям тебя не хватает. И мне тебя не хватает. – Он обхватил ее руками.

Инстинктивно она было отпрянула, но остановилась. Она почувствовала его руки у себя на спине, ощутила, как он привлекает ее к себе, и расслабилась. Она положила голову ему на грудь и вспомнила это чувство близости с кем-то. Он поцеловал ее в шею и замер так, дыша теплом в ее кожу.

И Кэролайн немедленно захотелось, чтобы Натан ее трахнул. Она ничего так не хотела. Его запах, запах сна и пота, и немного мускусного дезодоранта, и мягкость пижамы, дурацкой, сентиментальной байковой пижамы. Она медленно провела пальцем по контуру буквы «Н», вышитой белым шелком на груди, а потом начала расстегивать ее, стаскивать с него рубашку, штаны. Его руки оказались под ее майкой, и он опрокинул ее на диван, где дети обычно играли и смотрели телевизор. И где теперь были раскиданы по обивке кусочки лего.

– Ой, – пискнула Кэролайн, протягивая руку за спину, чтобы скинуть все игрушки на пол и стянуть с себя тренировочные штаны.

Натан подождал, а потом оказался на ней, и она выгнула спину, обхватила ногами его талию, и он вошел в нее. Ее яблоко, единожды откушенное, лежало на подлокотнике и упало на пол, когда Натан переменил позу.

Все завершилось очень быстро, они оба кончили со скоростью и силой, изумившей ее. Потом Кэролайн лежала поперек дивана, изумленная больше, чем удовлетворенная, а Натан гладил ее по животу, по груди, по щекам.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Кэролайн кивнула:

– Я знаю.

После этой ночи на диване Натан начал пытаться вернуть Кэролайн в жизнь. Секс. Они занимались им, как будто снова были новобрачными, в те короткие, жаркие месяцы после свадьбы, до первого переезда, когда сама мысль, что они могут заниматься этим без всяких секретов, вранья и стыда, действовала, как сильнейший афродизиак. Натан изменил свое расписание и стал возвращаться домой в два часа дня по понедельникам, средам и пятницам.

И вот, по понедельникам, средам и пятницам Кэролайн ждала его. Она надевала шелковые пеньюары или комплекты из трусов и лифчика, розовые и ярко-красные. Иногда она встречала его у двери безо всего, только в туфлях на каблуках или коротком передничке с оборками. У них начался роман, похожий на медовый месяц по интенсивности секса, но этот секс был медленнее, осмысленнее, лучше. Они подходили друг к другу без стеснения и неловкости, с полным пониманием, чего они хотят и что могут сделать. Натан обращался с Кэролайн с такой точностью, что она забывала обо всем. Оставалось лишь обостренное восприятие того, как он касался ее и двигался в ней.

Вскоре Кэролайн вышла из спальни и начала возить детей туда и сюда, на футбол, к врачу, в гости к друзьям. Она начала готовить обеды и загружать белье в стиральную машинку. Она постриглась остроугольным каре и покрасила волосы в медовый цвет, светлее ее собственного. Она уволила Бетти.

Близнецы, которым было одиннадцать, казалось, довольны вновь обретенным присутствием Кэролайн, тем, что все стало возвращаться к нормальной жизни. Только Луис, которому было пятнадцать и который был уже выше Натана, смотрел на Кэролайн искоса и говорил с ней как с младенцем. Или, еще хуже, с непослушным домашним питомцем. Луис, подозревала Кэролайн, понял ее секрет. Что даже если она вернулась к своим бытовым обязанностям, даже если готовила, шутила и чистила зубы, ее внутренняя сущность оставалась наверху, в кровати, под пуховым одеялом, завернутая в темноту.

Время от времени Кэролайн думала, что делаем мы, ее сестры. Все ли с нами в порядке. Сердится ли все еще Рене, занимаюсь ли я поисками Луны под руководством какого-нибудь шамана или черноволосой ведьмы. Иногда Кэролайн снилась Луна, как будто она сама, Кэролайн, вошла в поляроидное фото и стоит рядом с Джо в баре, и смотрит на него, но не может коснуться. Кэролайн рассматривала лицо Джо, а потом поворачивалась к Луне и рассматривала ее, будто картину. Искала в ней смысл. Джо с Луной во время этого изучения сидели тихо и молча, а потом, словно подстегнутые электрическим импульсом, начинали двигаться и говорить. Кэролайн отступала на шаг и наблюдала их вместе. Она узнавала манеру, с которой они смотрели друг на друга, касались друг друга, сплетали пальцы, не отводили взгляда, потому что сама делала точно так же. Кэролайн было ясно, что Джо с Луной любят друг друга, и во сне это понимание вызывало в ней и порыв счастья, и невыразимое сожаление.

Как-то утром, когда Натан ушел на работу, а дети в школу, Кэролайн сидела одна в пустом доме и думала, что же говорит о ней то, что она скорбит по брату, трахаясь до бесчувствия с мужем. «Чего ты хочешь? – всегда спрашивал Натан перед тем, как начать. – Кэролайн, что ты хочешь, чтобы я сделал?» И Кэролайн всегда давала детальный ответ. Воображение у Натана было так себе. Но они с Натаном не становились ближе. Натан трудился над ней, у нее каждую ночь был оргазм, но за ним не следовало ощущения общей близости. Напротив, можно сказать, секс заталкивал Кэролайн еще глубже внутрь себя. Во время занятий любовью она быстро уплывала куда-то в темноту и невежество. После же немедленно засыпала, утомленная, и Натан тоже. По утрам, когда он улыбался, целовал ее и гладил по щеке или по волосам, она ощущала себя куклой, пустоголовым телом, механически кивающим другой такой же пустой голове.

В тот же день Кэролайн сидела за длинным обеденным столом, за которым они устраивали праздничные и семейные обеды и вечеринки, и рассматривала свои руки. «Кэролайн, чего ты хочешь?» Выпуклые вены, кожа, испещренная веснушками и пигментными пятнами, обручальное кольцо, поцарапанное и тусклое, врезающееся в розовый, опухший палец. Ногти были грубыми и обкусанными, хотя она не помнила, чтобы грызла их. «Загадочные разрушения моего собственного тела», – подумала Кэролайн. Как в тех кошмарах, которые мучили ее в детстве, и она была бессильна остановить это. Теперь же тело снова казалось пожираемым собственными желаниями и нуждами, совершенно отдельными от того, чего хотела она сама, Кэролайн Скиннер-Даффи. Она хотела смеяться. Хотела, чтобы вещи снова имели смысл. Хотела вернуть своего брата.

* * *

Назначение Натана деканом биологического факультета Хэмден-колледжа не стало ни для кого сюрпризом. Но тем не менее, когда он сказал об этом Кэролайн, она ахнула и у нее на глазах выступили слезы. Это казалось адекватной реакцией.

Натан хотел устроить праздник, позвать членов факультета, начальство, нескольких лучших студентов.

– Ты же знаешь, как я все это ненавижу, – объяснял он Кэролайн. – Но мне кажется, это важно. Новое время на факультете. Вот это все.

– Конечно, – ответила Кэролайн. – Сделаем стейки или рыбу?

Кэролайн к тому времени уже больше года, как стало «лучше» (по словам Натана).

Мы не разговаривали с ней с того дождливого дня в Бруклине четыре года назад. Рене время от времени присылала нам общие имейлы с темой «Новости из Йобурга» или «Заметки из клиники в Порт-о-Пренсе». Рене говорила, что звонить было сложно, дорого и ненадежно. Кэролайн даже не подумала приглашать кого-то из нас на праздник Натана, и я понимала, почему: слишком много времени прошло, это казалось слишком рискованно, словно могла начаться какая-то непредсказуемая химическая реакция. Без Джо наши атомы не знали, что делать и как себя вести. Мы стали свободными радикалами, вращающимися по собственным малым орбитам, опасными, ядовитыми, причиняющими невидимый, но глубокий вред всему, чего мы касались.

Уилл. Я благодарила за него всех богов. После трех месяцев встреч мы стали жить вместе. Он выносил мои бесцельные гуляния, мои обсессивные списки. Иногда он гулял со мной, прокладывая путь в Клойстер или к пруду Вест-Сайда. Я показала ему «Последних», которые теперь иногда даже напоминали стихи, он прочел, улыбнулся и сказал: «Фиона, это здорово, они прекрасны». Я все еще работала в «Почувствуй климат!», где стабильно росла в статусе и должностях. После того взрыва Кэролайн я долго думала о своей работе. Зачем я тут? Чем я занимаюсь? Я перестала опаздывать. Брала только положенные выходные. Невероятно, но я стала экспертом по медленно надвигающемуся кошмару глобального потепления.

– Мы наблюдаем, как оно наступает, день за днем, – говорила я на лекциях, которые проводила на занятиях и на собраниях. – Мы все видим его признаки. Вы спросите, что же делать? Эта задача настолько ошеломительна в размерах и масштабах, что никто не может позволить себе признать ее существование. По всему миру слышна лишь потрясенная тишина. Нервный, трусливый шепот. Но мы должны признать это. У нас нет другого выбора, кроме как встретить ее лицом к лицу.

* * *

Накануне праздника Натана близнецы проснулись больными. Им не было очень плохо – их не рвало, температура была лишь немного повышенной, – но они были слабыми, вялыми и капризными, с резким, сухим кашлем и слезящимися глазами. У Кэролайн не было выбора, и она не пустила их в школу.

День совсем не подходил для детских болезней. Кэролайн нужно было разбираться с подготовкой к празднику, и к тому же именно сегодня к ней собралась по дороге в аэропорт заехать Нони со своей подругой Данетт. Нони отправлялась в Европу.

– Соку! – завопила Беатрис из спальни.

Кэролайн была в кухне, внизу.

– А мне воды! – присоединилась к ней Лили.

Они спали в одной комнате, большой спальне с окнами на запад, где когда-то давно рыжая кошка родила котят.

– А волшебное слово? – крикнула им Кэролайн, и сверху раздался хор «пожалу-у-уйста».

Кэролайн прилежно отнесла им питье. Беатрис, выпив все до капли, вернула стакан Кэролайн и сказала, хлюпая носом: «Спасибо, мамочка». Кэролайн глянула на ее покрасневшее личико, и на секунду ее охватил прилив такой чистой любви, что у нее потемнело в глазах, и она едва не уронила стакан.

– На здоровье, – ответила Кэролайн, поправила на ней одеяло и поцеловала в лоб, кожа которого была горячей и влажноватой.

Затем Кэролайн подошла к кровати Лили, наклонилась поцеловать и ее и прижала ладонь к ее припухшему личику. Лили приоткрыла глаза и вздохнула. Лили была на шесть минут младше сестры и всегда носила этот отрезок времени на себе как печать. Она всегда следовала за Беатрис, которая командовала ею, хотя и мягко, и Кэролайн задумывалась, что же будет, когда девочки вырастут и у каждой будет отдельная комната, отдельная жизнь. Может быть, они навсегда останутся близки. Она надеялась на это, но никаких гарантий не было. Когда-то ей казалось, что ее связь с сестрами никогда не ослабнет, но вот, посмотрите, что случилось…

Стукнула дверь машины, и Кэролайн расслышала голос Нони, благодарящей водителя.

– Большое спасибо. Удачи вам с операцией, Оскар. Всего хорошего.

Кэролайн убрала руку с лица Лили. Обе девочки закрыли глаза, и ее мозг переключился с одной задачи – заботиться о детях, приносить им попить, любить – к другой: наша мать.

Кэролайн поспешила вниз. Они уже стояли на крыльце, махая руками из-за стеклянной двери: Нони и ее подруга Данетт, женщина, которую Нони год назад встретила в группе поддержки. Семь лет назад Данетт потеряла единственную дочь-подростка. Автокатастрофа. Девочка каким-то образом упала в озеро, машина утонула и оставалась под водой три месяца и четыре дня, пока полиция не нашла ее.

– Можешь себе такое представить? – спросила Нони у Кэролайн по телефону, когда рассказывала ей об этом. – Все это время ничего не знать?

– Нет, – ответила Кэролайн, – не могу.

Муж Данетт был пилотом, и, соответственно, Данетт могла бесплатно путешествовать куда угодно.

– Какие приключения! – говорила Нони. – Какая свобода!

В прошлом месяце Данетт пригласила Нони поехать с ней в тур по всем большим городам Европы: Лондон, Париж, Рим, Вена, Мадрид.

– Я никогда не бывала в Европе, – приглушенным тоном призналась Нони Кэролайн, хотя Кэролайн и так это знала. Кэролайн и сама там никогда не была.

– Нони, ты должна ехать, – ответила она, чувствуя приступ зависти. – Ты не можешь не поехать. Это Европа.

И Нони согласилась.

– Привет, Кэролайн! – воскликнула Нони, обнимая ее на пороге.

У Кэролайн перехватило дыхание – когда это ее мать стала любить обниматься?

– Кэролайн, так чудесно наконец встретиться с тобой, – сказала Данетт и тоже, шагнув вперед, жарко обняла Кэролайн, прижав ее руки к бокам, так что Кэролайн могла только изобразить ответное объятие, слабо похлопав руками по туловищу Данетт. Та отступила на шаг, не снимая рук с плеч Кэролайн. – Ты так похожа на маму, – сказала она, переводя взгляд с Нони на Кэролайн. – Ну просто вылитая. Огромное спасибо, что пригласила меня в свой очаровательный дом.

Активность Данетт немедленно вызвала в Кэролайн паралич. Она ожидала увидеть кого-то более печального, пожилого, побитого жизнью. Ведь Нони и ее новую подругу объединяло горе, они были членами самого ужасного в мире клуба. Но Данетт выглядела как минимум на десять лет моложе, чем Нони. Она была негритянкой, ее волосы окружали лицо упругим шаром, охваченным пестрой головной лентой. В ней все было очень контрастным – темная кожа, белые зубы, длинная юбка, топ без рукавов, потрепанный розовый чемодан, стоящий рядом с очень дорогой черной кожаной сумкой. И Нони, вместо того чтобы поблекнуть на фоне Данетт, тоже казалась более живой, как будто удачным образом отражала ее блеск. На Нони была дорожная одежда, трикотажная и в земляных тонах, но волосы были длиннее, а лицо накрашено, и тон помады очень ей шел.

– Привет, Нони, – поприветствовала Кэролайн. – Ты отлично выглядишь.

Нони улыбнулась, но ничего не сказала в ответ. Она прошла мимо Кэролайн в дом.

– Простите, что у меня тут бардак, – извинилась Кэролайн. – Мы готовимся к завтрашнему празднику в честь Натана. – В гостиной, загромождая проход, стопками лежали складные стулья; их привезли с утра, и Кэролайн не успела вытащить и расставить их на лужайке.

Нони посмотрела на нее озадаченно, и Кэролайн добавила:

– Ну, его повышение? Я говорила тебе на той неделе. У нас праздник в честь этого.

– Поздравляю! – воскликнула Нони. – Я так рада за Натана. И как это мило с его стороны устроить вечеринку.

Кэролайн ощутила, что у нее учащается пульс.

– Мы оба очень много старались ради этого, – сказав это, она извинилась и вышла из комнаты.

Кухня была вся полна запахом готовящегося пирога. Кэролайн стала вытаскивать его из духовки, и ее палец сорвался с прихватки и коснулся раскаленного противня. Она вскрикнула и с лязгом опустила противень на поверхность плиты.

– Все в порядке? – крикнула ей мать из гостиной. Кэролайн услышала, как Данетт что-то говорит ей. – Тебе помочь? – добавила Нони.

– Все нормально! – крикнула в ответ Кэролайн. Она засунула палец в рот, место ожога болело и ныло, и она совершенно по-детски расплакалась. Ну почему матери надо было приехать именно сегодня? Надо было сказать ей, чтобы она обедала в аэропорту. Или заказала бы еду с собой.

В двери появилась Данетт.

– Кэролайн, что с тобой?

– Все нормально, – сказала Кэролайн. – Я слегка обожглась.

– Бедняжка. Какой ужас, – сказала Данетт и потянулась посмотреть палец. Она ничего не сказала про слезы, но внезапно схватила Кэролайн в другое парализующее объятие, еще сильнее и дольше, чем то, у двери.

Объятие все продолжалось, Кэролайн вдыхала запах Данетт (гардения? Или это лилия?), ощущала ее мягкое, влажное тепло и вдруг поняла, что все это странным образом утешало и было приятно. То, что незнакомая ей подруга матери чуть не придушила ее, было наиболее утешительным из того, что с ней произошло за долгие годы.

Данетт наконец выпустила ее, и Кэролайн отступила на шаг.

– Я сейчас, только разберусь с пирогом, – сказала она, смахивая слезы.

– Нет, давай я, – ответила Данетт, подхватила противень и понесла в столовую.

* * *

Они обедали. Данетт и Нони рассказывали Кэролайн о своих планах, об отелях, где будут останавливаться, о том, что собираются посмотреть. Убрав остатки пирога, Кэролайн проверила, как там девочки (они еще спали), и сварила кофе. Оставалось еще полчаса, полчаса до того, как надо было забрать скатерти. Она вернулась в столовую с кофейником и чашками на подносе.

– Лори любила, просто обожала торт «Линцер», – говорила Данетт. – Должна сказать, Антония, я именно из-за этого включила Вену в наш список. Ну, в смысле, это прекрасный город, тебе понравится, но мы будем есть там торт «Линцер» в огромных количествах.

– Джо больше любил кекс с корицей, – ответила Нони. – Ему не очень нравилось сладкое, но, господи, он мог есть этот кекс на завтрак, обед и ужин. Когда я испекла его в первый раз, он съел чуть ли не половину в один присест.

Они обе, Нони и Данетт, улыбались и говорили о своих мертвых детях с такой легкостью, что Кэролайн почувствовала неловкость. Это было, как говорить о Боге, как говорить о любви: об этом говорят с определенным почтением, приглушенным тоном или преклонив колени. Кэролайн было плевать на оживленность матери, и к тому же Нони ошибалась.

– Это я испекла в первый раз тот кекс, – сказала она. – Помнишь? Было Рождество, и я хотела попробовать что-то новое?

Нони покачала головой:

– Это был тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год, Пасха. Джо было десять лет. Тебе тогда было одиннадцать – я не помню, чтобы ты в этом возрасте умела печь.

– Умела. Я всегда пекла – всегда делала кексы, – возразила Кэролайн, чувствуя себя правой и раздражаясь. – Я начала делать это во… Мне было лет семь или восемь.

Кэролайн начала печь во время Паузы, следуя рецептам, которые печатали на пачках дрожжей и пакетах муки. Рене готовила всем еду, но говорила, что с десертами слишком много возни. Кэролайн вспомнила все свои подгоревшие печенья и непропеченные кексы, обожженные пальцы, попытки повернуть тугую ручку плиты.

– Тебя, Нони, не было с нами, когда я начала это делать. Ты и не можешь помнить.

Нони, прищурив глаза, оглядела Кэролайн, словно она была кем-то незнакомым, кого она пыталась опознать.

– Нет, Кэролайн, – сказала она твердо. – Я думаю, ты что-то путаешь. Это была Пасха. И я испекла кекс.

Настала тишина, в которой раздался бодрый голос Данетт:

– Ну, кто бы его ни испек, я уверена, что это было чудо что за кекс. Мне нужен его рецепт. Лори самой никогда особо не нравилось печь, хотя она очень любила результаты. Эта девочка была сластеной, прямо как мама.

Данетт размешала сахар в кофе и, приподняв брови, взглянула на Нони. И Нони кивнула, коротко дернула подбородком, и они обменялись понимающим взглядом.

– Мне нужно в туалет, – сказала Нони и вышла из комнаты.

– Это я его испекла, – вяло сказала Кэролайн Данетт. – Я.

– Это не важно. Вы обе его сделали, – ответила Данетт. – Правда, вы все его сделали. Вы все сделали кекс для Джо.

Тон Данетт был утешающим, и Кэролайн подумала, не обнимет ли она ее снова. Она и хотела, и боялась этого. Но нет, Данетт осталась сидеть, глядя на Кэролайн через стол с усыпанной крошками скатертью с выражением открытой жалости.

– Твоя мама говорила, что ты перенесла это тяжелее всех. Смерть Джо.

Кэролайн резко вдохнула.

– Я? Да Фиона до сих пор разодрана на куски.

– Знаешь, у меня нет других детей, – сказала Данетт. – Только Лори. И как нам с ее отцом ни было тяжело – мы потеряли единственную дочь, потеряли все, – я думаю, некоторым образом нам было проще. Все легло на нас с мужем. Нам не надо было больше ни о ком волноваться. А твоей маме надо продолжать жить без Джо и видеть, как ты и твои сестры живете без Джо.

Кэролайн никогда не смотрела на случившееся с такой точки зрения. Она всегда считала, что мы были для Нони большим утешением; Нони потеряла сына, но у нее остались три дочери. И Кэролайн заботилась о Нони. После трагедии с Джо Кэролайн присоединила ее к Луису, Беатрис и Лили, запихав всех четверых в мешок, который несла, закинув себе на плечи. Мешок был нелегок, но ей некуда было положить его, чтобы он находился в безопасности.

– Кэролайн. Послушай меня. Ты должна решить, что любишь ты, – сказала Данетт. – Джо же был не единственным. Ты должна понять это и жить дальше. Начни с малого. Делай что-то малое и продолжай в том же духе.

Нони вернулась в комнату, тихо шлепая туфлями на мягкой подошве.

– Данетт рассказывает о нашем отеле в Париже? – спросила она, встав в дверях. – Там будет вид на остров, тот, маленький. Кэролайн, в следующий раз мы должны поехать с тобой. В следующий раз я возьму в Европу тебя.

Кэролайн перевела взгляд с Нони на Данетт и резко поднялась из-за стола. Как будто темный, дальний секрет, секрет ее жизни, внезапно оказался открытым всем, занавес поднялся, и Кэролайн осталась стоять, голая и дрожащая. Она понимала, что тут происходило, и это добило ее. Может быть, ужасные страдания Данетт (каждый раз, когда Кэролайн только начинала думать о девочке в машине, ее передергивало, она мотала головой и начинала что-то петь, чтобы отвлечься) сделали ее мудрой, и она теперь делилась этой мудростью с Кэролайн, делая ей самый ценный в ее жизни подарок. Но даже если это было и так, Кэролайн не хватало силы принять его. Убрать слова Данетт в подходящий пустой ящик своего мозга для дальнейшего пользования. Малые вещи? Что это вообще значит? Все было большим. Все было просто огромным.

Кэролайн вышла из столовой и замерла, оглушенная, посередине кухни. Грязная посуда переполняла раковину; на столе звонил ее телефон; кто-то стучал в парадную дверь. Она прислушалась к девочкам, пытаясь в этом шуме расслышать их тихие голоса, но нет, они молчали. С девочками все в порядке. Девочки спят. Значит, она может уйти, и она вышла через заднюю дверь во двор. Восемь круглых черных железных столов стояли на лужайке, без стульев и скатертей, напоминая что-то уродливо индустриальное. Длинный, узкий складной стол был прислонен к западной цветочной клумбе – на нем потом будут расставлены блюда из запеченного лосося, шведского картофельного салата, спаржи на гриле, салата из рукколы с бальзамиком, сырная тарелка, лимонный торт «Майер», который Кэролайн чуть не испекла сама, но в последний момент все же решила заказать готовый.

Нони с Данетт оставались в доме. Кэролайн слышала тихое позвякивание приборов и посуды, собираемых в стопки, еле различимый звук открываемого холодильника. «Они убирают со стола, – поняла Кэролайн. – Хорошо».

Она заметила на клумбах компостные кучи, которые вчера разложил там садовник, со словами, что с утра все закончит, и где же он? Весь двор, поняла Кэролайн, был в жутком беспорядке. Садовник опоздал, кейтеринг ждал, что она подтвердит конечное количество, цветы, скорее всего, вянут где-то в багажнике фургона флориста.

Но ей было плевать. Это праздник Натана. Это неважно.

Начни с малого.

На траве валялась пластиковая бутылка из-под колы. Она подняла ее. Из открытого горлышка раздавалось приглушенное жужжание: внутри по стенам бутылки билась разъяренная пчела. Изнутри пластиковые стенки были покрыты липкими остатками колы, и пчела двигалась активно, но замедленно, как будто занималась этим уже долго, так долго, что почти сдалась и приготовилась к смерти, но инстинкт все еще заставлял ее предпринимать попытки к спасению.

Осторожно держа, Кэролайн отнесла бутылку на край лужайки, подальше от дома. Там они еще не успели навести порядок, и этот край оставался заросшим и диким, хотя они с Натаном каждой весной говорили, что надо бы с ним разобраться. Кэролайн даже нравилась эта дикость, заросли травы и ряд высоких елей, затеняющих лужайку, но отделяющих их от противных соседей, сын которых играл на трубе, а мать была против прививок. В траве росли одуванчики, которые выжили и плевали на антиодуванчиковую кампанию, которую Натан проводил каждую весну на верхней лужайке, выкапывая их под корень.

И тут, над наглыми одуванчиками, Кэролайн перевернула бутылку и осторожно постучала по ней, раз, другой. Пчела прекратила жужжать и поползла к горлышку, на секунду замерла на краю, словно вознося краткую, но истовую молитву благодарности за спасение, а затем взмыла в воздух и улетела от Кэролайн и места своего заточения. Кэролайн следила, как она полетела в сторону дома и башенки. Как она любила эту башенку! С самого первого взгляда на этот дом ничего больше не имело значения. Романтика изящного шпиля, таинственность изогнутого окна. Рапунцель, Рапунцель, спусти свои волосы. Взрослая женщина, мечтающая о сказке.

Кэролайн фыркнула. Она вернулась к дому и швырнула бутылку в мусорный ящик у задней двери. На секунду она прислушалась, как шпион, к тихому бормотанию голосов, доносящемуся изнутри: Нони и Данетт рассматривали карту или обсуждали достопримечательности Вены. Она должна вернуться к ним; должна убедить их, что с ней все хорошо, это просто неудачный день, она просто ошеломлена свалившимися делами, заболевшими девочками и праздником.

Может быть, это действительно Нони испекла тот кекс для Джо. Кэролайн редко думала о том, что Нони делала для них, в основном о том, чего она не делала.

И тут Кэролайн вспомнила: как-то на Пасху тетя Клаудия прислала Нони старинный фамильный рецепт Скиннеров. Он был немецкий или австрийский, этот кекс, на который пошел фунт масла, куча корицы, миндаль, изюм, сахарная пудра для посыпки. Нони нарезала всем аккуратные ломтики. Все медленно, благоговейно ели. Кекс был прекрасен. Когда все закончили, Джо на секунду замер, возбужденно стуча пальцем по столу, а потом подтянул к себе блюдо с кексом. Он схватил вилку и отломил огромный кусок, открыл рот так широко, как только мог, и запихал его туда. «Обожаю», – сказал он с набитым ртом, и это прозвучало как: «Ововаю». Он лопал кекс так быстро, как только мог, и Нони рассмеялась. Пудра покрывала все лицо и руки Джо, была даже в волосах. Нони смеялась и смеялась, и мы все засмеялись тоже и смеялись до тех пор, пока нам не пришлось плакать, потому что Джо сожрал весь наш прекрасный кекс.

Вспомнив все это, Кэролайн снова рассмеялась: Нони в конце концов оказалась права. Она нагнулась, истерично смеясь. Она едва могла дышать. У нее на глазах выступили слезы. И внезапно Кэролайн страшно захотелось увидеть сестер. Это желание ударило ее прямо в грудь, так сильно, что она покачнулась. Она больше не помнила подробностей ссоры со мной, или почему Рене так яростно противилась поискам Луны.

Начни с малого.

Кэролайн побрела назад между столов, к клумбам, которые были красивы и заброшены. Ей в шлепанцы набилась грязь. Вырванная трава, старые трубки от полива, давно забытая песочница были покрыты грязью и отчетливо – даже на расстоянии – воняли кошками. Расплавленная смесь земли и дерева, из которой возвышался ее дом, распространилась везде вокруг. Лужайку усеивали эти мелкие вещи – кусочки лего, бумажные веера, теннисные мячики, купальное полотенце, деревянная ложка, линейка – все это высыпалось из окон и дверей, словно бумажки от конфет, рассыпанные каким-то обжорой. И все это она должна была убрать – праздник, праздник! – но вместо этого Кэролайн восхищалась всем этим с какой-то болью. Она любила этот дом, этот двор, старые ржавые качели и гниющий огрызок яблока со следами зубов ее сына. Она любила эту жизнь, но любила ли она его? Кэролайн резко вдохнула. Разве может быть, чтобы она больше не любила Натана? А может быть, она вообще его не любила?

Любовь к Натану требовала от нее очень многого. Она никогда раньше не думала об этом именно так. Лягушки, факультетские вечеринки, экспедиции, вечные погони за публикациями, оценки. А как насчет любви к Нони, к детям, к Джо – особенно теперь, когда его не стало? Все это требовало от нее так многого. Что будет, если она просто положит этот мешок? Может быть, было совсем необязательно таскать всюду с собой их всех? Близнецы были почти подростками, Луис учился в старших классах. Нони купила себе в поездку туристские ботинки и обзавелась картами всех городов, которые они собирались посетить.

Кэролайн стояла в тени своего дома, до нее доносились голоса соседских детей, кто-то кричал, кто-то плакал, и осознавала, что никогда не пробовала ничего другого. Попытаться не любить Натана. Попытаться любить себя. Что будет тогда? Это никогда не приходило ей в голову, но теперь – да, теперь пришло.

Глава 16

Впервые Рене увидела Мелани Джейкобс в понедельник утром, во время первичного осмотра, одного из первых в ее новом офисе в Пресвитерианском госпитале Нью-Йорка. Рене и Джонатан недавно вернулись из своих путешествий, Рене приняла постоянную должность хирурга-трансплантолога, а Джонатан занялся изготовлением частных заказов на панели-ретабло, делать которые он научился в Чьяпасе. После смерти Джо прошло почти четыре года, во время которых мы с Рене и Кэролайн не общались. Скучала ли по нам Рене? Потом она говорила мне, что нет, она не думала о нас; она была слишком занята, чтобы скучать о ком-то, и именно это и было ее целью.

Мелани, одной из новых пациенток Рене, было двадцать семь лет, у нее диагностировали кистозный фиброз, и она уже стояла в очереди на пересадку легких. Она была крошечной, не выше метра пятидесяти, замужем за портовым рабочим по имени Карл, который возвышался над ней, как башня. Размах его плеч был едва ли не больше, чем рост Мелани. Темные волосы, сходящиеся на лбу острым «вдовьим мысом». Добрая тихая улыбка.

Когда они вошли в кабинет Рене, Карл приоткрыл дверь для Мелани и втянул за ней переносной кислородный баллон. От баллона тянулись прозрачные трубки к ноздрям Мелани. Мелани протянула Рене руку с длинными, окрашенными в ярко-голубой цвет ногтями.

– Под цвет больничных пижам, – сказала она. – У меня еще есть такая же тушь для ресниц.

Рене рассмеялась.

С тех пор, как Мелани поставили диагноз, врачи постоянно следили за ее состоянием, но в последний год оно ухудшилось, и она пришла к Рене для нового осмотра и продвижения в очереди на пересадку. Из-за крошечного размера Мелани – сорок семь килограммов при ее росте – ей было очень трудно подобрать донора; скажем, легкие мужчины просто не поместились бы в ее грудную клетку.

– У меня большое сердце! – объясняла Мелани Рене. – Просто моя грудная клетка не знает об этом.

Рене посоветовала ей продолжать упражнения и быть готовой приехать в больницу в любую минуту, не уезжать от города далее, чем на час езды, хорошо питаться и не болеть. Прощаясь, они снова пожали друг другу руки, и в пожатии Мелани Рене ощутила теплоту и жизнелюбие.

В течение следующих шести месяцев Мелани Джейкобс становилось все хуже и хуже. После того как ее положили в больницу, Рене часто приходила к ней в палату, и они много разговаривали и смеялись. Формально трудно было найти двух более разных людей. Рене с отличием окончила университет и получила медицинскую степень, а Мелани работала приемщицей в мастерской «Тойота», упаковщицей на консервной фабрике, официанткой. Там она и познакомилась с Карлом – принесла ему шоколадный торт, и он предложил ей кусочек. Но, как и Рене, Мелани вырастила мать-одиночка. Как Рене, она работала во время учебы, хотя так ее и не закончила, бросив университет за полгода до окончания после очередной больницы.

Месяц за месяцем очередь Мелани на пересадку поднималась выше и выше в национальном списке, пока наконец Мелани Джейкобс не была признана самым тяжелобольным пациентом в этой очереди во всей стране.

– Сомнительная честь, – прохрипела она Рене, которая наблюдала, как эта яркая, веселая блондинка высохла и превратилась в хрупкую оболочку под простыней.

Карл каждый день навещал ее после работы, принося ей еду, кино на дисках, журналы и детективы, которые читал ей вслух. Когда Мелани засыпала, он уходил и возвращался на другой день, чтобы снова и снова делать все то же самое. Его профсоюз обеспечивает неплохие бонусы, объяснил он Рене. Работа адская, смены долгие, но бросить ее он не может. По крайней мере, пока Мелани не поправится.

– Когда все это кончится, мы заведем ребенка, – как-то сказал Рене Карл после ее обычного осмотра. К тому моменту Мелани ждала донора уже десять месяцев.

– Я хочу только одного, – прошептала Мелани из-под кислородной маски. – Не важно, мальчика или девочку. Я забалую его вусмерть. У Карла нет этого гена, так что, слава богу, у ребенка не будет КФ[10]. – И она перекрестилась под простыней. – Я заморозила яйцеклетки. Их взяли еще до того, как мне стало хуже.

Потом Рене не могла вспомнить, что тогда сказала в ответ. Возможно, она сказала: «Удачи вам. Нас у матери четверо, и, надо сказать, это та еще головная боль».

Ей позвонили в два ночи. Рене немедленно проснулась: Джонатан, привыкший к ее ночным вызовам, крепко спал рядом.

«Авария, – сказала медсестра. – Двадцать два года, женщина, белая, метр пятьдесят пять, стройная, тонкие кости, кровь группы А. Подходит».

Натягивая на кухне одной рукой пальто, другой Рене набрала номер Карла.

– Пора, – сказала она.

Операция прошла успешно. Она заняла девять часов, и Рене после нее устала настолько, что ей казалось, что вместо костей и внутренностей у нее внутри перетекает сырая, тяжелая глина. Она известила Карла, сказав, что все прошло хорошо и Мелани уже перевели из операционной в реанимацию, что он может пойти домой и поспать. Сама Рене тоже ушла домой, вспомнив только по содержанию записки на кухонном столе: «До завтра, люблю», что у Джонатана была встреча в Лос-Анджелесе, и рухнула в постель.

Через пять часов она проснулась от телефонного звонка. На экране светилось десять неотвеченных вызовов. Рене никогда раньше не просыпала телефонный звонок. Она проклинала себя, спотыкаясь и пытаясь дозвониться дежурному врачу, натягивая джинсы и туфли. В горле у нее встал ком. Ужас.

Официальной причиной смерти стала остановка сердца. Мелани провела в реанимации три часа, а потом неожиданно скончалась.

Рене отыскала Карла в маленькой часовне при госпитале. Он был один. Ему уже сообщили, но Рене хотелось увидеть его, спросить, не нужно ли ему что-нибудь, может ли она кому-то позвонить. Может ли сделать что-нибудь, все, что угодно.

– Мелани была просто слишком слаба, чтобы перенести такую операцию, – объяснила Рене. Ей и раньше приходилось говорить такое, но сейчас она впервые ощущала всю тяжесть этих слов. – Наша команда сделала все возможное, чтобы спасти ее, но ее сердце просто не выдержало.

Карл не смотрел на Рене.

– У нее было сильное сердце, – сказал он. – Это тело. И чертова очередь на пересадку. Почему ей пришлось столько ждать?

Рене уже приходилось слышать этот вопрос. Очередь на пересадку легких создавалась из соображений необходимости, учета возможного шанса на выживание и просто тупой удачи, объяснила она Карлу. Там были сложные вычисления, несовершенные, несправедливые, но эта та система, какая есть. Кого-то удается спасти. Кто-то ждет слишком долго. Кто-то умирает, не дождавшись. Доноров не хватает, вот и все.

Карл слушал и кивал. Его глаза были сухими. Он сказал, что уже отплакал свое. «Доктор Рене, спасибо вам за все». Он засунул в карман детектив, который читал Мелани перед операцией, и ушел из госпиталя.

* * *

Семь месяцев Рене ничего не слышала о Карле. Она иногда думала о нем, но у нее были новые пациенты, у каждого своя семья и своя история, и память о Мелани Джейкобс постепенно стиралась. Веселая, умная. Яркие ногти. Единственный ребенок, которого она забалует вусмерть.

И вдруг Карл постучал в дверь ее кабинета в Пресвитерианском госпитале. Был апрельский день, теплый не по сезону, Рене сняла белый халат и сбросила туфли. Рабочий день почти закончился, но дверь была открыта, и она сделала Карлу знак войти.

– Карл, – сказала она, сама поразившись, как рада она его видеть, а также тому, как тяжело было увидеть его одного, без кислородного баллона и без Мелани. Встав из-за стола, Рене обняла его.

Они спустились в больничный кафетерий, где он настоял на том, чтобы заплатить за ее кофе. Они присели за маленький столик с видом в больничный двор, в котором ворковали упитанные голуби. Четыре часа дня. В кафетерии было пусто и слишком жарко, пахло макаронами и хлоркой. Из единственного открытого окна в помещение время от времени врывались потоки свежего воздуха. При каждом таком порыве Рене старалась вдыхать глубже.

– Доктор Рене, вы когда-то хотели детей? – спросил Карл.

Мелани часто задавала Рене личные вопросы: «Какой ваш любимый фильм, доктор? Вы когда-нибудь курили траву?» – но Карл никогда так не делал, и на мгновение Рене оторопела. Отхлебнув кофе, она задумалась, что ответить. Хотела ли она когда-то детей? Она вспомнила, как они с Джонатаном обсуждали это вскоре после знакомства. Это случилось после помолвки Джо, до трагедии оставалось почти два года. Нежелание Джонатана иметь детей было почти таким же глубоким, как у самой Рене, хотя она поделилась с ним и другой стороной этой идеи. Теоретически она была не против воспроизведения новых, свежих, добротных Скиннеров. На Рене давила возможность смерти. Судя по примеру нашего отца, каждый из нас мог в любой момент исчезнуть с лица земли. А с нашей генетикой и невезучестью род Скиннеров может вообще исчезнуть. Это давление слегка уменьшилось после троих детей Кэролайн, но они были Даффи, а не Скиннеры. Уже тогда было ясно, что я вряд ли кого-нибудь рожу, так что оставались только Джо и она сама, Рене, если сохранит свою девичью фамилию и получит определенную независимость или очень понимающего партнера. Когда она объяснила все это Джонатану, он улыбнулся и ответил: «Джо прирожденный отец. Ты только посмотри на него. Готов поспорить, у него будет три жены, и по паре детей от каждой. Как минимум. Так что можешь не беспокоиться. Мы свободны».

Рене с облегчением рассмеялась. Джонатан был прав: род Скиннеров будет продолжен.

Но сейчас, сидя в непривычной тишине пустого кафе напротив мужа своей умершей пациентки, Рене с глубоким ужасом осознала: у Джо никогда не будет детей. Рене снова ощутила потерю, потерю не Джо, ее брата, но возможности. Потерю будущего.

Она все еще не ответила на вопрос Карла. Ей было сорок два. И без преувеличения можно было бы сказать, что у них с Джонатаном было все, о чем они мечтали.

– Нет, я никогда не хотела детей, – наконец ответила Рене. – По-настоящему – никогда.

Карл поерзал на стуле, поднял стаканчик, но пить не стал.

– Ну, Мелани хотела, чтобы я отдал вам яйцеклетки. Она так сказала. Она сказала, что хочет передать их вам. У нее нет сестер. А друзья – трудно сохранить дружбу, если ты все время в больнице. Она восхищалась вами, доктор Рене. И думала о вас.

У Карла зазвонил телефон.

– О черт, – сказал он. – Я опаздываю на работу. Ночная смена. Доктор Рене, вы подумайте, ладно? Вы и этот ваш приятель. Дети. У меня их не будет, теперь, когда Мелани нет, но она была бы рада, что какая-то ее частичка бегает по детской площадке. Или учится играть на скрипке, или станет врачом или еще кем-то. И я тоже был бы рад. Я не буду вас беспокоить. Мы можем заключить любое официальное соглашение, какое вы захотите. Ладно, мне пора. Подумайте об этом, доктор Рене. Просто подумайте.

Карл вышел из кафе, но Рене оставалась там еще какое-то время. Может, двадцать минут, может, час. Она держала свой стаканчик в руках, пока кофе совсем не остыл.

Рене никому не сказала о яйцеклетках. Она убрала знание об их существовании в то место, куда убирала все то, о чем не хотела думать. Человек из машины. Луна Эрнандес. Кольцо. Те синяки на тонкой, прозрачной коже руки Джо. Ночь на балконе во время вечеринки. И яйцеклетки Мелани Джейкобс оставались лежать замороженными в подвале лаборатории Нью-Йоркской Пресвитерианской больницы, пока, четырнадцатью этажами выше, Рене занималась своей работой. Она пересаживала легкие и почки от мертвых живым, учила студентов и практикантов. Ее пациенты были молодыми и старыми, серьезными и беззаботными, но все они были невыразимо признательны и благодарны за то, что она и ее команда подарила им. Время.

* * *

Я была на работе, когда Кэролайн позвонила мне и пригласила пообедать. Через два дня начиналась экологическая конференция по Парижскому соглашению, и я проводила в офисе много времени, готовя выступление Гомера, перечитывая нужные статьи. По вечерам я работала над новым проектом, «Поэмой Любви», о мужчине и женщине, живущих в жаркой стране, у них было много различий в происхождении и в ожиданиях, но они открыли друг в друге что-то редкое.

Моя помощница, Ханна, сообщила мне о звонке.

– Какая-то Кэролайн, – сказала она. – Я не разобрала фамилию.

Подумав, я спросила:

– Мастерс? – Имея в виду одну из наших основных жертвователей, наследницу судовладельцев, которая, к счастью, волновалась о сохранении океана. Ей было пятьдесят пять, а выглядела она на тридцать, как и полагалось наследнице.

– Нет, – ответила Ханна.

Я подумала обо всех других знакомых Кэролайн.

– Даффи? – спросила я.

– Да! Кажется, так. Даффи.

– Хм.

Красная лампочка продолжала мигать. Кэролайн ждала на линии.

– Кто это – Кэролайн Даффи? – спросила Ханна.

– Это моя сестра.

– Сестра? Но я думала, ее зовут Рашель.

– Рене. Рене одна моя сестра. Кэролайн – другая.

– О, две сестры! Это прямо куча сестер! Повезло вам! А у меня только брат, он младше меня и просто придурок.

Я лично приняла Ханну на работу, но иногда глубоко сожалела об этом.

– Да, очень повезло, – сказала я. – А теперь, пожалуйста, соедини меня с ней.

И, впервые за без малого пять лет, я услышала голос Кэролайн.

– Фиона, – сказала она без всяких вступлений. – Я бы хотела повидаться. Давай пообедаем, и Рене тоже придет.

– О, – ответила я. – Когда?

– Может, ох, ну я не знаю… Завтра?

Завтра на одиннадцать у меня была назначена одна встреча, а на час дня – другая, и она должна была быть долгой. Раздумывая, я расслышала в трубке дыхание Кэролайн, тихий вдох-выдох легких моей сестры.

– Конечно, – сказала я. – Где?


Мы встретились в центре города, в итальянском ресторанчике, о котором никто из нас раньше не знал. В пятницу днем он был заполнен наполовину, на столах стояли пластиковые цветы, лысеющий официант скучал в дальнем конце зала и бренчал сдачей в кармане. В такие рестораны ходят заблудившиеся туристы или любовники, ищущие уединения.

Я отменила все свои встречи. Мы просидели три часа и выпили две бутылки вина.

Кэролайн рассказала нам, что уходит от Натана – по сути, уже ушла, хотя они оба продолжали жить в доме в Хэмдене. Он искал другое жилье, на это нужно время. Они все сказали детям, которые, естественно, были расстроены, но справлялись, по словам Кэролайн, так хорошо, как могли. Им пригласили психолога и известили об этом школу и родителей их ближайших друзей.

– Но почему? – спросила я Кэролайн.

Со стола уже убрали; мы ждали десерты, тирамису и мороженое. Брак Кэролайн всегда казался незыблемым, необратимым, как законы физики. Пока смерть не разлучит нас. И жили они долго и счастливо.

– Ничего такого не произошло, – объяснила она. – В смысле, ничего драматического. Никаких романов. Ни наркотиков, ни порно, ничего в таком роде. Просто я не смогла стать тем, кем хотела. Я даже не смогла понять, кем я хотела быть. С Натаном я могла быть только той же самой Кэролайн.

Она отхлебнула глоток вина, покачала головой и махнула рукой, обозначая конец этого разговора.

– Слушайте, вы не поверите, но вчера я видела женщину, похожую на Луну Эрнандес. На станции поезда, как раз, когда он подъезжал. Я была в другом вагоне и хотела пойти найти ее, но я ненавижу переходить из вагона в вагон на ходу. – Кэролайн сделала паузу. – Мне так жаль, что мы не нашли ее, – закончила она.

– Мне тоже, – сказала я.

Рене закатила глаза.

– Не делай так, – сказала ей Кэролайн.

Рене немедленно сделала это снова.

– Я знаю, это глупо, – продолжила Кэролайн, переключая внимание только на меня. – Но… Я много думаю о Луне. Я завела эту штуку, «Фейсбук». У вас есть? Там так легко найти кого угодно. Я искала ее, но, может, она поменяла фамилию. А может, ее пока там нет.

– Я тоже думаю о Луне, – сказала я.

Я подумала, не рассказать ли сестрам о своих прогулках, списках, вере в то, что Джо ведет меня, что я однажды смогу его увидеть. Это было как раз подходящее время и место для разговора о подобных вещах. Мы наконец снова оказались вместе, укрытые как бы потусторонним покрывалом покоя, вина и приглушенного света. Если я не скажу им сейчас, я никогда не скажу. Но я остановила себя. Это казалось слишком незначительным, слишком личным. Очень эгоистичным. Конечно же, они тоже тоскуют по Джо. Конечно, они тоже его любили. Но разве я не любила его больше всех?

– Перестаньте, пожалуйста. Я не хочу говорить про Луну, – сказала Рене. – Я не могу об этом говорить. – Она нахмурилась. Когда она заправила за ухо прядь волос, я увидела, что у нее дрожит рука.

Я схватила руку Рене и сжала ее.

– Как дела на работе? – спросила я. – Как Джонатан? Расскажи.

Рене слегка улыбнулась мне. Ретабло Джонатана отлично продаются, даже слишком, сказала она. Он едва успевает их делать. Американская Академия пригласила его провести время в Риме; она будет преподавать там в госпитале, прилетая в Нью-Йорк каждую вторую неделю, чтобы проводить консультации по пересадке легких. Так мы впервые услышали от Рене о Мелани Джейкобс, сначала просто как пример в контексте общего обсуждения того, как тяжела может быть трансплантация для тела, уже истерзанного болезнью и месяцами ожидания.

– Мелани была такой забавной, – говорила Рене. – Смешной, как стендап комик. Кистозный фиброз был у нее с тринадцати лет, и, я думаю, что она спасалась именно юмором. – Рене помолчала. – Я ненавижу, когда у меня умирают пациенты, но смерть Мелани была особенно ужасной.

В ее голосе был какой-то непередаваемый оттенок грусти, но я не увидела в этом ничего необычного. Я слишком давно не общалась с Рене, и мне было трудно судить, что было обычной профессиональной заботой, а что уходило глубже. Только потом я сумела понять, что Мелани Джейкобс была для Рене кем-то особенным.

Рене рассказала, что они с Джонатаном недавно купили соседнюю квартиру и собираются убрать между ними стену, увеличить студию Джонатана, добавить гостевую спальню. И что они делают сауну, маленькую, обшитую кедром.

– Вы должны прийти к нам, – сказала Рене, наклоняясь и беря меня за руку. – Я пристрастилась к сауне, когда мы были в прошлом году в Финляндии. Двадцать минут в зимний день – и ты другой человек.

– Везет тебе, Рене, – внезапно сказала Кэролайн, и это прозвучало почти как обвинение. – В смысле – я знаю, как ты много работаешь. Может быть, везет не совсем верное слово.

Рене пожала плечами:

– Ну да, наверное. Мне очень везет. В некотором смысле.

Кэролайн зачастила:

– Я хочу сказать, я знаю, что мне тоже повезло. Я люблю своих детей. Они здоровы и счастливы. Но с тех пор, как умер Джо, мне все время страшно, даже больше, чем раньше. Это хуже, чем нормальный родительский страх. Этот ужас. Что, если что-то случится? Это как если бы твое сердце вышло из тела и гуляло само по себе, без всякой защиты, просто полагаясь на милость мироздания. Это ужасно. – Кэролайн рассмеялась. – Но ты не волнуйся. Я принимаю ксанакс. Я не собираюсь запирать их в шкафу или что-то в этом роде.

– Можно, дети придут на мое выступление? – спросила я. – Через две недели, в баре «КГБ».

Они все уже были подростками и часто приезжали в город, сказала нам Кэролайн, потому что им страшно надоела жизнь в пригороде.

– Да, они будут в восторге, – ответила Кэролайн, сделав гримасу. – Не могу поверить, что только у меня тут есть дети.

– Не смотри на меня, – сказала я, подняв руку. – Уилл уже сделал чик-чик. – Я изобразила рукой движение ножниц, и Кэролайн рассмеялась.

Мы обе обернулись к Рене, но она даже не улыбалась.

– Нет, – произнесла она, медленно качая головой. – Мы с Джонатаном давно решили этот вопрос. Мы слишком заняты. И потом, я считаю, что родительство ограничило бы меня.

Рене произнесла это вдумчиво, осторожно, глядя на Кэролайн холодным, оценивающим взглядом. Словно определяла ценность всех решений, которые та приняла и за которые стояла.

Кэролайн ничего не ответила, но ее щеки покраснели, словно ее ударили. В ней появилась какая-то дрожь, неуверенность, нечеткость, как будто ее профиль был нарисован детской рукой. Такое с ней и потом будет случаться, но сегодня я впервые заметила это.

Рене, должно быть, тоже это увидела.

– Нет, – сказала она, протянув руку к Кэролайн. – Я не это имела в виду. Ты… Ты привыкла к этому. У тебя такие чудесные дети. Все твои жертвы того стоили.

«Рене только углубляет яму», – подумала я. Кэролайн все еще сидела не шевелясь. Я начала беспокоиться, что она может расплакаться или убежать из ресторана, и мы вернемся к тому, что было – все трое врозь, отдельные, молчащие. Но Кэролайн, глядя на свои колени, вдруг встряхнула головой и рассмеялась.

– Рене, – сказала она, и ее улыбка была искренней, в ней была мудрость. И прощение. – Стать матерью обходится нам дороже всего на свете. Но это опыт, который трудно описать словами. Я даже пытаться не буду.

Потом она обернулась ко мне, быстро хлопнула в ладоши и сказала:

– Я собираюсь посадить дерево. Дерево для Джо.

– Какое? – спросила я.

– Сирень, – сказала Кэрлайн. – Она напоминает мне Джо. Высокое, с такими большими кистями цветов, которые так чудно пахнут. Лиловое и зеленое. Это же были цвета «Маверика», помните?

Я кивнула. Конечно, я помнила. Джо в форме Маверика, тугие зеленые штаны, лиловая бейсболка с ярко-зеленой буквой «М». Да, сирень. Идеально.

Мы вышли из ресторана, щурясь на дневной свет, как будто были в казино, и осознавая, чего едва не лишились. Мы слегка покачивались от вина и эмоций, а потом обнялись все втроем посреди тротуара.

– Господи, дамы! – гаркнул какой-то мужик, проходя мимо.

Мы не обратили внимания.


И вот спустя три недели после этого обеда прекрасным июньским утром мы с Уиллом встретили Рене и Джонатана на Центральном вокзале, и все вместе поехали на поезде в Хэмден.

Кэролайн приготовила лосося и салат из латука, который они с детьми вырастили на собственных грядках в саду. Мы сидели на улице, длинный стол был украшен яркими салфетками и желтой скатертью. Были вино, лимонад, кекс – кекс Джо, – который Нони и Кэролайн испекли вместе. Луис, Беатрис и Лили кидали фрисби и помогали Кэролайн на кухне.

В том году я выпустила свой первый сборник стихов, «Последние», и он имел успех, по крайней мере по невысоким стандартам для поэтических книг. В качестве церемонии посадки дерева я прочла одно стихотворение – «Последнее дерево» – об акации перед домом Нони, на которую я, в возрасте двадцати восьми лет, залезла вместе с Джо в ясный, холодный день последнего Рождества перед трагедией.

А потом Рене, Кэролайн и я, передавая лопату друг другу, выкопали яму и установили в ней молодую сирень. Она уже начинала цвести, хотя пока не такими мощными гроздьями, на которые надеялась Кэролайн – это будет потом, спустя годы, – но даже эти изящные цветы испускали совершенно ошеломительный аромат.

Глава 17

Еще лет десять все так и оставалось: Рене с Джонатаном жили в своей квартире в Вест-Виллидже, оба очень востребованы каждый в своей области, много путешествовали, проводили выходные то в Берлине, то в Лондоне, то в Гонконге. Они стали очень светскими, но в разумном, интеллектуальном, смысле, она в медицине, он в дизайне. Они выступали на благотворительных гала-вечерах, в аудиториях перед юными и одаренными. Они путешествовали и работали, возможности и опыт – Рене действительно повезло, гораздо больше, чем она могла бы себе вообразить. Кэролайн оказалась права.

Мы с Уиллом оставались сосредоточены на карьере и постоянны в браке. Мы наконец уехали из Нью-Йорка на ферму, кто бы подумал, в тихий городок Кротон-он-Хадсон. Олени на заднем дворе, лыжи на Рождество, огромный холодильник в подвале, в котором мы держали только вино. Я работала над «Поэмой Любви», книгой, которая станет определяющей в моей карьере, и публиковала отрывки из нее в «Инстаграмме», где неожиданно обрела блестящее поэтическое сообщество и, со временем, тысячи последователей. Я стала главным редактором в «Почувствуй климат!» и ощущала себя в этой роли совершенно естественно.

Кэролайн начала играть в театре – сначала в очень мелких местных спектаклях, потом в небродвейских постановках. Она процветала. Мы были поражены. В «Плейбое Западного мира» она потрясающе сыграла ирландского бродягу, а следующим летом превратилась в кокетливую и стеснительную Бланш Дюбуа. Конечно, она ничего не зарабатывала, но Натан продолжал финансово поддерживать ее и детей. А что еще ему оставалось? Это семья. В первый год после их развода Кэролайн сменила череду бойфрендов, которые все как один напоминали Натана видом и положением, а потом встретила Раффи: бородатого, язвительного, пузатого шеф-повара, который как-то вечером приготовил нам такие паппарделле с острыми колбасками и грибами, что я до сих пор вспоминаю этот день в мечтах. Луис поступил в Уэллсли, Беатрис – в Беркли, Лили – в Хэмден-колледж на полную стипендию. Все трое выросли славными и благополучными и доставляли своим родителям много радости, совершенно ничего не делая для этого специально.

Шел 2022 год. Как-то в понедельник утром Рене разбудил звонок из клиники репродукции. Она была дома одна. В этом семестре Джонатан читал курс в школе Дизайна Род-Айленда и три дня в неделю проводил в Провиденсе.

– Доктор Скиннер, ваш телефон оставлен как контакт для забора ооцитов, сданных Мелани Джейкобс. Каждые пять лет мы проводим проверку, чтобы освободить место и обновляем контракты на хранение. Вы собираетесь их использовать? – Голос медсестры был спокойным и невыразительным, но вызвал у Рене внезапный приступ жара, от которого ее щеки вспыхнули.

Рене было пятьдесят два. Глядя на себя в зеркало, она глазом врача видела морщинки, обвисание верхней части щек, синяки под глазами. Ну да, она старела. Кто-то даже мог назвать ее старой. И сейчас, во время звонка, пока сестра терпеливо ждала на другом конце линии, Рене взвешивала вопрос о яйцеклетках Мелани. Когда Карл тогда приходил к ней, идея возможного материнства глубоко потрясла ее. Даже напугала. Сердце, гуляющее вне тела, само по себе. Тогда, так скоро после смерти Джо, Рене не могла вынести подобную уязвимость. Это ее прикончило бы.

Но теперь Рене могла рассматривать эту идею на расстоянии, с определенной отрешенностью и осознанием собственной силы. Проблема ограничения больше не стояла – она достигла всех возможных целей, которые ставила для себя. Это заняло десятилетия, но больше Рене не ощущала в себе воздействия Паузы. Она больше не тосковала каждый день по Джо. И сейчас, стоя в собственной кухне, прижимая к уху телефон, она вспомнила Мелани Джейкобс, причем в определенной ситуации. Это был разговор, который произошел между ними вскоре после того, как Мелани окончательно положили в больницу: Рене стояла над ней, выслушивая стетоскопом ее сердце, и их лица почти соприкасались. Ее взгляд упирался в подъем бровей Мелани, где короткие коричневые волосики торчали из своих луковиц, и там же, прямо под аркой левой брови белел небольшой шрам. «Это я в детстве упала, – объяснила Мелани, проведя по нему указательным пальцем с ярко-красным ногтем. – Рассекла почти до кости. Родители ужасно переживали, но посмотрите, это же просто ерунда».

И сейчас, в кухне, Рене снова увидела этот шрам, не длиннее, чем белый кончик ватной палочки, снова услышала надтреснутый, хрипловатый голос Мелани.

Что-то шевельнулось в моей сестре: это был тектонический, резкий сдвиг, обрушившийся на Рене весь целиком, сразу. С остротой, отметающей весь здравый смысл, все рациональные размышления, Рене захотела ребенка, ребенка Мелани. Эти яйца. Добро из зла. Внутренняя переработка.

– Да, – сказала Рене медсестре из клиники. – Я собираюсь их использовать. Когда можно назначить ближайшую встречу?

* * *

Через три месяца Рене поставила сумки с продуктами на кухонный стол. У нее болели плечи. Ее мышцы были сильны, тело работало, но его части уже не функционировали так же безупречно, как раньше. Суставы ныли, кости жаловались. Мы с Рене и Кэролайн часто обсуждали, как это нечестно, какая засада таится в возрасте. А в женском теле это проявляется намного сильнее, чем в мужском, в нем так много прекрасных изгибов, которые подвергаются действию гравитации, и это происходит так быстро! Раз – и ты вся опала.

Был июнь. Выдался редкий день без дежурства на телефоне, без встреч, без событий. Рене поздно проснулась, съела бейгель и пошла в супермаркет, где долго бродила между полок, придирчиво осматривая каждый продукт, прежде чем кинуть его в корзину. Джонатан должен был сегодня прилететь из командировки в Бангкок.

Сегодня был тот самый день.

Джонатан согласился стать донором спермы. Согласился после долгих уговоров, споров и обсуждений. Он дал согласие, подписал все бумаги, сдал материал в пластиковый стаканчик. («Из-за этого порно я ощутил себя стариком, – сказал Джонатан. – Я так давно уже видел всю эту дрянь».) Но потом постепенно, день за днем, он стал отдаляться. Сначала из их квартиры, набирая все больше работы за границей, все больше дальних заказов, а потом и из их общей жизни – меньше звонков, меньше писем, совместных ужинов, общих выходов. Он был очень занят изготовлением ретабло. Клиенты вызывали его в свои летние дома на остров Харбор, где надо было провести измерения. Они прилетали туда для начальных консультаций с личными помощниками и подружками вдвое моложе их. У одного был небольшой померанский шпиц, который просидел у него на коленях все время встречи, глядя на Джонатана, как позднее рассказывал он Рене, как будто собирался сожрать на ужин его лицо.

Рене вспомнила, как однажды, в начале их отношений, она смотрела, как Джонатан делает кресло, капитанское кресло из вишневого дерева, с выгнутыми подлокотниками, низким широким сиденьем и спинкой, похожей на гребень волны. Это было в первые месяцы после смерти Джо, и Рене воспринимала себя как ходячий синяк. Но, глядя, как Джонатан полирует дерево четкими, ровными движениями, следуя за рисунком дерева, как его лицо поглощено серьезностью задачи, Рене на несколько драгоценных минут забывала о своих переживаниях. Клиент был их знакомым – это женщина, с которой Рене вместе училась в школе в Бексли, она несколькими месяцами раньше говорила с Нони о том, что хочет заказать что-то особенное в подарок своему мужу. Пара приходила на поминальную службу Джо. Джонатан делал это кресло несколько месяцев. Увидев его в первый раз, женщина расплакалась.

Недавно Джонатан закончил большое ретабло для греческого корабельного магната – пятиметровый деревянный алтарь с резьбой и небольшими скульптурами, изображавшими жизнь и близких клиента. Законченный, он представлял собой скорее экстравагантное зрелище, чем предмет мебели или произведение искусства, что, как подозревала Рене, и было намерением заказчика. Именно такие вещи Джонатан и делал теперь. Больше не было столов, стульев и высоких, элегантных буфетов. Ничего полезного, ничего практичного, только вот эти персонализированные, квазицеремониальные предметы, огромные и, как казалось Рене, не воплощающие ничего, кроме непомерного нарциссизма клиентов.

Но Рене признавала, что получать за них деньги очень даже приятно. Она давно выплатила свои долги за учебу. Весь дом теперь принадлежал им. Они много и хорошо путешествовали, когда позволяло их расписание, и часто предлагали Нони помощь («Как насчет нового дома? Вам с Данетт больше необязательно останавливаться в хостелах»), хотя она всегда отказывалась.

Рене взглянула на часы. Вытащила из пакета молоко, положила ярко-красные помидоры на полку. Сегодня яйцеклетка (прекрасная, редкая яйцеклетка Мелани) встретится с добытой в лаборатории спермой Джонатана, и из двух клеток возникнет одна. Потом их станет четыре, шестнадцать, тридцать две. Дальше, и дальше, и дальше. Через пять дней в тело Рене подсадят комочек клеток (эмбрион, пояснила ей медсестра, размером с горошину), и она станет беременной.

Рене убрала баклажан в ящик для овощей. Оперлась рукой на дверцу холодильника. Конечно, все еще могло пойти не так. Всегда все может пойти не так.

Хлопнула дверь. Джонатан вернулся.

Рене купила цветы, большой букет желтых и красных тюльпанов. Она взяла их, идя к нему на встречу.

– Джонатан, – окликнула она, но оказалось, что он уже стоял у входа в кухню.

Его взгляд скользнул по букету, и Рене почувствовала себя глупо. Этот день ничего не значил. Могло ничего не получиться. Зачем нужны такие фанфары? Она положила букет возле раковины.

– Привет, – сказала Рене. – Как прошел полет?

– Долго. – Он посмотрел на пакеты на столе. – Ты купила вино?

– Да. Хорошее пино гри. Гарольд рекомендовал его.

– Отлично. Сегодня, ты помнишь? Там, у Нэн.

– Да. Но я не пойду. А ты помнишь?

– Почему?

– Мне надо отдохнуть. И нельзя пить.

– Рене.

Его голос был напряженным, и она чуть помолчала, прежде чем спросить:

– Что?

– Я не хочу этого. – Джонатан так и не снял свою куртку. И продолжал держать в руках чемодан.

– Это просто цветы, – сказала Рене, хотя поняла, о чем он говорит. Единственное, что удивило ее, – поняла она, – так это то, как долго он продержался.

– Я о другом. Это. Яйцо. Ребенок.

– Это пока не ребенок.

– Ну будет. Ты же слышала, что они говорят. Ты отличный кандидат.

– Не важно. Все может случиться.

– Я не хочу этого. Ни перемен, ни беспокойства. Мне нравится все, как есть.

Рене посмотрела на Джонатана: седеющий, с тенью щетины на щеках, старше ее. Он продолжал носить те же очки и такие же туфли, как тогда, когда они встретились. Джонатан мог был верным, тут нечего было сказать, но только если субъект его верности тоже не менялся. Но Рене изменилась.

– Джонатан, мы уже все это обсуждали. С Бетси. С доктором Петарро. Мне это нужно. Но если ты хочешь уйти, иди. – Рене махнула рукой и отвернулась к пакету с покупками, который все еще оставался не распакованным.

Джонатан помолчал минуту или две. Рене нарочно не смотрела на него, передвигаясь по кухне, расставляя вещи. Это был его выбор. Она не будет пытаться его убедить. В некоторых вопросах попытка убеждения говорит только о твоем проигрыше.

В конце концов Рене услышала звон ключей Джонатана, мягкий топот его ботинок, звук открывшейся и закрывшейся двери. И последовавшую за этим тишину.

Рене разобрала сумку и повесила ее на ручку двери. Взяла цветы, осторожно развернула, обрезала кончики, нашла в буфете подходящую высокую вазу, налила воды. Поставила букет и отнесла вазу на кухонный стол, где поставила посередине. Это были прекрасные цветы, тюльпаны, которые только начали раскрываться. Стояла весна, и влажный, водянистый запах весны – даже тут, среди асфальта и бетона – прорывался к ней из открытого окна.

Все было так неопределенно, но Рене было легко. Это яйцо – ее, но не его. Ребенок. После восемнадцати лет, проведенных с Джонатаном Франком, Рене была готова полюбить кого-то другого.

Глава 18

Я сидела на террасе за компьютером, просматривая свое расписание на конференции по изменению климата. Три утра в Сиэтле, наполненные встречами и презентациями, возможно, день на экскурсию. Поездка на пароме по разным островам, каждый из которых выглядел на гугл-картах зеленым и скалистым, вершины гор тонули в тумане. Я кликнула на ссылку, потом на другую. Уилл на втором этаже собирался в поездку, в Чикаго, и тут я внезапно вскрикнула.

– Фиона? – Он слетел вниз по ступенькам и замер в дверях. – Что такое? Рене?

– Нет, – сказала я. – Это не Рене. Она все еще беременна и стала размером с дом, но с ней все в порядке. Я говорила с ней час назад. – Мы с Кэролайн постоянно звонили Рене: она просила нас присутствовать на ее родах.

– О, ну слава богу, – ответил Уилл. – А что же тогда?

– Я… Я кое-кого нашла, – сказала я.

– Кого?

Это был хороший вопрос. Я рассказала Уиллу только самую поверхностную информацию о Луне Эрнандес. Знакомая моего брата, которая была у него дома, когда он упал. Ужасная случайность. Ошибка, вызванная алкоголем. Я никогда не говорила ему о кольце и о наших поисках, о Мими Принс, частном сыщике, о приступе отчаяния у Кэролайн. Все это казалось глупым и постыдным.

Но сейчас. На мониторе. Я ткнула пальцем в веб-сайт. Уилл наклонился, вынул из кармана очки и всмотрелся в монитор.

– «Плющ и вино». Ресторан и продукты». С фермы прямо на стол», – прочел он. – И что?.. – Сняв очки, он взглянул на меня.

– Эта женщина, – сказала я. – Я ее узнала. Я думаю, что знаю ее. Я попробую встретиться с ней, когда буду в Сиэтле.

– Старая знакомая? Еще по университету?

Я кивнула.

– Ну да, по колледжу. Я не видела ее столько лет. Лаура Спирка, – прочла я имя на экране. – Это ее фамилия по мужу.

– Звучит, как русская.

Я кивнула:

– Возможно.

– Фух, – фыркнул Уилл. – Ну, ладно. Я пойду, еще не все вещи собрал. Ты точно в порядке? – Он взглянул на меня мягкими серыми глазами, рыжие волосы начинали седеть на висках, милый заботливый Уилл, мой муж уже четырнадцать лет.

– Да, – с улыбкой кивнула я. – В полном порядке. Просто устала.

Уилл вышел из комнаты. Я услышала скрип ступенек, он поднимался в спальню. Я наклонилась к монитору и увеличивала фото до тех пор, пока лицо женщины не заполнило весь экран. Короткие черные волосы, высокие скулы, большая родинка высоко на правой щеке. Я видела Луну только на том поляроидном снимке, хотя представляла ее себе бесчисленное количество раз. Была ли это та самая женщина, которую любил Джо? Картинка дробилась на цветные атомы, пиксели, мелкие, как пыль.

Я взяла телефон и набрала номер с экрана. Луна ответила на первом же звонке.

– «Плющ и вино», – ответила она. – Чем я могу вам помочь?

* * *

Я стояла перед входной дверью в дом Луны, но не стучала в нее. Я прислушивалась к звукам изнутри. Детский голос: «Еще, мама, я хочу еще». Добродушное тявканье собаки. Женский смех. Дом одиноко стоял в конце очень грязной дороги, на вершине невысокого холма, выходящего на залив. Справа от дома росли высокие сосны, а вокруг был сад, сейчас весь погруженный в зимнюю дремоту.

Я не сказала Рене и Кэролайн о своем открытии. Рене была на тридцать седьмой неделе беременности, все протекало нормально, но мало ли – это была беременность высокого риска, а она и так настояла на том, чтобы могла оперировать почти до самого конца. Кэролайн выступала в качестве доулы, помощника, тренера по родам и всего остального, что могло понадобиться Рене. Моя поездка была короткой, всего на два дня.

– Я буду в постоянном доступе, – сказала я Рене, садясь в самолет. – Я не выпущу из рук телефон.

Кэролайн временно перебралась из дома в Хэмдене в квартиру Рене, оставив Раффи подробнейшие инструкции, как ухаживать за садом и кормить цыплят. В последние недели Джонатан предпринимал какие-то попытки наладить отношения, но Рене начисто отвергала их.

– Со мной все отлично, – говорила она ему. – Правда, я даже не представляла, как мне будет легко сделать все это без тебя.

Луна жила на одном из тех зеленых, туманных островов, которые я рассматривала на мониторе компьютера. Всего полчаса на пароме из центра Сиэтла, но я высадилась как будто в другом времени: крошечный чистый городок, медленно движущаяся полицейская машина, женщина с собакой, все милое, тихое и спокойное. Был февраль, с воды дул сырой, холодный ветер. Трудно было представить место, менее похожее на жару и суету Майами.

Мгновение под дверью Луны затянулось, но я все еще не решалась постучать в дверь. У меня в сумочке в бархатной коробке лежало кольцо. Еще я взяла с собой рукопись, прошитую распечатку «Поэмы Любви», чтобы отдать ее Луне. Книга должна была выйти в следующем году. Она изменит мою жизнь, хотя тогда я, конечно, еще не знала об этом. Я только знала, что пятнадцать лет считала Луну последней и истинной любовью Джо. Я написала целую книгу стихов о ней, о них обоих. Все это время я носила в голове идею о Луне, и вот теперь она должна будет столкнуться с реальным человеком, находящимся по другую сторону этой двери.

Солнце зашло. На улице почти стемнело. Я чувствовала, как погружаюсь в темноту. Я постучала железной ручкой. Звук шагов, пауза, и вот дверь открылась.

– Привет, Фиона, – сказала Луна. – Ты нас нашла.

За ее коленки цеплялся младенец, глядящий на меня большими черными глазами. Луна, естественно, казалась старше, чем на том выцветшем фото, но у нее все еще была чистая кожа, выгнутые брови, родинка. Я узнала бы ее в любой толпе.

– Да, указания были очень понятные, – ответила я. – Простите, что я опоздала. Я пропустила первый паром.

Я ощутила неуверенность. Возможно, Луна не пригласит меня в дом. Может быть, в конце концов весь мой визит закончится этим осторожным переглядыванием через дверной порог.

Малыш завозился. Он тянулся к матери. Луна наклонилась, подняла его на руки и отступила на шаг, сказав:

– Фиона, заходи, пожалуйста.

Едва я вошла, ко мне кинулся палевый лабрадор, он подпрыгивал и тыкал меня носом в живот. Я отстранилась, едва не упав с ног. «Бака, нет», – сказал малыш.

– Проходи сюда, – позвала Луна. – Я сделаю чай.

Я шла вслед за Луной по дому – большие комнаты с деревянными стенами, полы из гладко выструганных досок, бревенчатые потолки. Две застекленные двери вели в большую круглую комнату со множеством окон, сквозь которые я разглядела вид на погруженный во тьму залив.

На квадратном кофейном столике стояли две дымящиеся кружки. По полу было раскидано множество игрушек, малыш вырвался из рук Луны и побежал за деревянным поездом.

– Это Альфредо, – сказала Луна. – Мой сын. Ему два. Он очень похож на Диму, моего мужа.

У Альфредо были густые светлые кудри и маленький пухлый рот. Пухлыми розовыми ручками он толкал по полу поезд и пыхтел: «Чух-чух-чух-чух». Он казался мне прелестным, как и все дети, но в то же время почему-то угрожающим, как сильный наркотик, который пробуешь однажды и понимаешь, что больше не будешь принимать его никогда. Хотя я-то, конечно же, даже и однажды не пробовала.

– Он прелестный, – сказала я. – А я очень редко говорю так о детях.

– С ним не оберешься возни, – ответила Луна. – А я только что узнала, что снова беременна.

Она нервно рассмеялась, хотя я не могла понять, относилось это к беременности или к чему-то еще.

– Мы не ожидали такого. Мне сорок один. Но это подарок, да? Мы даже пока никому не говорили.

Я ощутила легкий восторг от такого доверия.

– Я никому не скажу.

– У тебя есть дети? – спросила Луна.

Я покачала головой:

– Нет, мы с мужем решили не заводить детей. Я главный редактор в экологической НПО. И я писатель. Я пишу стихи и сейчас работаю над долгим проектом. В будущем году у меня выйдет книга. А Уилл преподает историю.

Я рассказала Луне о своей работе, о том, что Уилл исследует туземные племена Юго-Западной Америки, о наших странных поездках в пустыню после жизни в упорядоченном хаосе пригорода Нью-Йорка. За моим непрерываемым монологом скрывалось беспокойство, возникающее всякий раз, когда я произносила в присутствии любой матери эти слова: «Нет детей». Сперва легкий всплеск вины, за которым немедленно следовало желание оправдаться. Это была моя инстинктивная реакция, нерациональная и нечестная по отношению к нам обеим. Я испытывала подобное даже с Кэролайн, а теперь и с Рене, большой и счастливой, как дом. «Все делают свой выбор, – недавно сказала мне Кэролайн в качестве утешения. – Жизнь у всех непростая».

– Вам с мужем, должно быть, гораздо проще без детей, – сказала Луна. – Со всеми-то путешествиями? – В ее лице было любопытство, но не осуждение.

– Ну да, – ответила я. – Багаж точно не такой тяжелый.

Луна улыбнулась и в свою очередь рассказала мне о бизнесе, который ведут они с мужем, – это органическая ферма, поставляющая продукты для ресторанов в Сиэтле. «Это движение, с фермы на стол, стало прямо счастьем для садоводов вроде нас», – сказала она. Чтобы получить сертификат на органические продукты, потребовались годы, но теперь они едва справляются со всеми заказами. У них есть пять постоянных работников, и в сезон нанимается еще дюжина. Они доставляют заказы по домам и держат в городе лавку.

Наступила неловкая пауза, прерываемая только цоканьем собачьих когтей по твердому полу и бормотанием Альфредо, играющего в поезд. «Это станция – дом, мама, папа, Роро. Пока-пока».

Я потянулась к сумке. Я приехала, конечно же, отдать ей кольцо, но сейчас, сидя на кожаном диване, с мятным чаем в керамической кружке, я испытывала неловкость, которая доходила практически до раздвоения сознания. Поиск Луны так долго был моей внутренней, глубокой задачей, что теперь даже я сама не могла окончательно осознать значение этого события. Может быть, теперь было совсем не время привносить Луну в нашу жизнь. Она могла вызвать болезненные воспоминания. Я не была уверена. Я колебалась между мыслью отдать ей кольцо и позвать в Нью-Йорк или немедленно уйти, выбросить кольцо и никогда больше не вспоминать ее имени.

Может быть, вся идея исполнения последнего желания Джо спустя столько лет была дурацкой. Может быть, она всегда была дурацкой.

Но глубокая дрожь былых стремлений вернулась ко мне. Последняя воля Джо. Самая последняя.

И я сказала:

– Луна, я приехала, чтобы отдать тебе что-то. Я нашла это в квартире Джо, и я думаю, что это принадлежит тебе.

Я вытащила из сумки коробочку и положила на столик.

Она взглянула на нее, но ничего не сказала.

– Это тебе, – повторила я.

Луна начала было мотать головой, но потом потянулась, взяла коробочку и приоткрыла ее. Затем тут же захлопнула и положила обратно на столик.

– Это не мое, – сказала она.

На мгновение я решила, что она просто не поняла, и объяснила ей:

– Это помолвочное кольцо. Джо просто не успел сделать тебе предложение, но он любил тебя и хотел на тебе жениться.

Луна затрясла головой.

– Это не мое, – повторила она. – Я не хочу его. – Она посмотрела мне в глаза. – Эта история с Джо случилась уже так давно. Я теперь замужем. У меня семья. Я хочу забыть все это.

– Забыть моего брата? – Я ощутила внезапное стеснение, как будто меня схватила и сдавила большая рука, вытеснив из груди весь воздух.

– Нет, это не… – Луна осеклась. – Я тогда ужасно ошиблась. Это должно остаться в вашей семье. Для детей сестры. Я не могу его взять.

Возникшее разочарование росло и ширилось с каждой секундой, что я сидела на диване напротив Луны с лежащим между нами кольцом. Я чувствовала в сумке тяжесть рукописи «Поэмы Любви», но понимала, что не смогу отдать ее Луне. Не теперь. Я написала книгу стихов о том, что считала истинной любовью, утраченной любовью, трагедией. Но посмотрите, что было у Луны теперь. Она была окружена любовью, она купалась в ней.

Альфредо уставился на меня, приоткрыв влажный розовый ротик с остатками еды или какой-то грязи в уголках. Я притворно улыбнулась ему. Мне надо было уйти из этого дома с его линяющей, гавкающей собакой, беспорядком, следами грязи под ногтями Луны, тяжелым запахом гардений, букет которых стоял поодаль. Моя чашка с чаем показалась мне слишком горячей, я поставила ее на стол, и чай выплеснулся на пол.

– Ой, мне так неловко, – начала я.

И тут раздался звук открываемой двери, шаги, и маленький Альфредо поднял голову, и его лицо озарилось всплеском яркой радости.

– Папа? – спросил он и заспешил из комнаты.

Ответил мужской голос, но он был приглушен, и я не могла разобрать слов. Я повернулась от лужи, в сторону голоса, в комнату входил человек с Альфредо на руках.

– Привет, – поздоровался он с Луной.

Это был Джо. Я увидела его, словно в какой-то вспышке. Джо, его широкие плечи, его рост, волосы, смуглая золотистая кожа, эти голубые глаза. На какой-то момент я поверила в истинное чудо, может быть, даже в Бога. У меня захватило дыхание, замерло сердце, мгновение замерло в своем чудесном состоянии совершенно невозможного чуда. Я всегда знала, что это исполнится: Джо был все еще жив. Где-то, и вот он здесь. Я наконец нашла его.

Волшебство разбил малыш Альфредо.

– Мама, Роро дома, – сказал он. – Роро тут.

Джо прошел через комнату к Луне, чмокнул ее в щеку, и я поняла, что это мальчик, юноша в грязных кроссовках, баскетбольных шортах и потной майке. Острые локти, угловатые колени.

– Привет, мам, – сказал он.

– Как тренировка? – спросила Луна, не глядя на меня. Она взяла у него Альфредо и смахнула с его лица крошку. – Ты уже поел?

– Только пиццу, – ответил мальчик. – Но я голодный.

И только сейчас он заметил меня, застывшую в комнате как идиотка. «Я идиотка, – думала я. – Что я скажу? Что я буду делать?» Я быстро подсчитала в уме. Ну да. Пятнадцать лет.

– Это Фиона, моя давняя знакомая, – представила меня Луна. – Фиона, а это Рори, мой сын.

Не глядя на Луну, я протянула мальчику руку.

– Приятно познакомиться, Рори, – сказала я.

Рука была твердой и мозолистой, как терка для сыра, и я сжала ее, чувствуя под пальцами эти твердости и не желая ее выпускать.

Но я отпустила мальчика. На какое-то мгновение его тепло задержалось в моей ладони, призрачный отпечаток рукопожатия, а потом и он исчез.

Я сказала:

– Луна, боюсь, мне пора. Мне надо ехать домой. Моя сестра Рене беременна, я говорила? Роды могут начаться в любую минуту. Ведь другая моя сестра, Кэролайн, родила своего первенца раньше времени. – Я чувствовала, что лепечу какую-то чушь. Все нервы в моем теле были оголены и посылали в мозг и сердце сигналы, что надо спасаться.

Луна изучающе смотрела на меня.

– Рори, забери Альфредо в кухню? Дай ему что-то перекусить, может, сыра с крекерами?

– Ага, – сказал Рори и вышел из комнаты, наклонившись и держа Альфредо за ручку.

Я смотрела им вслед. Смотрела, как спина Рори исчезает за закрытой дверью.

– Фиона, – начала Луна. – Думаю, нам надо поговорить.

Я снова опустилась на диван, но это была скорее физическая реакция моего тела на предложение Луны, нежели осознанное согласие остаться в этом доме. Собака подошла, уселась у меня в ногах, повернулась раз, другой, а потом свернулась клубком на полу.

– Ты сказала, твоя сестра беременна? – спросила Луна.

Я кивнула.

– Да. Первым ребенком.

– Это чудесно, – сказала Луна. – Семья растет.

– Вы кажетесь очень счастливыми, – ответила я.

– Тут хорошо растить детей. Все время на улице, у воды, можно плавать и кататься на лодке. У Рори есть своя лодка, небольшой челнок.

– Я всегда думала, что Джо должен быть пловцом. Но… – Я пожала плечами. – Бейсбол победил. Так и получилось.

– Мы не всегда можем заранее понимать важность наших решений, – согласилась Луна.

– Но иногда можем, – сказала я.

Луна смотрела на меня, ее глаза были ясными, карими, с морщинками вокруг. Лицо матери, которая безгранично любит своих детей.

– Ты говорила, тебе надо успеть на паром? – спросила она.

Я ответила не сразу. Моя ладонь все еще хранила ощущение мозолистой руки Рори. И того момента, когда я поверила, что это Джо. Я ничего не могла с собой поделать. Я буду помнить об этом до конца своей жизни. Но мне надо было возвращаться домой к сестрам, к Нони, к Уиллу. Да, мне надо было успеть на паром, на самолет, на такси. Передо мной лежало с десяток возможных вариантов будущего, но ни один не был простым, и все казались неправильными. Переворот, освобождение. Джо и тоска, сожаления всех видов и размеров. Лишь один из этих вариантов был верным, только одно будущее вмещало жизнь, которую мы сумели построить. И уничтожать все это казалось опасным. Я подумала о Паузе, о том, как мы, все четверо, сплотились и как близки были к тому, чтобы разрушить все после смерти Джо. Я не хотела снова рисковать потерей своих близких. И я не хотела ничего отбирать у Луны, женщины, которую я не знала, но чья жизнь стала для меня источником величайшего вдохновения.

– Ты хочешь попрощаться с Рори? – спросила она, и я поняла, каких усилий стоили ей эти слова.

– Нет, – помотала я головой. – Ты передашь, что я была рада познакомиться с ним?

Луна кивнула. Ее челюсти были сжаты, взгляд не отрывался от моих глаз.

– Спасибо, – сказала я.

Луна протянула мне бархатную коробочку.

– Оставь себе, – ответила я. – Для Рори. Может быть, однажды он захочет узнать ее историю.

Кивнув, она опустила коробочку на стол.

Мы прошли по темному коридору к выходу.

– Прощай, Фиона, – произнесла Луна.

Дверь позади меня закрылась раньше, чем я успела спуститься по ступенькам на дорожку. Решительно повернулся замок. Был сильный ветер, деревья бешено плясали под его ударами, мое лицо и шею обожгло холодом, так что, добравшись до спасительного тепла машины, я была рада до слез.

Когда я отъезжала, к дому подъехал грузовик; он проехал мимо меня, я заглянула внутрь и успела мельком увидеть профиль красивого мужчины с резкими чертами лица. Потом грузовик миновал меня, я повернула на большую дорогу и направилась к остановке парома.

* * *

– Началось, – объявила мне по телефону Кэролайн. – Рене рожает.

– Как она? – Я уже вернулась в Нью-Йорк, ехала в такси домой из аэропорта.

– Что-то пошло не так. Кажется, ей все же будут делать кесарево.

– Я еду прямо к вам, – решила я. – Даже домой заезжать не буду.

– Нет, это глупо, – быстро начала Кэролайн, но вдруг сказала: – Да. Так будет лучше.

– Ты сказала Нони?

– Она едет из Бексли в поезде. Дети тоже едут.

Наклонившись вперед, я сказала водителю, что мы едем в другое место, и вцепилась в сиденье, потому что он резко повернул.

– Я рада, что ты успела вернуться, – сказала Кэролайн в тот момент, когда мы разворачивались. – Как ты съездила?

– Хорошо, – без размышлений ответила я и ощутила волну тошноты оттого, что машина резко сменила направление. – Я тоже рада, что успела вернуться.

Поездка в госпиталь была бесконечной, пробки, тысячи гудящих ньюйоркцев, стиснутых в русле Кросс-Айленд-Паркуей. Прошло полчаса, мой телефон разрядился, я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Я попыталась задремать, но сердце колотилось так сильно… Передо мной все время вставал образ мальчика Рори, как видение, как призрак.

Когда я наконец попала в больницу, было больше девяти вечера. Усталая дежурная ввела имя Рене в компьютер.

– Похоже, она в родильном отделении, – говорила она. – Вышла из операционной.

– Операционной?

– Кесарево сечение. – Щелк-щелк-щелк. – Я пока не вижу номер палаты. Вам надо будет спросить в отделении.

Но в родильном отделении я не нашла дежурной сестры и, волоча за собой свой чемоданчик, просто пошла по палатам, заглядывая в комнаты. Мое беспокойство все возрастало. Где моя семья? Я что, всех их потеряла?

И наконец я нашла Рене.

Моя сестра спала, опираясь на подушки, ее лицо было бледным и спокойным. Кэролайн сидела рядом с постелью, обеими руками держа правую руку Рене, со склоненной головой, как будто дремала или молилась. Нони, Лили, Беатрис и Луис сидели на стульях в той же комнате. Они все спали, тихо дыша и поджав ноги. И там же, рядом с Рене, стояла маленькая колыбелька, а внутри ее спал младенец. Виднелась только маленькая, хрупкая головка, краешек темных, темнее, чем у Рене, волос. При виде малыша по моему телу пробежала горячая дрожь, начавшаяся где-то внутри и охватившая меня всю, до кончиков пальцев рук и ног. Я полюбила его, сразу и навсегда. Почти как мать, показалось мне.

– Кэролайн, – тихо окликнула я, и сестра подняла голову.

– Фиона! Ты все же успела!

Я наклонилась, чтобы обнять ее. После расставания с Натаном Кэролайн завела привычку втирать в кожу масло с запахом сирени – в точки пульса, как она это называла, – и это придавало ей прелестный аромат, как будто у нее на шее висел венок сирени. И теперь, обнимая ее, я наслаждалась этим запахом. Я почувствовала, что дрожу.

– Фи, ты в порядке? – спросила Кэролайн.

– Да, да. Жуткие пробки. Очень долго ехали.

– А конференция?

– Да, все прошло отлично, – ответила я, глядя в пол.

Наш разговор разбудил Рене, она заворочалась. Открыв глаза, она с испугом спросила: «Где он?»

Я ощутила внезапную растерянность. Откуда Рене могла узнать? Я проболталась Кэролайн по телефону? Информация была настолько поразительной, что отразилась у меня на лице? В этот краткий момент пробуждения Рене я уже успела принять тот факт, что сестры знают о Рори, и ощутила лишь облегчение. Тут, в больничной палате, среди всех, кто любил Джо, мы обсудим, что делать с его сыном. Это больше не тайна, которую мне придется одной нести в будущее. Я начала подбирать слова, чтобы ответить: «Да, я знаю, где он».

Но Кэролайн успела ответить раньше: «Он тут, Рене, вот он. Вот Джона».

Колыбелька у кровати. Ну конечно, поняла я. Ребенок.

И комната закружилась и зашаталась вокруг меня, пол разверзся, и в эту пустоту я швырнула Луну, ее сына, дом на острове. Я швырнула это все вниз, подальше от своих сестер, племянников и племянниц. Подальше от матери. Я кинула все это в бездонную темноту, и пласты линолеума снова сомкнулись, скрывая из виду сына Джо, защищая его от нас и нас от него. Это было своего рода погребение. Последнее «прощай».

Рене взглянула в колыбельку и глубоко вдохнула. «Правда же, он прекрасный?» – сказала она сонным, но звучным голосом. И ласково погладила его головенку.

Я наклонилась и обняла Рене.

– Он похож на свою маму.

Беатрис и Лили зашевелились, обе открыли глаза и устало улыбнулись. Девочки. Юные женщины. Им было по двадцать четыре, в этом возрасте я начала писать «Последнего Романтика». Когда я думала об этом, что теперь случалось очень редко, блог казался мне почти невинным, идеалистическим, милым. Как бы поступили с этим опытом Лили и Беатрис? Задались бы они теми же вопросами, что и я тогда? Я подозревала, что ответ был бы отрицательным. Они были юными и бесстрашными. Иногда я размышляла: что же они думают о нас? Смотрят ли они на Нони, Кэролайн, Рене и меня, удивляясь нашим дилеммам? Тому, что мы так переживали о детях, работе и отношениях? Мои племянницы были убеждены, что мир создан ради них, и так, как им этого хотелось. Они брали, не спрашивая. И им все казалось простым. Я только удивлялась, почему же мы в свое время не могли быть такими.

Я посмотрела на Беатрис. Длинные волосы, окрашенные в розовый, колечко в правой ноздре, высокие скулы, веснушки – и тут мы с ней внезапно встретились взглядом. Она широко зевнула и подмигнула мне.

А рядом с ней был Луис – похоже, еще спящий. Открытый рот, ровный ритм дыхания. Может, он и притворялся, но я так не думала. Уж я-то знала, как притворяются. «Надо его разбудить, – подумала я. – Разбудить, чтобы он ничего не пропустил. Чтобы знал, как он нужен нам всем».

– Привет, Скиннеры! – Это был Натан, держащий два стаканчика с кофе, а из кармана его рубашки торчал сладкий батончик. Луис подскочил, моргнул и зевнул, одновременно потянувшись всем телом. Натан поставил один стаканчик на столик возле Кэролайн, и она благодарно взглянула на него.

– Нони, рад тебя видеть, – сказал Натан, подходя обнять нашу мать.

Их отношения с Натаном теперь были лучше, чем во времена их долгого брака с Кэролайн. Теперь Нони уважала его как ученого, преподавателя, отца и не считала человеком, который отнял у Кэролайн все те возможности, которые она могла бы использовать, если бы не дом, дети, его карьера и чертовы лягушки. Теперь Натан был просто профессор Даффи, интеллигентный белый человек среднего возраста с выступающим животиком и седеющими на висках волосами. Почти как сын.

Я размышляла обо всем этом – Натан, мои бесстрашные племянницы, матери и сыновья, – когда в дверь палаты вошел Джонатан. Никто из нас не видел его и не разговаривал с ним во время беременности Рене. Он где-то путешествовал всю зиму, время от времени присылая имейлы, содержащие отдаленные детали его жизни и пунктирные вопросы о жизни Рене. «Он никогда не упоминал ни ребенка, – рассказывала мне Рене, – ни свое грядущее отцовство».

Теперь, стоя в дверях, Джонатан выглядел глуповатым, потрепанным и старым. Старше, чем я его помнила, волосы у него на макушке так поредели, что бледная кожа отражала свет желтой больничной лампы.

– Рене, – произнес он, заикаясь.

Рене моргнула раз, другой. Никто из нас не произнес ни слова.

– Это?.. – Он подошел к колыбельке. – Можно?.. – Ожидая ответа, он посмотрел на Нони, словно она, семейный матриарх, отвечала тут за всех детей.

Но ответила ему Рене:

– Да, ты можешь взять его на руки. Я назвала его Джона.

Джонатан осторожно поднял спящего малыша и неловко держал его, словно футбольный мяч или буханку хлеба. Джона завозился и наморщился, находясь где-то между сном и плачем.

– Ближе к груди, – велела Рене. – И подставь сгиб локтя ему под голову.

Джонатан исполнил ее указания. А потом начал тихо, медленно покачиваться туда-сюда, успокоительным, повторяющимся движением и в этот момент стал похож на любого новоиспеченного отца. Ребенок затих, успокоился у него на руках и издавал тихие довольные звуки.

– Вот так, – сказала Рене.

Я знала, что не будет никаких эмоциональных, пафосных речей, особенно при всех нас. И Рене, и Джонатан были слишком формальными и закрытыми для такого рода представлений. Но я почувствовала. Она наблюдала за ним. Он не смотрел на Рене, только на лицо спящего Джоны. Сонное, помятое личико своего новорожденного сына, Джоны Эллиса Эвери Скиннера.

* * *

Я так никогда и не сказала сестрам о мальчике Рори. Возможно, это было мое величайшее предательство. Непростительное умолчание. Теперь, как многие, дожившие до старости, я думаю, как могли бы развиваться события, если бы я привезла Рори в Нью-Йорк. Если бы мои сестры увидели его юное лицо с тем же подбородком, тем же носом, теми же сияющими глазами, как у юного Джо.

От чего я избавилась тем вечером вместе с Луной Эрнандес? А что было безвозвратно утеряно?

Некоторым образом мы снова потеряли Джо. Он мог бы возродиться в своем сыне, другом мальчике, живущем в другое время. Мы бы сражались и боролись за него с той же яростью, с какой должны были бороться за Джо с Кайлом, Эйсом и всем, что их окружало. Мы упустили Джо, но могли сохранить Рори; мы могли поглотить его целиком. Нам, Скиннерам, не очень даются компромиссы. Нам надо или все, или ничего.

Другого Джо быть не может. Был лишь один-единственный, и для меня он навсегда остался таким же живым и ярким, как в тот самый первый день на пруду. Он вытащил меня из водорослевых глубин, нырнув туда с головой, моргая в мутной ледяной воде, заново втряхнув в меня жизнь. И это чувство живо по сей день, спустя все эти годы. «Джо, ты спас меня».

Рене навсегда запомнит нашего брата в тот момент, когда она убежала от человека из машины, когда услышала голос Джо, зовущий ее, и то, как тяжелого человека подняли с нее, как освободились ее легкие, как она снова смогла дышать. Ее лицо было мокро от слез, все тело тряслось от усилия, с которым она поднялась с земли. Джо как-то узнал – как он мог узнать это? – где надо ее искать. Джо, надежный, как дерево, спросил: «Ты в порядке?» – и взял ее за руку. Он так сосредоточенно, с такой заботой смотрел на нее, что страх Рене исчез, и она снова смогла собрать вместе свои разрозненные куски, на которые распалась и развалилась за тот час, что убегала, пряталась и боролась. «Ты в порядке?» – повторил Джо, и Рене ответила: «Да».

Рене увидит эту же нежность и заботу в своем сыне, сначала в детстве, по отношению к друзьям, потом к жене и его собственным детям, внукам Рене. Иногда она будет видеть ее и в своих коллегах, и в семьях своих пациентов. Забота, внимание, желание разделить ношу страха какого-то человека. Как хирург, она всегда пыталась относиться к своим пациентам именно так, с той же степенью человечности, как Джо в тот день, но это оказалось невозможным, и все время своей карьеры она ощущала, что чего-то недостает. Даже получая всевозможные профессиональные лестные отзывы о своей работе, она всегда жалела об эмоциональных промахах.

В шестьдесят один год – все еще достаточно молодая телом и разумом, все еще способная провести без единой жалобы девятнадцать часов за операционным столом, – Рене уйдет на пенсию с полной медицинской ставки, чтобы преподавать и проводить время с сыном. Джоне исполнилось девять, и, по словам Рене, она и так уже много упустила. Джона рос добрым и любознательным, играл на скрипке, обожал регби (хотя был слишком тощим), любил море и животных, которые там водятся, и поехал на программу по биологии моря в Университет Вашингтона с одним чемоданчиком, полным ракушек и фото своего дяди Джо в рамочке, которое с детства стояло у него на комоде, в честь которого назвали его самого и которого он не видел никогда в жизни, хотя хорошо знал по рассказам матери и о бейсболе, и о плавании в пруду, и о Нью-Йорке, и о кексе с миндалем и изюмом.

После того первого дня в больнице возвращение Джонатана в жизнь Рене было медленным. Рене отказывала ему месяцами, не доверяя ни перемене в нем, ни его обещаниям сократить путешествия и быть таким же родителем, как она. Но потом, примерно через год, она сдалась. Джонатан вернулся в их дом в Нью-Йорке. Он всегда любил Рене, сказал нам Джонатан в то Рождество, когда мы все собрались у Н