Book: Неночь



Неночь

Annotation

В стране, где светят три солнца и ночь никогда не наступает, юная Мия Корвере приходит в школу ассасинов, чтобы стать убийцей и отомстить тем, кто уничтожил её семью.

Мия лишилась родных после того, как ее отец пытался поднять восстание и потерпел неудачу. Оставшись в одиночестве, без поддержки друзей, она пряталась в городе, построенном из костей мертвого бога. Ее преследовали Сенат и бывшие товарищи отца. Однако у девушки есть редкий дар и он открыл для нее двери в будущее, о котором она не могла и помыслить.


Джей Кристофф

Caveat Emptor[1]

Книга 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Книга 2

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Книга 3

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог

Dicta ultima[95]

Благодарности

Об авторе

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95


Джей Кристофф


Неночь



Моим сестрам,

свету и тьме и всему прекрасному между ними

Без света не увидишь тень,

Ночь всегда сменяет день,

Между черным и белым

Есть серый. Древняя ашкахская мудрость


Caveat Emptor[1]


Люди часто обделываются, когда умирают.

Их мышцы ослабевают, души вырываются на свободу, ну а все остальное… просто выходит наружу. Несмотря на ярое пристрастие зрителей к смерти, драматурги редко об этом упоминают. Когда герой делает последний вдох в объятиях героини, никто не привлекает ваше внимание к пятну, расцветающему на его рейтузах, или к слезящимся от смрада глазам дамы, когда та наклоняется для прощального поцелуя.

О, мои дорогие друзья, я упоминаю об этом, чтобы предупредить – ваш рассказчик не обладает подобной сдержанностью. А если от суровых подробностей реального кровопролития вас выворачивает наизнанку, примите к сведению, что страницы в ваших руках повествуют о девушке, которая дирижирует убийством, как маэстро – оркестром. О девушке, которая разделалась с «долго и счастливо», как пила – с кожей.

Сама она уже мертва – слова, ради которых грешники и праведники отдали бы последнее, лишь бы их услышать. Республика пошла прахом. От ее руки рухнул на дно Город мостов и костей. Тем не менее, уверен, она все равно нашла бы способ убить меня, если бы знала, что я вывел эти слова на бумаге. Вскрыла и оставила бы на съедение изголодавшейся Тьме. Но мне кажется, что кто-то должен хотя бы попытаться отделить ее образ от лжи, которую о ней сочиняют. Отделить через нее саму. Ею самой.

Кто-то, кто знал ее настоящую.

Некоторые называли ее Бледная Дочь. Или Царетворец. Или Ворона. Но в большинстве случаев не называли никак. Убийца убийц, чей настоящий послужной список знаем только мы с богиней. Почитают или порочат ее имя в конечном итоге? После всех тех смертей? Признаться, я никогда не видел разницы. С другой стороны, я никогда не смотрел на жизнь так, как вы.

Всегда был не от мира сего.

Как и она, если уж говорить начистоту.

Наверное, за это я ее и любил.

Книга 1


Когда всё – кровь


Глава 1


Первые разы


Юноша был невероятно красивым.

Гладкая карамельная кожа; сладкая, как падевый мед, улыбка. Очаровательные непослушные черные кудри. Сильные руки и крепкие мышцы, а глаза – о, Дочери, его глаза… Глубиной в пять тысяч морских саженей. Даже утопая в них, было невозможно сдержать улыбку.

Его губы, теплые и мягкие, коснулись ее. Пара стояла в обнимку на Мосту Шепотов, горизонт заливался фиолетовым румянцем. Его руки гладили ее по спине, и кожу будто покалывало от разрядов тока. Легкое, как перышко, прикосновение языка вызвало у нее дрожь, сердце пустилось в галоп, тело заныло от желания.

Они отстранились друг от друга, как танцоры перед тем, как замолкнет музыка, но струны их тел продолжали вибрировать. Она открыла глаза в надежде встретить в тусклом свете его взгляд. Под ними рокотали воды канала, бесстрастным потоком ускользая в океан. Как она и хотела. Как она и должна. Надеясь, что не утонет.

Ее последняя неночь в этом городе. В глубине души она не желала прощаться. Но, прежде чем уйти, она хотела узнать. Хоть этим девушка могла себя потешить.

– Ты уверена? – спросил юноша.

Она взглянула ему в глаза. И прошептала:

– Уверена.


Мужчина был невероятно противным.

Пигментные пятна на коже, как при туберозном склерозе, щетинистый подбородок, затерявшийся в жировых складках. Блеск слюны на губах, поцелуй виски, расцветающий на щеках и носу, а глаза – о, Дочери, его глаза… Голубые, как опаленное солнцами небо. Мерцающие, как звезды в ясную истинотьму.

Он прильнул к кружке, допивая остатки под громкую музыку и смех окружающих. Еще с пару минут покачался посреди таверны, затем кинул монету на барную стойку из железного дерева и поплелся наружу. Его взгляд, помутневший от выпитого, блуждал по булыжной мостовой. Улицы наполнялись людьми, но он шел напролом, стремясь поскорее добраться до дома, чтобы уснуть без сновидений. Мужчина не поднимал головы. И не заметил силуэт, оседлавший на противоположной крыше каменную горгулью в мраморно-белом и гранитно-сером одеянии.

Девушка наблюдала, как он ковыляет по Мосту Братьев. Приподняла маску арлекина, чтобы затянуться сигариллой, и пряный дым заклубился в воздухе. Улыбка, обнажившая гнилые зубы, и грубые, как бечевка, руки мужчины вызвали у нее дрожь, сердце пустилось в галоп, тело заныло от желания.

Ее последняя неночь в этом городе. В глубине души она не желала прощаться. Но, прежде чем уйти, она хотела, чтобы он узнал. Хоть этим девушка могла его потешить.

Рядом на крыше сидела тень, принявшая форму кота. Плоская, как бумага, полупрозрачная и черная, как смерть. Его хвост слишком по-хозяйски обвился вокруг лодыжки девушки. По жилам города текли прохладные воды и впадали в океан. Как она и хотела. Как она и должна. Снова надеясь, что не утонет.

– …Ты уверена?.. – спросила тень-кот.

Она смотрела, как ее цель плетется, мечтая о постели.

Медленно кивнула.

И прошептала:

– Уверена.


Маленькая, скудно обставленная комната, большее ей не по карману. Но девушка украсила розовыми свечами и водяными лилиями чистую белую простынь – уголки которой, словно в знак приглашения, были загнуты, – и юноша улыбнулся, глядя на всю эту сахарную, сладостную обстановку.

Подойдя к окну, она посмотрела на старый величественный город – Годсгрейв[2]*. На белый мрамор, охристый кирпич и изящные шпили, целующие опаленное небо. Ребра на севере поднимались на сотни футов к румяному небесному своду; крошечные окна зияли в домах, высеченных из древней кости. Из впадины Хребта бежали каналы, их узоры обвивали городскую плоть, как паутины обезумевших пауков. Поперек людных тротуаров раскинулись длинные тени от тускнеющего света второго солнца – первое давно уже скрылось из виду, – оставляя третьего угрюмого красного брата стоять на страже и следить за всеми опасностями неночи.

Ах, если бы только сейчас была истинотьма.

Тогда бы он ее не видел.

Девушка не хотела, чтобы он наблюдал за ней во время процесса.

Юноша бесшумно подошел к ней сзади, обдав запахом пота и табака. Скользнул руками по талии и изгибам бедер, рисуя кончиками пальцев то ледяные, то пламенные дорожки. Ее дыхание участилось, и где-то глубоко она ощутила нарастающее покалывание. Ресницы затрепетали, как крылья бабочки, пока его руки ласкали живот, танцевали по ребрам, выше и выше, поднимаясь к набухшей груди. Он легонько дунул ей на макушку, и по коже побежали мурашки. Девушка выгнула спину, прижимаясь к его затвердевшей плоти, и запустила пальцы в копну взъерошенных волос. Она не могла дышать. Не могла говорить. Не хотела, чтобы это начиналось или кончалось.

Она повернулась, выдохнула, когда их губы соприкоснулись, и завозилась с запонками на мятых рукавах юноши, превращаясь в комок из пальцев, пота и дрожи. Обнажившись до пояса и стянув с него рубашку, она припала к юноше губами и начала опускаться на кровать. Теперь они только вдвоем. Плоть к плоти. Их стоны сливались.

Желание стало невыносимым, пропитывая ее насквозь. Руки с трепетом изучали его гладкую кожу на широкой груди, танцевали вдоль четкой V-образной линии, спускающейся к поясу брюк. Девушка скользнула пальцами вниз и коснулась источника пульсирующего жара – твердого, как сталь. Ужасающего. Умопомрачительного. Юноша застонал, дрожа как новорожденный жеребенок, пока она ласкала его, выдыхая ему в рот.

Она никогда так не боялась.

Ни разу за шестнадцать лет жизни.

– Трахни меня, – прошептала девушка.


Комната была роскошной, такая по карману только богачам. Но на комоде стояли пустые бутылки, а на тумбочке – цветы, увядшие от застоявшегося запаха страданий. Девушка нашла в этом утешение: мужчина, которого она ненавидела, был совершенно одинок, несмотря на всю свою обеспеченность. Она наблюдала через окно, как он вешает сюртук, накидывает потрепанную треуголку на пустой графин. И пыталась убедить себя, что может это сделать. Что она твердая и острая, как сталь.

Сидя на крыше напротив его окна, девушка опустила взгляд на Годсгрейв – на окровавленные булыжники мостовой, тайные проулки и высокие соборы из сверкающей кости. Ребра пронзали небо над ее головой, извилистые каналы вытекали из кривого Хребта. Поперек людных тротуаров раскинулись длинные тени от тускнеющего света второго солнца – первое давно уже скрылось из виду, – оставляя третьего угрюмого красного брата стоять на страже и следить за всеми опасностями неночи.

Ах, если бы только сейчас была истинотьма.

Тогда бы он ее не видел.

Девушка не хотела, чтобы он наблюдал за ней во время процесса.

Взмахнув ловкими пальчиками, она притянула к себе тени. Сплетала и скручивала тонкие черные нити, пока те не упали каскадом с плеч, как плащ. Девушка исчезла из виду, стала почти прозрачной, словно она пятно на портрете городского горизонта. Она спрыгнула с крыши на стену его дома, зацепившись руками за подоконник, подтянулась и забралась на выступ. Быстро открыла окно и скользнула в комнату, бесшумная, как кот из теней, следующий по пятам. Когда она достала из-за пояса стилет, ее дыхание участилось, и где-то глубоко она ощутила нарастающее покалывание. Незаметно пригнувшись в углу, с трепещущими, как крылья бабочки, ресницами, она наблюдала, как мужчина дрожащими руками наливает себе воды в стакан.

Она дышала чересчур громко, все уроки смешались в голове. Но он был слишком пьян, чтобы заметить ее, потерявшись в воспоминаниях о хрусте тысяч вытянутых шей, топоте тысяч пар ног, выплясывающих под мелодию висельника. Ее костяшки побелели на рукоятке кинжала. Она не могла дышать. Не могла говорить. Не хотела, чтобы это начиналось или кончалось.

Вздохнув и сделав глоток, мужчина завозился с запонками на мятых рукавах, превращаясь в комок из пальцев, пота и дрожи. Стянув рубашку, заковылял по половицам и опустился на кровать. Теперь они только вдвоем, вдох к вдоху. Их выдохи сливались.

Время тянулось невыносимо долго, пот пропитал ее насквозь в трепещущей тьме. Девушка вспомнила, кто она, чего ее лишил этот мужчина, что произойдет, если она не преуспеет. Набравшись храбрости, откинула плащ из теней и вышла к нему.

Он ахнул, вздрогнув, как новорожденный жеребенок, когда увидел ее в красном солнечном свете, в улыбающейся маске арлекина, скрывающей лицо.

Она никогда никого не видела таким напуганным.

Ни разу за шестнадцать лет жизни.

– Чтоб меня… – прошептал мужчина.


Он запрыгнул на нее и спустил штаны до щиколоток. Он ласкал ее шею губами, и сердце девушки едва не выпрыгивало из груди. И спустя чуть ли не вечность, затерявшуюся между похотью и страхом, любовью и ненавистью, она почувствовала его между своих ног; он был такой горячий и поразительно твердый. Девушка втянула воздух, возможно, желая заговорить (но что тут скажешь?), и тогда пришла боль – боль, о, Дочери, до чего же больно! Он был внутри нее – ОН был внутри, – такой твердый и настоящий, и она не смогла сдержать короткого вскрика, но быстро закусила губу, чтобы не дать вырваться следующему.

Юноша был безрассуден, беспечен, он придавливливал девушку своим весом, пронзая ее снова и снова. Совсем не как в ее милых фантазиях об этом моменте. Ее бедра раздвинулись шире, желудок скрутило. Она отчаянно забила ногами о матрас, желая, чтобы юноша остановился. Подождал.

Неужели такими и должны быть ощущения?

Неужели все так и должно происходить?

Если позже все пойдет наперекосяк, это будет ее последняя неночь в этом мире. Она знала, что первый раз обычно наихудший. Девушка думала, что готова; достаточно податливая, достаточно влажная, достаточно жаждущая. Что с ней не произойдет то, о чем шептались другие девчонки на улицах, хихикая и обмениваясь знающими взглядами.

«Закрой глаза, – советовали они. – Все быстро закончится».

Но юноша был невыносимо тяжелым, а крики все рвались наружу, наряду с сожалением, что все происходит именно так. Девушка мечтала об этом, надеялась на что-то особенное. Но сейчас, оказавшись в таком положении, она подумала, что это нескладное, неуклюжее занятие. Никакого волшебства, фейерверков или моря блаженства. Просто тяжесть парня на ее теле – и боль от его движений. Ее глаза оставались закрытыми, пока она ахала, кривилась и ждала, когда же он закончит.

Он приник к ее губам, погладил по щеке. И в эту секунду она мельком ощутила внутри сладостное покалывание, несмотря на неловкость, одышку и боль. Девушка поцеловала его в ответ, и в ней зародилось пламя, наводняя и наполняя ее тело, в то время как мышцы юноши напряглись. Он зарылся лицом в ее волосы и, сотрясаясь всем телом, пережил свою маленькую смерть, наконец-то опадая на девушку – мягкий, влажный и бескостный.

Она сделала глубокий вдох. Облизнула губы, соленые от его пота. Выдохнула.

Юноша перевалился с нее на кровать, сминая простыни рядом. Она потрогала себя между ноющих ног, обнаружив что-то влажное. Оно на ее пальцах и бедрах. На чистой белой простыне, уголки которой, словно в знак приглашения, были загнуты.

Кровь.

– Почему ты не сказала, что это твой первый раз? – спросил он.

Она промолчала. Уставилась на алый блеск на кончиках своих пальцев.

– Прости, – прошептал он.

Тогда девушка посмотрела на него.

И быстро отвернулась.

– Тебе не за что извиняться.


Она запрыгнула на него и прижала коленями. Его рука – на ее запястье, ее стилет – у его шеи. И спустя чуть ли не вечность, затерявшуюся между борьбой и шипением, укусами и мольбами, кинжал, такой острый и поразительно твердый, наконец вошел в плоть, проткнув насквозь его шею и задев позвоночник. Мужчина втянул воздух, возможно, желая заговорить (но что тут скажешь?), и она увидела в его глазах боль – боль, о, Дочери, до чего же ему больно! Лезвие было внутри него – ОНА была внутри, – пронзая всей мощью, пока мужчина пытался вскрикнуть, но рука девушки заглушала поток его воплей.

Мужчина в смертельном ужасе начал царапать ее маску, пока девушка проворачивала кинжал. Совсем не как в ее жутких фантазиях об этом моменте. Его бедра раздвинулись, из шеи хлынула кровь. Он забил ногами о матрас, желая, чтобы она остановилась. Подождала.

Неужели такими и должны быть ощущения?

Неужели все так и должно происходить?

Если все пойдет наперекосяк, это будет ее последняя неночь в этом мире. Она знала, что первый раз обычно наихудший. Девушка думала, что не готова; недостаточно сильная, недостаточно жестокая. Думала, что подбадривания старика Меркурио не помогут в ее случае.

«Не забывай дышать, – советовал он. – Все быстро закончится».

Мужчина брыкался, но она крепко его держала, всерьез задумавшись, будет ли так всегда. Девушка представляла себе этот момент как некое злодеяние. Просто жертва, которую он должен принести, и нечем тут наслаждаться. Но сейчас, оказавшись в таком положении, она подумала, что это прекрасное искусство, почти балет. Его спина выгнулась. Глаза наполнились страхом, когда руки сорвали с ее лица маску. Блеснув лезвием, она снова пронзила мужчину кинжалом, зажав ему рот рукой, кивая и успокаивая чуть ли не материнским голосом в ожидании, когда же все закончится.

Он царапал ей щеку, комната наполнилась вонью от его дыхания и дерьма. И в эту секунду она мельком ощутила, как ужас порождает сострадание, несмотря на то, что мужчина заслуживал такой смерти и еще сотни других. Вытащив стилет, она снова погрузила лезвие в его грудь и почувствовала что-то горячее на своих руках, вытекающее и заливающее все вокруг, в то время как мышцы мужчины напряглись. Он вцепился в ее ладони и вдохнул в последний раз перед смертью, после чего сдулся под весом девушки – мягкий, влажный и бескостный.

Она сделала глубокий вдох. Слизнула что-то соленое с губ. Выдохнула.

Затем скатилась с него, сминая простыни под собой. Коснувшись лица, обнаружила что-то теплое и влажное. Оно на ее руках и губах.



Кровь.

– Услышь меня, Ная, – прошептала она. – Услышь меня, Мать. Эта плоть – твой пир. Эта кровь – твое вино. Эта жизнь, ее конец – мой подарок тебе. Прими его в свои объятия.

Кот из теней наблюдал со своего места в изголовье кровати. Наблюдал так, как может только незрячий. Не произнося ни звука.

Да это было и не нужно.


Тусклый солнечный свет блестел на ее коже. Черные, как вороново крыло, волосы намокли от пота и лезли в глаза. Она надела кожаные брюки, натянула через голову гранитно-серую рубашку, обулась в сапоги из волчьей шкуры. Измученная. Запятнанная. Но все равно радостная. Чуть ли не довольная.

– Комната оплачена на всю неночь, – сказала девушка. – Если она тебе нужна.

Красавец наблюдал за ней с кровати, подперев рукой голову.

– А деньги?

Она кивнула на мешочек рядом с зеркалом.

– Ты моложе, чем мои обычные клиентки. Мне редко попадаются девственницы.

Девушка посмотрела на свое отражение: бледная кожа, темные глаза. Выглядит моложе своих лет. И хотя свидетельство об обратном подсыхало на ее коже, какое-то мгновение ей не верилось, что она уже не просто девчонка. Не просто кто-то слабый и напуганный, кто-то, кого не смогли закалить даже шестнадцать лет в этом городе.

Она заправила рубашку в брюки. Проверила, на месте ли маска арлекина, спрятанная в плаще. На месте ли стилет на ремне. Блестящий и острый.

Скоро палач покинет таверну.

– Мне пора, – сказала она.

– Можно спросить, ми донна?

– Ну спрашивай…

– Почему я? Почему сейчас?

– Почему бы и нет?

– Это не ответ.

– Думаешь, мне стоило поберечь себя, не так ли? Что я – какой-то подарок, который отдали не в те руки? И теперь навсегда испортили?

Юноша ничего не ответил, просто смотрел на нее своими бездонными глазами. Красивый, как картинка. Девушка достала сигариллу из серебряного портсигара. Прикурила ее от одной из свечек. И затянулась.

– Я просто хотела узнать, каково это, – наконец произнесла она. – На случай, если умру.

Девушка пожала плечами и выдохнула дым.

– Теперь знаю.

И скрылась в тенях.

Тусклый солнечный свет блестел на ее коже. Гранитно-серый плащ ниспадал с плеч, в его тени она пряталась от беспощадного света. Она стояла под мраморной аркой на площади Нищего Короля; безликое третье солнце маячило в небе. Воспоминание о кончине палача подсыхало вместе с пятнами крови на ее руках. Воспоминание о губах красавца подсыхало вместе с пятнами на ее брюках. Измученная. Уставшая. Но все равно радостная. Чуть ли не довольная.

– Значит, не сдохла.

Старик Меркурио наблюдал за ней с другой стороны арки: треуголка надвинута на лоб, между губ зажата сигарилла. Почему-то он выглядел теперь не так внушительно. Худее. Старее.

– Но не потому, что бездельничала, – ответила девушка.

Затем она взглянула на него: грязные руки, мутные глаза. Стар не по годам. И хотя свидетельство об обратном подсыхало на ее коже, какое-то мгновение ей не верилось, что она уже не просто девчонка. Не просто кто-то слабый и напуганный, кто-то, кого не смогли закалить даже шесть лет под его опекой.

– Мы не скоро увидимся, не так ли? – спросила она. – Возможно, никогда.

– Ты об этом знала. Это твой выбор.

– Не уверена, что у меня когда-нибудь был выбор.

Она раскрыла кулак, и на ладони показался мешочек из овечьей шкуры. Старик взял подношение и пересчитал содержимое мешочка пальцем, испачканным в чернилах. Постукивающие. Окровавленные. Двадцать семь зубов.

– Похоже, палач потерял парочку прежде, чем я успела до него добраться, – пояснила она.

– Они поймут, – Меркурио подбросил мешочек и вернул его девушке. – Будь на причале семнадцать к шестому удару часов. Двеймерская бригантина под названием «Кавалер Трелен». Это нейтральный корабль, и он не ходит под итрейским флагом. На нем и уплывешь.

– Но без тебя.

– Я хорошо тебя обучил. Дальше сама. Пересеки порог Красной Церкви до первой перемены Септимия, или не пересечешь никогда.

– Я понимаю…

В его слезящихся глазах мелькнуло что-то похожее на доброту.

– Ты лучшая ученица, которую я когда-либо отправлял на службу Матери. Расправь там свои крылья и лети. И мы еще встретимся.

Она достала из-за пояса стилет и, склонив голову, положила его на предплечье. Клинок был изготовлен из могильной кости, белоснежной и твердой, как сталь, рукоятка вырезана в форме вороны в полете. Глаза птицы цвета красного янтаря блеснули в лучах солнца.

– Оставь себе, – шмыгнул старик. – Он снова твой. Ты наконец-то его заслужила.

Она осмотрела стилет с разных сторон.

– Может, дать ему имя?

– Можно, наверное. Не вижу в этом смысла, но, на худой конец…

– Конец вот здесь, – она коснулась кончика лезвия. – Им убивают людей.

– О, браво. Смотри не порежься о свое остроумие.

– У всех великих клинков есть имена. Это традиция.

– Херня, – Меркурио забрал у нее кинжал и поднял его перед собой. – Имена для клинков и прочая ерунда – это удел героев, девочка. Людей, о которых слагают песни, ради которых меняют историю, в честь которых называют своих отпрысков. Для нас с тобой подготовлена темная дорожка. Если правильно по ней станцуешь, никто никогда не узнает твоего имени, не говоря уже об имени свинорезки за твоим поясом. Ты будешь слухом. Шепотом. Мыслью, от которой все ублюдки этого мира будут просыпаться по неночам в холодном поту. Кем ты точно никогда не станешь, девочка, так это чьим-то героем.

Меркурио вернул ей стилет.

– Но ты станешь той, кого герои будут бояться.

Она улыбнулась. Неожиданной и очень грустной улыбкой. Замешкалась на пару секунд. Подалась вперед. И ласково поцеловала наждачные щеки.

– Я буду скучать, – сказала она.

И скрылась в тенях.

Глава 2


Музыка


Небо плакало.

Или ей так казалось. Девочка понимала, что вода, льющаяся из угольно-темного пятна сверху, это дождь, – ей совсем недавно исполнилось десять, но она достаточно большая, чтобы знать такие вещи. И все же ей нравилось думать, что эти слезы проливает лицо из сахарной ваты. Они такие холодные в сравнении с ее собственными. Не соленые, не щиплют. Но да, небо определенно плакало.

А что еще ему делать в такой день?

Она стояла на Хребте над Форумом, под ногами блестела могильная кость, волосы разметал холодный ветер. На площади внизу собирались люди, горланили, размахивали кулаками. Они негодовали, стоя напротив эшафота в центре Форума, и девочка задумалась: если его перевернут, разрешат ли осужденным пойти домой?

О, как это было бы чудесно!

Она никогда не видела столько народу. Мужчины и женщины разного роста и телосложения, дети немногим старше нее. На них была безобразная одежда, и их завывания пугали девочку. Она крепко ухватилась за мамину руку.

Та, казалось, не заметила. Ее взгляд был устремлен на эшафот, как и у всех остальных. Но мама не плевала в сторону мужчин, стоящих перед петлями, не кидалась гнилой едой и не цедила «предатели» сквозь стиснутые зубы. Донна Корвере просто стояла в своем черном платье, намокшем от небесных слез, как статуя над пока еще пустой могилой.

Пока. Но это ненадолго.

Девочке хотелось спросить, почему мама не плачет. Она не знала значения слова «предатель», так что хотела спросить и о нем. Но каким-то образом она понимала, что здесь нет места для слов. Поэтому молчала.

Наблюдала за происходящим.

На эшафоте внизу стояли шестеро мужчин. Один в капюшоне палача – черном, как истинотьма. Другой в мантии священника – белой, как перья голубки. Четверо остальных замерли со связанными руками и мятежом в глазах. Но когда мужчина в капюшоне надел каждому на шею петлю, девочка увидела, как непокорность покидает их лица, постепенно становящиеся бескровными. В последующие годы ей не раз говорили, каким храбрым был ее отец. Но в тот день, глядя на него, стоящего в конце ряда, она знала, что он боялся.

Девочка всего десяти лет отроду уже знала цвет страха.

Священник вышел вперед и постучал посохом по подмосткам. Его борода напоминала изгородь, а плечи были, как у быка. Мужчина больше походил на разбойника, который убил старца и украл его одежду, чем на святого человека. Три солнца, висевшие на цепи вокруг его шеи, пытались блестеть, но тучи в плачущем небе не оставляли им ни малейшего шанса.

Его голос был сладким, темным и вязким, как ири́с. Но вещал он о преступлениях против Итрейской республики. О предательстве и измене. Преподобный разбойник призвал Свет быть свидетелем (будто у Него был выбор) и назвал каждого мужчину по имени.

Сенатор Клавдий Валенте.

Сенатор Марконий Албари.

Генерал Гай Максиний Антоний.

Судья Дарий Корвере.

Имя ее отца прозвучало как последняя нота самой грустной песни, которую она когда-либо слышала. Глаза наполнились слезами, размывая мир в бесформенное пятно. Каким же крошечным и бледным он казался в этом воющем море. До чего одиноким. Она вспомнила, каким он был еще совсем недавно: высоким, гордым и – о, до чего сильным! Его доспехи из могильной кости сияли белее зимы, плащ разливался алой рекой за спиной. От уголков ясных голубых глаз разбегались морщинки, когда он улыбался.

Доспехи и плащ исчезли, теперь их сменили грязные мешковатые тряпки, а синяки по всему лицу были размером со спелые фиолетовые сливы. Правый глаз заплыл, второй смотрел в землю. Как же ей хотелось, чтобы папа взглянул на нее! Чтобы он вернулся домой.

– Предатель! – орала толпа. – Пусть станцует!

Девочка не понимала, что они имеют в виду. Она не слышала никакой музыки[3].

Преподобный разбойник поднял взгляд на зубчатые стены, на костеродных и политиков, собравшихся наверху. Казалось, на представление явился весь Сенат – почти сотня мужчин в мантиях с фиолетовой оторочкой безжалостно смотрели на эшафот.

Справа от Сената стояла группа людей в белых доспехах и кроваво-алых плащах. Обнаженные мечи в их руках были объяты рябящим пламенем. Их звали люминатами – это девочка хорошо знала. Они были папиными братьями по оружию до «предавания» – это, как она полагала, и делали предатели.

Как же тут шумно!

Среди сенаторов стоял красивый темноволосый мужчина с пронзительными черными глазами. Его роскошная мантия была окрашена в темно-лиловый цвет – одеяние консула. И девочка знала – о, она так мало знала, но, по крайней мере, она знала, что это человек, занимающий высокое положение. Выше священников, солдат или толпы, требующей танца, хотя не было никакой музыки. Она полагала, что если он прикажет, народ отпустит ее отца. Если он прикажет, Хребет расколется, а Ребра разотрутся в пыль, и сам Аа, Бог Света, закроет все три своих глаза и окунет этот ужасный парад в блаженную тьму.

Консул выступил вперед. Толпа внизу затихла. И когда красивый мужчина заговорил, девочка сжала руку матери с такой надеждой, которая присуща только детям.

– Здесь, в городе Годсгрейв, в свете Всевидящего Аа и по единогласному решению итрейского Сената, я, консул Юлий Скаева, провозглашаю обвиняемых виновными в организации восстания против нашей великой республики. Граждан, предавших Итрею, ждет лишь один приговор. Лишь одно наказание для тех, кто хочет, чтобы наша великая нация вновь изнывала под игом царей…

Она задержала дыхание.

Сердце затрепетало.

– …смерть.

Рев. Он нахлынул на девочку как ливень. Она перевела взгляд своих круглых глазенок с красивого консула на преподобного разбойника, а затем на маму – мамочка, любимая, пусть они прекратят! – но мама смотрела только на мужчину внизу. Лишь подрагивающая нижняя губа выдавала ее боль. И тогда девочка не выдержала – внутри нее с рокотом нарастал крик и наконец сорвался с губ:

– Нет! Нет! Нет!

И тени по всему Форуму вздрогнули от ее ярости. Чернота под ногами каждого мужчины, каждой служанки и каждого ребенка; темнота, отбрысываемая светом скрытых солнц, какой бы прозрачной и слабой она ни была, – не сомневайтесь, о дорогие друзья. Эти тени затрепетали.

Но никто не заметил. Всем было плевать[4].

Донна Корвере, не отводя взгляда от мужа, взяла дочь за плечи и прижала к себе. Одна рука на груди. Другая на шее. Она держала ее так крепко, что девочка не могла пошевелиться. Не могла повернуться. Не могла дышать.

Вы наверняка представляете себе эту картину: мать, прижимающая лицо дочери к своей юбке. Ощетинившаяся волчица, ограждающая своего детеныша от зрелища убийства, происходящего внизу. Вам простительны эти фантазии. Но вы ошибаетесь. Потому что донна прижимала дочь к себе спиной, заставляя смотреть вперед. Вперед, чтобы та запомнила все происходящее. Проглотила каждый кусочек этого горького блюда. Каждую крошку.

Девочка наблюдала, как палач одну за другой проверяет петли. Затем ковыляет к рычагу на краю эшафота и приподнимает капюшон, чтобы сплюнуть. Она успела увидеть его лицо – желтая кожа, седая щетина, заячья губа. Что-то внутри нее кричало: «Не смотри! Не смотри!», и она закрыла глаза. Тогда хватка матери стала крепче, ее шепот резал острее бритвы:

– Никогда не отводи взгляд, – выдохнула она. – Никогда не бойся.

Слова эхом отдавались в груди девочки. В самом глубоком, самом потаенном месте, где теплится надежда, которой дышат дети и потерю которой оплакивают взрослые, когда она чахнет и умирает, затем развеиваясь по ветру, как пепел.

Она открыла глаза.

И тут он поднял голову. Ее папа. Всего лишь мимолетный взгляд сквозь завесу дождя. В последующие неночи она часто гадала, о чем он думал в тот момент. Но не было таких слов, которые могли бы преодолеть эту шипящую завесу. Только слезы. Только плачущие небеса. Палач дернул за рычаг, и пол провалился. К своему ужасу, девочка наконец поняла. Наконец ее услышала.

Музыку.

Панихиду беснующейся толпы. Резкий, как удар хлыста, скрип натянутой веревки. Бульканье, издаваемое лишенными воздуха мужчинами, перебиваемое аплодисментами преподобного разбойника, красивого консула и прогнившего, неправильного мира. И под нарастание этой чудовищной мелодии, с пунцовым лицом и дергающимися ногами, ее отец затанцевал.

Папочка…

– Никогда не отводи взгляд, – жестоко зашептали ей на ухо. – Никогда не бойся. И никогда, никогда не забывай.

Девочка медленно кивнула.

Выдохнула остатки надежды.

И стала смотреть, как умирает ее отец.


Она стояла на палубе «Кавалера Трелен» и наблюдала, как Годсгрейв становится все меньше и меньше. Столичные мосты и соборы исчезали вдали, пока не остались одни лишь Ребра: шестнадцать костяных арок, поднимающихся на сотни футов в небо. Но минуты перетекали в часы, и даже эти титанические шпили в конце концов скрылись за горизонтом и исчезли в дымке[5].

Ее руки упирались в побелевшие от соли перила, под ногтями засыхала кровь. На ремне – стилет из могильной кости, в мешке – зубы палача. В темных глазах отражалось капризное красное солнце, отсвет его младшего голубого брата все еще подрагивал в западных небесах.

Кот из теней был все так же с нею. Распластывался темной лужицей у ее ног, пока в нем не нуждались. Там, видите ли, прохладнее. Кто-то смекалистый мог бы заметить, что тень девушки на порядок темнее остальных. Кто-то смекалистый мог бы заметить, что она достаточно черная для двоих.

К счастью, на борту «Кавалера» смекалистые почти не водились.

Девушка не была красавицей. О, в сказках, которые вы слышали об убийце, разрушившей Итрейскую республику, ее красота, несомненно, описывалась не иначе как сверхъестественная: молочно-белая кожа, стройная фигурка да губки бантиком. Она действительно обладала этими чертами, но в целом образ выходил… немного искаженным. В конце концов, «молочно-белая» – просто красивый синоним к «нездоровой». «Стройная» – поэтическое описание «истощенной».

У нее были бледная кожа и впалые щеки, из-за которых девушка выглядела голодной и болезненной. Иссиня-черные волосы, ниспадавшие до ребер, криво обрезанная челка. Губы потрескавшиеся, под глазами синяки, нос был сломан как минимум раз.

Будь ее лицо пазлом, многие спрятали бы его обратно в коробку.

Кроме того, она была низенькой. Тощей, как жердь. Задницы едва хватало на то, чтобы штанам было на чем держаться. Явно не та красавица, ради которой любовники готовы отдать жизнь, армии – выступить в поход, а герои – истребить бога или демона. Полная противоположность тому, что вам рассказывали поэты, верно? Но она не была лишена обаяния, дорогие друзья. А поэты ваши – врут, как срут.

«Кавалер Трелен» – это двухмачтовая бригантина, управляемая моряками с Двеймерских островов. Их шеи украшали ожерелья из зубов драка в знак уважения к своей богине Трелен[6]. Покоренные Итрейской республикой в прошлом веке, двеймерцы были темнокожими и высокими – среднестатистический итреец доставал им по грудь. Легенда гласила, что они произошли от дочерей великанов, поддавшихся обаянию сладкоречивых мужчин, но логика этой легенды не выдерживает никакой критики[7]. Проще говоря, людьми они были крупными, как быки, и крепкими, как гробовые гвозди, а склонность украшать лица татуировками из чернил левиафана не способствовала тому, чтобы производить на людей хорошее первое впечатление.



Если отбросить устрашающую внешность, двеймерцы относились к своим пассажирам не столько как к гостям, сколько как к священным подопечным. Посему, несмотря на присутствие на корабле шестнадцатилетней девушки – путешествующей в одиночестве и вооруженной одной лишь заточенной могильной костью, – большинство матросов и не думали создавать ей проблем. К сожалению, не все новобранцы на борту «Кавалера» были родом из Двейма. И одному из них эта одинокая девушка показалась стоящей добычей.

По правде говоря, всегда, если только не искать полного одиночества – а в некоторых печальных случаях даже тогда, – можно рассчитывать на встречу с компанией дураков.

Парень явно был тем еще повесой. Итрейский самец с гладкой грудью и достаточно очаровательной улыбкой, чтобы оставить несколько зарубок на изголовье кровати. Его фетровую шляпу украшало павлинье перо. До высадки на ашкахские берега оставалось семь недель, а для некоторых семь недель, с одной лишь рукой в помощь, это слишком долго. Парень облокотился на перила рядом с девушкой и обольстительно улыбнулся.

– А ты красотка, – сказал он[8].

Она смерила его взглядом, а затем вновь обратила взор угольно-черных глаз на море.

– Вы мне не интересны, сэр.

– Ой, да ладно, не будь такой серьезной, милая. Я всего лишь пытаюсь быть дружелюбным.

– Благодарю, сэр, но у меня хватает друзей. Пожалуйста, оставьте меня в покое.

– А мне ты показалась довольно одинокой, милочка.

Он протянул руку и притворно-ласковым жестом убрал волосы с ее щеки. Девушка повернулась. Шагнула ближе с улыбкой, которая, откровенно говоря, была ее главным достоинством. И, заговорив, достала стилет и прижала его к причине почти всех мужских бед; ее улыбка становилась все шире, глаза округлялись все больше.

– Еще раз прикоснетесь ко мне, сэр, и я скормлю ваши бубенцы гребаным дракам.

Девушка надавила сильнее на самое сердце его проблем – которые, без сомнений, испарились за эти пару секунд, – и Павлин взвизгнул. Побледнев, он отошел, пока никто из дружков не заметил его оплошности. А затем, изобразив лучший поклон из своего арсенала, ретировался, чтобы убедить себя, что рука, в конце концов, не такой уж и плохой вариант.

Девушка повернулась обратно к морю. Спрятала кинжал за ремень.

Как я и говорил, она не была лишена обаяния.


Пытаясь больше не привлекать внимания, она держалась обособленно, выходя только чтобы поесть или подышать свежим воздухом в глухую неночь. Ей нравилось коротать время на гамаке за чтением фолиантов, подаренных стариком Меркурио. Девушка напряженно вчитывалась в ашкахские письмена, но кот из теней помогал ей с самыми трудными отрывками – свернувшись клубком в ее волосах и наблюдая из-за плеча, как она изучает «Аркимические истины» Гипации и иссушенный том «Теорий Пасти» Плиенеса[9].

Сейчас она сидела над «Теориями», озабоченно сдвинув брови.

– …Попытайся еще раз… – прошептал кот.

Девушка потерла виски и скривилась.

– У меня уже голова болит от этих текстов.

– …О-о, бедное дитя, может, поцеловать тебя в лобик, чтобы головка перестала бо-бо?..

– Детский лепет. Этому учат любого мелкого головастика!

– … Эти тексты писались не для итрейцев…

Она вновь вернулась к паучьим письменам. Прочистив горло, зачитала:

– Небо над Итрейской республикой освещается тремя солнцами – их принято считать глазами Аа, бога Света. Неслучайно немытые зачастую именуют Аа «Всевидящим».

Она вздернула бровь и покосилась на кота из теней.

– Я часто моюсь.

– …Плиенес был ханжой…

– Ты хочешь сказать, придурком?

– …Продолжай…

Вздох.

– Самое большое из трех солнц – неистовый красный шар, именуемый Сааном – «Провидцем». Шатаясь по небесным просторам, как разбойник, которому нечем заняться, Саан парит в вышине около ста недель подряд. Второму солнцу дали имя Саай – «Знаток». Маленький голубой приятель восходит и заходит быстрее своего брата…

– …Родича… – исправил кот. – …У существительных в древнеашкахском нет родовой принадлежности…

– …быстрее своего родича, и его визиты длятся около четырнадцати недель подряд, поскольку основную часть времени он проводит за горизонтом. Третье солнце – Шиих. «Наблюдатель». Бледно-желтый гигант бродит по небесам почти так же долго, как и Саан.

– …Очень хорошо…

– Между периодами неустанного блуждания солнц итрейцы познают и настоящую ночь – которую называют «истинотьма», – но лишь на короткий промежуток каждые два с половиной года. Все остальные вечера – вечера, проводимые в тоске по темноте, в которой можно пить со своими товарищами, заниматься любовью с возлюбленными…

Девушка ненадолго замолчала.

– Что значит «ошк»? Меркурио не учил меня этому слову.

– …Неудивительно…

– Значит, это как-то связано с сексом.

Кот перебрался на другое плечо, не потревожив ни единого ее волоска.

– …Это значит «заниматься любовью, когда любви нет»…

– Ясно, – девушка кивнула, – …заниматься любовью с возлюбленными и трахать шлюх (или же наоборот) – они должны терпеть непрерывный свет так называемой неночи, освещаемой одним или многими глазами Аа в небесах. Почти три года без настоящей темноты.

Девушка шумно захлопнула книгу.

– …Замечательно…

– Голова раскалывается.

– …Ашкахские тексты писались не для слабых умов…

– Вот спасибо!

– …Я не это имел в виду…

– Даже не сомневаюсь, – она встала, потянулась и потерла глаза. – Давай подышим свежим воздухом.

– …Ты же знаешь, что я не дышу…

– Я подышу. Ты посмотришь.

– …Как угодно…

Парочка поднялась на палубу. Ее шаги – не громче шепота, а движения кота и вовсе бесшумны. Ревущий ветер знаменовал перемену к неночи – воспоминание о голубом Саае медленно тускнело на горизонте, оставляя лишь Саана отбрасывать свой угрюмый красный свет.

Палуба «Кавалера» была почти пустой. За штурвалом стоял громадный криворожий рулевой, на «вороньем гнезде» – двое дозорных. Молоденький юнга (все равно на голову выше девушки) дремал, опершись на ручку швабры и мечтая об объятиях горничной. Корабль плыл по Морю Мечей уже пятнадцать перемен, к югу от судна тянулся кривоватый берег Лииза. Девушка увидела вдали другой корабль, размытый силуэт в свете Саана. Тяжелый линкор плыл под тремя солнцами итрейского флота, рассекая волны, как кинжал из могильной кости – глотку старого палача.

Кровавая гибель, которой она одарила мужчину, тяжким грузом давила на грудь. Тяжелее, чем воспоминание о гладкой твердости красавчика, о его поте, оставленном на ее коже. Хоть этот молодой саженец расцветет в убийцу, которую справедливо будут бояться другие убийцы, сейчас она была всего лишь ростком, и воспоминания о лице палача, когда она перерезала ему горло, вызывали… противоречивые чувства. Не слишком приятное зрелище – наблюдать, как человек ускользает из потенциальной жизни в окончательную смерть. Но совсем другое дело – быть тем, кто подтолкнул его к этому. Несмотря на уроки Меркурио, она все еще была шестнадцатилетней девушкой, свершившей свое первое убийство.

Во всяком случае, первое преднамеренное.

– Ну здравствуй, милочка.

Голос вывел ее из раздумий, и девушка обругала себя за неосмотрительность. Чему учил ее Меркурио? «Никогда не становись спиной к комнате». Можно, конечно, возразить, что недавнее кровопролитие представляло собой достойное отвлечение и что палуба корабля не «комната», но в ее ушах все равно прозвучал ответный удар ивового прута старого ассасина.

«Два подъема по ступенькам! – рявкнул бы он. – Туда и обратно!»

Она повернулась и увидела юного матроса с павлиньим пером на фетровой шляпе и соблазнительной улыбкой. Рядом с ним стоял еще один мужчина – широкий, как мост, рукава рубашки безобразно плотно облегали крупные мышцы, напоминая плохо скроенные мешки, набитые грецкими орехами. С виду похож на итрейца – загорелый, голубоглазый, во взгляде – отпечаток тусклого блеска улиц Годсгрейва.

– Я надеялся, что мы еще встретимся, – сказал Павлин.

– Судно не настолько большое, чтобы надеяться на обратное, сэр.

– Сэр, значит? Когда мы беседовали в последний раз, ты грозила лишить меня самого драгоценного и скормить рыбам.

Она исподлобья посмотрела на мужчину. На мешок с грецкими орехами.

– Не грозила, сэр.

– То бишь это было обычное бахвальство? Пустая болтовня, за которую, держу пари, причитается извинение.

– И вы примете мои извинения, сэр?

– В каюте – несомненно.

Ее тень пошла рябью, как воды мельничного пруда, поцелованные дождем. Но Павлин был слишком поглощен своим негодованием, а отморозок с орехами вместо мозгов – мыслями о том, как он сделает девушке восхитительно больно, если останется с ней на пару минут в каюте без окон.

– Вы же понимаете, что мне достаточно просто закричать? – спросила она.

– И как долго, по-твоему, ты сможешь кричать, – Павлин улыбнулся, – прежде чем мы скинем твою тощую задницу за борт?

Она покосилась на капитанскую палубу. На «воронье гнездо». Падение в океан равносильно смертному приговору – даже если «Кавалер» развернется, она плавает немногим лучше якоря, а Море Мечей кишит драками, как прибрежные бордели – шлюхами.

– Это и криком будет сложно назвать, – согласилась девушка.

– …Прошу прощения, дорогие друзья…

Головорезы начали оглядываться в поисках источника голоса – они не слышали, чтобы к ним кто-то подходил. Оба повернули головы, Павлин весь надулся и нахмурился, чтобы скрыть свой испуг. И там, на палубе позади них, они увидели кота из теней, облизывающего себе лапу.

Он был тонким, как старый пергамент. Силуэт, вырезанный из ленты мрака, недостаточно плотный, чтобы не видеть палубу сквозь него. Голос звучал как шорох атласной простыни на прохладной коже.

– …Боюсь, вы пригласили на танец не ту девушку…

По ним прошла зябкая дрожь – легкая, как шепот. Какое-то движение привлекло внимание Павлина, и он с нарастающим ужасом осознал, что тень девушки гораздо крупнее, чем должна или чем могла бы быть. Что еще хуже, она шевелилась.

Павлин открыл рот, и в этот момент девушка познакомила свой ботинок с пахом его подельника – удар был достаточно сильным, чтобы покалечить его нерожденных отпрысков. Когда отморозок согнулся пополам, она схватила его за руку и скинула через перила в море. Затем подошла к Павлину сзади, и тот выругался, с удивлением обнаружив, что не может сдвинуться с места – словно его ботинки приросли к тени девушки. Она ударила его в спину, и он рухнул, стукнувшись лицом о перила так сильно, что его нос размазался по щекам, как кроваво-ягодное повидло. Девушка перевернула парня, приставила нож к горлу и прижала к перилам, заставив выгнуть спину дугой.

– Прошу прощения, мисс, – он тяжело дышал. – Клянусь Аа, я не хотел вас обидеть.

– Как вас зовут, сэр?

– Максиний, – прошептал парень. – Максиний, если вам угодно.

– Вы знаете, кто я, Максиний-Если-Вам-Угодно?

– Д-да…

Голос парня дрожал. Его взгляд скользнул по шевелящимся под ее ногами теням.

– Даркин.

В следующее мгновение перед глазами Павлина пронеслась вся его жалкая жизнь. Ошибки и правильные поступки. Неудачи, победы и все, что было между ними. Девушка почувствовала знакомую тяжесть в груди – вспышку грусти. Кот, который не был котом, взгромоздился на ее плечо, точно как на кровать палача, когда она дарила того Пасти. И хотя у него не было глаз, она знала, что он завороженно наблюдал за жизнью в зрачках Павлина, как ребенок за кукольным представлением.

Вы поймите – она могла пощадить этого парня. И на данном этапе ваш рассказчик мог бы с легкостью соврать – шарлатанская уловка, чтобы выставить нашу «героиню» в выгодном свете[10]. Но правда заключается в том, дорогие друзья, что она его не пощадила. Тем не менее, возможно, вас утешит тот факт, что она, по крайней мере, выдержала паузу. Не для того, чтобы позлорадствовать. Не для того, чтобы насладиться моментом.

Чтобы помолиться.

– Услышь меня, Ная, – прошептала девушка. – Услышь меня, Мать. Эта плоть – твой пир. Эта кровь – твое вино. Эта жизнь, ее конец – мой подарок тебе. Прими его в свои объятия.

Легкий толчок, и мужчина полетел в бурные волны. Когда павлинье перо скрылось под поверхностью воды, девушка закричала, соревнуясь с завывающим ветром, громко, как демоны в Пасти: «Человек за бортом! Человек за бортом!» Вскоре забили все колокола. Но к тому времени как «Кавалер» развернулся, среди волн не осталось и следа Павлина или мешка с орехами.

И, вот так просто, послужной список нашей девицы увеличился втрое.

Пара камешков в обвал.

Капитаном «Кавалера» был двеймерец по имени Волкоед – двухметровый громила с темными дредами. Как любой хороший капитан, он, по понятным причинам, был удручен столь ранней высадкой членов своего экипажа и активно пытался выяснить, как и почему это произошло. Но поднявшая тревогу хрупкая бледная девушка, явившись на допрос в его каюту, бормотала лишь о ссоре между итрейцами, которая закончилась потасовкой и руганью, а затем падением моряков за борт в морскую пучину. Версия, что два морских пса – даже итрейские дураки – ввязались в драку и упали в воду, казалась маловероятной. Но еще менее вероятным казалось предположение, что эта девчонка в одиночку одолела обоих мужчин, отправив их к Трелен.

Капитан возвышался над ней – этой беспризорницей в сером и белом, окутанной запахом жженной гвоздики. Он не знал ни кто она, ни почему плыла в Ашках. Но, приставив к губам трубку из кости драка и ударив по кремневому коробку, чтобы поджечь смолу, мужчина взглянул на палубу. На тень, свернувшуюся у ног этой странной девочки.

– Лучше держитесь от всех подальше до конца путешествия, барышня, – он выдохнул во мрак между ними. – Я распоряжусь, чтобы вам приносили еду прямо в каюту.

Девушка всмотрелась в него черными, как Пасть, очами. Глянула на свою тень, достаточно темную для двоих. И согласилась с предложением Волкоеда, одарив его сладкой, как падевый мед, улыбкой.

В конце концов, капитаны, как правило, умные ребята.

Глава 3


Безнадежность


Что-то последовало за ней с того места. Места над музыкой, где умер ее отец. Нечто голодное. Слепое, истощенное сознание, мечтающее о плечах, увенчанных полупрозрачными крыльями. И о той, кто их подарит.

Девочка свернулась калачиком на пышной кровати в спальне матери, ее щеки намокли от слез. Рядом лежал ее брат, укутанный в пеленки, моргая круглыми черными глазенками. Кроха ничего не смыслил в происходящем вокруг. Он был слишком мал, чтобы осознавать, что умер его отец, а вместе с ним и весь мир.

Девочка ему завидовала.

Их дом находился на верхушке полости второго Ребра; в стенах древней могильной кости были вырезаны живописные фризы. Выглянув в окно с мозаикой, девочка увидела третье и пятое Ребра напротив, нависающие в сотнях футов над Хребтом. Ветры неночи завывали над окаменевшими башнями, принося с собой прохладу от вод залива.

Роскошная обстановка распласталась теперь на полу – кучки красного бархата, произведения искусства со всех четырех уголков Итрейской республики. Механическая движущаяся скульптура из Железной Коллегии. Гобелены с миллионом стежков, сотканные слепыми пророками из Ваана. Люстра из чистого двеймерского хрусталя. Слуги двигались словно в буре из шуршащих платьев и высыхающих слез, а управляла всем донна Корвере, приказывая им шевелиться, шевелиться, ради Аа, шевелиться быстрее!

Девочка села на кровати рядом с братом. К ее груди прижимался черный кот и тихо мурчал. Вдруг он весь подобрался и зашипел, увидев глубокую тень под занавесями. В руку девочки впились когти, и она отбросила кота под ноги приближающейся служанке, которая с громким воплем упала. Рассвирепевшая донна Корвере, сохраняя царственную осанку, повернулась к дочери.

– Мия Корвере, убери это мерзкое животное, чтобы оно не мешалось под ногами, или мы оставим его тут!

И, вот так просто, мы узнали ее имя.

Мия.

– Капитан Лужица совсем не грязный, – пробормотала Мия себе под нос[11].

В комнату вошел юноша с покрасневшим от быстрого подъема по лестнице лицом. На его камзоле был вышит герб семьи Корвере: на фоне красного неба – черная ворона в полете, а под ней – скрещенные мечи.

– Простите, ми донна. Но консул Скаева потребовал…

Его оборвали чьи-то грузные шаги. Дверь распахнулась, и комната наполнилась людьми в белоснежных доспехах и шлемах с алыми плюмажами; как вы, наверное, помните, их звали люминатами. Они напомнили маленькой Мие об отце. Их предводителем был самый крупный мужчина, которого она когда-либо видела, – подстриженная борода обрамляла волчьи черты лица, во взгляде мелькала звериная хитрость.

Среди люминатов стоял красивый консул с черными глазами и лиловой мантией – мужчина, который произнес «…смерть» и улыбнулся, когда пол ушел из-под ног ее отца. Слуги быстро разбежались по углам, бросив мать Мии в этом море снега и крови. Высокую, прекрасную и до крайности одинокую.

Девочка вскочила с кровати и прильнула к матери, хватая ее за ладонь.

– Донна Корвере, – консул прижал к сердцу руку, украшенную кольцами. – Примите мои соболезнования в это тяжкое время. Пусть Всевидящий всегда освещает вас Светом.

– Ваше великодушие не знает границ, консул Скаева. Да благословит вас Аа за вашу доброту.

– Я искренне опечален, ми донна. Ваш Дарий доблестно служил республике до того, как сбился с истинного пути. Публичная казнь никогда не бывает приятной. Но что еще прикажете делать с генералом, который выступил против собственной столицы? Или с судьей, короновавшим этого генерала?

Консул окинул взглядом комнату, посмотрел на слуг, сундуки, беспорядок.

– Вы нас покидаете?

– Я хочу похоронить мужа в Вороньем Гнезде, в его фамильном склепе.

– Вы спросили разрешения у судьи Рема?

– Поздравляю нашего нового судью с повышением, – донна Корвере бросила взгляд на мужчину с волчьим лицом. – Ему идет плащ моего мужа. Но зачем мне просить у него разрешения на отъезд?

– Нет, ми донна, разрешение нужно не для того, чтобы покинуть город. А чтобы похоронить вашего Дария. Не уверен, что судья Рем захочет, чтобы в его подвале гнил труп предателя.

Лицо донны помрачнело, едва она осознала услышанное.

– Вы не посмеете…

– Я? – консул поднял точеную бровь. – Это желание Сената, донна Корвере. Судью Рема наградили владениями вашего покойного мужа за то, что он раскрыл его отвратительный заговор против республики. Любой честный гражданин посчитал бы это достойной платой.

В глазах донны сверкнула угроза. Она посмотрела на жмущихся к стене слуг.

– Оставьте нас.

Служанки спешно покинули комнату. Покосившись на люминатов, донна Корвере направила свой пронзительный взгляд на консула. Мие показалось, что тот заколебался, но в конце концов кивнул мужчине с волчьими чертами.

– Подождите меня снаружи, судья.

Здоровенный люминат глянул на донну. На ее дочь. Крупные руки, которые могли бы целиком обхватить ее голову, сжались в кулаки. Девочка отважно посмотрела ему в глаза.

Никогда не отводи взгляд. Никогда не бойся.

– Люминус инвикта, консул. – Рем кивнул своим людям, и, когда они удалились, синхронно стуча тяжелыми ботинками, в комнате остались только трое[12].

Голос донны Корвере пронзал, как заточенный нож – переспелый фрукт.

– Чего ты хочешь, Юлий?

– Ты прекрасно знаешь, Алинне. Я хочу получить то, что мое по праву.

– Ты уже имеешь все, что хотел. Свою ничтожную победу. Свою драгоценную республику. Полагаю, это греет тебя по ночам.

Консул Юлий посмотрел на Мию, его улыбка стала темной, как синяк.

– Хочешь знать, что греет меня по ночам, малышка?

– Не смотри на нее. Не говори с…

Голова донны дернулась от пощечины, темные волосы взметнулись рваными лентами. Не успела Мия моргнуть, как ее мать достала из рукава длинный кинжал из могильной кости, рукоятка которого была сделана в форме вороны с глазами из красного янтаря. Быстрая, как ртуть, донна прижала кинжал к горлу консула; красный след от его руки на ее лице изменил очертания, когда она зарычала:

– Прикоснешься ко мне еще раз, и я перережу тебе гребаную глотку, сукин сын!

Скаева даже не дрогнул.

– Можно вытащить девушку из грязи, но не грязь из девушки, – он сверкнул идеальными зубами и покосился на Мию. – Ты знаешь, какую цену заплатят твои близкие, если воспользуешься этим клинком. Твои политические союзники тебя бросили. Ромеро. Юлиан. Граций. Даже сам Флоренти сбежал из Годсгрейва. Ты совсем одна, красавица моя.

– Я не твоя…

Скаева отбросил стилет, и тот проехался по полу к тени под занавесками. Мужчина шагнул ближе и прищурил глаза.

– Тебе стоило бы позавидовать своему дорогому Дарию, Алинне. Я проявил к нему милосердие. Для тебя не будет подарка в виде палача. Только темница в Философском Камне и мрак длиною в жизнь. И когда ты ослепнешь во мраке, милая Матушка Время заберет твою красоту, силу воли и глупую уверенность, что ты была чем-то бо́льшим, чем лиизианским дерьмом, разодетым в итрейские шелка.

Их губы почти соприкасались. Мужчина пристально всматривался в нее.

– Но я пощажу твою семью, Алинне. Если ты меня попросишь.

– Ей всего десять, Юлий. Ты не посмеешь…

– Неужели? Ты так хорошо меня знаешь?

Мия посмотрела на мать. В глазах той стояли слезы.

– Как ты там говорила, Алинне? «Не диис лус’а, лус диис’a»?

– …Мама? – прошептала Мия.

– Всего одно слово, и твоя дочь будет в безопасности. Клянусь.

– Мама?

– Юлий…

– Да?

– Я…

В Ваане есть разновидность паукообразных, известных как пауки-источники.

Самки черные, как истиноночь, и обладают самым удивительным материнским инстинктом в животном мире. Оплодотворенная самка плетет кладовую, наполняет ее трупами и запечатывает себя внутри. Если гнездо загорится, она предпочтет умереть, чем бросить его. Если его захватит хищник, она погибнет, защищая свой выводок. И столь яростно ее нежелание покидать потомство, что, отложив яйца, она уже никуда не уходит, даже на охоту. Именно поэтому паучиха-источник может претендовать на титул самой свирепой матери в республике. Поскольку, поглотив все запасы своей кладовой, самка начинает поедать саму себя.

Одну лапку за раз.

Вырывая конечности из грудной клетки. Съедая лишь ровно столько, сколько нужно, чтобы поддерживать свое бдение. Отщипывая и разжевывая, пока не останется одна лишь лапка, цепляющаяся за шелковистую сокровищницу, набухающую под ней. И когда детки вылупляются, выбираясь из нитей, которые она с такой любовью плела вокруг них, то тут же отведывают свое первое блюдо.

Мать, породившую их на свет.

Скажу вам честно, дорогие друзья, во всей республике даже самый яростный паук-источник не идет ни в какое – повторяю, ни в какое – сравнение с Алинне Корвере.

Там, в комнате, где пространство резко сузилось и превратилось в круг, из которого нет выхода, Мия увидела, как мать сжала кулаки.

Гордость заставила ее крепко стиснуть зубы.

Гнев засиял в глазах.

– Пожалуйста, – наконец прошипела донна, словно ее обжигало само слово. – Пощади ее, Юлий.

Победная улыбка, яркая, как все три солнца. Красивый консул попятился, не сводя черных глаз с ее матери. Дойдя до двери, позвал своих людей; мантия клубилась вокруг его ног, словно дым. Без лишних слов люминаты промаршировали обратно в комнату. Мужчина с волчьим лицом оторвал Мию от юбки матери. Капитан Лужица зарычал в знак протеста. Мия крепко прижала его к груди, слезы обжигали глаза.

– Прекратите! Не трогайте мою маму!

– Донна Корвере, именем закона я заключаю вас в цепи за такие преступления, как измена и заговор против Итрейской республики. Вы поедете с нами в Философский Камень.

Вокруг запястий донны сомкнулись железные кандалы, они сжали ее руки так сильно, что женщина скривилась от боли. Мужчина с волчьим лицом повернулся к консулу и покосился на Мию с немым вопросом в глазах.

– Дети?

Консул глянул на малыша Йоннена, завернутого в пеленки и лежавшего на кровати.

– Мальчик все еще кормится грудью. Он может сопроводить свою мать в Камень.

– А девчонка?

– Ты обещал, Юлий! – донна Корвере пыталась вырваться из хватки люминатов. – Ты поклялся!

Скаева сделал вид, что не расслышал слов женщины. Он посмотрел на Мию, хныкающую в изножье кровати. Капитан Лужица прижимался к ее узенькой груди.

– Девочка, мама когда-нибудь учила тебя плавать?

«Кавалер Трелен» высадил Мию на жалкий пирс, торчащий из нижней части разрушенного порта, известного как Последняя Надежда. Дома, как редкие зубы боксера, хаотично липли к краю океана; картину довершали каменная гарнизонная башня и окрестные фермы. Население состояло из рыбаков, фермеров и особенно глупых охотников за сокровищами, зарабатывавших на жизнь, копаясь в старинных ашкахских развалинах, а также более сообразительных ребят, которые мародерствовали у тел своих товарищей.

Шагнув на причал, Мия увидела трех сгорбленных рыбаков, примостившихся на молу с бутылкой зеленого имбирного вина и удочками. Мужчины жадно смотрели на нее, как личинки – на гнилое мясо. Девушка поочередно окинула их взглядом, пытаясь понять, пригласит ли ее кто-нибудь на танец[13].

Волкоед и несколько членов экипажа спустились по трапу. Капитан заметил голодные взгляды рыбаков, направленные на девушку: шестнадцать лет, совсем одна, вооруженная лишь свинорезкой. Закинув ногу на один из причальных столбов, крупный двеймерец раскурил трубку и вытер пот с татуированной щеки.

– У маленьких пауков самый опасный яд, ребята, – предупредил он рыбаков.

Похоже, слова Волкоеда имели вес среди мерзавцев, поскольку они развернулись обратно к воде и, опершись о столбы, принялись о чем-то болтать.

Слегка разочарованная Мия протянула капитану руку.

– Благодарю вас за гостеприимство, сэр.

Волкоед уставился на ее ладонь и выдохнул облачко серого дыма.

– У людей не так уж много причин для поездки в старый Ашках, барышня. А таким девицам, как вы, и вовсе незачем плыть в эту глушь. Не хочу вас обидеть, но я не стану пожимать вам руку.

– И почему же, сэр?

– Потому что я знаю имя того, кто коснулся ее первым. – Он опустил взгляд на тень девушки, перебирая ожерелье из зубов драка на шее. – Если у таких существ вообще есть имена. Но я чертовски хорошо знаю, что у них есть память, и не хочу, чтобы они запомнили меня.

Девушка ласково улыбнулась. Опустила руку на ремень.

– Да приглядывает за вами Трелен, капитан.

– Да пребудет синь над вашей головой и под вашими ногами, барышня.

Она развернулась и побрела по причалу, прикрывая рукой глаза от яркого солнца и пытаясь найти взглядом здание, о котором говорил Меркурио. Сердце выскакивало из груди. Вскоре она его увидела – побитое жизнью маленькое заведение у края воды. Скрипящая вывеска над дверью гласила: «Старый Империал». А объявление под грязным окном сообщало Мие, что «помощь» им, оказывается, «требуеца».

Оно, конечно, походило на маленькую дыру для испражнений, но бывали заведения и похуже[14]. Если бы трактир был мужчиной и вы наткнулись бы на него за барной стойкой, вам было бы простительно предположение, что этот человек – после того, как с воодушевлением одобрил предложение жены пригласить другую женщину на их брачное ложе, – застал свою благоверную застилающей ему кровать в гостевой комнате.

Девушка подошла к барной стойке, стараясь держаться как можно ближе к стене. Внутри прятались от жары около десятка людей – несколько местных и кучка вооруженных расхитителей гробниц. Все в помещении замерли, разглядывая ее; если бы кто-то в эту секунду играл на старом клавесине в углу, то, несомненно, нажал бы не на ту клавишу, что придало бы сцене более драматический эффект, но, увы, этот зверь годами не издавал ни писка[15].

Владелец «Империала» казался безобидным малым и выглядел даже немного не к месту в этом городе на краю бездны. У мужчины были близко посаженные глаза, от него разило гнилой рыбой, но, по крайней мере, – учитывая, какие истории Мия слышала об ашкахской Пустыне Шепота, – щупалец у него не наблюдалось. Облокотившись на стойку бара в своем запятнанном переднике (кровь?), он вытирал грязную чашку еще более грязной тряпкой. Мия заметила, что один его глаз двигался чуть быстрее другого, точно ребенок, ведущий своего медлительного братца за руку.

– Доброй перемены вам, сэр, – поздоровалась Мия, стараясь говорить уверенно. – Благослови вас Аа.

– Прибыла ш Волкоедом? – прошепелявил он.

– Верно подмечено, сэр.

– Плачу по четыре бедняка каждую неделю, но клиенты оштавляют щедрые чаевые[16]. Двашать прошентов от торговли идет мне напрямую. Вше, что мне нужно, это пример твоей работы. По рукам?

Улыбка Мии утащила улыбку владельца трактира за стойку и тихо ее задушила.

Та умерла почти беззвучно.

– Боюсь, вы меня неправильно поняли, сэр, – сказала девушка. – Я пришла не для того, чтобы устраиваться в ваше… – оглянулась, – …без сомнения, прекрасное заведение.

Мужчина шмыгнул носом.

– Жачем тогда пожаловала?

Она положила на стойку мешочек из овечьей шкуры. Сокровища внутри него заиграли звонкую мелодию, но звучали они отнюдь не как монеты. Если бы вы были дантистом, то догадались бы, что крошечный оркестр внутри мешочка состоял исключительно из человеческих зубов.

Она сделала паузу перед тем, как заговорить. Нужно было произнести слова, которые она так долго учила, что они начали ей сниться.

– Мое подношение для Пасти.

Мужчина посмотрел на нее ничего не выражающим взглядом. Мия попыталась не выдать свой испуг и унять дрожь в руках. У нее ушло шесть лет, чтобы зайти так далеко. Шесть лет крыш, подворотен и бессонных неночей. Шесть лет пыльных фолиантов, кровоточащих пальцев и пагубного мрака. Наконец-то она стояла на пороге, всего в шаге от восхваляемых залов Красной…

– При чем тут Пашть? – моргнул владелец.

Мия стояла с каменным лицом, несмотря на жуткие кувырки, которые совершали ее внутренности. Обвела взглядом бар. Расхитители гробниц согнулись над картой. Группа местных зевак играла в «шлепок» заплесневелой колодой карт. Женщина в вуали и одеянии песочного цвета рисовала узоры на столе чем-то похожим на кровь.

– Пасть, – повторила Мия. – Это мое подношение.

– Пашть мертва, – нахмурился владелец трактира.

– …Что?

– Она умерла еще четыре иштинотьмы тому нажад.

– Пасть, – девушка нахмурилась. – Мертва. Вы с ума сошли?

– Это ты помянула мою штарую покойную матушку Паштию, девочка.

Понимание постучало ее по плечу и сплясало веселую джигу.

Та-да!

– Я говорю не о твоей мамаше, ты, еба…

Мия мысленно взяла себя за шиворот и хорошенько встряхнула. Затем прочистила горло и смахнула косую челку со лба.

– Я говорю не о вашей матери, сэр. А о Пасти. Нае. Богине Ночи. Матери Священного Убийства. Сестре и жене Аа, той, кто сеет голодную тьму в каждом из нас.

– О, так ты говоришь о то-о-ой Пашти.

– Да, – слово было камнем, брошенным прямо в лицо владельца трактира. – Пасти.

– Прошти, – смущенно сказал он. – У тебя прошто неражборчивое проижношение.

Мия прожгла его взглядом.

Мужчина за стойкой прокашлялся.

– Поближошти нет шеркви Пашти, девочка. Поклонение ей вне жакона, даже в нашей глубинке. Я не веду дела ш теми, кто поклоняется Ночи и им подобным. Плохо влияет на бижнеш.

– Вы же Жирный Данио, владелец «Старого Империала»?

– Я не жирный…

Мия стукнула кулаком по барной стойке. Несколько игроков в «шлепок» оглянулись.

– Но вас зовут Данио? – прошипела она.

Пауза. Мужчина задумался, нахмурив брови. Взгляд его медлительного глаза был направлен куда-то в сторону, словно его отвлекли красивые цветы или, возможно, радуга[17].

– Ага, – наконец ответил Данио.

– Мне сказали – предельно четко сказали, прошу заметить, – зайти в «Старый Империал» на побережье Ашкаха и отдать Жирному Данио мое подношение. – Мия толкнула мешочек по стойке. – Берите.

– Что в нем?

– Трофей убийцы, убитого в ответ.

– А?

– Зубы Августа Сципио, верховного палача итрейского Сената.

– Он придет жа ними?

Мия закусила губу. Закрыла глаза.

– …Нет.

– А как же, бежна его побери, он потерял швои…

– Он не терял их! – Мия подалась вперед, проклиная вонь. – Я вырвала их из пасти, после того как перерезала его жалкую глотку!

Жирный Данио умолк. Его лицо стало почти задумчивым. Мужчина наклонился, обдав ее зловонием испорченной рыбы, и к глазам Мии подступили непрошеные слезы.

– Прошти, девочка. Но на кой мне жубы какого-то мертвого ублюдка?

Дверь со скрипом отворилась, и в «Старый Империал», пригнувшись, вошел Волкоед, держась так, словно он владел половиной заведения[18]. За ним ввалилась дюжина его матросов, они с трудом втискивались за грязные столики и занимали места у скрипучей барной стойки. Виновато пожав плечами, Жирный Данио принялся обслуживать двеймерских моряков. Когда он направился к столикам, Мия поймала его за рукав.

– Сэр, у вас есть свободные комнаты наверху?

– Конечно. Один бедняк жа неделю, плюш бешплатный жавтрак.

Мия вложила железную монету в ладонь мужчины.

– Пожалуйста, сообщите мне, когда потребуется доплата.


Неделя без новостей. Ни знака, ни малейшего шепота, не считая воя ветра из пустыни.

Команда «Кавалера Трелен» ночевала на борту корабля, пока пополняла припасы, но часто пользовалась услугами города. Их типичная неночь начиналась с трапезы в «Старом Империале», продолжалась в объятиях донны Амиль и ее «танцовщиц» в заведении с говорящим названием «Семь вкусов»[19] и заканчивалась все в том же «Старом Империале» за спиртным, песнями и регулярной дружеской поножовщиной. Лишь один мужчина лишился пальца за время их стоянки. Но владелец пальца отнесся к потере с юмором.

Мия сидела в темном углу и смотрела на мешочек с зубами палача, лежавшем на столе. Ее взгляд метался к двери при каждом скрипе. Время от времени она заказывала порцию поразительно острого (и, чего уж там, вкусного) чили Жирного Данио под названием «вдоводел». Она мрачнела с каждым днем, а дата отплытия «Кавалера» все близилась.

Неужели Меркурио ошибся? Прошло много лет с тех пор, как он отослал своего последнего ученика в Красную Церковь. Может, ее поглотили пески? Может, люминаты наконец отправили их на покой, как клялся сделать судья Рем после Резни в истинотьму?

«Возможно, это проверка. Смотрят, не сбежишь ли ты отсюда, как испуганный ребенок…»

Она гуляла по городу при перемене каждой неночи и подслушивала у дверей, оставаясь почти невидимой под плащом из теней. Теперь Мия знала жителей Последней Надежды как свои пять пальцев. Провидицу, которая гадала местным женщинам, толкуя знаки по истрепанному томику с ашкахскими письменами, хотя на самом деле не могла их прочесть. Мальчика-раба из «Семи вкусов», замыслившего убить свою госпожу и сбежать в пустыню.

Люминаты из легиона, размещенного в гарнизонной башне, были самыми жалкими солдатами, которых Мия когда-либо встречала: два десятка мужчин, застрявших на окраине цивилизации, всего в паре солнцестальных клинков от ужасов ашкахской Пустыни Шепота. Поговаривали, что ветер, дувший со стороны развалин древней империи, сводил людей с ума, но Мия верила, что скука справлялась с этим быстрее ветров-шептунов. Легионеры только и делали, что говорили о доме, женщинах и совершенных грехах, за которые их отправили в жопу республики[20]. Уже через неделю Мию начало тошнить от их болтовни. И никто ни разу не обмолвился о Красной Церкви.

Спустя семь перемен после прибытия в Последнюю Надежду она наблюдала, как экипаж «Кавалера» собирает манатки. Матросы перекликались хриплыми от грога голосами. Какая-то частичка ее подумывала пробраться на борт, пока они готовились к отплытию. Вернуться домой к Меркурио. Но, по правде говоря, она зашла слишком далеко, чтобы теперь сдаться. Если Церковь думает, что она подожмет хвост при первом же препятствии, то они совсем не знают Мию.

Сидя на крыше «Старого Империала», она смотрела, как «Кавалер» отплывает от берега, и курила сигариллу. Ветры-шептуны дули со стороны пустыни – бесформенные, как сны. Девушка опустила взгляд на кота – который на самом деле не кот, – сидевшего в длинной тени, откидываемой солнцами. Его голос был как поцелуй бархата на коже младенца:

– …Ты боишься…

– Тебя это должно радовать.

– …Меркурио не послал бы тебя сюда без необходимости…

– Люминаты годами пытались уничтожить Церковь. Резня в истинотьму изменила правила игры.

– …Если бы их постигла беда, остались бы следы…

– Предлагаешь отправиться в Пустыню Шепота и поискать их?

– …Можно поступить и так. Или же ждать здесь, или вернуться домой…

– Ни один из вариантов меня не привлекает.

– …Уверен, предложение Жирного Данио еще в силе…

Ее улыбка была бледной и слабой. Девушка снова повернулась к морю, глядя, как солнце блестит и вспыхивает на ощерившихся волнах. Затем щедро затянулась и выдохнула серое облачко дыма.

– …Мия?..

– Да?

– …Тебе не нужно бояться…

– Я и не боюсь.

Молчание, наполненное шепотом ветров.

– …Врать тоже не нужно…


Закончилось все тем, что Мия начала красть вещи для своих припасов.

Бурдюки, сухие пайки и палатку она стащила из лавки «Товары на каждый день и предметы для похорон “Последняя Надежда”». Одеяла, виски и свечи – из «Старого Империала». Девушка уже выбрала себе лучшего жеребца в гарнизонной конюшне, несмотря на то, что в седле она чувствовала себя так же уютно, как монашка – в борделе.

Мия убеждала себя, что воровство помогает ей оставаться в форме, а тайные вылазки назад в лавки, для того чтобы оставить на прилавке компенсацию за украденное, оказались неплохой забавой[21]. Устроившись у очага в «Империале», Мия наслаждалась последней миской чили «вдоводела» и ждала завывания ветров неночи, несущих с собой благословенную прохладу после дня раскаленной жары.

Тут входная дверь скрипнула, и Мия подняла глаза на клубы пыли, залетевшие внутрь.

Вошедший юноша походил на двеймерца – татуировки на лице из чернил левиафана (ужасного качества), тяжелая копна дредов. Но его кожа была скорее оливковой, нежели смуглой, и он выглядел слишком низеньким для уроженца островов; всего на голову выше Мии, по правде говоря. Он был одет в черную кожу и носил потертые ножны с ятаганом. Пахло от него лошадью и долгой дорогой. Зайдя внутрь, он обшарил карими глазами каждый уголок. Пока его взгляд проходился по нишам, Мия завернулась в тени и растворилась в них, как водяной знак.

Юноша повернулся к Жирному Данио, который чистил все ту же грязную чашку все той же грязной тряпкой. Пристально глядя на владельца трактира, заговорил голосом нежным, как бархат:

– Доброй перемены вам, сэр.

– Ага, – ответил Жирный Данио. – Жачем пожаловал?

– Чтобы отдать вам это.

Юноша поставил на барную стойку деревянный коробок. Глаза Мии сузились, когда в нем что-то загремело. Двеймерец снова окинул бар взглядом, после чего произнес напряженным шепотом:

– Мое подношение. Для Пасти[22].

Глава 4


Доброта


Капитан Лужица любил свою Мию.

В конце концов, он знал ее с тех пор, как был котенком. Еще до того, как он успел позабыть тепло крошечных тел своих братьев и сестер, она носила его на руках и целовала в маленький розовый носик, и кот знал, что девочка всегда будет центром его мира.

Поэтому, когда судья Рем нагнулся, чтобы схватить ее за запястья по приказу консула, Капитан Лужица зашипел сквозь оскаленные желтые зубы, вытянул когтистую лапу и расцарапал лицо судьи от глаза до губы. Мужчина взревел и схватил храброго Капитана одной рукой за голову, а другой – за тельце и, почти отточенным движением, скрутил его.

Звук напоминал треск влажных палок – слишком громкий, чтобы Мия смогла его перекричать. После этого жуткого хруста в руке судьи повисла безвольная черная тушка; теплая, мягкая тушка, с которой Мия засыпала каждую неночь и которая уже никогда не замурчит.

В тот момент девочка утратила самообладание. Она выла, царапалась, во что-то впивалась ногтями. Чуть погодя она смутно осознала, что другой люминат забросил ее на плечо. Судья прижал ладонь к кровоточащей ране на лице и достал меч, вспыхнувший пламенем вдоль всего лезвия; сталь засияла ослепляющим мучительным светом.

– Не здесь, Рем, – осадил его Скаева. – Не марай руки.

Судья заорал на своих людей, мать Мии вскричала и начала брыкаться. Девочка звала маму, но тут ее сильно ударили по голове, и Мии потребовались все силы, чтобы не упасть в черноту под ногами. Крики донны Корвере затихали вдали.

Черная лестница, спиралью идущая вниз. Проход вдоль Хребта – не восхитительный холл из полированной белой могильной кости с хрустальными люстрами и костеродными[23] во всей красе, а тускло освещенный и очень узкий туннель, ведущий наружу. Мия, прищурившсь, взглянула вверх – на Ребра, дугой тянущиеся к выбеленным небесам, на величественные здания Совета, библиотеки и обсерватории. А потом мужчины затолкали ее в пустую бочку, накрыли бочку крышкой и бросили в запряженную тележку.

Послышался удар хлыста, и тележка сдвинулась с места, грохоча колесами по брусчатке. Люминаты сидели рядом с девочкой, но она не разбирала их слов, еще не оправившись от воспоминаний об изувеченном Капитане Лужице, лежавшем на полу, и ее матери, закованной в цепи. Мия ничего не понимала. Дерево бочки царапало ей кожу, щепки цеплялись за платье. Она чувствовала, как тележка переезжает один мост за другим, дымка полусознания так истончилась, что девочка начала плакать, всхлипывая и икая. По бочке стукнул чей-то грубый кулак.

– Заткнись, соплячка, или я дам тебе повод для рыданий!

«Они убьют меня», – подумала Мия.

По ней пробежал озноб. Не от мысли о смерти, прошу заметить; по правде говоря, каждый ребенок считает себя бессмертным. Озноб был физическим ощущением, вытекающим из темноты внутри бочки и сворачивающимся вокруг ее ног; холодным, как ледяная вода. Мия почувствовала чье-то присутствие – или, скорее, отсутствие. Похожее на чувство опустошения после длительных объятий. И тогда она поняла, твердо и уверенно, что в бочке вместе с ней кто-то есть.

Наблюдает.

Ждет.

– Кто здесь? – прошептала она.

Рябь в черноте. Бесшумное чернильное землетрясение. И там, где секунду назад ничего не было, что-то блеснуло в лучиках света, пробивающихся сквозь крошечные щели в крышке бочки. Что-то длинное и острое, какой может быть только могильная кость с рукояткой в форме вороны в полете. Последний раз Мия видела ее под занавесками, после того, как консул Скаева отмахнулся от руки ее матери и заговорил о мольбе и обещаниях.

Стилет донны Корвере.

Она потянулась, чтобы достать кинжал из-под ног. Девочка могла поклясться, что на долю секунды увидела свет, мерцающий, как бриллианты в океане черноты. Мия ощутила столь безграничную пустоту, словно падала в бездну – вниз, вниз в изголодавшуюся тьму. А затем ее пальцы сомкнулись на обжигающе холодной рукоятке кинжала, и она крепко за нее ухватились.

Мия почувствовала нечто во мраке вокруг себя.

Медный привкус крови.

Пульсирующий поток ярости.

Тележка подпрыгивала на кочках, живот девочки крутило, пока, наконец, колеса не замерли. Бочку вытащили из тележки и с такой силой кинули на землю, что Мия чуть не откусила себе язык. Она вновь услышала голоса и на сей раз смогла разобрать слова:

– Меня уже тошнит от этого, Альберий.

– Приказы есть приказы. Люминус инвикта, помнишь?[24]

– Отвяжись.

– Хочешь разозлить Рема? Скаеву? Спасителей гребаной республики?

– Спасители, как бы не так! Ты никогда не задумывался, как они это провернули? Схватили Корвере и Антония прямо посреди вооруженного лагеря?

– Нет, Пасть тебя побери! Лучше помоги мне.

– Я слышал, что это была магия. Черная аркимия. Скаева в сговоре…

– Хватит блеять, как овца! Кого волнует, как они это сделали? Корвере был гребаным предателем и получил по заслугам.

С бочки сняли крышку. Мия, заморгав, посмотрела на мужчин в темных плащах, надетых поверх белых доспехов. У первого руки были размером со ствол дерева, а ладони – с тарелку. У второго – красивые голубые глаза и улыбка человека, который душил щенков на досуге.

– Зубы Пасти! – выругался первый. – Ей же не больше десяти.

– До одиннадцати она не доживет, – пожал плечами второй. – Не дергайся, девочка. Скоро все закончится.

Душитель щенков взял Мию за шею и достал из-за пояса длинный острый нож. И там, в отражении на полированной стали, девочка увидела свою смерть. Было бы куда проще закрыть глаза и ждать. В конце концов, ей всего десять лет. Одинокая, беспомощная и напуганная. Но правда заключается в том, дорогие друзья, что не важно, сколько солнц в вашем небе. Их количество сути не меняет. В этом мире, как и в любом другом, живут два типа людей: те, кто бежит, и те, кто борется. Существует много определений для описания свойств людей второго типа. Берсеркер. Инстинкт убийцы. Сила есть – ума не надо.

Несмотря на непродолжительное знакомство с юной Мией, вы вряд ли удивитесь, узнав, что перед лицом опасности в виде головореза с ножом, в тот момент, когда воспоминания о казни отца были так свежи в ее памяти,

никогда не отводи взгляд

никогда не бойся

она, вместо того чтобы сдаться и расплакаться, как поступила бы любая другая десятилетняя девочка, вцепилась в стилет, обнаруженный во тьме, и ткнула им прямо в глаз душителя щенков.

Мужчина закричал, прикрыв лицо руками, и упал, между пальцами хлынула кровь. Мия выбралась из бочки, ослепленная ярким светом после долгого пребывания в темноте. Девочка почувствовала, как нечто выползло вместе с ней, свернулось в тени, тянуло ее за ноги. Мию привезли к какому-то безымянному мосту над узким каналом, забитым мусором; все окна в окрестных домах были заколочены.

Глаза мужчины с руками-стволами округлились под громкие завывания напарника. Он достал солнцестальный меч, на кончике которого плясало пламя, и шагнул к девочке. Но его внимание привлекло какое-то движение у ее ног, и, опустив взгляд, он увидел, как тень Мии зашевелилась. Она извивалась и царапалась, словно живая, и протягивала к нему свои голодные ручищи.

– Упаси меня Свет, – выдохнул он.

Меч задрожал в руке головореза. Мия попятилась по мосту, в трясущемся кулаке был зажат окровавленный кинжал, нечто по-прежнему отталкивало ее в сторону. Когда душитель щенков с трудом поднялся на ноги, с лицом, окрашенным кровью, девочка сделала то, что сделал бы любой на ее месте, – и лети оно в бездну, выражение «сила есть – ума не надо».

– …Беги!.. – прошептал тоненький голосок.

И она побежала.

У двеймерца состоялась та же беседа с Жирным Данио, что и у Мии[25], но выдержал он ее с невозмутимым достоинством.

Трактирщик сообщил ему, что одна девушка уже спрашивала о богине Ночи, затем показал на ее столик – по крайней мере, на столик, за которым она сидела раньше. К тому времени Мия уже прокралась по лестнице и слушала их разговор из-за угла, не издавая ни звука, как итрейский железный священник[26].

Пробормотав слова благодарности, двеймерец спросил, есть ли в заведении свободные комнаты, и заплатил монетой из хиленького мешочка. Он уже направлялся к лестнице, когда один из местных игроков, джентльмен по имени Скаппс, остановил его вопросом:

– Ты один из увальней Волкоеда?

Юноша ответил мягким баритоном:

– Я не знаю никакого Волкоеда.

– Он не член экипажа «Кавалера». – Мия узнала голос Лема, брата Скаппса. – Глянь, какой низенький. Парень едва достает до яиц Волкоеда!

Смех.

– Может, в этом и смысл?

Снова смех.

Двеймерец подождал, не последует ли дальнейших издевок, после чего продолжил подниматься по лестнице. Мия скользнула к себе в комнату и стала наблюдать через замочную скважину, как он идет к своей двери. Его шаги были не громче шепота, хотя Мия знала, что половицы пищали, как семейка резаных мышей. Юноша оглянулся через плечо на дверь ее комнаты, принюхался и скрылся в своей каморке.

Мия сидела на кровати и размышляла, стоит ли познакомиться с ним или просто покинуть Последнюю Надежду в конце перемены, как и было запланировано[27]. У них определенно одна цель, но незнакомец вполне мог оказаться хладнокровным психопатом. Вряд ли у большинства послушников, ищущих Красную Церковь, были такие же альтруистические мотивы, как у нее.

Едва городские часы отбили неночь, как Мия услышала, что юноша спускается вниз – тихий, как бархат. Ее тень зашевелилась и вытянулась, иллюзорные когти зацарапали половицы.

– …Если я не вернусь к утру, передай маме, что я люблю ее…

Девушка фыркнула, и кот из теней скользнул под дверь. Она ждала долгие часы, читая при свечах, вместо того чтобы поднять ставни и впустить солнечный свет. Если она хочет покинуть город в эту перемену, ей придется дождаться двенадцатого удара часов, когда происходит смена караула. Так будет легче украсть жеребца. Мысль, что она может просто купить какую-нибудь старую клячу, тянула руку в конце воображаемого класса, но на нее тут же шикнула другая мысль: Мия отправится в пустыню только на лучшем коне из арсенала этого города[28].

Внезапно она ощутила волну озноба, чувство опустошенности, и в этот момент кот из теней запрыгнул к ней на кровать. Моргнул глазами, которых не было. Безуспешно попытался замурчать.

– Ну?

– …Он поужинал, в процессе наблюдая за теми, кто его оскорблял, а затем последовал за ними домой…

– И убил?

– …Написал в их бочку с водой…

– Значит, не кровожадный. А потом?

– …Забрался на крышу конюшни. С тех пор он наблюдает за твоим окном…

Мия кивнула.

– Так и думала, что он заметил меня, когда пришел.

– …Умный парень…

– Давай проверим насколько.

Мия собрала вещи, положила связку книг в маленький непромокаемый мешок и закинула его за спину. Девушка надеялась, что сможет уйти незамеченной, но раз этот двеймерец наблюдает за ней, то вопрос со знакомством решен. Осталось придумать, чем оно закончится.

Она тихо вышла из комнаты и прокралась по скрипящим половицам, которые не издали ни звука. Скользнув к пустовавшей комнате напротив ее двери, достала две отмычки из тонкого портмоне. Затем приступила к работе и через пару минут услышала тихий щелчок. Мия вылезла из окна и помчалась по крыше, чувствуя, как солнечный свет обжигает обветренное небо, а адреналин покалывает в пальцах. Было приятно снова заняться делом. Снова преодолевать испытания.

Мия метнулась по проулку между «Империалом» и соседней пекарней, ее ботинки не издавали ни шороха на дороге. Не-кот брел впереди, осматриваясь вокруг своими не-глазами.

Как когда-то за окном палача, Мия потянулась и схватила тени вокруг себя. Словно искусная рукодельница, она ловкими пальчиками сплетала нити тьмы в плащ. Плащ, который незаметен для несведущих глаз.

Плащ из теней.

Называйте это как хотите, дорогие друзья. Чудотворство. Аркимия. Механика. Магия. Подобно любой силе, она требует жертв. Когда Мия оплела себя тенями, свет померк перед ее взором. Как обычно, ей стало трудно видеть сквозь вуаль тьмы, но и ее было трудно увидеть за ней. Мир размылся, помутнел, завесился чернотой – ей пришлось идти медленно, чтобы не споткнуться и не упасть. Но, обернутая в свои тени, она незаметно продвигалась дальше под сердитым взглядом неночи – просто акварельное пятно на холсте мира.

Мия дошла до боковой стены конюшни и начала наощупь карабкаться по водосточной трубе. Забравшись на крышу, она прищурилась в своем мраке и заметила в тени дымохода двеймерца, наблюдающего за окном ее спальни. Девушка осторожно двинулась вперед, ступая по черепице и мысленно возвращаясь в сарай старика Меркурио – по полу разбросаны засохшие листья, горло горит от жажды после трех перемен без питья, вокруг графина с кристально чистой водой спят четыре бешеных пса.

Мотивация была жизненным кредо старика, неоспоримым и истинным.

Уже близко. Мия не знала, говорить или действовать, начинать или кончать. Где-то в двадцати шагах от него увидела, как юноша напрягся и повернул голову. А затем перекатилась по крыше под залпом из трех ножей, пущенных с молниеносной скоростью и сверкнувших в свете треклятого солнца. Будь сейчас истинотьма, он уже был бы у нее в кулаке. Будь сейчас истинотьма…

Не смотри.

Она вскочила на ноги и достала стилет, ее тени извивались по черепице и тянулись к юноше. Двеймерец выхватил ятаган, в другой его руке были зажаты еще два кинжала. Темные дреды качались у него перед глазами. Таких отвратительных татуировок Мия еще не видела – словно их нарисовал незрячий во время приступа эпилепсии. А вот само лицо…

Парочка, разглядывая друг друга, застыла, они были бездвижны словно статуи; казалось, что прошли не секунды, а часы, пока над ними завывал шторм.

– У вас очень хороший слух, сэр, – наконец произнесла она.

– Но ваша поступь лучше, Бледная Дочь. Я ничего не слышал.

– Тогда как?

Юноша улыбнулся, и на его щеке появилась ямочка.

– От вас воняет сигарилловым дымом. Гвоздика, кажется?

– Это невозможно. Я стою против ветра.

Двеймерец взглянул на тени, извивающиеся, как клубок змей, у его ног.

– Похоже, в этих краях невозможное в порядке вещей.

Мия уставилась на него. Крепкий, резкий, гибкий и быстрый. Рапира в мире палашей. Меркурио читал людей лучше, чем кто-либо другой, и научил ее делать выводы в мгновение ока. Кем бы ни был этот парень, каковы бы ни были причины, которые побуждали его искать Церковь, он не психопат, не из тех, кто совершает убийство ради убийства.

Любопытно.

– Вы ищете Красную Церковь, – сказала она.

– Тот толстяк отказался брать мое подношение.

– Как и мое. Думаю, нас испытывают на прочность.

– Я тоже так подумал.

– Возможно, они покинули эти места. Я собиралась отправиться в пустыню и поискать их.

– Если хотите умереть, есть более гуманные способы, – юноша указал за стены Последней Надежды. – Да и с чего вы начнете?

– Я планировала идти по запаху, – Мия улыбнулась. – Но что-то мне подсказывает, что лучше довериться вашему чутью.

Двеймерец внимательно на нее посмотрел. Холодный, изучающий взгляд карих глаз прошелся по телу Мии. Затем скользнул по кинжалу в ее руке. По теням у его ног. По шепчущей пустыне за спиной.

– Меня зовут Трик, – представился он, пряча ятаган за пояс.

– …Трик? Вы уверены?

– Уверен ли я в своем имени? Так точно.

– Я не хотела вас оскорбить, сэр, – ответила Мия. – Но если мы отправимся в Пустыню Шепота вместе, то должны по крайней мере быть честны друг с другом и использовать настоящие имена. А вас не могут звать Триком.

– …Ты назвала меня лжецом, девочка?

– Я никак вас не называла, сэр. И буду очень благодарна, если вы перестанете называть меня «девочкой», как если бы это слово было родственным тому, в чем вы испачкали подошву ботинок.

– …Странный у тебя способ заводить друзей, Бледная Дочь.

Мия вздохнула. Взяла свой гнев за ухо и опустила его на колени.

– Я читала о двеймерском обычае давать ритуальные имена. Их придумывают по заданному шаблону. Сначала существительное, потом глагол. Например: Спинолом, Волкоед, Свинолап.

– Свинолап?..

Мия моргнула.

– Свинолап был одним из самых презираемых двеймерских пиратов на свете. Наверняка вы о нем слышали.

– Я никогда не любил историю. За что же его презирали?

– За то, что лапал свиней[29]. На протяжении почти десяти лет он был грозой фермеров от Стормвотча до Донспира. За его голову обещали награду в триста железных. Ни одна свинья не чувствовала себя в безопасности.

– …И что с ним случилось?

– Люминаты. Их мечи сделали с его лицом то же, что он делал со свиньями.

– А-а-а.

– Поэтому вас не могут звать Трик.

Юноша осмотрел ее сверху донизу со странным выражением на лице. Но, когда он заговорил, в его голосе послышалась железная твердость. Оскорбленное чувство достоинства. Укрощенная, пожизненная злость.

– Меня зовут Трик, – повторил он.

Мия, прищурив глаза, бросила на него быстрый взгляд. Не парень, а сплошная загадка. А она всегда питала слабость к загадкам.

– Мия, – наконец представилась девушка.

Двеймерец медленно и уверенно зашагал к ней по черепице, не обращая никакого внимания на тени под ногами. Затем протянул руку. Пальцы в мозолях, на указательном – кольцо в форме трех змеевидных морских драков, сплетенных вместе. Мия снова оценивающе посмотрела на юношу, на шрамы и безобразные татуировки, на оливковую кожу, широкие и мускулистые плечи. Облизала губы и почувствовала солоноватый привкус пота.

Тени покрылись рябью под ее ногами.

– Рад знакомству, донна Мия, – сказал он.

– И я, дон Трик.

И, улыбнувшись, она пожала ему руку.

Глава 5


Комплименты


Девочка промчалась по узким улочкам, пересекла мост и ринулась вниз по ступенькам. На ее руках засыхала алая кровь. Нечто следовало за ней, темной лужицей неслось по пятам, шустро отскакивая от разбитых плит. Она понятия не имела, что это и чего хочет, – знала лишь то, что оно помогло ей, и без этой помощи она была бы такой же мертвой, как отец.

глаза открыты

ноги дергаются

из горла раздаются булькающие звуки

Мия подавила слезы, сжала руки в кулаки и побежала. Позади слышались крики и ругань душителя щенков и его приятеля. Но девочка была ловкой и быстрой, она ужасно боялась; страх даровал ей крылья. Она летела по кривым проулкам и над замусоренными каналами, пока наконец не сползла по стене в каком-то закутке, схватившись за бок.

В безопасности. Пока что.

Подобрав под себя ноги, Мия пыталась сдержать поток слез, как учила ее мама. Но они были гораздо сильнее и рвались наружу, пока она не сдалась. Икая и вздрагивая всем телом, она прятала зареванное лицо в красные от крови руки.

Отца повесили как предателя под надзором самого верховного кардинала. Мать заковали. Владения семьи Корвере передали тому ужасному судье Рему, скрутившему шею Капитану Лужице. А Юлий Скаева, консул итрейского Сената, приказал утопить ее в канале, как какого-то ненужного котенка.

Весь ее мир разрушили за одну перемену.

– Дочери, спасите меня… – выдохнула девочка.

Мия увидела, как тень под ней зашевелилась. Пошла волнами, словно поверхность воды, в которую бросили камешек. Как ни странно, она не боялась. Казалось, страх вытекал из нее, просачиваясь через кожу на ее ступнях. Она не ощущала ни угрозы, ни детской боязни чего-то неизведанного, притаившегося под кроватью, от которой раньше бросало в дрожь. Но она вновь ощутила то присутствие – или, скорее, отсутствие, – свернувшееся в ее тени на каменных плитах.

– И снова здравствуй, – прошептала Мия.

Она почувствовала это неосязаемое нечто. В своей голове. В груди. Девочка знала, что оно улыбалось – дружелюбная улыбка, которая отразилась бы и в глазах, имейся они у этого создания. Мия нащупала в рукаве окровавленный стилет, полученный с его помощью.

Подарок, спасший ей жизнь.

– Кто ты? – прошептала она в черноту у своих ног.

Ответа не последовало.

– У тебя есть имя?

Оно вздрогнуло.

Выжидая.

Вы-жи-да-я.

– Ты хороший, – объявила девочка. – Так что нужно подобрать тебе хорошее имя.

Очередная улыбка. Черная и нетерпеливая.

Мия тоже улыбнулась.

Решено.

– Мистер Добряк, – подытожила она.


Согласно табличке над стойлом, жеребца звали Рыцарем, но Мия довольно быстро узнала, что на самом деле он просто Ублюдок.

Сказать, что она не питала теплых чувств к лошадям, все равно что сказать, что мерины[30] не питают теплых чувств к ножам. Прожив почти всю жизнь в Годсгрейве, она редко нуждалась в этих животных, да и путешествовать на них, честно говоря, не самое большое удовольствие, что бы там ни говорили ваши поэты. Запах лошадей сродни меткому удару в уже сломанный нос, филейные части всадника часто бывали отмечены волдырями, а не просто синяками, не говоря уже о том, что копыта ненамного быстрее ног. И все эти минусы усугубляются, если у коня есть чувство собственной важности. К сожалению, у бедного Рыцаря оно имелось.

Жеребец принадлежал гарнизонному центуриону, костеродному воину легиона люминатов по имени Винченцо Гарибальди. Породистый, черный, как легкие трубочиста[31]. Получая лучший уход (и еду), чем большинство людей Гарибальди, Рыцарь не терпел никого, кроме своего хозяина. Посему, столкнувшись со странной девушкой в своем стойле, он раздраженно фыркнул и стал опорожнять мочевой пузырь, стараясь обрызгать максимально возможное количество квадратных метров вокруг.

Однако Мия, прожившая несколько лет рядом с рекой Розой, не потеряла сознание от вони конской мочи, а лишь быстро засунула жеребцу в пасть удила, чтобы заткнуть его. Девушке пришлось отсидеть трехнедельный срок на лошадиной ферме по «просьбе» старика Меркурио и, как бы она ни ненавидела этих тварей, за это время она хотя бы узнала, что уздечка надевается не на задницу[32]. Тем не менее, когда Мия накинула на Рыцаря попону, тот заметался по стойлу, и лишь спешный прыжок верхом на калитку уберег ее от неминуемой участи быть расплющенной в тонкий блинчик.

– Ради вздымающихся буферов Трелен, заставь его умолкнуть! – прошипел Трик, стоя у входа в конюшню.

– …Ты серьезно только что выругался, упомянув «буфера» богини?

– Забудь об этом, просто заткни его!

– Я предупреждала, что лошади меня не любят! И богохульство на тему груди Леди Океанов никак нам не поможет. Скорее, приведет к тому, что ты утонешь, извращенец.

– Меня, без сомнений, ждут долгие годы заключения в каком-то обоссанном подобии тюрьмы этого отстойника, чтобы покаяться в грехах.

– Попридержи исподнее, – прошептала Мия. – Отстойник будет занят какое-то время.

Трик недоумевал: о чем толковала эта девчонка? Но стоило ей скользнуть в стойло Рыцаря для очередной попытки его оседлать, как с гарнизонной башни раздался чей-то вой, молитвы к Всевидящему и вспышка столь красочной брани, что ее можно было подкинуть в воздух и назвать радугой. Ветер принес с собой такой едкий смрад, что у юноши заслезились глаза. Пока Мия осыпала тихими проклятиями голову Рыцаря, Трик решил разведать, из-за чего поднялась буча.

Мистер Добряк сидел на крыше конюшни и изо всех сил пытался изобразить любопытство, присущее настоящим котам. Он наблюдал, как двеймерец подкрадывается к башне и лезет по стене. Трик заглянул через окно внутрь, и его лицо под безыскусными татуировками позеленело. Затем он бесшумно приземлился на землю и вернулся в конюшню как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мия оседлала Рыцаря с помощью нескольких украденных кубиков сахара.

Юноша помог ей вывести фыркающего жеребца из конюшни. Мия была низенькой, а породистый конь – огромным, поэтому запрыгивать в седло пришлось с разбега. Взбираясь на мерина, она заметила зеленоватый оттенок кожи Трика и поинтересовалась:

– Что-то не так?

– Что, бездна их побери, происходит в той башне?

– Казус.

– Что?..

– Три сушеных бутона лиизианской ежевики, треть чашки экстракта мелассы и щепотка сушеного древесного корня. – Она пожала плечами. – Казус. Также известный как «бич ассенизатора».

Трик уставился на нее.

– Ты отравила целый гарнизон?

– Ну, строго говоря, их отравил Жирный Данио. Он подавал ужин. Я лишь добавила специи. – Мия улыбнулась. – Это не смертельно. Они просто немного страдают от… кишечного расстройства.

– Немного? – Юноша бросил испуганный взгляд на башню, представляя стоны и размазанные ужасы, спрятанные внутри. – Слушай, не обижайся, но в будущем готовить буду только я, лады?

– Как скажешь.

Мия бросила взгляд на пустыню за границей Последней Надежды и, отсалютовав гарнизонной башне, ударила пятками Рыцаря по бокам. Увы, вместо того чтобы лихо помчаться навстречу горизонту, девушка подлетела в воздух, и ее короткий полет закончился приземлением прямо в кучу мусора на обочине дороги. Она перекатилась в грязи, потирая зад, и окинула ржущего жеребца уничижительным взглядом.

– Вот ублюдок! – прошипела Мия.

Затем посмотрела на Мистера Добряка, сидящего рядом.

– Ни. Одного. Гребаного. Слова.

– …Мяу…

Дверь гарнизонной башни распахнулась от резкого удара. На улицу, пошатываясь, вышел оскверненный центурион Винченцо Гарибальди, придерживая рукой расстегнутые штаны.

– Воры! – простонал он.

С сомнительным достоинством центурион люминатов вытащил свой меч. Сталь засияла ярче, чем солнца в небе. От одного его слова по краю лезвия запылали язычки пламени, и мужчина поплелся вперед с лицом, искаженным от праведного гнева.

– Именем Света, остановитесь!

– Ради персиков Трелен, уходим!

Трик запрыгнул в седло Рыцаря и перекинул Мию перед собой, как мешок с изрыгающей ругательства картошкой. А затем, после еще одного удара в бока острыми каблуками, жеребец поскакал, унося парочку прочь, навстречу неминуемой гибели[33].


Отъехав на приличное расстояние, пара сделала крюк, чтобы забрать жеребца Трика – высокого каштанового коня с необъяснимым именем Цветочек, – прежде чем помчаться в пустыню. «Бич ассенизатора» сделал свою работу; погоня гарнизона Последней Надежды длилась недолго и была очень беспорядочной. Вскоре их преследователи исчезли из виду, и Мия с Триком замедлились до рыси.

Пустыня Шепота, как ее назвали, была пустошью, ничего мрачнее которой Мия еще не видывала. Горизонт, иссушенный ветрами, наполненными едва слышными голосами, покрывался коркой, как потрескавшиеся губы нищего. Второе солнце, целующее небо, как правило, предзнаменовало начало холодной зимы в Итрее, но здесь царила жгучая жара. Мистер Добряк, свернувшись в тени Мии, чувствовал себя таким же несчастным, как его хозяйка. Надвинув (украденную, а затем оплаченную) треуголку на лоб, девушка осматривала дорогу впереди.

– Скорее всего, церковники гнездятся на возвышении, – начал Трик. – Предлагаю начать с тех гор на севере, а потом свернуть на восток. После этого, вероятно, нас иссушат до смерти пыльные призраки или съедят песчаные кракены, так что нашим скелетам будет все равно, где им гнить.

Ублюдок слегка взбрыкнул, и Мия выругалась. Ее ноги болели от долгого сидения в седле, а зад готов был помахать белым флагом. Она указала на обломок одинокой скалы в десяти милях от них.

– Туда.

– При всем уважении, Бледная Дочь, я сомневаюсь, что величайший анклав убийц в этом мире расположился в такой близости к вонючим свинофермам Последней Надежды.

– Согласна. Но мне кажется, что нам стоит разбить лагерь. Похоже, поблизости есть родник. И могу поспорить, что сверху открывается хороший вид на Последнюю Надежду и пустыню.

– Мне казалось, мы следовали за моим чутьем?

– Я предложила это лишь в интересах того, кто может нас слышать.

– Слышать?

– Мы же сошлись на том, что это испытание, верно? Что Красная Церковь проверяет нас?

– Да, – двеймерец медленно кивнул. – Но в этом нет ничего удивительного. Твой шахид ведь готовил тебя к предстоящим испытаниям?

Мия резко дернула за поводья, когда Ублюдок попытался развернуться в пятый раз за пять минут.

– Старик Меркурио обожал устраивать проверки на прочность, – ответила она. – Каждая минута могла быть неким замаскированным испытанием[34]. Но дело в том, что он никогда не давал мне задач, с которыми я не могла бы справиться. Вряд ли Церковь чем-то отличается. Итак, какова наша единственная подсказка? Какая часть головоломки стала общей для нас?

– Последняя Надежда…

– Именно. Я сомневаюсь, что Церковь самодостаточна. Даже если они выращивают кое-что для пропитания сами, они нуждаются и в других припасах. Я копалась в трюмах «Кавалера» и обнаружила там товары, которые без надобности выродкам Последней Надежды. Думаю, у Церкви есть тут последователи. Может, они приглядывают за желающими вступить в их ряды, но, что важнее, они доставляют товары в крепость Церкви. Все, что нам нужно, это найти навьюченный караван, направляющийся в пустыню. И проследить за ним.

Трик осмотрел девушку с головы до ног и слабо улыбнулся.

– Мудрая Бледная Дочь.

– Не бойтесь, дон Трик. Я не позволю этому…

Двеймерец поднял руку и резко остановил Цветочка. Затем прищуренно посмотрел на бесплодные окрестности, сморщил нос и принюхался к шепчущему пустынному воздуху.

– Что такое? – Мия схватилась за свой кинжал из могильной кости.

Трик покачал головой, закрыл глаза и выдохнул.

– Незнакомый запах. Напоминает… старую кожу и мертв…

Ублюдок фыркнул и поднялся на дыбы. Мия вцепилась в седло и выругалась, как вдруг красный песок вокруг них взорвался, и из земли вырвалась дюжина щупалец. Шесть метров в длину, усеянные хваткими зазубренными когтями: они выглядели такими же иссушенными, как внутренности иглы черниломана.

Ублюдок испуганно заржал, когда один из кожистых отростков обвился вокруг его передней ноги, а второй сжал шею хваткой палача. Жеребец боролся, плюясь и брыкаясь, как дикое животное. Мия вновь взмыла вверх, перелетела через голову Ублюдка и покатилась к обладателю щупалец, вылезающему из песка и разевающему отвратительную крючковатую пасть. Воздух зазвенел от свистящего, гортанного ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-шипения.

– Песчаный кракен! – взревел Трик, хотя в этом не было особой нужды[35].

Мия достала стилет и ранила щупальце, пытавшееся убрать ее с дороги. Брызнула маслянистая кровь, и земля задрожала от громоподобного рева. Мия прокатилась между двумя смертоносными конечностями, увернулась от третьей и с одышкой пригнулась, занимая боевую позицию. Мистер Добряк выступил из ее тени, глядя на воцарившийся ужас, и тихо не-вздохнул.

– …Симпатяга…

Трик вытащил ятаган, спрыгнул со спины своего жеребца и замахнулся на щупальце, обвившееся вокруг ноги Ублюдка. Со звуком, напоминавшим удар засаленного хлыста, зверь вновь громко заревел, глядя на свой искалеченный отросток. Его глаза стали круглыми, как блюдца, пыльные жабры вздулись. Отрезанная конечность извивалась по земле, обрызгивая Трика вонючей сукровицей. Ублюдок опять заржал от страха, на его шее показалась кровь там, где ее сдавливало щупальце.

– Отпусти его! – закричала Мия, атакуя другой отросток.

– Отойди! – рявкнул на нее Трик.

– Отойти? Ты свихнулся?

– А ты? – Трик указал на ее кинжал. – Думаешь убить песчаного кракена своей зубочисткой? Пусть сожрет коня!

– В бездну! Я только что украла этого гребаного жеребца!

Проделав обманный маневр, Мия ударила по очередной когтистой конечности и пустила свежую кровь. Тварь замахала щупальцами и размазала недовольного Трика по песку. Девушка сжала кулаки, спешно окутывая себя тенями, чтобы избежать подобной участи. Эти когти выглядели достаточно острыми, чтобы продырявить боевого ходока[36].

Сильно раздосадованный этими маленькими тюфяками, набитыми мясом, и их острыми палочками, кракен по большей части сосредоточился на том, чтобы затащить свой породистый ужин – который, несомненно, теперь сокрушался, что был украден, даже больше, чем раньше, – под песок. Но когда Мия укуталась во тьму, чудовище издало оглушительный рев и вновь выскочило из земли, размахивая щупальцами во все стороны. Казалось, Мия окончательно его разозлила.

Трик выплюнул песок изо рта и выкрикнул предупреждение, пытаясь разрубить очередную конечность. Похоже, от тенистого плаща не было никакого проку – под ним Мия почти ослепла, а зверь все равно ее видел. Она позволила теням упасть со своих плеч, прыгнула к стонущему коню и покатилась по пыли. Девушка извивалась между лесом когтей и отростков под звуки свистящего шипения щупалец в воздухе, чувствуя волну почти неминуемых ударов, которые чудом не задевали лицо и горло. В этой буре она не знала настоящего страха. Просто увиливала и пригибалась, скользила и перекатывалась. Танец, которому научил ее Меркурио. Танец, которым она жила почти каждую перемену с тех пор, как ее отец совершил длинный прыжок с короткой веревкой.

Кувырок в пыли, переворот назад. Она прыгала между щупальцами, как дитя между дюжиной скакалок. Мия глянула на распахнутый клюв чудища, чье щелканье и рычание заглушало ржание Ублюдка, прислушалась к скрежету огромной туши, вылезающей из песка. Пыль царапала ей легкие, в воздухе витал запах влажной смерти и соленой кожи. Вдруг Мию осенило, и на ее губах заиграла улыбка. Резко рванув вперед и перепрыгнув через одно, два, три извивающихся отростка, девушка вскочила на спину жеребца.

– Зубы Пасти, она и вправду свихнулась… – выдохнул Трик.

Конь снова взбрыкнул, но Мия цеплялась за него ногами, руками и несокрушимой решимостью. Потянувшись к седельным мешкам, она схватила тяжелую банку с красным порошком. А затем, сделав глубокий вдох, замахнулась и кинула ее в пасть кракену.

Банка разбилась о клюв существа, и осколки вперемешку с порошком посыпались прямиком в глотку. Мия скатилась со спины Ублюдка, чтобы избежать нового удара, и поползла по песку. Воздух пронзил мучительный вой. Кракен отпустил жеребца и начал царапать и раздирать себе рот. Трик еще раз неуверенно пронзил его ятаганом, но зверь совершенно позабыл о своей добыче. Его большие глаза закатились, и он начал вертеться на песке, закапываясь глубже и глубже, завывая, как пес, вернувшийся домой после трудного рабочего дня, чтобы обнаружить в своей конуре другую псину, курящую его сигариллы в постели с его женой.

Мия поднялась на ноги, песок бурлил от дерганья кракена. Смахнув с глаз влажную от пота челку, улыбнулась, как безумная. Трик стоял с отвисшей челюстью, окровавленный ятаган вяло болтался в его руке, лицо было перепачкано в пыли.

– Что это было? – изумленно поинтересовался он.

– Ну, строго говоря, они не головоногие…

– Нет, я о том, что ты кинула ему в пасть.

Мия пожала плечами.

– Банку с «вдоводелом» Жирного Данио.

Трик моргнул пару раз.

– Ты только что одолела кошмар Пустыни Шепота банкой с молотым чили?

Мия кивнула.

– Обидно. Он действительно вкусный, а я украла лишь одну банку.

На минуту в пустыне воцарилась звенящая, недоверчивая тишина, наполненная фальшивой песней изматывающих ветров. А затем юноша разразился хохотом, и его грязное лицо озарилось белоснежной, как кость, улыбкой, и на щеках появились ямочки. Вытерев глаза, он смахнул капли темной крови с ятагана и ушел за Цветочком. Мия повернулась к своему украденному жеребцу, поднимающемуся с песка; его шея и передние ноги были залиты кровью. Девушка, пытаясь угомонить коня, обратилась к нему успокаивающим тоном, несмотря на то, что у нее в горле пересохло от пыли.

– Ты цел, мальчик?

Мия медленно подошла к нему с вытянутой рукой. Животное пережило огромное потрясение, но через пару перемен отдыха в их наблюдательном пункте он поправится и, если повезет, проявит к ней большее расположение – теперь, когда она спасла ему жизнь. Мия уверенно погладила его по бокам, потянулась к седельным мешочкам за…

– Дерьмо!

Девушка взвизгнула: жеребец так сильно укусил ее за руку, что остались кровавые отметины. Конь откинул голову, и его ржание до боли напомнило хихиканье[37]. Взмахнув гривой, он ковыляющей трусцой поскакал по направлению к Последней Надежде, оставляя за собой кровавые отпечатки копыт.

– Стой! – закричала Мия. – Стой!

– Ты действительно ему не нравишься, – заметил Трик.

– Благодарю, дон Трик. Когда закончишь петь свою Оду Очевидности, возможно, ты окажешь мне честь и догонишь коня, свалившего со всеми моими гребаными вещами?!

Юноша ухмыльнулся, запрыгнул на Цветочка и помчался в погоню. Мия прижала к себе раненую руку, прислушиваясь к слабому, принесенному ветром, смеху кота, который не был котом.

Сплюнула в песок, глядя на отдаляющегося жеребца, и прошипела:

– Ублюдок…


Трик вернулся спустя полчаса, ведя за собой прихрамывающего Ублюдка. Воссоединившись, они с Мией побрели по пустыне к небольшой скале, которая должна была послужить им наблюдательным пунктом. Они постоянно следили, не шевелится ли что-то под песком; двеймерец принюхивался, как ищейка, но никто больше не поднимал свои щупальца (или другие отростки), чтобы стать преградой на их пути.

Ублюдку и Цветочку разрешили пожевать небольшие островки травы, окружавщие скалу, – конь Трика с радостью взялся за дело, а вот Ублюдок просто смерил Мию уничижительным взглядом животного, привыкшего есть свежий овес в каждый прием пищи. Он дважды пытался укусить девушку, пока та его привязывала, из-за чего Мия выбрала новую тактику и демонстративно погладила Цветочка (хотя он ей тоже не особо нравился), а также скормила ему пару сахарных кусков из седельных мешков. Единственным лакомством для украденного жеребца стал самый грубый жест, который Мия могла изобразить[38].

– Почему ты назвал своего коня Цветочком? – спросила девушка, когда они с Триком готовились к подъему.

– А что не так?

– Ну, большинство мужчин дают своим коням более… мужественные прозвища, вот и все.

– Легенда, Принц и все такое прочее.

– Однажды я встретила коня, которого звали Громобоем, – она подняла руку. – Клянусь светом.

– Мне это кажется глупым, – юноша шмыгнул. – Выдавать подобные сведения за просто так.

– В смысле?

– Ну, если называешь коня Легендой, ты даешь людям знать, что считаешь себя неким сказочным героем. Если называешь Громобоем… Дочери, с тем же успехом можно повесить себе на шею табличку «У меня горошинка вместо члена».

Мия улыбнулась.

– Поверю тебе на слово.

– То же самое с парнями, которые называют свой меч Душегубом или Череполомом и так далее, – Трик собрал дреды в неряшливый пучок на голове. – Все они просто придурки.

– Если бы я хотела дать имя своему клинку, – задумчиво начала Мия, – то прозвала бы его Пушистиком.

Трик хрюкнул от смеха.

– Пушистиком?

– Бездна, конечно! – девушка закивала. – Только представь, какой страх бы он внушал. Одно дело, если тебя одолел противник, владеющий мечом по имени Душегуб… с этим еще можно жить. Но до чего будет стыдно, если из тебя выбьют все дерьмо клинком по имени Пушистик.

– Ну, вот и я о том же. Имена многое рассказывают о тех, кто их дает. Может, я не хочу, чтобы люди знали, кто я такой. Может, мне нравится, когда меня недооценивают. – Двеймерец пожал плечами. – Или же я просто люблю цветочки…

Мия не могла сдержать улыбки, пока они поднимались по обломанному утесу. Оба взбирались без крюков и веревок – подобная глупость распространена среди молодых, видимо, считающих себя бессмертными. Их наблюдательный пункт находился на высоте тридцать метров, и когда парочка добралась до вершины, то совсем выбилась из сил. Но, как Мия и предполагала, со скалы открывался великолепный вид; перед ними простиралась вся пустыня. Саан направлял на них свой беспощадный жаркий взгляд. Мия задумалась, насколько же невыносимой станет жара во время истиносвета, когда небеса опалят все три солнца.

– Хороший обзор, – кивнул Трик. – Если в Последней Надежде кто-нибудь чихнет, мы это увидим.

Мия, столкнув камешек со скалы, наблюдала, как он падает в пустоту. Затем села на валун, закинув ноги на другой камень, и приняла позу, от которой донну Корвере бы передернуло. Девушка достала из-за пояса тонкий серебряный портсигар с выгравированными на крышке вороной и скрещенными мечами семьи Корвере. Зажав сигариллу между губ, протянула его Трику. Юноша взял портсигар, сел напротив и наморщил нос, рассматривая надпись на обратной стороне.

– «Не диис лус’а, лус диис’a», – пробормотал он. – Мой лиизианский ужасен. Что-то про кровь?

– Когда все – кровь, кровь – это все. – Мия зажгла сигариллу и довольно затянулась. – Семейный девиз.

– Это фамильная вещица? – Трик обвел герб пальцем. – Я-то думал, ты ее украла.

– Что, не похожа на костеродную?

– Я не знаю, на кого ты похожа. Но на какую-то сопливую девчонку, сидящую на шее у родителей? Вот уж нет.

– Вам нужно поработать над комплиментами, дон Трик.

Двеймерец наступил на ее тень с ничего не выражающим взглядом. Затем покосился на не-кота, ошивающегося за спиной девушки. Мистер Добряк беззвучно посмотрел в ответ. Когда Трик заговорил, в его голосе слышался нескрываемый трепет:

– Я много чего слышал о таких, как ты. Но никогда не встречал. Не думал, что когда-нибудь доведется.

– Таких, как я?

– О даркинах.

Мия выдохнула дым и прищурилась. Затем потянулась к Мистеру Добряку, словно хотела погладить его, но ее пальцы прошли сквозь него, как сквозь туман. Если честно, людей, которые видели, как она использует свой дар, и выжили после этого, почти не осталось. Жители республики боялись того, чего не понимали, и ненавидели то, чего боялись. Тем не менее юноша выглядел скорее заинтригованным, нежели напуганным. Осмотрев его с ног до головы – этого двеймерца-полуростка с татуировками островитянина и именем жителя материка, – она поняла, что он тоже чужак. И в ту же секунду внезапно ощутила радость от того, что именно он составил ей компанию в этом странном и пыльном путешествии.

– И что же вам известно о даркинах, дон Трик?

– Народные россказни. Хрень всякая. Что вы крадете младенцев из колыбелей, растлеваете девственниц и прочая гниль. – Юноша пожал плечами. – До меня доходили слухи, что пару лет назад даркин напал на Гранд Базилику. Перебил целую кучу легионеров.

– А-а, – Мия спрятала улыбку, выпустив облачко дыма. – Резня в истинотьму.

– Наверняка очередная брехня, которую они состряпали, чтобы поднять налоги.

– Наверняка, – Мия кивнула на свою тень. – И все же тебя это не смущает.

– Я знавал гадалку, которая могла предсказывать будущее по внутренностям животных. Встречал аркимика, который создавал пламя из пыли и убивал людей одним дыханием. Как по мне, игра с тьмой – это просто очередной вид грязного чудотворства. – Он взглянул на безоблачное небо. – Да и в стране, где солнца почти никогда не заходят, от этого дара мало проку.

– …Чем ярче свет, тем гуще тени…

Трик удивленно посмотрел на не-кота – он определенно не ожидал, что тот заговорит. Юноша настороженно наблюдал за ним какое-то время, словно у того вот-вот появятся несколько голов, выдыхающих черное пламя. Поскольку головы так и не показались, двеймерец вновь повернулся к Мие.

– Как тебе достался этот дар? От мамы, папы?

– Не знаю… Я никогда не встречала других даркинов, чтобы спросить. Мой шахид говорил, что меня коснулась сама Мать. Что бы это ни значило. Он-то точно не знал.

Трик пожал плечами и провел большим пальцем по гербу на портсигаре.

– Если мне не изменяет память, пару настоящих ночей назад семья Корвере была замешана в каком-то неприятном деле. Что-то насчет царетворства?

– Никогда не отводи взгляд. Никогда не бойся, – Мия вздохнула. – И никогда, никогда не забывай.

– Итак, я начинаю видеть картину целиком. Последняя дочь опальной семьи. Направляется в лучшую школу убийц во всей республике. Задумала свести счеты после выпуска?

– Вы же не собираетесь читать мне мораль о тщетности возмездия, правда, дон Трик? Я ведь только начала проникаться к вам теплотой.

– О нет, – Трик улыбнулся. – Я понимаю, что такое жажда возмездия. Но, учитывая ошибки, которые ты настроена исправить, полагаю, по твоим целям будет нелегко ударить.

– Одна уже поражена, – она похлопала по мешочку с зубами. – Остались еще три.

– У этих ходячих трупов есть имена?

– Первый – Франческо Дуомо.

– Тот самый Франческо Дуомо? Великий кардинал Церкви Света?

– Именно.

– Бездна и кровь…

– Второй – Марк Рем. Судья легиона люминатов.

– И третий?..

В глазах Мии заблестел свет от Саана, длинная черная прядь волос прилипла к краю губ. Тени вокруг нее заколыхались, как волны океана, покрываясь рябью у ног Трика. В два раза темнее, чем должны быть. Почти такие же мрачные, как ее настроение.

– Консул Юлий Скаева.

– Четыре Дочери, – ахнул Трик. – Поэтому ты хочешь обучаться в Церкви!

Мия кивнула.

– При большой удаче острый нож сможет пронзить Дуомо или Рема. Но Скаеву не прикончишь какой-то заточенной палочкой. Не после Резни. Он даже в койку не ложится, пока легионеры не прощупают его простыни.

– Трижды избранный консул итрейского Сената, – двеймерец вздохнул. – Главный аркимик. Самый могущественный человек во всей республике. – Покачал головой. – Умеешь ты создавать себе проблемы, Бледная Дочь.

– О да. Он опасен, как мешок черных гадюк, – кивнула девушка. – Даже не сомневайся, он та еще манда.

Юноша поднял брови и слегка приоткрыл рот.

Мия насупленно встретила его взгляд.

– Что?

– Мама говорила, что это плохое слово, – Трик нахмурился. – Очень плохое. Мне запретили его произносить. Особенно в присутствии донны.

– Ой, да что ты, – Мия снова затянулась сигариллой и сощурила глаза. – И почему же?

– Не знаю, – пробормотал Трик. – Просто она так сказала.

Девушка покачала головой, кривая челка упала на глаза.

– Знаешь, я никогда этого не понимала. Почему, если тебя обзывают женской промежностью, – это обиднее, чем какое-либо другое ругательство? Как по мне, когда тебя обзывают мужским причиндалом, это куда хуже. К примеру, что ты думаешь, когда слышишь, как какого-то паренька кличут «елдой»?

Трик пожал плечами, озадаченный таким поворотом в разговоре.

– Ты думаешь, что он олух, не так ли? – продолжила Мия. – Что в нем столько дерьма, что места для мозгов не осталось. Тупоголовый ублюдок, который думает только о дрочке и совершенно не понимает, как он выглядит в глазах других.

В воздухе между ними повисло серое облачко дыма с гвоздичным ароматом.

– «Елда» – это то же самое, что и «дурак». Но если назвать кого-то мандой, что ж… – девушка улыбнулась. – В этом слове ощущается злоба. Намеренная. Яростная и осознанная. Не думай, что, называя консула Скаеву мандой, я пытаюсь его оскорбить. Это значит, я признаю, что у него есть мозги. Есть острые зубки. Если кто-то назовет тебя мандой, считай это комплиментом. Знаком того, что люди думают, что с тобой опасно связываться. – Пожала плечами. – Кажется, это называют иронией.

Мия шмыгнула носом, глядя на простирающуюся перед ними пустыню.

– По правде говоря, между нашими половыми органами нет особой разницы. Помимо очевидной, конечно же. Что один, что другой не придают нам большего или меньшего значения. Почему то, что у меня между ног, должно считаться умнее или глупее, лучше или хуже? Это всего лишь плоть, дон Трик. В конце концов она станет пищей для червей. Прямо как Дуомо, Рем и Скаева.

Последняя затяжка, долгая и щедрая, словно она вытягивала саму жизнь из этой сигариллы.

– Но я бы все равно предпочла, чтобы меня называли мандой, а не елдой.

Девушка выдохнула дым и затушила сигариллу носком ботинка.

Сплюнула в ветер.

И, вот так просто, наш юный Трик влюбился.

Глава 6


Пыль


Когда Мие было пять, мама подарила ей коробку-головоломку – деревянный куб с подвижными деталями, которые, если их выстроить правильно, откроют настоящий подарок, спрятанный внутри. Это был лучший подарок на Великое Подношение, который она когда-либо получала[39].

Сначала Мие это показалось жестоким. Пока остальные костеродные дети играли с новыми куклами или деревянными мечами, она сидела с проклятой коробкой, которая просто отказывалась открываться! Она бросала ее об стену, но это не принесло никакой пользы. Плакала на коленях у отца, считая это нечестным, но тот лишь улыбался. А когда обозленная Мия пришла к донне Корвере и потребовала объяснений, почему ей просто не подарили красивую ленту для волос или новое платье вместо этой убогой вещицы, мама присела и посмотрела дочери в глаза.

– Твой разум послужит тебе лучше любой безделушки, – сказала она. – Это оружие, Мия. И, как с любым оружием, ты должна учиться, чтобы хорошо им овладеть.

– Но, мама…

– Нет, Мия Корвере. С красотой рождаются, а вот мозги нужно заслужить.

Поэтому Мия взяла коробку и вернулась с ней на диван. Прожигала ее взглядом. Смотрела на нее до тех пор, пока та не стала являться во снах. Вертела, крутила и осыпала всеми ругательствами, которые только слышала от отца. Но через два, полных раздражения, месяца она нашла верное место для последней детали и услышала чудесный звук.

Щелчок.

Крышка открылась, и внутри девочка нашла брошь – ворону с крошечными янтарными глазами. Символ ее семьи. Ворона Корвере. На следующую перемену она надела ее к завтраку. Мать просто улыбнулась, но не произнесла ни слова. Мия сохранила коробку; спустя все Великие Подношения, спустя все головоломки, которые дарили ей родители, эта оставалась ее любимой. После казни отца и ареста матери она оставила коробку и частичку девочки, которая ее любила, позади.

Но саму брошь взяла с собой. Ее и свою любовь к головоломкам.

Мия проснулась рядом с кучей мусора в пустынном проулке где-то на задворках Годсгрейва. Потерев глаза после сна, почувствовала урчание в животе. Девочка понимала, что слуги консула до сих пор ее ищут, и что Скаева отправит подкрепление, если узнает, что им не удалось ее утопить. У нее не было ни дома. Ни друзей. Ни денег, ни еды.

Ей было больно, одиноко и страшно. Она скучала по матери. По младшему брату Йоннену. По мягкой кровати, теплой одежде и своему коту. При воспоминании о его изувеченном тельце, брошенном на пол, глаза девочки наполнились слезами, а мысль о человеке, который его убил, заставила ее сердце наполниться ненавистью.

– Бедный Капитан Лужица…

– …Мяу… – раздалось рядом.

Девочка повернулась на звук, убирая угольные пряди волос от мокрых ресниц. И там, на мостовой, среди очисток, гнили и грязи, сидел кот.

Не ее кот, это уж точно. О, он был черным, как истинотьма, прямо как добрый Капитан. Но при этом плоским, как бумага, и полупрозрачным, словно кто-то вырезал силуэт кота из самой тени. Несмотря на то, что теперь он принял форму, вместо отсутствия каких-либо очертаний, Мия все равно узнала своего друга. Того, кто помог ей, когда никто другой в мире не был на это способен.

– Мистер Добряк?

– …Мяу…

Она протянула к существу руку, желая его погладить, но та прошла сквозь кота, как через струйку дыма. Вглядываясь в его черноту, она уловила уже знакомое ощущение – ее страх вытекал из тела, как яд из раны, оставляя девочку суровой и бесстрашной. И тогда она поняла: хоть у нее нет ни брата, ни мамы, ни отца, ни семьи, она все равно не одинока.

– Все хорошо, – кивнула Мия.

Сперва еда. У нее не было денег, зато имелись стилет и брошь, прикрепленная к (поразительно грязному) платью. Клинок из могильной кости стоил целое состояние, но ей было жалко продавать свое единственное оружие. Однако она знала, что существуют люди, которые отстегнут монеты за драгоценное украшение. Деньги дадут ей возможность купить еду и заплатить за комнату, чтобы залечь на дно и продумать дальнейшие действия. Ей десять лет, мать в цепях, отец…

– …Мяу… – снова отозвался Мистер Добряк.

– Верно, – кивнула она. – Всему свой черед.

Она даже не знала, в какой части Годсгрейва находится. Вся ее жизнь прошла в Хребте. Но в кабинете отца хранились карты города – висели на стенах рядом с его мечами и лаврами, – и она примерно помнила схему столицы. Лучше держаться подальше от кварталов костеродных и прятаться так глубоко, как только возможно, пока люди консула не прекратят преследование.

Когда девочка встала, Мистер Добряк перетек, как вода, в черноту у ее ног, и тень потемнела. Хотя подобное зрелище должно было ее напугать, Мия просто сделала глубокий вдох, расчесала волосы пальцами и шагнула из переулка прямо в хлюпающую кучку чего-то, что, как она надеялась, было грязью[40].

Ругаясь совершенно недопустимыми словами и вытирая подошвы о край мостовой, она увидела толпу разношерстных людей, проталкивающихся вдоль тесной проезжей части. Рыжеволосые ваанианцы и голубоглазые итрейцы, высокие двеймерцы с татуировками из чернил левиафана и десятки рабов с аркимическими метками о продаже, выжженными на щеках. Но вскоре Мия осознала, что большинство людей были лиизианцами: оливковая кожа и темные волосы. Витрины лавок украшал символ, который она узнала – помнила его еще со своих уроков с братом Крассом и с истинотемных месс в великих соборах, – три горящих переплетенных круга. Отражение трех солнц, странствующих по небесам. Глаза самого Аа.

Троица[41].

Мия догадалась, что находится в лиизианском квартале – Малом Лиизе, как его называли. Он был убогим и перенаселенным, в каждой крошащейся каменной кладке читалась нищета. Воды канала выходили за границы и затапливали нижние этажи зданий. От влаги палаццо из красного кирпича ржавели до темно-коричневого цвета. К смраду воды примешивались ароматы пряных булочек и гвоздичного дыма. Мия прислушалась к песням на довольно странном языке – она не понимала слов, но в то же время они казались до боли знакомыми.

Стоило Мии нырнуть в поток людей, как она тут же попала в водоворот толчков и ударов. Такой натиск мог бы напугать девочку, которая провела всю жизнь под защитой Хребта, но уже во второй раз она обнаружила, что не чувствует ни капли страха. Ее толкали на протяжении всего пути, пока она шла по улице, которая перетекала в широкую площадь, обрамленную рядами лотков и лавок. Поднявшись по стопке пустых ящиков, Мия поняла, что оказалась на рынке. Воздух гудел от звуков кутерьмы и говора сотен людей, сверху за происходящим сердито наблюдали два жгучих солнца, а ветер разносил самый необыкновенный запах в ее жизни.

Мия не решилась бы описать его как зловоние – скорее вонь, приукрашенная несравненным парфюмом. Малый Лииз находился на юго-западе Годсгрейва, под Бедрами у залива Мясников, и был окружен скотобойнями и канализационными стоками. Смрад залива можно было сравнить с запахом, исходящим от вспоротого живота, покрытого лошадиным дерьмом и палеными человеческими волосами, который уже три перемены гнил под жаром истиносвета.

Тем не менее это зловоние маскировалось запахом самого рынка. Теплым ароматом свежеиспеченного хлеба, пирожных и сладких булочек. Терпким благоуханием садов на крышах. У Мии потекли слюнки, смешанные с желчью: часть девочки хотела съесть все, что попадалось на глаза, а другая часть задавалась вопросом, сможет ли она когда-либо снова есть.

Погладив брошь на груди, она оглянулась в поисках торговца. Продавцов безделушек хватало с лихвой, но большинство из них походили на мошенников. На краю рынка, на пересечении двух крючковатых дорог, стоял горбатый, как бедняк, домик. Над его грустной дверцей раскачивалась на скрипящих петлях табличка.

«СУВЕНИРЫ МЕРКУРИО – ДИКОВИНКИ, РЕДКОСТИ И ЛУЧШИЙ АНТИКВАРИАТ».

Надпись на двери сообщала: «Бездельникам, оборванцам и верующим вход воспрещен».

Девочка посмотрела на дорогу, опустила взгляд на слишком темную тень у своих ног и спросила:

– Ну?

– …Мяу… – ответил Мистер Добряк.

– И я так думаю.

Мия спрыгнула с ящиков и направилась к лавке.


Густая кровь заляпала пол фургона, засыхала на руках Мии. Пыль летела в глаза, поднимаясь в воздух из-под копыт верблюдов. Бить животных хлыстом не понадобилось: они и без подначивания бежали со всей прыти. Поэтому она сосредоточилась на том, чтобы унять головную боль и уже знакомое желание многократно ударить Трика по лицу.

Юноша стоял в хвосте фургона и лупил по приспособлению, напоминавшему ксилофон, если бы тот был сделан из железных труб и издавал звуки, похожие на крики ослов, совокупляющихся на колокольне. Двеймерец был с ног до головы покрыт кровью и пылью; его идеально белые зубы были крепко сжаты, лицо исказилось в гримасе из уродливых татуировок и грязных алых пятен.

– Трик, заткни свою волынку! – прорычала Мия.

– Она отпугивает кракенов!

– Отпугивает кра-а-акенов… – простонала Наив, распластавшись в луже собственной крови.

– Ни хрена она не отпугивает! – рявкнула девушка.

Она посмотрела через плечо, просто на случай, если эта безбожная штука действительно отпугнула чудищ, мчавшихся за ними по пятам, но, увы, четыре туннеля бурлящего песка все еще преследовали их вплотную.

Ублюдок бежал рядом с фургоном, привязанный к нему поводьями. Жеребец злобно косился на Мию и время от времени обвинительно ржал в ее сторону.

– Ой, закройся! – крикнула она коню.

– …Ты и вправду ему не нравишься… – прошептал Мистер Добряк.

– Своими замечаниями ты делу не поможешь!

– …А что поможет?..

– Лучше объясни, как мы вляпались в это дерьмо!

Кот из теней наклонил голову, будто задумался. От пробирающего до костей рева чудовищ фургончик едва не распадался на части, подскакивая на дюнах, но Мистер Добряк оставался непоколебим. Он посмотрел на бугрящуюся Пустыню Шепота, на приближающийся зубчатый горизонт, на свою хозяйку. И заговорил таким тоном, каким обнажают безобразную, но необходимую истину:

– …В общем-то, это ты виновата…


Вот уже две недели они сидели в засаде в своем наблюдательном пункте. Мия с Триком начали терять веру в правильность ее теории. Приближалась первая перемена Септимия – если очень скоро они не переступят порог Церкви, их не примут с паствой этого года. Они посменно следили за округой, чтобы было время отдохнуть, и иногда делали перерывы на болтовню. Обменивались историями о тех временах, когда были учениками, и делились профессиональным опытом. Мия редко упоминала о своей семье. Трик о своей вообще не говорил. Тем не менее он всегда ненадолго задерживался рядом с ней – даже если ему было нечего сказать, юноша просто сидел и с пару минут смотрел, как она читает.

В конце концов Ублюдок сдался и начал пощипывать траву у основания скалы, хоть и делал это с нескрываемым презрением. Мия часто ловила на себе его взгляд, будто он предпочел бы сожрать ее взамен.

С наступлением неночи на их, наверное, тринадцатую перемену они с Триком сидели на валуне и смотрели на пустыню. Запасы сигарилл Мии стремительно сокращались; осталось всего сорок две, и девушка уже жалела, что не взяла больше.

– Однажды я пыталась бросить, – сказала она, разглядывая водяной знак Черного Дориана[42] на скрученной вручную сигарилле. – Продержалась четырнадцать перемен.

– Так по ним соскучилась?

– У меня началась ломка. Меркурио заставил меня снова закурить. Сказал, с него хватает и того, что три перемены в месяц я веду себя как медведь с похмелья.

– Три перемены в… а-а-а…

– Ага.

– На самом деле ты не настолько ужасна, правда?

– Расскажешь мне через пару перемен, – усмехнулась она.

– У меня нет сестер, – Трик распустил и снова начал собирать дреды в пучок – эта привычка, как заметила Мия, проявлялась, когда он чувствовал себя неуютно. – Я не разбираюсь в… – он неопределенно помахал рукой – …женских делах.

– Ну, значит, тебя ждет незабываемый сюрприз.

Трик замер и как-то странно покосился на Мию.

– Ты не похожа ни на одну девушку, которую я когда-либо…

Юноша умолк, соскользнул с валуна и присел на землю. Затем вытащил старую подзорную капитанскую трубу – с выгравированными на ней тремя морскими драками, точь-в-точь как на кольце – и приставил ее к глазу.

Мия расположилась рядом, глядя в сторону Последней Надежды.

– Что видно?

– Караван.

– Охотники за приданым[43]?

– Не думаю. – Трик плюнул на линзу подзорной трубы и стер пыль. – Два загруженных фургона. Четыре человека. Едут на верблюдах, так что путь их ждет дальний.

– Никогда раньше не ездила на верблюдах.

– И я. Слышал, они воняют. И плюются.

– Все равно звучит лучше, чем Ублюдок.

– Даже оседланный белый драк звучит лучше, чем Ублюдок.

Где-то с час они наблюдали, как караван движется по кроваво-алому песку, и размышляли о том, что их ждет впереди, если группа действительно направляется в Красную Церковь. Когда караван почти превратился в точку на горизонте, Мия и Трик слезли со скалы и последовали за ним по пустыне.

Поначалу они держались на расстоянии; Цветочек и Ублюдок медленно брели по песку. Мия была уверена, что слышит странную мелодию ветра. Не сводящий с ума шепот – к которому она до сих пор не привыкла, – а что-то похожее на фальшивившие колокольчики, по которым стучали железной дубинкой. Девушка понятия не имела, что бы это могло быть.

Парочка не была подготовлена к путешествию вглубь пустыни и решила подобраться к каравану, когда тот остановится на привал. Подкрасться незаметно не выйдет – каменных обломков и разрушенных памятников, усеивающих пустыню, не хватит, чтобы как следует спрятаться, а в плащ из теней помещался только один человек. Кроме того, рассуждала Мия, если это действительно слуги Матери Священного Убийства, им может не понравиться, что к ним подойдут исподтишка, когда они остановятся помочиться.

К сожалению, люди из каравана, похоже, не испытывали никаких неудобств и продолжали двигаться дальше. Мия с Триком их нагоняли, но после целых двух перемен в седле Ублюдка, который постоянно кусал ее за ноги и даже сбрасывал в пыль, Мия не выдержала. Подведя жеребца к кругу обветренных статуй, она не столько потеряла самообладание, сколько просто швырнула его в песок.

– Стой, стой! – сплюнула она. – Ебись оно все в уши!

Трик поднял бровь.

– Что-что?

– У меня в штанах больше ушибов, чем задницы. Ей нужна передышка.

– Это была метафора или ты действительно…

– Отвали. Мне нужен отдых.

Трик хмуро глянул на горизонт.

– Мы их упустим.

– Их тащит дюжина верблюдов, Трик. Даже безносая псина в разгар истинотьмы сможет найти их по следу из дерьма. Если они внезапно начнут передвигаться быстрее, чем заядлый курильщик с кучей пьяных проституток, думаю, мы все равно их найдем.

– Какое отношение имеют пьяные простит…

– Мне не нужен массаж стоп. Не нужен массаж спины. Я просто хочу хотя бы час посидеть на чем-то неподвижном. – Мия, скривившись, спрыгнула с седла и помахала стилетом перед носом Ублюдка. – И если ты еще хоть раз меня укусишь, клянусь Пастью, я сделаю из тебя мерина.

Ублюдок фыркнул, а Мия со вздохом сползла по гладкому камню. Одну руку прижала к ноющему животу, а второй потерла зад.

– Я могу помочь с этим, – предложил Трик. – Если хочешь.

Юноша улыбнулся, когда Мия показала ему костяшки. Привязав коней, он сел напротив девушки, которая как раз выуживала сигариллу из портсигара, после чего подожгла ее кремневым коробком и сделала глубокий вдох.

– Твой шахид был мудрым человеком, – сказал двеймерец.

– С чего ты взял?

– Трех таких перемен в месяц действительно хватает с головой.

Мия усмехнулась и пнула горстку песка в его сторону. Юноша с хохотом уклонился. Надвинув треуголку на глаза, она прислонилась головой к камню с зажатой между губами сигариллой. Трик наблюдал за ней, пытаясь разглядеть хоть намек на Мистера Добряка. Тщетно.

Затем окинул взглядом окружавшие их каменные изваяния. Все статуи были похожи – отдаленно гуманоидные фигуры с кошачьими головами, разрушенные ветром и временем. Встав на камень, он, прищурившись, посмотрел в подзорную трубу на отдаляющийся караван. Мия была права – те шли медленно, и даже после пары часов отдыха они с легкостью их догонят. Трик не был таким противником поездок верхом, как Мия, но после трех перемен в седле его тело тоже болело в интересных местах. Поэтому он устроился в тени, изо всех сил стараясь не пялиться на нее, пока она спала.

И на секунду прикрыл глаза.


– Наив советует ему молчать.

Неразборчивый шепот на ухо, острый, как нож у его шеи. Трик открыл глаза, учуяв запах кожи, стали и чего-то вонючего. Наверное, верблюдов. Женский голос, вязкий от слюны и незнакомого акцента. Прямо позади него.

Трик не произнес ни слова.

– Почему он преследует Наив?

Юноша оглянулся, увидел привязанных Ублюдка и Цветочка. Следы на песке. Мия исчезла. Нож сильнее прижался к его горлу.

– Говори.

– Ты посоветовала мне молчать, – прошептал он.

– Умный мальчик, – улыбка в голосе. – Может, даже слишком?

Трик потянулся к ремню и поморщился, когда лезвие ножа царапнуло кожу. Медленно-медленно достал маленькую деревянную коробочку и слегка потряс ею. Зубы внутри издали тихий стук.

– Мое подношение. Для Пасти.

Коробок быстро вырвали из его рук.

– Пасть мертва.

– О, Богиня, только не опять…

– Она играет с вами, дон Трик.

Двеймерец улыбнулся, услышав голос Мии, а женщина с ножом зашипела от удивления.

– Предлагаю игру получше, – беспечно заявила Мия. – Называется «Брось свой нож и отпусти его, пока я не отрезала тебе руки».

– Наив перережет ему глотку.

– Тогда ваша голова присоединится к вашим пальцам на песке, ми донна.

Трик не был уверен, что это блеф. Задумался, каково это будет – почувствовать, как нож рисует ему улыбку от одного уха до другого. Каково будет умереть до того, как он успеет пожить. Давление на шею ослабло, и его передернуло, когда что-то маленькое и острое задело его кожу.

– Ай!

В глазах заплясали темные звезды, на языке появился привкус пыльных цветов. Юноша перекатился и часто заморгал, смутно осознавая, что позади него разгорается драка. Шепчущие клинки рассекали воздух, ноги шуршали по кроваво-алому песку. Перед расплывающимся взглядом возникла их обидчица – низенькая жилистая женщина с закрытым паранджой лицом, укутанная в ткань песочного цвета. Орудующая двумя изогнутыми обоюдоострыми мечами и танцующая, как человек, который хорошо знает шаги.

Трик нащупал царапину на шее, и почувствовал на пальцах влагу. Попытался встать, но не смог. Уставился на свою руку, наконец начиная понимать. Разум все еще принадлежал ему, но вот тело…

– Отравлено… – выдохнул он.

Мия и незнакомка кружили друг вокруг друга, сжав клинки в боевой хватке. Они двигались, как любовники в первую ночь, – сперва неуверенно подступали, а затем наконец сомкнулись в клубок из кулаков, локтей и колен, блоков, контратак и ударов. Вздохи повисли в воздухе. Влажная перкуссия плоти и костей. Никогда прежде не видев ее в бою с достойным соперником, Трик медленно осознавал, что Мия очень искусна с клинком – умелая и бесстрашная. Она двигалась со скоростью молнии, боролась левой рукой, ее боевой стиль был неортодоксальным. Но, несмотря на все ее таланты, женщина ей не уступала. Она предвидела каждый замах Мии, парировала каждый удар.

По прошествии нескольких минут этого спектакля к ногам Трика вернулась чувствительность. Мия пыхтела от напряжения, волосы цвета воронова крыла липли к коже, как сорняки. Незнакомка не шла в атаку, просто молча защищалась. Мия кружила вокруг нее, пытаясь встать спиной к солнцу, но ее сопернице хватало ума не поворачиваться лицом к Саану. И тогда, наконец, с тихим вздохом поражения Мия переместила свою тень, чтобы незнакомка оказалась в ней по щиколотку.

Женщина тревожно зашипела, пытаясь увернуться, но тени двигались быстрее ртути. Трик наблюдал, как она замерла, словно ее ноги приросли к месту. Мия подошла, клинок засвистел, и она ударила женщину в шею. Но вместо того, чтобы умереть, незнакомка схватила Мию за предплечье, выбила у нее стилет и перевернула девушку на ушибленный зад – быстро, как душа, воспарившая к Очагу[44].

Клинок Мии упал в песок между ног Трика – всего в паре сантиметров от непоправимого. Юноша уставился на могильную кость, пытаясь сосредоточиться. Ему пришло в голову, что стоило бы отдать клинок – это казалось важным, – но теплая влага на шее подсказывала ему не двигаться.

Мия перекатилась и вскочила на ноги, ее лицо покраснело от ярости. Схватив нож с песка, она повернулась к женщине и оскалилась.

– Ну что, попробуем еще раз? – прохрипела девушка.

– Даркин, – произнесла странная женщина. Она почти не выбилась из сил. – Очень глупый даркин.

– Что?..

– Она призывает Тьму здесь? В глубокой пустыне?

– Кто ты?

– Наив, – невнятно ответила она. – Просто Наив.

– Это ашкахское слово. Оно значит «ничто».

– Начитанный глупый даркин.

Мия кивнула на Трика.

– Что ты сделала с моим другом?

– Чернила. – Женщина показала колючее кольцо на своем пальце. – Небольшая доза[45].

– Почему ты напала на нас?

– Если бы Наив напала на нее, пески стали бы краснее. Наив спросила, почему они преследовали ее. И теперь Наив знает. Наив заинтересовали таланты девочки. И теперь Наив видит. – Женщина перевела взгляд с Мии на Трика и издала чавкающий звук. – Видит пару дураков.

Трик встал на ноги, пошатываясь, и оперся на камень позади себя. В голове понемногу прояснялось, растерянность сменялась злостью. Он достал ятаган и сердито посмотрел на маленьких женщин, расплывающихся перед глазами. Его гордость задели едва не до крови.

– Кого это ты назвала дураком, коротышка?

Женщина покосилась в его сторону.

– Мальчишку, чью глотку Наив могла перерезать.

– Ты подкралась ко мне, пока я спал.

– Мальчишку, который спал на дозоре.

– Почему бы тебе не постоять дозором, пока я вырезаю тебе…

– Трик, – оборвала Мия. – Успокойся.

– Мия, этот тощий кусок дерьма приставил нож к моему горлу!

– Она проверяет тебя. Нас. Каждым словом и действием. Взгляни на нее.

Наив по-прежнему смотрела на Мию, ее глаза напоминали черные лампы, горящие в черепе. Мие уже доводилось видеть подобный взгляд – взгляд человека, который так часто смотрел в лицо смерти, что мог назвать ее другом. У старика Меркурио был такой же взгляд. И наконец она поняла, кто эта незнакомка.

Это мгновение ничем не походило на то, которое она репетировала перед зеркалом. Тем не менее Мия все равно почувствовала облегчение, когда отцепила мешочек с зубами от ремня и перекинула его жилистой женщине. Словно с ее груди сбросили шесть лет тяжкого труда.

– Мое подношение. Для Пасти.

Женщина взвесила мешочек в руке.

– Наив он не нужен.

– Но ты из Красной Церкви…

– Для Наив честь служить дому Матери Священного Убийства, да. По крайней мере, еще пару минут.

– Пару минут? О чем ты…

Земля вздрогнула под их ногами. Сначала легкий трепет, пробежавший до самой поясницы. Но с каждой секундой он возрастал.

– …Это то, что я думаю? – спросил Трик.

– Кракен, – вздохнула Наив. – Они слышат, когда она призывает Тьму. Дура, как я и сказала.

Мия с Триком переглянулись и заговорили одновременно:

– Вот дерьмо…

– Ты что, не знала? – поинтересовался двеймерец.

– Четыре Дочери, откуда мне было знать? Я никогда не была в Ашкахе!

– Кракен, который напал на нас раньше, слетел с катушек, когда ты сделала ту тенистую штуку!

– «Тенистую штуку»? Тебе что, пять лет?

– Короче, как бы она ни называлась, может, прекратишь это делать? – Трик указал на тени у ног Наив. – Пока она не привлекла остальных?

Тень Мии заскользила змеей по песку и приняла свой обычный вид. Девушка настороженно посматривала в сторону Наив, но незнакомка просто спрятала клинок в ножны и склонила голову.

– Их двое, – произнесла она с причмокиванием. – Очень большие.

– Что будем делать? – спросила Мия.

– Бежать? – Наив пожала плечами. – Умирать?

– «Бежать» звучит неплохо. Трик?

Тот уже оседлал Цветочка и был готов улепетывать.

– Жду тебя.

Мия запрыгнула в седло и протянула руку жилистой женщине.

– Поедешь со мной.

Наив замешкалась на секунду, наклонила голову и перевела свой черный взгляд на Мию.

– Слушай, можешь остаться здесь, если хочешь…

Наив шагнула ближе, земля начала сотрясаться. Ублюдок встал на дыбы, молотя копытами воздух. Мия оглянулась и увидела приближающийся туннель бурлящего песка – будто под пылью плыло что-то огромное.

Прямо к ним.

Когда жеребец опустил копыта на землю, девушка призвала тени, задержав его на месте, чтобы Наив успела сесть сзади. Под почвой раздался громоподобный рев, словно существа тоже отвечали на ее зов. Когда Наив обхватила руками талию Мии, девушка учуяла запах специй и дыма. И чего-то гниющего…

– Она их только злит, – произнесла женщина.

– Вперед! – крикнул Трик.

Мия отпустила поводья и ударила Ублюдка по бокам, после чего жеребец пустился в галоп. Земля позади них взорвалась, и из песка вырвались щупальца, треща, как когтистые хлысты. Девушка услышала пробирающий до костей вой, увидела огромный клюв, который мог бы проглотить Ублюдка целиком. С запада на них с грохотом мчался второй туннель. Уши Мии наполнились стуком копыт и ревом.

– Их двое, как ты и говорила! – крикнула она.

Женщина указала на север.

– Скачите к фургонам. У нас есть железная песнь, чтобы отгонять кракенов.

– Что еще за железная песнь?

– Вперед!

Мия с Триком послушались. Во весь опор поскакали по океану кроваво-алого песка. Оглянувшись, Мия увидела, что два туннеля быстро их нагоняют. Как же эти чудища смогли ее выследить? Откуда они знали, что это она призвала Тьму? Поверхность песка пробило щупальце размером с два этажа, усеянное когтями из почерневшей кости. Когда оно ударило по земле, воздух наполнился озлобленным рычанием.

Пыль летела в глаза. Ублюдок хрипел, его копыта били в такт ее сердцу. Мия изо всех сил вцепилась в поводья, пытаясь ускорить коня и радуясь, что хоть жеребец ее и ненавидел, как яд, мысль о том, чтобы быть съеденным, он ненавидел еще больше.

– Берегись! – крикнул Трик.

Мия посмотрела вперед и увидела еще один туннель, приближающийся с севера. Он был больше, двигался быстрее и сотрясал почву под ними. Цветочек испуганно заржал.

– Прошу прощения… – сказала Наив. – Похоже, их трое.

Щупальца вырастали из земли, распускаясь, словно лепестки смертоносного бутона. Мия посмотрела в пасть монстра, на щелкающий клюв и крючковатые кости. Когда Цветочек свернул на восток, чтобы избежать столкновения с кракеном, Ублюдка наконец осенило, что без двух всадников он будет бежать значительно быстрее. И начал брыкаться.

У Мии было преимущество – стремена, поводья, седло. Но Наив сидела прямо на крупе Ублюдка и могла держаться только за талию Мии. Конь снова взбрыкнул, мотая их из стороны в сторону, как тряпичных кукол. И, не успев издать ни звука, Наив соскользнула с жеребца.

Мия свернула на восток вслед за Триком, крича ему в спину:

– Мы потеряли Наив!

Двеймерец быстро оглянулся.

– Может, они остановятся, чтобы съесть ее?

– Нужно вернуться!

– С каких пор ты стала альтруисткой? Это самоубийство!

– Дело не в альтруизме, придурок, я отдала ей свое подношение!

– Вот дерьмо, – Трик пощупал ремень. – Она и мое забрала!

– Ты подберешь Наив, – решила девушка. – А я пока их отвлеку!

– …Мия… – прошептал кот в ее тени. – …Это глупое решение…

– Мы должны спасти ее!

– …Конь мальчишки не вернется обратно…

– Потому что он напуган! А ты можешь это исправить!

– …Если я начну пить его, то не смогу пить тебя…

– Я справлюсь со своим страхом! Просто разберись с Цветочком!

Тихий вздох.

– …Как угодно…

Алый песок, изрытый и раненый, затрепетал. Пыль все так же летела в глаза. Сердце выскакивало из груди. Мия почувствовала, как Мистер Добряк вспорхнул над землей и свернулся в тени Цветочка, упиваясь страхами жеребца. Ее собственный ужас нахлынул ревущим потоком – в животе появился ледяной комок, такой уже непривычный, что девушка даже слегка растерялась. Прошло так много лет с тех пор, как она ощущала его в последний раз. Столько лет с Мистером Добряком, лакающим каждую капельку, чтобы она всегда была храброй.

Страх.

Мия дернула за поводья, чтобы остановить Ублюдка. Конь фыркнул, но повиновался куску стали во рту, не прекращая сопеть и топать копытами. Развернув его, Мия увидела, что Наив встала и бежит к ним по бурлящим пескам, хватаясь за ребра.

– Трик, скорее! – прорычала Мия. – Встретимся у фургона!

Двеймерец так и не успел полностью прийти в себя после чернил. Но он кивнул и помчался к женщине и приближающемуся кракену. Цветочек бежал навстречу монстру быстрее урагана, окончательно потеряв страх благодаря незрячему коту, впившемуся в его тень.

Первый кракен вылез позади Наив; его щупальца размером с лодку рассекали воздух. Жилистая женщина перекатилась по песку и начала метаться из стороны в сторону, избежав таким образом полудюжины ударов. Увы, седьмой попал в цель – когти пронзили ее грудь и живот, а щупальца оторвали тело от земли. Даже оказавшись в ужасной хватке, женщина не закричала, а достала нож и попыталась пронзить им отростки.

Ужас растекся по жилам Мии, пальцы покалывало, зрачки расширились. Ощущение было столь незнакомым, что ей потребовались все силы, чтобы не поддаться ему. Страх поражения был сильнее страха смерти в лапах кракена, воспоминания о маминых словах в день казни отца придавали ей сил. Поэтому она погрузилась в себя и сделала то, что было нужно.

Девушка обернулась тенями и прямо на спине жеребца скрылась из виду. Кракен, державший Наив, замер, и по его телу пошли волны дрожи. Издав вой, пробирающий до самых костей, чудище отбросило свою добычу на песок и повернулось к Мие и двум своим сородичам, быстро подбиравшимся к лошади сзади.

Мия развернулась и пустила Ублюдка в самый быстрый галоп в его жизни.

Сцепив зубы, взглянула через плечо на огромные туши, которые прорывались сквозь землю и ныряли вниз, как морские драки на охоте. Позади этих кошмарных существ Трик подскочил к Наив и закинул раненую женщину на седло. Та была вся в крови, но Мия видела, что она еще двигалась. Значит, пока жива.

Девушка направила Ублюдка на север, к каравану. Церковники не были дураками – их верблюды уже бежали по пустыне. Кракены не отставали от Ублюдка; один врезался в песок всего в тридцати шагах от них, и жеребец оступился, когда земля вздрогнула. Воздух наполнился оглушительным воем и шорохом тел, пронзающих землю. Гадая, как им удается ее учуять, Мия поскакала к скалистому участку, молясь, чтобы почва там была твердой.

Поверхность пустыни испещряли около сорока каменных шпилей; небольшой скалистый сад в бесконечной пустоте. Откинув плащ из теней, Мия начала петлять между ними и услышала позади раздраженное рычание. Ей удалось немного оторваться от преследователей, пока она мчалась к противоположному концу участка, в то время как кракены окружали его по бокам. Пот лил ручьями. Сердце колотилось. Она приближалась к веренице верблюдов – шаг за шагом, метр за метром. Трик уже был там; один из фургонщиков тянулся за окровавленным телом Наив, а другой заряжал арбалет болтами размером с ручку метлы.

Мия услышала уже знакомую металлическую песню, плывущую по ветру – и поняла, что к заднему фургону, рядом с арбалетом, было привязано некое странное приспособление. Походило оно на большой ксилофон, сделанный из железных труб. Один из фургонщиков колотил по нему с таким бешенством, наполняя воздух шумом, словно тот оскорбил его мать.

«Железная песнь», – догадалась Мия.

Но за всей этой какофонией слышно было не только ропот кракенов, но и шорох песка, разверзнувшегося, чтобы выпустить этих кошмарных существ размером с целый дом. Ноги у нее ныли, мышцы стонали, но Мия все равно упорно мчалась к цели. Ее страх набухал – живое, дышащее создание, царапающее изнутри и затмевающее разум и взор. Руки трясутся, губы подрагивают, пожалуйста, мама, прогони их…

Наконец она добралась до заднего фургона, скривившись от грохота. Трик что-то кричал и протягивал ей руку. Сердце яростно колотилось в груди. Зубы клацали, их щелканье отдавалось в голове. Зажав в кулаке поводья, Мия приподнялась на ослабших ногах и спрыгнула вниз, к Трику.

Юноша поймал ее и прижал к груди – твердой, как дерево, и пропитанной кровью. Затрепетав в его объятиях, она всмотрелась в карие глаза, поймала их взгляд – в нем смешались облегчение, восхищение и что-то еще. Что-то…

Мия почувствовала, как Мистер Добряк скользнул обратно в ее тень и на секунду потерял голову от ужаса в ее жилах. А затем испил его и вздохнул, и от страха ничего не осталось, кроме тускнеющего воспоминания. Она снова стала собой. Сильной. Ни в ком не нуждающейся. Ни в чем не нуждающейся.

Пробормотав слова благодарности, девушка выскользнула из объятий Трика и начала привязывать Ублюдка к фургону. Двеймерец присел подле истекавшего кровью тела Наив, чтобы проверить, жива ли она. Церковник, сидевший на месте мехариста[46]*, попытался перекричать ксилофон:

– Черная Мать, что вы…

Из песка перед ними вырвалось щупальце и со свистом опустилось. Пронзило живот мехариста и разорвало их с напарником пополам; кишки и кровь брызнули в разные стороны, а крышу фургона снесло прочь. Мия рухнула на землю. Когти пролетели в сантиметрах от ее головы, а фургон накренился набок. Трик завопил, Ублюдок заржал, а новоприбывший кракен взревел от ярости. Арбалет и стрелков снесло с фургона; они взлетели в воздух. Верблюды метались в панике, фургон тоже подбросило в воздух. Мия кинулась к брошенным поводьям и остановила караван резким рывком. Затем села на место мехариста и выругалась, увидев позади уже четырех преследующих их монстров. Она попыталась докричаться сквозь шум до Мистера Добряка:

– Напомни мне больше никогда не призывать Тьму в этой пустыне!

– …Можешь не беспокоиться об этом…

Кракен сбил с ног церковника, бившего по ксилофону, и потащил орущего мужчину на верную смерть. Трик подхватил упавшую дубинку и начал наносить удары по отпугивающему кракенов приспособлению. Мия крикнула Наив:

– В какой стороне Красная Церковь?!

Женщина застонала в ответ, прижимая руки к рваным ранам на груди и животе. Местами блестели внутренности, а одежда Наив была мокрой от крови.

– Наив, слушай меня! В какую сторону ехать?

– Север, – прокряхтела женщина. – Горы.

– Какие горы? Их тут десятки!

– Не высокие… и не низкие. Не… с хмурым лицом, и не с грустным стариком, и не с разрушенной стеной. – Прерывчатый, булькающий вдох. – Самая обыкновенная гора из всех.

Женщина засипела и свернулась клубком. Железная песнь едва не оглушала, боль в голове Мии своевольно и радостно подпрыгивала.

– Трик, заткни свою волынку! – прорычала Мия.

– Она отпугивает кракенов!

– Отпугивает кра-а-акенов… – простонала Наив, распластавшись в луже собственной крови.

– Ни хрена она не отпугивает! – рявкнула девушка.

Она посмотрела через плечо, просто на случай, если эта безбожная штука действительно отпугнула чудищ, мчавшихся за ними по пятам, но, увы, четыре туннеля бурлящего песка все еще преследовали их вплотную.

Ублюдок бежал рядом с фургоном, привязанный к нему поводьями. Жеребец злобно косился на Мию и время от времени обвинительно ржал в ее сторону.

– Ой, закройся! – крикнула она коню.

– …Ты и вправду ему не нравишься… – прошептал Мистер Добряк.

– Своими замечаниями ты делу не поможешь!

– …А что поможет?..

– Лучше объясни, как мы вляпались в это дерьмо!

Кот из теней наклонил голову, будто задумался. От пробирающего до костей рева чудовищ фургончик едва не распадался на части, подскакивая на дюнах, но Мистер Добряк оставался непоколебим. Он посмотрел на бугрящуюся Пустыню Шепота, на приближающийся зубчатый горизонт, на свою хозяйку. И заговорил таким тоном, каким обнажают безобразную, но необходимую истину:

– …В общем-то, это ты виновата…

Глава 7


Знакомство


Мия толкнула дверь в лавку «Сувениры Меркурио», крошечный колокольчик над дверным косяком оповестил о ее прибытии. Помещение было темным и пыльным и разветвлялось во все стороны. Ставни не впускали внутрь солнечный свет. Мие вспомнилась надпись на табличке снаружи: «Диковинки, редкости и лучший антиквариат». Взглянув на полки, она увидела много подтверждений первому. А вот насчет справедливости других частей фразы можно было поспорить.

По правде говоря, лавка выглядела так, будто была под завязку набита хламом. Мия также могла поклясться, что внутри она была больше, чем снаружи, хотя, возможно, ей так показалось потому, что она осталась без завтрака. Словно в напоминание об этом ее живот жалобно заурчал.

Мия начала прокладывать себе дорогу через все эти завалы барахла и наконец добралась до прилавка. Там, за столом из красного дерева с резным спиральным рисунком, от которого защипало в глазах, она обнаружила главную странность «Сувениров Меркурио» – самого владельца.

Его лицо, казалось, было с рождения хмурым; короткая копна седых волос покрывала только макушку. Узкие голубые глаза прятались за очками в проволочной оправе, которые знавали и лучшие времена. Рядом с хозяином на столе стояла статуэтка элегантной женщины с львиной головой, поднимающей на ладонях аркимический шар. Старик читал огромную книгу размером с Мию. В его зубах была зажата сигарилла, слабо пахнувшая гвоздикой. Когда мужчина заговорил, она закачалась в такт его словам:

– Я могу тебе щем-то помощ?

– Доброй перемены, сэр. Да благословит и сохранит вас всемогущий Аа…

Старик постучал по маленькой латунной табличке на столе, на которой повторялось предупреждение, висевшее снаружи: «Бездельникам, оборванцам и верующим вход воспрещен».

– Простите, сэр. Пусть Четыре Дочери…

Мужчина настойчивей постучал по табличке, хмуро глядя на Мию.

Девочка умолкла. Старик вернулся к чтению и повторил:

– Я могу тебе щем-то помощ?

Мия прочистила горло.

– Сэр, я хотела бы продать вам украшение.

– Хотеть и делать – это разные вещи, девощка.

Мия смущенно притихла, закусив губу. Старик снова постучал по табличке, пока она не поняла, что от нее хотят, и, сняв брошь, наконец положила ее на деревянный стол. Маленькая ворона уставилась на нее своими глазами из красного янтаря, словно обидевшись, что хозяйка может заложить ее такому сварливому старому хрычу. Девочка виновато пожала плечами.

– Где ты ее украла? – пробормотал владелец лавки.

– Я не крала ее, сэр.

Меркурио достал сигариллу изо рта и внимательно посмотрел на Мию.

– Это герб семьи Корвере.

– Верно подмечено, сэр.

– Вчера Дарий Корвере был казнен за измену по приказу итрейского Сената. И ходят слухи, что всю его семью заперли в Философском Камне[47].

У девочки не было платочка, так что она молча вытерла нос рукавом.

– Сколько тебе лет, малявка?

– Десять, сэр…

– У тебя есть имя?

Мия моргнула. Да кем себя возомнил этот старик? Она – Мия Корвере, дочь судьи легиона люминатов. Костеродная из знатной семьи, представительница одного из двенадцати верховных домов республики. Она не станет отвечать на вопросы какого-то лавочника! Особенно если учесть, что она предлагает ему трофей, который сто́ит больше, чем весь хлам в этой убогой дыре, вместе взятый.

– Мое имя вас не касается, сэр. – Сложив на груди руки, Мия постаралась изобразить свою мать, когда та ругала распоясавшегося слугу.

– Васнекасается? – Старик поднял седую бровь. – Странное имя для девочки, тебе так не кажется?

– Вам нужна брошь или нет?

Старик снова зажал сигариллу губами и вернулся к чтению книги.

– Нет.

Мия уставилась на него.

– Она сделана из лучшего итрейского серебра. Она…

– Вали отсюда, – рявкнул мужчина, не поднимая глаз. – И проблемы твои на хер никому не нужны, мисс Васнекасается.

Щеки Мии зарделись от гнева. Она схватила брошь и прикрепила ее обратно к платью, после чего, взмахнув волосами, развернулась на пятках.

– Небольшой совет, – сказал старик, по-прежнему не поднимая взгляда. – Корвере и его приспешники еще легко отделались – их всего лишь повесили. Низкородные союзники из войска были распяты на берегах Хора. Если верить слухам, их черепами хотят проложить улицы вокруг Сенатского Дома. У многих из тех солдат были семьи. Так что, будь я тобой, я не стал бы расхаживать здесь с эмблемой предателя на груди.

Слова поразили Мию словно камень, брошенный в затылок. Она повернулась лицом к старику и осклабилась.

– Мой отец не был предателем!

Девочка стремительно вылетела на улицу, ее тень распустилась на тротуаре, как цветок, и хлопнула дверью. Мия пребывала в такой ярости, что ничего этого не заметила.

Она вернулась на рынок, сжимая кулаки от гнева. Как он посмел так говорить о ее отце?! Она чуть было не пошла обратно, чтобы потребовать извинений, но тут ее живот снова заурчал – нужно раздобыть денег.

Она шагнула в людской поток, оглядываясь в поисках ювелирной лавки, как вдруг из толпы выскочил мальчишка немногим старше нее. Его руки были заняты корзинкой с булочками, и, прежде чем Мия успела отойти в сторону, мальчик врезался прямо в нее, проклиная все вокруг и поднимая небольшое облачко сахарной пудры.

Мия вскрикнула и упала, на ее платье белели пятна пудры. Мальчик тоже приземлился на зад, и булочки высыпались в грязь.

– Смотрите, куда идете! – сердито произнесла девочка.

– О, Дочери, тысяча извинений, мисс. Прошу, простите меня…

Мальчик поднялся на ноги и протянул Мие руку. Затем помог ей отряхнуть платье от пудры, насколько это было возможно, попутно сыпля извинениями, и наклонился, чтобы собрать выпавшие булочки обратно в корзину. Виновато улыбнувшись, он выбрал наименее грязную и с поклоном протянул ее Мие.

– Пожалуйста, примите ее в качестве извинений, ми донна.

Под урчание живота ярость Мии стихла до легкого недовольства, и, надув губки, она приняла булочку из грязных рук мальчишки.

– Благодарю, ми дон.

– Мне пора идти. Папаша рассердится, если я опоздаю к подаянию. – Он снова улыбнулся и приподнял воображаемую шляпу. – Еще раз прошу прощения, мисс.

Мия присела в реверансе, и ее угрюмое лицо слегка смягчилось.

– Да благословит вас Аа.

Мальчик спешно скрылся в толпе. Мия наблюдала за тем, как он удаляется, и ее гнев постепенно сменился на милость. Она посмотрела на сладкую булочку и улыбнулась своей удаче. Бесплатный завтрак!

Выбрав проулок подальше от людей, девочка взяла булочку обеими руками и откусила от нее солидный кусок. В тот же миг улыбка застыла у нее на губах, глаза расширились. Выругавшись, Мия выплюнула кусок в грязь и выбросила остатки булочки туда же. Тесто оказалось твердым, как дерево, начинка – невыносимо горькой. Мия скривилась и вытерла рот рукавом.

– Четыре Дочери! – сплюнула она. – Зачем кому-то…

Мия моргнула. Опустила взгляд на свое платье, припорошенное сахарной пудрой. Вспомнила, как мальчик дотрагивался до нее, и мысленно отругала себя за глупость, наконец осознав, что ее обвели вокруг пальца.

Брошь пропала.


В конце концов железная песнь все же спугнула кракенов.

По крайней мере, так считал Трик. Он битых четыре часа колошматил по ксилофону, словно тот задолжал ему денег, и, наверное, теперь нуждался в некоем оправдании. Когда их преследователи один за другим начали отставать, Мистер Добряк предположил, что это случилось потому, что земля стала тверже, так как караван приближался к горам. Мия была уверена, что чудищам просто наскучило за ними бегать, и они отправились на поиски более легкой добычи. Наив не выдвигала своих теорий, а просто лежала в луже свертывающейся крови и изо всех сил пыталась не умереть.

Если честно, Мия сомневалась, что ей это удастся.

По ее просьбе Трик взялся за поводья. В блаженной тишине, наступившей после того, как юноша бросил свое перкуссионистское занятие, Мия присела рядом с потерявшей сознание женщиной и задумалась, с чего бы начать.

Внутренности Наив были изрублены когтями кракена, в воздухе повисла вонь кишок и блевотины – одним только Дочерям было известно, как с этим справлялся Трик со своим острым обонянием. Мия хорошо знала запах дерьма и крови и просто попыталась устроить женщину поудобнее. Помочь особо было нечем; если она не умрет от потери крови, то за работу примется сепсис. Зная, какой конец ждет Наив, девушка подумала, что было бы милосерднее просто прикончить ее.

Откинув лохмотья с искромсанного живота Наив, Мия начала искать, чем бы забинтовать раны, и наконец остановила выбор на головном уборе женщины. Стянув ткань с ее лица, Мия почувствовала, как Мистер Добряк надулся и довольно вздохнул, упиваясь приливом тошнотворного ужаса, от которого ей хотелось кричать.

Даже несмотря на помощь кота из теней, Мия была на грани.

– Бездна и кровь… – прошептала она.

– Что такое? – Трик оглянулся через плечо и чуть не свалился с сиденья. – Черная Мать Ночи… ее лицо…

«Дочери, ее лицо…»

Назвать его изуродованным было бы все равно, что назвать нож в сердце – небольшим неудобством. Кожу Наив натянули и связали узлом в месте, где должен был находиться нос. Нижняя губа обвисла, как избитый пасынок, верхняя же была поднята, будто в оскале. Плоть рассекали пять глубоких рубцов – словно ее лицо было глиной, которую кто-то сжал в кулаке. И все же это уродство обрамляли прелестные светлые кудряшки.

– Что могло так ее изувечить?

– Понятия не имею.

– Любовь, – прохрипела женщина, и по ее искромсанным губам потекла слюна. – Только любовь.

– Наив… – начала Мия. – Твои раны…

– Серьезные.

– Уж точно не легкие.

– Отвезите Наив в Церковь. Ей еще многое нужно сделать, прежде чем она встретится с Благословенной Леди.

– До гор ехать еще две перемены, – вставил Трик. – А может, и больше. Даже если мы доберемся до них, ты не в том состоянии, чтобы по ним подниматься.

Женщина содрогнулась и закашлялась кровью. Потянувшись к шее, она сорвала с себя кожаный шнур с серебряным пузырьком. Попыталась сесть, но застонала от боли. Мия уложила ее обратно на пол.

– Тебе нельзя…

– Не трогай ее! – прорычала Наив. – Помоги ей подняться. Подтащи ближе. – Махнула рукой, указывая место. – Подальше от крови, где дерево чистое.

Мия понятия не имела, что задумала женщина, но повиновалась, потащив ее по луже свертывающейся крови вглубь фургона. Там Наив откупорила пузырек зубами и вылила содержимое на чистые доски.

Снова кровь.

Алая, словно из свежей раны. Мия нахмурилась, а Мистер Добряк взобрался на ее плечо, выглядывая сквозь завесу волос. Когда Наив провела пальцами по луже, кот из теней громко замурчал, отчего по спине Мии пошел холодок.

– …Любопытно…

Наив что-то писала, вдруг осознала девушка. Словно лужа была дощечкой, а ее пальцы – кистью. Буквы были ашкахскими – она знала их со времен своего обучения, но сам ритуал…

– Это кровавый обряд, – выдохнула Мия.

Но это невозможно… Ашкахская магия погасла вместе с падением империи. Никто не видел настоящего кровавого колдовства уже…

– Где ты этому научилась? Это искусство вымерло сотни лет назад.

– Не все мертво, что умерло, – прокряхтела Наив. – Мать оставляет только то… что ей нужно.

Женщина перекатилась на спину, прижимая руку к выпотрошенному животу.

– Мчите к горам… к самой обыкновенной. – Мия могла поклясться, что увидела слезы в ее глазах. – Не убивай ее, девочка. Забудь о милосердии. Если Мать… заберет ее, так тому и быть. Но не подталкивай Наив на ту сторону. Девочка все поняла?

– Поняла…

Наив взяла ее за руку. Сжала. А затем ускользнула во мрак.

Мия, как могла, перевязала раны, по запястья испачкавшись в крови, а затем сходила к Ублюдку (тот попытался ее укусить), чтобы вытащить плащ из мешка, и, скатав его, подложила под голову женщине. Присоединившись к Трику, она всмотрелась в маячившие впереди горы. Полоса огромных черных отрогов тянулась на север и на юг, некоторые были настолько высокими, что их вершины покрывал снег. Одна гора напоминала хмурое лицо, как и описывала Наив. Другой горный хребет походил на обломок стены, как ею упоминалось. И, угнездившуюся рядом с отрогом, смахивавшим на грустного старика, Мия увидела гору, которая отвечала всем их требованиям.

Она была настолько обыкновенной, насколько это возможно в окружении громадных шпилей из доисторического гранита. Недостаточно высокая, чтобы покрыться инеем, не вызывающая никаких ассоциаций с лицами или фигурами. Просто обычная глыба из древнего камня посредине кроваво-алой пустыни. На такую дважды и не посмотрят.

– Вон она, – сказал Трик, указывая на гору.

– Ага.

– Я-то думал, что они подберут что-нибудь более драматичное.

– Наверное, в этом и смысл. Кто бы ни искал гнездышко убийц, вряд ли он начнет с самой скучной горы в природе.

Трик кивнул. Одарил ее улыбкой.

– Мудрая Бледная Дочь.

– Не бойтесь, дон Трик, – улыбнулась она в ответ. – Я не позволю вашей лести вскружить мне голову.


Они пробыли в дороге еще две перемены – Трик погонял верблюдов, а Мия ухаживала за Наив. Она намочила тряпку и промокала изуродованные губы, гадая, кто или что так изувечило лицо женщины. Наив постоянно что-то лепетала, словно в бреду, обращаясь к какому-то призраку с просьбой подождать. Один раз она протянула руку в воздух, желая его погладить. И в тот момент ее губы изогнулись в отвратительной пародии на улыбку. Мистер Добряк все время сидел рядом с ней.

И мурлыкал.

Цветочек и Ублюдок совершенно выбились из сил, и Мия боялась, как бы кто-нибудь из них не начал хромать. Казалось жестоким (даже по отношению к Ублюдку) заставлять их напрасно бежать рядом с фургоном. Трик и Мия прошли точку невозврата; теперь они либо доберутся до Красной Церкви, либо умрут. Она видела диких лошадей, скитающихся по рваным предгорьям – значит, где-то неподалеку должна быть вода. И поэтому, нехотя, девушка предложила отпустить жеребцов.

Трик погрустнел, но он понимал, что следует поступить, как она предложила. Они остановили фургон, и юноша отвязал Цветочка, позволив коню испить из своего бурдюка. Затем ласково погладил его по шее и тихо зашептал:

– Ты был преданным другом. Но я верю, что ты найдешь себе нового. Остерегайся кракенов.

Он шлепнул коня по крупу, и животное поскакало на восток. Мия отвязала Ублюдка, но жеребец продолжал испепелять ее взглядом, даже когда она отдала ему всю оставшуюся воду из бурдюка. Девушка потянулась к седельному мешку и протянула коню последний кусок сахара.

– Ты заслужил его. Полагаю, теперь ты можешь вернуться в Последнюю Надежду, если хочешь.

Жеребец опустил голову, ласково взял сахар с ее ладони. Тихо заржал и, взмахнув гривой, уткнулся носом ей в плечо. И когда Мия улыбнулась и похлопала его по морде, Ублюдок распахнул пасть и смачно укусил ее прямо над левой грудью.

– Ах ты сукин…

Жеребец помчался по пустыне, а Мия запрыгала на месте, схватившись за грудь и проклиная коня Тремя Солнцами и Четырьмя Дочерьми и всеми, кто по случайности ее слушал. Ублюдок последовал за Цветочком на восток, скрывшись в облачке пыли.

– Поцеловать тебя, чтобы не болело? – с улыбкой предложил Трик.

– Ой, иди на хер! – сплюнула Мия. Забравшись в фургон, она каталась от боли по полу. Прикоснувшись к месту укуса, она обнаружила на пальцах кровь; кожа уже начала синеть, когда она глянула под рубашку. Впервые в жизни поблагодарив Дочерей за свой низкий рост, девушка зашипела себе под нос, пока Мистер Добряк хихикал из тени.

– Какой же он все-таки ублюдок!


Наив быстро угасала, и они не могли больше позволить себе остановок – Мия боялась, что женщина не проживет еще одну перемену, а Септимий начинался завтра. Если они в самое ближайшее время не найдут Церковь, можно будет уже и не искать. Они добрались до нижних склонов кряжа, горы смыкались вокруг них, как объятия любовника. Мия читала, что чаще всего пыльные призраки обитают там, где ветер завывает громче всего, и напрягала слух, чтобы расслышать предательский смех на фоне шепчущего ветра.

Кровь на полу фургона загустела, и ее облепили мухи. Мия пыталась изо всех сил прогнать их с живота Наив, хоть и знала, что перед ней уже лежит почти труп. Решимость женщины испарилась – находясь без сознания, она постоянно стенала, а придя в себя, просто кричала, пока снова не впадала в беспамятство. Она была как раз в разгаре приступа криков, когда Трик остановил фургон. Заметив, что они наконец прекратили движение после многих перемен в пути, Мия подняла взгляд и устало спросила:

– Почему мы остановились?

– Если только ты не можешь починить этих плюющихся тварей, – Трик указал на ревущих верблюдов, – дальше мы не поедем.

Обыкновеннейшая гора поднималась перед караваном отвесными скалами, осыпающимися со всех сторон. Мия осмотрелась, но не увидела никого и ничего необычного. Затем наклонилась и схватила Наив за плечо, пытаясь перекричать ее:

– Куда дальше?!

Женщина свернулась в клубок и пролепетала какую-то чепуху, царапая свою отвратительную рану на животе. Трик слез с сиденья и встал рядом с Мией с угрюмым лицом. Смрад человеческих отходов и гниющей плоти был почти невыносимым. Как и вид страдающей женщины.

– Мия…

– Мне нужно покурить, – буркнула она.

Девушка спрыгнула с фургона и прикурила сигариллу. Трик последовал за ней. Ветер разметал ее челку, когда она сделала щедрую затяжку. Ее пальцы были испачканы в крови. Наив заливалась смехом, стучась головой о пол фургона.

– Нужно добить ее, – сказал Трик. – Это было бы милосерднее.

– Она просила нас этого не делать.

– Она мучается от боли, Мия. Черная Мать, ты послушай ее!

– Знаю! Я убила бы ее еще вчера, но она попросила меня этого не делать.

– Поэтому ты спокойно дашь ей умереть в агонии?

– По-твоему, я выгляжу охренительно спокойной?!

– Ну и что нам тогда делать? Насколько я могу судить, это самая обыкновенная гора из всех. Церкви нигде не видно, не так ли? И что теперь, будем скитаться вокруг, пока не умрем от жажды?

– Я знаю не больше твоего. Но Наив велела нам ехать в этом направлении. Кровавая магия – это тебе не шутки. Кто-то знает, что мы здесь.

– Да, гребаные пыльные призраки! Ее крики можно услышать за мили!

– Так что вами движет, дон Трик, милосердие или страх?

– Я ничего не боюсь, – рявкнул он.

– Мистер Добряк чует, что от тебя разит страхом. Как и я.

– Пасть тебя побери! – прошипел юноша, доставая нож. – Покончим с этим прямо сейчас.

– Стой, – Мия сжала его руку. – Не делай этого.

– Отвали! – Трик отмахнулся от нее.

Мия потянулась за стилетом, Трик – за ятаганом. Тени вокруг девушки ожили, из-под камней вытянулись длинные щупальца и закачались, словно под музыку, которую слышали только они.

– Она – наш единственный способ найти Церковь, – отчеканила Мия. – Это моя вина, что на нее напали кракены. И она сама попросила меня не убивать ее.

– В нынешнем состоянии она даже собственные штаны не найдет, чтобы отлить. И я не давал никаких обещаний.

– Не обнажайте свое оружие, дон Трик. Иначе это плохо закончится для нас обоих.

– Я знал, что ты жестока, Мия Корвере, – юноша покачал головой. – Просто не осознавал, насколько. Где ты прячешь сердце, которое должно биться в твоей груди?

– Продолжай в том же духе, и я заставлю тебя сожрать свое собственное, ублюдок!

– Может, я и ублюдок, – сплюнул Трик. – Но это ты ведешь себя как манда каждую перемену своей жизни!

Мия достала нож и улыбнулась.

– Это самый милый комплимент, который я от тебя слышала.

Трик вытащил ятаган, его очаровательные карие глаза сосредоточились на Мие. В ее взгляде бушевали недоумение и ярость. Их смесь, сгущаясь в голове, заглушала доводы рассудка, безуспешно пытавшиеся докричаться из закоулков сознания. Мия внезапно поняла, что хочет убить этого мальчишку. Разрезать его от глотки до живота и умыть в нем руки. Окунуться в него по локти и окрасить свои губы и грудь его кровью. От этой мысли у нее заныли бедра, дыхание участилось. Она зажала руку между ног, жажда крови и похоть завихрились в голове под шепот Мистера Добряка из тени:

– …Это не ты…

– Прочь, – прошипела Мия. – Иди в Пасть, демон.

– …Эти мысли принадлежат не тебе…

Трик наступал, прищурив глаза до щелочек, от напряжения его вены взбухли на шее. Его учащенное дыхание выходило рывками, зрачки сузились. Мия опустила взгляд ниже пояса и поняла, что он возбужден, брюки топорщились, и мысль об этом заставляла ее дышать быстрее. Она сморгнула пот с глаз и представила, как ее клинок входит и выходит из его груди, а его входит в нее, и юноша чувствует медный привкус на языке…

– Это неправильно… – выдохнула она.

Трик прыгнул, но Мия уклонилась, и его удар пришелся мимо. Она прицелилась ему в пах, но он блокировал удар коленом, и на секунду девушка почувствовала искушение самой опуститься на колени. Она замахнулась в сторону его беззащитного живота, зная, что это неправильно, это неправильно, но в последний момент сдержалась и перекатилась набок, избегая очередного удара в голову. Губы Трика изогнулись в безумной улыбке, и ей это показалось забавным. Сдерживая смех, она пыталась очистить сознание от желания убить его, желания трахнуть его – все одновременно, лежать с ним внутри нее, пока они будут наносить раны друг другу, кусаться и истекать до смерти на песке.

– Трик, остановись, – пропыхтела Мия.

– Иди сюда…

Грудь быстро опускалась и поднималась, рука продолжала тянуться вниз, даже когда Мия придвинулась ближе. Задыхаясь. Жаждая.

– Что-то не так. Это неправильно.

– Иди сюда, – повторил Трик, преследуя ее по песку с кинжалами наготове.

– …Все это не по-настоящему…

Она помотала головой, смаргивая жалящий пот с глаз.

– …Ты – Мия Корвере… – сказал Мистер Добряк. – …Вспомни…

Мия взмахнула рукой, и ее тень задрожала и вытянулась, чтобы схватить за ноги юношу. Он тут же прирос к песку, и Мия попятилась, подняв руки, будто защищалась от удара. Тяжелый клинок оттягивал ладонь, голову наводнили мысли о том, чтобы вонзить стилет в Трика, чтобы Трик вонзился в нее, но нет, НЕТ, это не она (это не я), и, издав отчаянный крик, она отшвырнула оружие.

Затем упала на колени, плюхнулась на живот и зажмурила глаза. С песком на зубах Мия встряхнула головой, усмирила похоть и жажду убийства и сосредоточилась на подаренной Мистером Добряком мысли, хватаясь за нее, как утопающий за соломинку.

– Я – Мия Корвере, – выдохнула она. – Я – Мия Корвере…

Раздались медленные рукоплескания.

Мия подняла голову на этот мрачный звук, раскатывающийся эхом в ее голове. Увидела вокруг себя людей с прикрытыми лицами, в пустынно-алых робах. Дюжина стояла вокруг низенького мужчины с изогнутой саблей на поясе. Эфес был сделан в форме человеческих фигур с кошачьими головами – мужчины и женщины, обнаженных и переплетенных. Клинок был изготовлен из ашкахской черностали[48].

– Мия? – позвал Трик уже нормальным голосом.

Мия подняла взгляд на хлопавшего мужчину, продолжая валяться в пыли. Он был хорошо сложен и красив, как дьявол. Темные с проседью волосы завивались. Лицо намекало, что ему около тридцати, а вот темно-карие глаза цвета какао свидетельствовали, что он мудр не по годам. В уголках губ порхала легкая улыбка, такая лукавая, словно планировала умыкнуть столовое серебро.

– Браво! – произнес он. – Я не видел, чтобы кто-то так упорно противился «Розни» еще со времен лорда Кассия.

Когда мужчина шагнул вперед, остальные расступились, словно по команде. Начали разгружать караван, отцеплять изнуренных верблюдов. Четверо из них положили Наив на носилки и понесли к утесу. Мия не видела веревки. Не видела…

– Как тебя зовут?

– Мия, господин. Мия Корвере.

– И кто твой шахид?

– Меркурио из Годсгрейва.

– А, Меркурио наконец набрался храбрости, чтобы послать очередную овечку в Церковь Заклания? – Он протянул руку. – Любопытно.

Мия приняла протянутую руку, и незнакомец помог ей подняться с песка. Во рту у нее пересохло, сердце колотилось. В жилах пульсировало эхо желания и жажды крови.

– А ты – Трик, – с улыбкой повернулся к юноше мужчина. – Который обязан кровью, но не именем клану Тридраков. Ученик Адииры.

Трик медленно кивнул, смахнув дреды с лица.

– Так точно.

– Меня зовут Маузер*[49], слуга Матери Священного Убийства и шахид карманов в Красной Церкви, – он отвесил небольшой поклон. – Полагаю, вы нам кое-что принесли.

Вопрос повис словно дамоклов меч над головой Мии. Тысяча перемен. Бессонные неночи, окровавленные пальцы и яд, капающий с рук. Сломанные кости, обжигающие слезы и ложь на лжи. Все, что она делала, все, что она потеряла, – все сводится к этому моменту.

Мия потянулась к ремню за мешочком с зубами.

Живот сковало ледяным холодом.

– Нет… – ахнула она.

Ощупала пояс, тунику. Глаза расширились от паники, когда она поняла…

– Мое подношение! Оно исчезло!

– Какой кошмар, – прокомментировал Маузер.

– Но оно только что было здесь!

Мия рыскала взглядом по песку вокруг себя, испугавшись, что потеряла мешочек во время схватки с Триком. Начала копаться в пыли со слезами на глазах. Мистер Добряк набух и закатился в гущу ее тени, но даже он не мог полностью поглотить ее страх, – мысль о том, что все ее старания были впустую… Ползая в грязи, со спутанными волосами, она закусила губу и…

Звяк, звяк.

Мия подняла голову. Увидела в ловких пальцах знакомый мешочек из овечьей шкуры.

Маузер улыбнулся.

– Тебе нужно быть более осторожной, маленькая овечка. Шахид карманов, как я и сказал.

Мия встала и с рычанием выхватила мешочек. Открыла его, пересчитала зубы, сжала их в побелевшем кулаке. Окинула мужчину изучающим взглядом, гнев ненадолго поглотил ее страх. Пришлось бороться с желанием добавить его зубы в коллекцию.

– Это было бессердечно, – сказала она.

Улыбка Маузера стала шире, в уголках мудрых глаз появилась грусть.

– Добро пожаловать в Красную Церковь, – ответил он.

Глава 8


Спасение


– Две железных и двенадцать медяков, – прокаркал мальчишка. – Сегодня запируем, как короли! Или королевы. В зависимости от обстоятельств.

– Что? – фыркнула чумазая девочка рядом с ним. – Имеешь в виду, будем распяты на улице Тирана? Если тебе все равно, я бы лучше попировала, как консул.

– Девчонки не могут быть консулами, сестренка.

– Но пузо-то я могу набивать ничуть не хуже.

В переулке неподалеку от рыночной толпы сидели три оборванца с корзинкой черствых булочек. Первым оборванцем был шустрый паренек, врезавшийся в Мию на рынке. Второй оборванец – девочка с грязными светло-русыми волосами и босыми ногами. Третий – мальчик постарше, худой как спичка и злобный на вид. Их одежда выглядела изношенной, но у старшего мальчика имелся при себе хорошенький пояс с ножами. Перед ними лежала утренняя добыча: горсть монет и серебряная ворона с янтарными глазами.

– Это мое! – крикнула Мия им в спины.

Троица быстро вскочила на ноги и повернулась к своей обвинительнице. Мия стояла в начале проулка, держа руки со сжатыми кулаками по бокам. Старший мальчик вытащил нож из-за пояса.

– Верните немедленно! – продолжила Мия.

– Или что? – поинтересовался мальчик, поднимая клинок.

– Или я позову люминатов. Они отрежут вам руки и выкинут вас в Хор, если повезет. А если нет, то вас ждет Философский Камень.

Троица разразилась издевательским хохотом.

Чернота под ногами Мии покрылась рябью. Страх внутри испарился. Сложив руки, она выпятила грудь, прищурилась и заговорила голосом, который сама не узнала:

– Верните. Ее. Быстро.

– Пошла на хрен, мелкая шлюха! – огрызнулся старший мальчик.

Мия насупленно сморщила лоб.

– …Шлюха?

– Режь ее, Финка! – крикнул мальчик помладше. – Проделай в ней новую дырку!

С покрасневшими щеками Мия взглянула на первого мальчика.

– Тебя зовут Финка? А, потому что ты носишь ножи, верно? – Перевела взгляд на младшего. – А ты кем будешь, Блохой? – Затем на девочку. – Дай угадаю, Личинка?[50]

– Остроумно, – ответила девочка. И, медленно подойдя к Мие сбоку, отвела назад руку и врезала ей в живот кулаком.

Воздух с влажным кашлем вышел из легких, и Мия упала на колени. Моргая, ослепнув от боли, она прижимала руки к животу и пыталась сдержать тошноту. Внутри нее росло изумление. Изумление и ярость.

Никто и никогда ее не бил.

Никто не смел.

В Хребте она наблюдала бесчисленное количество раз, как ее мать парировала остротами в разговоре. Видела, как донна Корвере унижала мужчин, превращая их в заикающиеся тряпки, и доводила женщин до слез. Мия хорошо училась. Но правила гласили, что оскорбленный должен ответить собственной остротой, а не загнать тебя в переулок и ударить, как какой-то низкородный хулиган…

– О… – просипела Мия. – Точно.

Финка прошел по проулку и пнул ее ботинком по ребрам. Блондиночка (которую впоследствии Мия всегда будет называть Личинкой) радостно улыбнулась, когда Мию вырвало, хотя в желудке у нее было пусто. Повернувшись к мальчику помладше, Финка указал на их добычу.

– Собирайте все и уходим. У меня есть…

Финка почувствовал, как в его брюки впивается что-то острое и смертельно холодное. Опустил взгляд на стилет, упирающийся в его причинное место, и на крепко сжимающий его кулачок. Мия обхватила его за пояс, приставив мамин кинжал к промежности мальчика, ворона на рукояти сердито смотрела на Финку янтарными глазами. Шепот хозяйки клинка был тихим и смертоносным:

– Шлюха, значит?

Что ж, будь это сказкой, дорогие друзья, а Мия – ее героиней, то Финка понял бы намек на тень убийцы, которой она станет, и попятился бы, дрожа от страха. Но правда заключается в следующем: мальчик был выше Мии на шесть сантиметров и весил на пару десятков килограммов больше. Глянув на девочку, которая обвилась вокруг его талии, он увидел не самого опасного ассасина во всей республике, а просто мелкую сошку, не умеющую держать нож, и ее лицо находилось так близко к его локтю, что одно точное движение должно было повалить ее на землю.

Так что Финка ударил. И Мия не столько повалилась, сколько полетела на землю.

Она упала в грязь, зажимая сломанный нос и ослепнув от мучительных слез. Младший мальчик (который впоследствии всегда будет именоваться Блохой) поднял откатившийся стилет донны Корвере и округлил глаза.

– Дочери, вы только гляньте на это!

– Кидай сюда.

Мальчик подкинул его рукояткой вперед. Финка схватил клинок в воздухе и начал жадными глазами изучать это произведение искусства.

– Срань Аа, да это же настоящая могильная кость…

Блоха со всей силы пнул Мию по ребрам.

– Где эта лахудра могла достать…

На плечо паренька опустилась морщинистая рука и толкнула его к стене. Колено поприветствовало его пах, изогнутая трость пригласила челюсть на танец[51]. Два удара по затылку – и вот он уже валяется в грязи, закапывая все кровью.

Над ним стоял старик Меркурио, одетый в длинное пальто из потертой кожи, с тростью, зажатой в костлявой руке. Его ледяные голубые глаза прищурились, осматривая сцену битвы и окровавленную девчонку, распластанную на земле. Затем он глянул на Финку и оскалился в ухмылке.

– Во что играете? В выбивалу? – Старик хорошенько прошелся ботинком по ребрам юного Блохи и в награду услышал тошнотворный хруст. – Не против, если я присоединюсь?

Финка злобно посмотрел на него, затем на истекающего кровью товарища. И, грязно выругавшись, замахнулся стилетом донны Корвере и метнул его в голову Меркурио.

Бросок был хороший. Прямо промеж глаз. Но, вместо того чтобы умереть, старик поймал клинок прямо в воздухе – так быстро, как вонь с берегов Розы достигает вашего носа[52]. Спрятав стилет в карман пальто, Меркурио покрепче обхватил трость и со звонким лязгом достал длинный клинок из могильной кости, который был спрятан внутри. Затем начал наступать на Финку с Личинкой, размахивая клинком.

– О, так мы играем по лиизианским правилам? Старая школа? Что ж, справедливо.

Финка с Личинкой переглянулись с паникой в глазах. И, не промолвив ни слова, развернулись и кинулись по проулку, бросив бедного Блоху валяться без сознания в грязи.

Мия поднялась на четвереньки. Щеки испещряли полосы слез и крови. Нос покраснел, опух и пульсировал. Она не могла четко видеть. Не могла думать.

– Говорил же, что брошь не принесет тебе ничего, кроме проблем, – проворчал Меркурио. – Лучше бы ты ко мне прислушалась, девочка.

Мия чувствовала жар в груди. Глаза обжигало. Другой ребенок наверняка бы уже взывал к мамочке. Кричал о несправедливости мира. Вместо этого вся ярость, все унижение, память о смерти отца, аресте матери, жестокости и покушении на убийство, к которым теперь прибавились еще и ограбление и потасовка в переулке, закончившаяся не ее победой, – все это сложилось внутри, как древесина для костра, и вспыхнуло ярким свирепым пламенем.

– Я вам не «девочка»! – сплюнула Мия, яростно вытирая слезы. Затем попыталась подняться, держась за стену, но на полпути к успеху свалилась обратно. – Я – дочь судьи. Первенец одного из двенадцати благородных домов. Я – Мия Корвере, черт бы вас побрал!

– О, я знаю, кто ты, – ответил старик. – Вопрос в том, кто еще знает?

– …Что?

– Кто еще знает, что ты отпрыск Царетворца, деточка?

– Никто, – прорычала она. – Я никому не говорила. И не называйте меня «деточкой»!

Мужчина шмыгнул носом.

– Значит, ты не так глупа, как я думал.

Он посмотрел вдоль проулка. В сторону рынка. Затем на истекающую кровью девочку у его ног. И с чем-то, похожим на вздох, протянул ей руку.

– Пошли, вороненок. Вправим тебе клювик.

Мия вытерла губы кулаком, и тот окрасился кровью.

– Я совсем вас не знаю, сэр, – ответила она. – А доверяю вам и того меньше.

– Что ж, это первые разумные слова, которые ты прокаркала. Но если бы я желал тебе смерти, то просто бросил бы в этом проулке. В одиночку ты была бы мертва уже к неночи.

Мия не двигалась с места, в ее глазах ясно читалось недоверие.

– У меня есть чай, – вздохнул Меркурио. – И торт.

Девочка прикрыла урчащий живот руками.

– …Какой торт?

– Бесплатный.

Мия надула губки. Затем облизала их и ощутила вкус крови.

– Мой любимый.

И взяла старика за руку.


– А я сказал, что не стану это надевать! – взвыл Трик.

– Прошу прощения, – ответил Маузер. – Тебе показалось, будто я спрашивал?

Стоя у подножия самой обыкновенной горы, Мия изо всех сил пыталась сохранять спокойствие. Церковники собрались у утеса. Одни несли груду снаряжения, другие вели взмыленных верблюдов. Маузер протягивал повязки для глаз и настаивал, чтобы Мия с Триком их надели. По какой-то необъяснимой причине Трик пришел от этого в ярость. Мия почти видела, как вдоль спины двеймерца вздыбливается загривок.

И хоть она не чувствовала остатков странной смеси из гнева и похоти, наполнившей ее ранее, Мия полагала, что ее друг все еще может находиться под ее воздействием. Она повернулась к Маузеру.

– Шахид, мы были сами не свои, когда прибыли…

– Это «Рознь». Чары, наложенные на Тихую гору много веков назад.

– Они по-прежнему на него действуют.

– Нет. Они препятствуют тем, кто приходит в Церковь без… приглашения. Теперь вам здесь рады. Если вы наденете повязки.

– Мы спасли ей жизнь, – Трик кивнул на Наив. – А вы все равно нам не доверяете?

Маузер просунул большие пальцы под пояс и расцвел улыбкой вора, явившегося за столовым серебром. Его голос был таким же насыщенным, как золотое вино «Двенадцать бочек»[53].

– Но вы же до сих пор живы, не так ли?

– Трик, да какая разница? – не выдержала Мия. – Просто надень ее.

– Я не стану надевать никакую повязку.

– Но мы прошли такой путь…

– А дальше не пойдете, – добавил Маузер. – Не с открытыми глазами.

Трик скрестил руки и окинул его испепеляющим взглядом.

– Нет.

Мия вздохнула и провела рукой по челке.

– Шахид Маузер, могу я поговорить со своим приятелем наедине?

– Только быстро, – ответил шахид. – Смерть Наив у самого порога Церкви не понравится вещателю Адонаю. Если Мать ее заберет, это будет на вашей совести.

Мия гадала, что он имел в виду: раны от кракена были фатальными, и Наив уже все равно труп. Тем не менее она взяла Трика за руку и потащила по осыпающемуся предгорью. Отойдя за пределы слышимости, она развернулась к юноше, и ее печально известная вспыльчивость начала медленно вскипать.

– Зубы Пасти, да что с тобой не так?!

– Я не буду этого делать. Лучше перерезать себе глотку.

– Они сделают это за тебя, если продолжишь в том же духе!

– Пусть попробуют.

– Это их обычай, таковы правила! Ты понимаешь, кто мы здесь? Мы аколиты! Самое дно! Либо мы делаем, либо отделают нас.

– Я не буду надевать повязку на глаза.

– Тогда ты не попадешь в Церковь.

– К Пасти Церковь!

Мия покачалась на пятках, нахмуривая лоб.

– …Ему страшно… – прошептал Мистер Добряк из ее тени.

– Заткнись, срань ты бессердечная! – рявкнул Трик.

– Трик, чего ты боишься?

Мистер Добряк принюхался своим не-носом, моргнул не-глазами.

– …Темноты

– Закройся! – проревел двеймерец.

Мия часто заморгала, на ее лице отразилось недоверие.

– Ты же это не серьезно…

– …Прошу прощения, меня не проинформировали, что я был низведен до статуса шута

Мия пыталась встретиться взглядом с Триком, но тот хмуро смотрел в землю.

– Трик, ты действительно хочешь сказать, что пришел сюда, чтобы обучаться у самых опасных ассасинов в республике и боишься гребаной темноты?

Юноша вознамерился было снова закричать, но слова застыли на языке. Он стиснул зубы, сжал руки в кулаки, его безыскусные татуировки исказились от гримасы.

– Дело не в треклятой темноте… – тихий вздох. – Просто… в невозможности видеть. Я…

Он плюхнулся на пятую точку и пнул горсть сланца со склона.

– Ай, к черту…

В груди Мии просыпалось чувство вины, замещая злость. Она со вздохом присела рядом с двеймерцем и опустила ладонь на его руку в утешительном жесте.

– Прости, Трик. Что с тобой произошло?

– Кое-что плохое, – он вытер глаза. – Просто… плохое.

Она сжала его руку, остро осознавая, что сильно прикипела к этому странному юноше. И видеть его таким – дрожащим, как ребенок…

– Я могу его забрать, – предложила Мия.

– …Что забрать?

– Твой страх. Ну, если точнее, не я, а Мистер Добряк. Ненадолго. Он пьет его. Дышит им. Страх держит его в нашем мире. Дает силу для роста.

Трик насупленно глянул на тенистое создание, в его глазах читалось отвращение.

– …Страх?

Мия кивнула.

– Он уже много лет упивается моим. Этого недостаточно, чтобы я забыла о здравом смысле, разумеется. Но достаточно, чтобы я не дрожала во время поножовщины или когда нужно что-нибудь украсть. Он делает меня сильной.

– Бред какой-то, – нахмурился Трик. – Если он пожирает твой страх, ты никогда не научишься справляться с ним самостоятельно. Это не сила, а самообман…

– Что ж, тогда я готова одолжить этот самообман вам, дон Трик, – сердито посмотрела на него Мия. – Так что вместо того, чтобы читать лекции о моих недостатках, я бы предпочла, чтобы ты сказал «спасибо, Бледная Дочь» и доставил свою жалкую задницу в Церковь, пока нам не перерезали глотки и не оставили на съедение кракенам.

Юноша посмотрел на их сомкнутые руки. Медленно кивнул.

– Спасибо, Бледная Дочь…

Она встала, помогла ему подняться на ноги. Мистера Добряка просить было не нужно – он просто перетек по их пересекающимся теням. В ту же секунду Мию начало подтачивать изнутри беспокойство, словно ее желудок грызли холодные червяки, но она сделала все возможное, чтобы раздавить их ботинками. Трик, продолжая держать ее за руку, направился по крошащейся под ногами почве к Маузеру.

– Ну что, вы готовы? – спросил шахид.

– Готовы, – ответил Трик.

Мия улыбнулась, услышав, что его голос стал почти на октаву ниже. Юноша сжал ее пальцы и закрыл глаза, позволяя Маузеру надеть повязку. Завязав ткань на глазах Мии, шахид взял их за руки и повел по скале. Мия услышала прошептанное слово – что-то древнее и могущественно вибрирующее. Затем раздался громкий треск и каменный грохот. Земля содрогнулась под ногами, в воздух поднялись удушающие клубы пыли. Девушка почувствовала стремительный поток ветра, ощутила маслянистый аркимический привкус.

Ее вывели по бугристой почве на гладкую каменную поверхность. Температура резко понизилась, свет, едва проникающий сквозь повязку, медленно померк. Они оказались в каком-то темном месте; в недрах горы, как она предположила. Маузер привел ее к лестнице, и они начали подниматься по расширяющейся спирали. От постоянных поворотов ее голова слегка закружилась, она начала терять ориентацию в пространстве – уже не понимая, откуда они пришли и куда направлялись. Вверх. Вниз. Влево. Вправо. Бессмысленные направления. Ничего невозможно запомнить. Мия ощутила чуть ли не всепоглощающее желание позвать Мистера Добряка обратно, испытать это знакомое прикосновение, без которого она уже не знала, как жить.

Наконец, спустя, казалось, много часов, Маузер ослабил хватку. На секунду Мия замешкалась. Представила себя на вершине горы, без каких-либо оград, только резкий обрыв, ведущий прямиком к смерти. Развела руки, чтобы восстановить равновесие. Тяжело задышала. И тихо прошептала:

– Возвращайся.

Не-кот вернулся стремительным потоком, набрасываясь на бабочек в ее животе и расчленяя их одну за другой. Повязку сняли с глаз, и Мия, часто заморгав, увидела огромный зал – больше, чем недра величайшего собора. Стены и пол из темного гранита были гладкими, как речные камешки. Через прекрасные витражные окна лился мягкий аркимический свет, создавая впечатление, будто снаружи светило солнце – хотя на самом деле они находились глубоко в горе. Трик стоял рядом и рассматривал помещение. По кругу были расположены широкие остроконечные арки и гигантские колонны, высокие каменные фронтоны будто вырезали в самой горе.

– Треленовы большие… мягкие…

Глянув в центр зала, юноша потерял дар речи. Мия проследила за его взглядом и увидела статую женщины: на ее эбонитовой мантии, как звезды, висели драгоценности. Статуя была просто колоссальной. Она возвышалась в двенадцати метрах над ними, вытесанная из блестящего черного камня. Примерно на уровне головы в нее были вставлены небольшие железные кольца. В руках женщина держала весы и огромный грозный меч, шириной со ствол дерева и острый, как обсидиан. Ее лицо было прекрасно. Жестокое и холодное. По спине Мии побежали мурашки. Глаза статуи будто следили за каждым ее движением, пока она подходила ближе.

– Добро пожаловать в Зал Надгробных Речей, – сказал Маузер.

– Кто она?

– Мать, – шахид коснулся глаз, губ и груди. – Пасть. Мать Священного Убийства. Всемогущая Ная.

– Но… она такая красивая, – выдохнула Мия. – На картинках, которые я видела, ее изображали как чудовище.

– Свет полон лжи, аколит. Солнца служат лишь для того, чтобы ослеплять нас.

Мия побрела по грандиозному залу, пробегая пальцами по спиральным узорам на камне. В стенах были проделаны сотни маленьких квадратных дверок, размером пятьдесят на пятьдесят сантиметров, размещенных одна над другой, словно склепы в каком-то большом мавзолее. В просторном зале ее шаги звучали как звон колокольчиков. Единственным звуком в самом зале была мелодия, которую будто исполнял бесплотный хор, парящий в воздухе. Прекрасный, бессловесный, нескончаемый гимн. Атмосфера этого зала отличалась от любого другого, который она посещала. Здесь не было ни алтарей, ни золотой отделки, но впервые в жизни Мия почувствовала, что находится в… священном месте.

Мистер Добряк прошептал ей на ухо:

– …Мне тут нравится

– Шахид, что это за имена? – поинтересовался Трик.

Мия опустила взгляд и поняла, что на полу выгравированы имена. Сотни. Тысячи. Выведенные крошечными литерами на полированном черном граните.

– Имена каждой жизни, которую забрала эта Церковь для Матери, – мужчина поклонился статуе. – Мы почитаем их. Зал Надгробных Речей, как я и сказал.

– А склепы? – спросила Мия, кивая на стены.

– В них хранятся тела прислужников, отправившихся к Матери. Как и тех, кого забрали, мы чтим тех, кто пал.

– Но на этих склепах не выгравированы имена, шахид.

Маузер молча посмотрел на Мию. Звуки мелодии, выводимой призрачным хором, лились в темноте.

– Мать знает их имена, – наконец ответил он. – А это единственное, что имеет значение.

Мия моргнула. Посмотрела на статую, парящую над головой. Богиня, которой принадлежит эта Церковь. Прекрасная и ужасная. Непостижимая и могущественная.

– Идемте, – позвал шахид Маузер. – Ваши комнаты готовы.

Он повел их к выходу из грандиозного зала через одну из остроконечных арок. Под ней оказалась длинная лестница, спиралью уходящая в черноту. Мия вспомнила ивовый прут старика Меркурио, треклятые библиотечные ступеньки, по которым он заставлял ее бегать бесчисленное количество раз. Улыбнулась и мысленно поблагодарила старика за тренировки, поднимаясь легкими размашистыми шагами.

Троица забралась наверх. Шахид карманов шел последним – тихий, как чума.

– Черная Мать, – проговорил Трик, задыхаясь. – Им стоило назвать ее Красная Лестница…

– Ты в порядке? – прошептала Мия. – Мистер Добряк помог?

– Ага. Это было… – юноша покачал головой. – Будто я заглянул внутрь себя и обнаружил сталь. Никогда не испытывал ничего подобного. К черту самообман. Быть даркином, должно быть, очень круто.

Они попали в длинный коридор. Арки тянулись в беспросветный мрак, стены украшали спиралевидные узоры. Шахид Маузер остановился у деревянной двери и толкнул ее. Мия оглядела просторную комнату, отделанную красивым темным деревом, и при виде огромной кровати, укрытой роскошной серой шкурой, почувствовала, как заныло ее тело. Она не спала уже минимум две неночи…

– Твоя комната, аколит Мия, – объявил Маузер.

– А где буду жить я? – полюбопытствовал Трик.

– Дальше по коридору. Остальные аколиты уже поселились. Вы двое прибыли последними.

– И сколько нас всего? – спросила Мия.

– Почти тридцать. С нетерпением жду, когда мы узнаем, кто из вас железо, а кто стекло.

Трик кивнул на прощание и последовал за Маузером по коридору. Мия шагнула внутрь и кинула походный мешок у двери. Сила привычки заставила ее осмотреть каждый угол, ящик и замочную скважину. Напоследок она заглянула под кровать, и только затем плюхнулась на нее. Обдумав, насколько необходимо расшнуровывать ботинки, она решила, что слишком устала, а посему и так сойдет. Устроившись поудобнее на подушках, девушка погрузилась в самый глубокий сон в своей жизни.

Кот из теней сидел в изголовье кровати и наблюдал за ее снами.


– …Кто-то идет

Мия проснулась от холодных слов Мистера Добряка, шептавшего ей на ухо. Она распахнула глаза и быстро села, услышав тихий стук в дверь. Девушка достала кинжал, смахнула волосы с по-прежнему забитых песком глаз. На секунду забыла, где находится. В своей старой комнате над лавкой Меркурио? В Ребрах, рядом со спящим младшим братом и родителями в соседней комнате?..

Нет.

«Не смотри…»

Мия неуверенно подала голос:

– Входите.

Дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошла фигура в черной мантии, пересекла ее и встала у изножья кровати. Мия настороженно подняла могильную кость.

– Либо вы ошиблись комнатой, либо девушкой…

Незваный гость поднял руки. Затем откинул капюшон, и Мия увидела копну светлых локонов, а также знакомые глаза, пристально глядевшие на нее в прорезь черной ткани.

– Наив?..

Но это невозможно! Крюки кракена разодрали внутренности женщины в клочья. После двух перемен разложения под солнцем ее кровь должна была переполниться ядом. Как, во имя Пасти, она может быть жива, не говоря уже о том, чтобы ходить и разговаривать?

– Ты должна была умереть…

– Должна была. Но нет, – невысокая женщина поклонилась. – Благодаря ей.

Мия покачала головой.

– Ты не обязана меня благодарить.

– Не только благодарить. Она рисковала жизнью, чтобы спасти Наив. Наив не забудет.

Когда Наив достала из рукава нож, Мия отшатнулась, а Мистер Добряк раздулся в ее тени. Но женщина просто провела лезвием по ладони – и из пореза потекла кровь, капая на пол.

– Она спасла Наив жизнь. Поэтому Наив перед ней в долгу. И, на глазах у Матери Ночи, клянется своей кровью.

– Тебе не нужно этого делать…

– Готово.

Наив наклонилась и начала развязывать шнурки на ботинках Мии. Девушка ойкнула и спрятала ноги под себя. Тогда женщина потянулась к узлу на рубашке, но Мия отмахнулась от нее, отползла по кровати и подняла руки в защитном жесте.

– Так, а ну-ка послушай меня сюда…

– Она должна раздеться, – сказала Наив.

– Ты правда ошиблась девушкой. И вообще-то приличные люди сначала предлагают чего-нибудь выпить.

Наив уперла руки в бока.

– Она должна помыться перед встречей с Духовенством! Если Наив позволят говорить откровенно, от нее разит лошадьми и экскрементами, волосы жирнее, чем лиизианское сладкое мясо, а все тело покрыто запекшейся кровью. Если она хочет явиться на свое посвящение в Церковь Матери похожей на двеймерскую дикарку, Наив рекомендует сберечь всем время и сразу прыгнуть с Небесного алтаря.

– Погоди… – Мия моргнула пару раз. – Ты что-то сказала о мытье?

– …Да.

– С водой? – Мия встала на колени и прижала руки к груди. – И мылом?

Женщина кивнула.

– Даже с пятью видами мыла.

– Зубы Пасти! – Мия развязала узелок на рубашке. – Значит, ты все-таки не ошиблась девушкой.


У подножия каменной богини собрались темные фигуры, окутанные бесцветным сиянием.

С их прибытия в Тихую гору прошло двенадцать часов. Четыре с тех пор, как Мия проснулась. Двадцать семь минут с тех пор, как она заставила себя вылезти из ванны и прийти в Зал Надгробных Речей, оставив в воде слой крови и грязи, который, если бы ему дали еще несколько перемен на созревание, и сам смог бы оттуда уйти.

На ней была мантия из приятной на ощупь ткани, влажные волосы она собрала в косу, тело девушки источало аромат душистого мыла. Повернув за угол, Мия увидела других аколитов – двадцать восемь человек, одетых в безжизненно-серый. Увидела итрейского верзилу с кулаками размером с кувалду. Жилистую девицу с короткими рыжими волосами и волчьим коварством в глазах. Рослого двеймерца с живописными татуировками на лице и такими широкими плечами, что на них можно было возложить весь мир. Двух светловолосых и веснушчатых ваанианцев – судя по виду, брат и сестра. Худощавого паренька с голубыми, как лед, глазами, стоявшего в конце ряда за Триком. Он был таким неподвижным, что Мия не сразу его заметила. Все примерно ее возраста. Все стойкие, голодные и молчаливые.

Наив, объятая тенями, держалась поблизости. Другие тихие люди в черных робах стояли на краю тьмы, сложив руки, как кающиеся в соборе.

– Десницы, – прошептала Наив. – В Красной Церкви есть два типа людей. Те, кто следует призванию, делают подношения… те, кого в народе зовут ассасинами, да? Мы зовем их Клинками.

Мия кивнула.

– Меркурио рассказывал мне об этом.

– А вторые – Десницы, – продолжила Наив. – К каждому Клинку приставляется по двадцать Десниц. Они содержат его Дом в порядке. Помогают с делами. Ходят в продовольственные рейсы, как Наив. Из каждой паствы выбирают не более четырех Клинков. Те, кто пережил учебный год, но не прошел экзамен, станут Десницами. Остальные же просто приходят, чтобы служить богине, чем могут. Не все созданы для того, чтобы убивать во имя нее.

«Значит, отбор пройдут лишь четверо из нас».

Мия кивнула, наблюдая за мужчинами и женщинами в черных робах. Если вглядеться, на щеках некоторых можно было рассмотреть аркимические шрамы рабов. Когда все аколиты собрались возле статуи, Наив с Десницами наизусть зачитали отрывок из святого писания:

Та, кто все и ничего,


Первая, последняя и вечная,


Кромешная тьма, Голодный Мрак,


Дева, Мать и Матриарх,


Сейчас и в миг нашей гибели,


Помолись за нас.



Где-то в сумраке тихо прозвенел колокольчик. Мия почувствовала, как Мистер Добряк сворачивается вокруг ее ног и щедро упивается страхом. Услышала шаги; из теней возник чей-то силуэт. Десницы хором повысили голос:

– Маузер, шахид карманов, помолись за нас.

На постамент у основания статуи вышел знакомый мужчина. Благолепное лицо и древние глаза – тот, кто встретил у горы Мию с Триком. Он был в серой мантии, единственное украшение – сабля из черностали. Мужчина занял свое место, повернулся к аколитам и с улыбкой, которая легко могла бы стащить столовое серебро и канделябры, произнес:

– Двадцать шесть.

Мия снова услышала шаги, и Десницы продолжили:

– Паукогубица, шахид истин, помолись за нас.

Из сумрака решительно вышла высокая и статная двеймерка. Вдоль ее прямой, подобно колоннам вокруг, спины струились тугие, как веревка, дреды. Ее кожа была такой же смуглой, как и у всего двеймерского народа, но на лице отсутствовали татуировки. Она выглядела как живая статуя, вытесанная из красного дерева. Сцепленные руки были испачканы чем-то, что напоминало чернила. Губы накрашены черной помадой. На поясе висела целая коллекция стеклянных флаконов и три изогнутых кинжала.

Женщина заняла свое место на постаменте и гордо объявила сильным голосом:

– Двадцать девять.

Мия молча наблюдала, закусив губу. И хоть Меркурио хорошо ее обучил тонкому искусству терпения, любопытство наконец взяло над ней верх[54].

– Что они делают? – шепотом поинтересовалась она у Наив. – Что значат эти числа?

– Это счет для богини. Число подношений, которые они принесли в ее честь.

– Солис, шахид песен, помолись за нас.

Мия наблюдала, как из теней выходит еще один одетый в серое мужчина. Настоящий громила, бицепсы толщиной с ее бедро! Голова обрита, один только очень короткий ежик почти белых волос на макушке, кожу черепа испещряют шрамы. Борода уложена в форме четырех игл дикобраза. Он носил ремень для меча, но ножны пустовали. Когда он встал на свое место, Мия посмотрела ему в глаза и поняла, что он слеп.

– Тридцать шесть, – заявил мужчина.

«Тридцать шесть убитых? Рукой слепца?!»

– Аалея, шахид масок, помолись за нас.

Мягкой поступью, покачивая бедрами, на свет вышла еще одна женщина – с алебастровой кожей, будто состоявшая из изгибов. У Мии отвалилась челюсть – новоприбывшую можно было с легкостью назвать самой прекрасной женщиной, которую она когда-либо видела. Густые черные волосы каскадом спускались к талии, темные глаза были подведены сурьмой, губы накрашены кроваво-алым. Она была безоружной. По крайней мере, с виду.

– Тридцать девять, – произнесла она голосом таким же сладким, как дым.

– Достопочтенная Матерь Друзилла, помолись за нас.

Из тьмы совершенно бесшумно, как внезапная смерть, выскользнула женщина. Пожилая, с вьющимися седыми волосами, заплетенными в косички. На ее шее висела серебряная цепочка с обсидиановым ключом. Она выглядела как добрая старушка, блестящие живые глаза внимательно осматривали группу собравшихся аколитов. Мия не удивилась бы, застав ее в кресле-качалке у счастливого домашнего очага, с внуками, расположившимися возле ее ног, и с чашкой чая в руке. Она никак не могла быть главным священником самой смертоносной группы…

– Восемьдесят три, – объявила старушка, занимая свое место на постаменте.

«Пасть меня побери, восемьдесят три!..»

Достопочтенная Матерь посмотрела на новеньких, ласково улыбнулась.

– Приветствую вас в Красной Церкви, дети! – сказала она. – Чтобы оказаться здесь, вы прошли через мили и годы. И впереди вас ждут мили и годы. Но в конце пути вы станете Клинками, рассекающими на славу богине, и будете посвящены в самые сокровенные таинства. Те из вас, кто выживет, разумеется.

Женщина показала на четверых шахидов рядом с ней.

– Прислушивайтесь к наставлениям своих шахидов. И учтите: все, чем вы были до этого момента, умерло. Как только вы поклянетесь служить Пасти, вы станете принадлежать ей и только ей. – Человек в робе и с серебряным кубком подошел к Достопочтенной Матери, и она подозвала Мию. – Принеси свое подношение. Останки убийцы, убитого в ответ и отданного Матери Священного Убийства в час твоего крещения.

Мия вышла вперед с мешочком в руке. Живот скрутило, но ее руки оставались твердыми, как камень. Она заняла место перед старушкой с ласковой улыбкой, всмотрелась в ее светло-голубые глаза. Почувствовала, как ее оценивают. Задумалась, прошла ли она отбор.

– Мое подношение, – выдавила девушка. – Для Пасти.

– От ее имени я принимаю его с благодарностями на устах.

Услышав ответ, Мия вздохнула и чуть не упала на колени. Достопочтенная Матерь обняла ее, поцеловала в щеки ледяными губами и крепко прижала к себе, пока девушка пыталась дышать глубже и подавить горячие слезы. Затем, повернувшись к серебряному кубку, церковница окунула в него костлявую кисть. Когда она вытащила руку, с пальцев капало алым.

Кровь.

– Назовись.

– Мия Корвере.

– Клянешься ли ты служить Матери Ночи? Клянешься ли выучить смерть во всей красе, навлекать ее на тех, кто этого заслуживает и не заслуживает, во имя Ее? Станешь ли ты аколитом Наи и мирским инструментом тьмы между звездами?

От волнения у Мии перехватило дыхание, слова не шли с губ.

Затишье перед бурей.

– Клянусь.

Достопочтенная Матерь прижала ладонь к ее щеке и размазала кровь. Та была по-прежнему теплой, легкие Мии наполнились запахом соли и меди. Женщина оставила отметку на другой щеке, после чего провела длинную полосу вдоль губ и подбородка. Мия прониклась важностью момента до самых костей, от трепета сердце ушло в пятки. Матерь кивнула, и девушка попятилась, обхватив себя руками и слизывая кровь с губ. Мия не знала, плакать ей или смеяться. Теперь она была на шаг ближе к мести за свою семью. На шаг ближе к могиле Скаевы.

Наконец она осознала, где находится.

«Я здесь!»

Обряд повторялся, все аколиты по очереди выходили и отдавали свое подношение. Некоторые принесли зубы, другие – глаза; высокий юноша с руками-кувалдами принес гниющее сердце, завернутое в черный бархат. Мия понимала, что каждый из них – убийца. Что, вероятно, во всей республике нет более опасного места, чем зал, в котором она сейчас стоит[55].

– Завтра утром начнутся занятия, – сказала Достопочтенная Матерь. – Ужин будет подан в Небесном алтаре через полчаса. – Она показала на людей в робах. – Если вам нужна будет помощь, Десницы в вашем распоряжении, и я рекомендую пользоваться их услугами, пока вы не освоитесь на новом месте. Поначалу в горе́ сложно ориентироваться, и если вы заблудитесь в этих залах, это может привести к… неблагоприятным последствиям. – Ее голубые глаза сверкнули во мгле. – Так что будьте осторожны. Учитесь хорошо. Пусть Матерь обретет вас как можно позже. А когда это все же случится – поприветствует поцелуем.

Женщина поклонилась и шагнула обратно во тьму. Остальные члены Духовенства ушли один за другим. Трик, улыбнувшись, подошел к Мие, его щеки были окрашены кровью. Юноша отмылся, даже его дреды стали выглядеть немного лучше, перестав напоминать живое чудище.

– Ты побрился, – ухмыльнулась Мия.

– Только не стоит к этому привыкать. Я бреюсь два раза в год. – Он покосился на Наив, его глаза медленно округлились при узнавании. – Как, ради Матери…

– Мы снова встретились, – женщина низко поклонилась. – Наив благодарит за его помощь в пустыне. Долг будет выплачен.

– Как это возможно, что ты до сих пор ходишь и дышишь?

– В этом месте сплошные секреты.

– Корвере? – раздался позади тихий голос.

Мия обернулась. Это оказалась та симпатичная девушка с рыжими волосами, стрижкой боб-каре и зелеными охотничьими глазами. Она пристально изучала Мию, склонив голову набок. Позади нее, словно сердитая тень, маячил здоровяк-итреец с руками-кувалдами.

– Во время церемонии ты представилась как Корвере, верно? – продолжила девушка.

– Да, – кивнула Мия.

– Ты, случайно, не родственница Дария Корвере? Бывшего судьи?

Мия мысленно оценила незнакомку. Натренированная. Быстрая. Крепкая, как дерево. Но кем бы она ни была, Мия не сомневалась, что в этих стенах у Скаевы и его дружков нет союзников; в конце концов, после Резни в истинотьму Рем и его люминаты поклялись уничтожить Красную Церковь. Тем не менее Меркурио настаивал, чтобы, перешагнув через порог этого места, Мия оставила свое имя позади. Это одна из немногих тем, на которые они спорили. Наверное, это глупо. Но смерть отца – та самая причина, по которой она ступила на эту дорожку. Скаева и его прислужники вычеркнули фамилию Корвере из истории – она не бросит ее в пыли, чего бы ей это ни стоило.

– Я дочь Дария Корвере, – наконец ответила Мия. – А ты?

– Джессамина, дочь Маркина Грациана.

– Прошу прощения, я должна знать это имя?

– Первый центурион легиона люминатов, – насупилась девушка. – Казненный по приказу итрейского Сената после Восстания Царетворцев.

Мия еще больше нахмурилась. Черная Мать, это дочь одного из центурионов ее отца! Такая же, как она: девочка, ставшая сиротой из-за консула Скаевы, судьи Рема и остальных ублюдков. Кто-то, кто тоже познал вкус несправедливости.

Мия протянула ей руку.

– Рада встрече, сестра. Мой…

Джессамина отмахнулась от ее руки и сверкнула глазами.

– Ты мне не сестра, сука!

Мия почувствовала, как Трик напрягся, как в тени у ее ног вздыбился загривок Мистера Добряка. Потерла отбитые костяшки и осторожно заговорила:

– Я сожалею о твоей потере. Серьезно. Мой отец…

– Твой отец был гребаным предателем! – прорычала Джессамина. – Его люди умерли, потому что чтили свои клятвы глупому судье, и теперь их черепами выложена дорожка к Сенатскому Дому. Все благодаря могучему Дарию Корвере!

– Мой отец был верен генералу Антонию, – ответила Мия. – Он тоже чтил свою клятву.

– Твой отец был гребаным прихвостнем! – сплюнула Джессамина. – Все прекрасно знают, почему он последовал за Антонием, и честь не имела к этому никакого отношения. Из-за него моих отца и брата распяли. Мать умерла от горя в психушке Годсгрейва. Все они остались неотмщенными. – Девушка подошла на шаг ближе и прищурилась. – Но это ненадолго. Советую тебе отрастить глаза на затылке, Корвере. Надеюсь, у тебя чуткий сон.

Мия смерила ее взглядом, не моргая. Мистер Добряк набухал под ее ногами. Наив подкралась ближе к рыжеволосой девушке и прошептала ей на ухо:

– Она отступит. Или на нее наступят.

Джессамина повернулась к женщине, ее скулы заходили желваками. После долгой игры в гляделки она развернулась на пятках и ушла, крупный итреец засеменил следом. Мия вдруг осознала, что впилась ногтями себе в ладони.

– Ты определенно умеешь заводить друзей, Бледная Дочь.

Мия повернулась к Трику и обнаружила, что тот улыбается, хотя его рука тоже успела потянуться к рукаву. Девушка немного расслабилась и позволила себе улыбнуться в ответ. Хотя она не умела их заводить, в этих стенах у нее был как минимум один друг.

– Пойдем, – сказал юноша. – Мы когда-нибудь поужинаем или нет?!

Мия посмотрела вслед удаляющейся Джессамине. На других аколитов. Реальность того, где она оказалась, постепенно принимала очертания. Она в школе убийц. Окруженная послушниками и мастерами в искусстве убийства. Она здесь. Этот момент настал.

«Пора браться за работу».

– Я бы не отказалась от ужина, – кивнула Мия. – Лучшего места для разведки и не придумаешь.

– Разведки? Ты о чем?

– Слышал поговорку, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок?

– Всегда меня удивляла, – Трик нахмурился. – Мне кажется, через грудную клетку быстрее.

– Твоя правда. Как бы там ни было, о животных можно многое узнать, наблюдая, как они едят.

– …Иногда ты немного меня пугаешь, Бледная Дочь.

Она сухо улыбнулась.

– Лишь немного?

– Ну, большую часть времени ты просто вселяешь ужас.

– Идем уже, – сказала Мия, толкая его в плечо. – С меня выпивка.

Глава 9


Тьма


Старик, как мог, вправил ей нос и вытер кровь с лица тряпкой, вымоченной в чем-то, что имело резкий металлический запах. Усадив девочку за столиком в задней части лавки, он пошел заваривать ей чай.

Комната объединяла в себе кухню и библиотеку. Все было окутано тенями, жалюзи спасали от солнечного света снаружи[56]. Кучу грязной посуды и высокие качающиеся стопки книг освещала аркимическая лампа. Попивая отвар Меркурио, Мия почувствовала, как ее боль притупляется, пульсирующее безобразие посредине лица милостиво утихало. Он подвинул к ней медовый торт и наблюдал, словно паук за мухой, как она жадно проглотила три куска. Когда девочка отодвинула тарелку, он наконец спросил:

– Как твой клювик?

– Уже не болит.

– Неплохой чаек, верно? – старик улыбнулся. – Как ты его сломала?

– Тот мальчик, который постарше. Финка. Я прижала нож к его причинному месту, и он меня ударил.

– Кто научил тебя сразу целиться по мужской промежности в драке?

– Отец. Он сказал, что самый быстрый способ одолеть мальчика – заставить его пожалеть, что он не девочка.

Меркурио хихикнул.

– Дуум’а.

– Что это значит? – уставилась на него Мия.

– …Ты не знаешь лиизианского?

– А должна?

– Я думал, мама тебя научила. Она родом из тех краев.

Мия удивленно моргнула.

– Правда?

Старик кивнул.

– Ну, это было давно. До того, как она вышла замуж и стала донной.

– Она… никогда об этом не упоминала.

– Полагаю, у нее не было причин. Скорее всего, она думала, что навсегда покинула эти улицы, – он пожал плечами. – Как бы там ни было, самый близкий перевод «дуум’а» – это «мудро». Так говорят, когда соглашаются с чьими-то словами. Как ты бы сказала «верно-верно» и тому подобное.

– Что значит «Не диис…» – Мия нахмурилась, с трудом произнося незнакомые слова. – «Не диис лус’а… лус диис’a»? Что это значит?

Меркурио с удивлением приподнял бровь.

– Где ты услышала эту фразу?

– Ее сказал консул Скаева моей матери, когда заставил молить о пощаде.

Меркурио почесал щетинистый подбородок.

– Это старая лиизианская пословица.

– И как она переводится?

– Когда все – кровь, кровь – это все.

Мия кивнула, решив, что поняла. Они посидели в тишине какое-то время, старик прикурил одну из сигарилл с ароматом гвоздики и затянулся. Наконец Мия снова заговорила:

– Вы сказали, что моя мама родом отсюда. Вы имели в виду Малый Лииз?

– Да. Но, как я и сказал, это было давно.

– У нее была семья? Кто-то, к кому я могла бы…

Меркурио покачал головой.

– Они ушли, дитя. Или умерли. В основном и то и другое.

– Как отец.

Меркурио прочистил горло, снова затянулся сигариллой.

– Мне жаль. Что они так с ним поступили.

– Его назвали предателем.

Старик пожал плечами.

– Предатель – это тот же патриот, только со стороны проигравших.

Мия смахнула челку с глаз, посмотрела на него с надеждой.

– Значит, он был патриотом?

– Нет, вороненок. Он проиграл.

– И его убили, – в ней закипела ненависть, заставив сжать кулаки. – Консул. Толстый священник. Новый судья. Они убили его.

Меркурио выдохнул тонкое серое колечко, внимательно наблюдая за Мией.

– Твой отец и генерал Антоний хотели свергнуть Сенат, девочка. Они собрали чертову армию и планировали выступить против собственной столицы. Подумай, ко скольким смертям это бы привело, если бы их не поймали прежде, чем развязалась настоящая война. Быть может, им стоило повесить твоего папашу. Быть может, он этого заслуживал.

Глаза Мии округлились, и она оттолкнула стул, потянувшись за кинжалом, которого не было на месте. Проснулась ярость, внутри полыхнули вся боль и злость, накопившиеся за прошедшие сутки, гнев так быстро наполнял тело, что ее руки и ноги задрожали.

И тогда все тени в комнате содрогнулись.

Чернота извивалась. У ее ног. За глазами. Она снова сжала кулаки. Сплюнула сквозь стиснутые зубы:

– Мой отец был хорошим человеком. И не заслуживал такой смерти.

Чайник соскользнул со столешницы и с грохотом разбился. Дверцы ящиков задрожали на петлях, чашки заплясали на блюдечках. Башни из книг развалились и рассыпались по полу. Тень Мии потянулась к тени старика, царапая треснувшие половицы; чем ближе она подползала, тем больше гвоздей выскакивало из досок на полу. Мистер Добряк свернулся у ног девочки, с шипением вздыбил полупрозрачную шерсть на загривке. Меркурио – быстрее, чем стоило бы ожидать от такого старика, – юркнул в другую часть комнаты, подняв руки над головой в знак капитуляции и продолжая удерживать в пересохших губах сигариллу.

– Спокойно, спокойно, вороненок, – сказал он. – Это была просто проверка. Я не хотел тебя обидеть.

Когда посуда перестала дрожать, а дверцы шкафчиков – скрипеть, у Мии подкосились ноги, и она осела на месте. Желание расплакаться боролось со злостью. На нее столько всего навалилось. Вид раскачивающегося на веревке отца, крики матери, скитание в переулках, кража, избиение… все. Это слишком.

Слишком.

Мистер Добряк кружил у ее ног, мурча и тыкаясь в нее, как настоящий кот. Ее тень скользнула обратно по полу и приняла свою обычную форму, только на оттенок темнее. Меркурио указал на нее.

– Как давно она прислушивается?

– …Кто?

– Тьма. Как давно она прислушивается к твоему зову?

– Я не понимаю, о чем вы.

Мия села на корточки и обхватила себя руками, пытаясь сдержать всю боль внутри. Свернуть ее и затолкать в носки туфелек. Ее плечи дрожали. Живот болел. И тогда девочка начала тихо всхлипывать.

О Дочери, как же она себя ненавидела в тот момент…

Старик потянулся к пальто. Достал более-менее чистый платок и вручил ей. Наблюдал, как она берет его, вытирает, как может, сломанный нос, ненавистные слезы на ресницах. И, наконец, присел на пол перед девочкой и пристально посмотрел на нее своими пронзительными голубыми, как сапфиры, глазами.

– Я вообще ничего не понимаю, – прошептала Мия.

Старик улыбнулся, сверкнув глазами. Покосившись на кота из теней, достал из пальто стилет донны Корвере и вонзил в половицы между ними. Полированная могильная кость заблестела в свете лампы.

– А хочешь понять? – спросил Меркурио.

Мия изучила кинжал, медленно кивнула.

– Да, сэр.

– Здесь нет никаких «сэров», вороненок. И донов с доннами. Только ты и я.

Мия закусила губу, испытывая искушение просто схватить клинок и убежать.

Но куда ей идти? Что делать?

– Тогда как мне вас называть? – наконец спросила она.

– Это от кое-чего зависит.

– От чего?

– От того, хочешь ли ты наказать тех, кто забрал твое по праву. Если ты та, кто не забывает и не прощает. Если ты хочешь понять, почему Мать оставила на тебе свою метку.

Мия уставилась на старика, не моргая. Ее тень пошла рябью у ног.

– И если я отвечу «да»?

– Тогда зови меня «шахид». До тех пор, пока я не назову тебя «Мией».

– Что значит «шахид»?

– Это древнеашкахское слово. Означает «заслуженный мастер».

– А как вы тем временем будете звать меня?

С губ старика сорвалось и поплыло тонкое кольцо дыма, когда он ответил:

– Угадай.

– …Ученица?

– А ты умнее, чем выглядишь, девочка. Одно из немногих качеств, которые мне в тебе нравятся.

Мия посмотрела на свою тень. На суровый солнечный свет, затаившийся за жалюзи. На Годсгрейв за ними. Город мостов и костей, медленно наполняющийся костями близких ей людей. Она знала, что там нет никого, кто ей бы помог. А если она хочет освободить мать и брата из Философского Камня, если хочет спасти их из могилы, соседствующей с отцовской – если его вообще похоронили, – если хочет свершить правосудие над теми, кто разрушил ее семью…

Что ж, ей понадобится помощь, не так ли?

– Хорошо, шахид.

Мия потянулась за клинком. Меркурио выдернул его со скоростью ртути и поднял между ними. Во мраке сверкнули янтарные глаза.

– Заберешь его, когда заслужишь, – отрезал старик.

– Но он мой! – возразила Мия.

– Забудь о девочке, у которой было все. Она умерла вместе со своим отцом.

– Но я…

– Ничто – твое начало. Ничего не имей. Ничего не знай. Будь ничем.

– И зачем мне это?

Старик затушил сигариллу о половицы.

Его улыбка заставила Мию улыбнуться в ответ.

– Потому что тогда ты будешь способна на все.


В последующие годы Мия будет вспоминать день, когда она впервые увидела Небесный алтарь, как день, когда она уверовала в божественную силу. О, Меркурио привил ей соответствующие религии Матери взгляды. Смерть как подношение. Жизнь как призвание. До всего этого ее растили как прилежную, набожную дочь Аа. Но именно в тот момент, когда она впервые взглянула на балкон, она приняла эти истины и начала действительно осознавать, где находится.

Наив с другими людьми в робах повели Мию с Триком по очередному (и, по-видимому, бесконечному) лестничному пролету. Все двадцать восемь аколитов решили пойти на ужин, их подъем сопровождался тихими беседами, разнообразие акцентов напомнило Мие о рынке Малого Лииза. Но все разговоры стихли, как только группа дошла до верхней площадки. Мия затаила дыхание и прижала руку к груди. Наив прошептала ей на ухо:

– Добро пожаловать в Небесный алтарь.

Площадка была вырезана прямо в горе и находилась под открытым небом. Столы поставили буквой «Т», в воздухе пахло жареным мясом и свежим хлебом. И хоть в ее животе заурчало от этих вкусных ароматов, все мысли Мии были поглощены представшей картиной.

Площадка парила над пропастью – прямо за перилами из железного дерева оступившихся ждал трехсотметровый полет вниз. Она видела внизу Пустыню Шепота – крошечную, идеальную и неподвижную. Но наверху, где небо должно было гореть светом упрямых солнц, была лишь темнота – черная, непроглядная и совершенная.

Усеянная маленькими звездами.

– Что, во имя Света… – выдохнула девушка.

– Не Света, – невнятно пробормотала Наив. – Тьмы.

– Как такое может быть? Истинотьма наступит как минимум через год.

– Здесь всегда истинотьма.

– Но это невозможно…

– Только если «здесь» находится там, где она полагает, – женщина пожала плечами. – А оно не там.

Аколитов провели к их местам, пока они таращились на черный свод. Хотя на такой высоте ветер должен был просто завывать, не чувствовалось ни малейшего дуновения. И никакого шума, помимо изумленного шепота и участившегося сердцебиения Мии.

Она села между Триком и неприметным пареньком с холодными, как лед, глазами. Напротив устроилась парочка, которую Мия приняла за брата с сестрой. Светлые волосы девушки были заплетены в тугие косы на военный манер, виски выбриты. У нее было симпатичное лицо с ямочками и россыпью веснушек. Ее брат тоже был круглолицым, но поскольку он не улыбался, ямочки не были видны. Его короткие пряди на голове были уложены в торчавшие острые шипы. Обоим достались голубые и прозрачные, как небеса, глаза. Их щеки до сих пор покрывала корочка крови с церемонии крещения.

Мия уже услышала одну угрозу в свой адрес с момента прибытия. Она задавалась вопросом, станет ли каждый аколит из их набора ее противником или даже врагом.

Светловолосая девушка указала ножом на щеки Мии.

– У тебя что-то на лице.

– И у тебя, – кивнула Мия. – Хотя тебе идет этот цвет. Подчеркивает глаза.

Девушка фыркнула и криво улыбнулась.

– Что ж, – начала Мия. – Может, представимся? Или просто будем весь ужин прожигать друг друга взглядами?

– Я Эшлин Ярнхайм, – ответила девушка. – Или просто Эш. А это мой брат – Осрик.

– Мия Корвере. А это Трик, – она кивнула на своего друга.

Трик, со своей стороны, свирепо смотрел на другого двеймерца за столом. Крупный юноша обладал таким же квадратным подбородком и плоским лбом, как у Трика, но был выше, шире, и если татуировки Трика походили на безыскусные каракули, чернильные рисунки юноши выглядели как настоящее искусство. Он наблюдал за Триком, как белый драк наблюдает за тюленем.

– Здравствуй, Трик, – поздоровалась Эшлин, протягивая ему руку.

Юноша пожал ее, даже не взглянув на новую знакомую.

– Приятно.

Эшлин, Осрик и Мия выжидающе посмотрели на бледного паренька слева. Тот разглядывал ночное небо. Поджал губы, словно обсасывая зуб. Мия вдруг осознала, что он красив – ну, слово «изящен», наверное, лучше его опишет, – с высокими скулами и самыми пронзительными лазурными глазами, которые ей когда-либо доводилось видеть. Но при этом худой. Слишком худой.

– Я Мия, – представилась она, протянув руку.

Юноша моргнул и перевел на нее взгляд. Подняв маленькую доску с колен, что-то вывел на ней мелком и показал Мие.

Там было написано «ТИШЬ».

Мия удивленно моргнула.

– Это твое имя?

Красавец кивнул и молча вернулся к разглядыванию неба. За весь ужин он не издал ни звука.

Эшлин, Осрик и Мия болтали, пока подавали еду – куриный бульон, баранину, маринованную в лимонном масле, запеченные овощи и восхитительное итрейское красное вино. В основном говорила Эшлин, в то время как Осрик увлеченно разглядывал зал. Им было шестнадцать и семнадцать (Осрик старше), и они прибыли пятью переменами раньше. Их наставник (и, как оказалось, по совместительству отец) снабдил их куда более детальным описанием, как найти Церковь, чем старик Меркурио, и по пути к Тихой горе брату с сестрой удалось избежать встреч с чудищами. Похоже, Эшлин впечатлила история Мии о песчаном кракене. Осрика же больше впечатлила Джессамина. Рыжая, со своими по-волчьи коварными глазами, девушка сидела в трех стульях от них, и Осрик просто не мог оторвать от нее взгляд. Та же, со своей стороны, была увлечена бандитского вида итрейцем, сидевшим рядом. Она что-то шептала ему на ухо и то и дело испепеляла Мию взглядом.

Мия чувствовала на себе взгляды и других учеников – как брошенные украдкой, так и пристальные, но некоторые скрывали это лучше прочих. Почти все аколиты изучали своих новых товарищей. Тишь просто смотрел в небо и попивал бульон с таким видом, будто это тяжкий труд, к другим лакомствам он не прикасался.

Между сменой блюд Мия наблюдала за Духовенством, примечая, как они общаются. Солис, слепой шахид песен, говорил больше всех, хотя, судя по внезапным вспышкам смеха, Маузеру, шахиду карманов, принадлежали самые остроумные реплики. Паукогубица и Аалея, шахиды истин и масок, сидели так близко, что почти соприкасались головами. Величайшим уважением пользовалась Достопочтенная Мать Друзилла: когда пожилая женщина вступала в беседу, все разговоры резко обрывались.

Где-то в середине трапезы Мия ощутила, как ее охватывает странное чувство, в животе что-то неприятно шевельнулось. Она внимательно осмотрела зал. Мистер Добряк лежал в ее тени. Внезапно Достопочтенная Мать встала, и все члены Духовенства быстро последовали ее примеру, опустив взоры в пол.

Мать Друзилла обратилась к аколитам:

– Пожалуйста, все встаньте.

Мия поднялась и слегка нахмурилась. Эшлин повернулась к брату и прошептала чуть ли не с благоговением:

– Черная Мать, это он!

Мия увидела на балконе Небесного алтаря темноволосого мужчину, разглядывающего зыбкие пески пустыни внизу, – хоть убейте ее, она не заметила, как он вошел в зал. Ее тень задрожала, съежилась, Мистер Добряк свернулся у ног хозяйки.

– Лорд Кассий, – поклонилась Друзилла. – Вы оказали нам большую честь.

Мужчина в одеянии из мягкой темной кожи повернулся к Достопочтенной Матери с тонкой улыбкой. Он был высоким и мускулистым. Длинные смоляные волосы обрамляли пронзительные глаза и подбородок, о который наверняка можно было сломать кулак. На нем был тяжелый черный плащ, на поясе – два одинаковых клинка. Идеально прост. Идеально смертоносен. Его голос вызвал у Мии трепет во всем теле, даже в тех местах, где она совсем этого не ожидала.

– Не стоит беспокоиться, Достопочтенная Мать. – Его темные глаза осматривали новых аколитов, по-прежнему стоявших, вытянувшись в струнку. – Я просто хотел насладиться видом. Можно к вам присоединиться?

– Разумеется, лорд.

Достопочтенная Мать освободила стул во главе стола Духовенства, шахиды быстро подвинулись, чтобы с удобством разместить новоприбывшего гостя. Улыбаясь, мужчина шагнул к стулу Матери – бесшумный, как закат. Его движения были плавными и текучими, словно вода, он взмахнул плащом, прежде чем сесть на место Друзиллы. Тошнотворное ощущение в животе Мии усилилось, когда незнакомец посмотрел прямо на нее. После того как он устроился и поднял бокал вина, заклятие абсолютной тишины, которое он будто бы наложил на зал, мгновенно разрушилось. Десницы кинулись сервировать еще одно место за столом, Духовенство медленно расселось, аколиты последовали их примеру. Снова начались разговоры – поначалу настороженные, но постепенно все расслабились, и зал наполнился оживленным гомоном.

Когда трапеза продолжилась, Мия стала рассматривать загадочного гостя, взглядом прочерчивая линию его подбородка, шеи. Наверное, это все игра света, но его длинные, черные, как вороново крыло, волосы будто бы шевелились, а глаза мерцали сиянием, словно исходящим изнутри.

Мия оглянулась в поисках Наив, но женщина сидела слишком далеко, вместе с остальными Десницами.

– Эшлин, – наконец прошептала она. – Кто он?

Девушка уставилась на Мию. Осрик вздернул бровь.

– Зубы Пасти, Корвере, это же Кассий! Черный Принц. Лорд Клинков. Лидер конгрегации. На его счету больше трупов, чем в лиизианском некрополе.

– И чем он здесь занимается? Обучает аколитов?

– Нет, – Осрик покачал головой. – Мы понятия не имели, что он придет сегодня на ужин.

– Папа всегда говорил, что Кассий сюда почти не наведывается, – добавила Эшлин. – Его визиты тщательно хранятся в секрете. Ни один последователь Церкви не знает, где будет Кассий, пока он там не появится. Говорят, он посещает гору только во время обрядов посвящения.

Осрик кивнул, окинув взглядом сидевших рядом учеников.

– Некоторые аколиты видят его всего раз в жизни. В ночь, когда он объявляет их полноправными Клинками. Если тебя изберут, Кассий помажет тебя, точно как Достопочтенная Мать сегодня во время сегодняшнего обряда. – Юноша кивнул на запекшуюся кровь на щеках Мии. – Только своей кровью. Кровью Лорда Клинков. Правой руки самой Матери.

Мия обнаружила, что не может оторвать взгляд от мужчины.

Эшлин сверкнула улыбкой с ямочками.

– Для лидера приверженцев культа убийц выглядит он довольно-таки неплохо, да?

Мия смахнула челку с глаз, ее сердце ушло в пятки. Эшлин не…

– Если будешь и дальше так на меня пялиться, коффи, – сказал кто-то басовитым голосом, – я вырежу эти симпатичные глазки.

Наступила внезапная тишина. Мия часто заморгала и повернулась обратно к столу. Увидела, что крупный двеймерец обращается к Трику, в его взгляде сквозит презрение.

Трик встал, сжав в руке нож.

– Как ты меня назвал, ублюдок?!

– Это я-то ублюдок? – двеймерец рассмеялся. – Меня зовут Водоклик, я третий сын Дождебега из клана Морепиков. А ты из какого клана, коффи? Отец хоть дал свое имя твоей матери, когда закончил вытирать ее вонь со своего члена?

Лицо Трика побледнело, челюсти сжались.

– Ты гребаный труп, – прошипел он.

Мия успокаивающе опустила руку на плечо друга, но Трик резко рванул вперед, протянув руки к шее Водоклика. Бугай тут же вскочил на ноги и полез через стол, спеша добраться до Трика, сбивая тарелки, бокалы, а заодно и Мию с Тишью. Мия, чертыхаясь, упала под звон посуды, удар ее плеча выбил весь воздух из бледного юноши, и тот забрызгал ее слюной.

Водоклик заключил недруга в медвежьи объятия, и они свалились на пол, круша керамическую и стеклянную утварь. Двеймерец был тяжелее Трика где-то на пятьдесят килограммов – его вполне можно было назвать самым сильным человеком в помещении. Он был даже крупнее, чем шахид песен, который обратил свой слепой взор на место схватки и проревел:

– МАЛЬЧИКИ, ПРЕКРАТИТЕ!

Те никого не слушали, а лишь размахивали руками, били друг друга и брызгали слюной. Трик хорошенько прошелся по лицу Водоклика, размазывая его губы по зубам. Но Мию поразило то, с какой легкостью большой двеймерец двигался, перевернув Трика на спину и нанося тому удар за ударом по ребрам и еще больше по челюсти. Аколиты окружили дерущихся, но помощь никто не предлагал. Мия слезла с Тиши и намерилась вмешаться, но тут шахид Солис поднялся, отодвинул свой стул и зашагал к месту схватки.

Хоть мужчина и казался абсолютно слепым, его движения были быстрыми и точными. Взяв Водоклика за плечо, он нанес ему удар в челюсть такой силы, будто орудовал молотом, а не кулаком, и двеймерец распластался на полу. Трик попытался подняться на ноги, но Солис пнул его ботинком в живот, и из юноши вышли весь воздух и боевой дух разом. Повернувшись к Водоклику, шахид наступил ему между ног, и двеймерец свернулся визжащим калачиком.

На то, чтобы усмирить обоих юношей, словно те были непослушными щенками, ушло всего несколько секунд, и все это время светлые незрячие глаза шахида смотрели в небо.

– Позор! – прорычал он, хватая стонущих аколитов за шкирки. – Если хотите драться, как питбули, то и ужинать будете снаружи, с остальными собаками.

Шахид песен потащил парочку к балкону. Схватив их за шеи, мужчина подтолкнул юношей к перилам; за ними зиял трехсотметровый обрыв. Оба задыхались и царапали руки шахида. В его слепых глазах не было жалости, юноши висели на волоске от смерти. Мия уже потянулась за кинжалом, когда голос подала Достопочтенная Мать:

– Хватит, Солис.

Мужчина склонил голову, обратил молочно-белые глаза в направлении ее голоса.

– Достопочтенная Мать, – произнес он.

Трик и второй двеймерец сползли на пол, шумно втягивая воздух. Мия и сама едва могла дышать. Она поискала взглядом лорда Кассия, но тот просто исчез; стул, на котором еще пару мгновений назад сидел Лорд Клинков, теперь пустовал. И вновь Мия могла бы поклясться, что не видела, как он ушел. Мать Друзилла поднялась из-за стола и медленно подошла к откашливающимся юношам.

– О, я еще помню, каково быть молодой. Вечно хочется кому-то что-то доказать. Да и, как говорят, мальчишки есть мальчишки. – Она присела, коснулась окровавленной щеки Трика. Пригладила дреды Водоклика. – Но вы уже не мальчишки. Вы слуги Матери, принесенные в жертву ее Церкви. Вы убийцы – все как один. И я надеюсь, что вы будете вести себя соответствующе. – Она посмотрела на собравшихся вокруг аколитов. – Сегодня вам подали поистине плохой пример.

Мать Друзилла помогла истекающим кровью двеймерцам встать на ноги, а затем ее маска матроны мгновенно испарилась, и в голосе послышались отзвуки каждого из восьмидесяти трех убийств.

– Итак, в следующий раз, если вы опуститесь до драки, как юнцы в подворотне, я позабочусь, чтобы вы остались юнцами до конца жизни. Это понятно?

Мия наблюдала, как эти двое поеживаются, опустив взгляд в пол. И когда они заговорили в унисон, словно нашкодившие дети перед недовольным родителем, то смогли выдавить из себя лишь писк.

– Да, Достопочтенная Мать, – сказали они.

– Прекрасно. – Материнская улыбка вернулась, будто никогда и не исчезала, и Друзилла по-доброму посмотрела на аколитов. – Думаю, пора завершать наш ужин. Все возвращайтесь в свои спальни. Завтра начнутся занятия.

Толпа медленно разошлась, ученики потянулись к лестнице. Мия подошла к Трику и осмотрела кровавый порез над его бровью. Она заметила, как уставилась на нее Джессамина, чьи губы изогнулись в ухмылке. Водоклик поковылял к себе, бросив напоследок испепеляющий взгляд. Эшлин кивнула Мие на прощание и спустилась по ступенькам. Мия в последний раз посмотрела на стул, на котором сидел лорд Кассий.

«Правая рука самой Матери…»

Всю дорогу к своей комнате она хранила молчание, постепенно закипая. Почему Трик так легко завелся? Куда подевался тот тихоня, молча выслушивавший издевки в зале «Старого Империала»? Он потерял самообладание на глазах у лорда всей конгрегации! В первый же вечер! Его выходка могла закончиться смертью. Это не то место, где прощают ошибки.

Наконец, когда они подошли к двери, Мия не выдержала.

– Ты совсем свихнулся?! – прошипела она так громко, как только осмеливалась. – Что это было?

– Как твои ребра, Трик? – сказал он. – Я невольно стала свидетельницей того, как из тебя выбили все кишки. О, я в порядке, Бледная Дочь, спасибо за…

– А чего ты ждал? Это наша первая перемена в этих стенах, а ты уже разозлил шахида Солиса и, вероятно, самого опасного ассасина в Итрейской республике. И не будем забывать о приятеле-аколите, который настроен тебя убить.

– Он назвал меня коффи, Мия! Ему повезло, что я не пробил ему дыру в черепе.

– Что это значит?

– Неважно, – он вырвал руку из ее ладони. – Забудь.

– Трик…

– Я устал. Увидимся утром.

Юноша ушел, оставив Мию наедине с Наив. Женщина наблюдала за ней настороженными темными глазами, трепеща, словно мотылек у черного огонька. Мия нахмурилась, глядя на наполовину законченную головоломку перед собой.

– …Ты, случайно, не знаешь двеймерского? – спросила она.

– Нет. Но Наив уверена, что в читальне есть книги с переводом.

Мия закусила губу. Представила свою кровать с горами подушек и мягким меховым покрывалом.

– Она открыта в такое время?

– Библиотека всегда открыта. Но посещать ее без приглашения…

– Можешь провести меня туда? Пожалуйста?

Темные глаза женщины сверкнули.

– Как она пожелает.

Ступеньки и арки. Арки и ступеньки. Казалось, что Мия с Наив прошли километры в компании каменных стен. Девушка уже пожалела, что не выбрала кровать, – усталость, накопленная за время путешествия из Последней Надежды, начинала брать свое, и она быстро утомилась. Пару раз Мия теряла ориентацию – все коридоры и лестницы выглядели одинаково, и она безнадежно в них путалась.

– Как ты тут не теряешься? – спросила она у Наив.

Женщина провела рукой по спиралевидным узорам, вырезанным в стене.

– Наив читает.

Мия прикоснулась к холодному камню.

– Это слова?

– Больше, чем слова. Стихотворение. Песня.

– О чем?

– О том, как найти путь во мраке.

– Мне хватит и библиотеки. А то скоро мои глаза отправятся спать без меня.

– Тогда хорошо, что она уже на месте.

В конце коридора показались двустворчатые двери. Темное дерево испещрял тот же узорчатый мотив, что украшал и стены. Мия отметила отсутствие ручек, и предположила, что каждая дверь, должно быть, весит около тонны. Однако Наив легонько их толкнула, и створки широко распахнулись, не издав ни звука.

Мия вошла в библиотеку, и уже в третий раз за перемену у нее перехватило дух. Она оказалась на мезонине, с которого открывался вид на лес из богато украшенных полок из темного дерева, выстроенных как садовый лабиринт. На каждой полке стояли книги. Стопки книг. Горы книг. Океаны и океаны книг. Книги из пожелтевшего пергамента и совсем новые книги. Книги в кожаных, деревянных и лиственных переплетах; книги запечатанные и пыльные; книги толщиной с ее талию и тоненькие, как запястье. Глаза Мии загорелись, ногти впились в деревянные перила.

– Наив, не пускай меня туда, – выдохнула она.

– Почему?

– Иначе ты больше никогда меня не увидишь…

– Истину глаголешь, – отозвался сиплый голос. – Зависит от того, какой ряд ты выберешь.

Мия повернулась к обладателю голоса, увидела морщинистого лиизианца, облокотившегося на дальние перила. Он был одет в широкие штаны и потрепанный жилет. На крючковатом носу балансировали очки с невероятно толстыми стеклами, по бокам лысеющей головы топорщились в разные стороны два пучка белых волос, словно не могли определиться, какой путь – лучший для отступления. Спина была сгорблена в форме вопросительного знака. Во рту и за ухом торчали сигариллы. Он выглядел лет так на семь тысяч четыреста пятьдесят два.

Рядом с мужчиной стояла маленькая деревянная тележка с надписью «ВОЗВРАТ», наполненная книгами.

– Разве это мудро? – спросила Мия.

– Что? – удивился старик.

– Это же библиотека. Нельзя курить в чертовой библиотеке.

– Вот дерьмо…

Старик взял сигариллу, быстро ее осмотрел задумчивым взглядом и засунул обратно в рот.

– Что, если книги загорятся? – спросила Мия.

– Вот дерьмо-о-о-о-о-о-о, – протянул незнакомец, выдыхая облачко дыма, от которого у Мии защипало на языке.

– Тогда… можно и мне одну?

– Чего одну?

– Сигариллу.

– Ты ненормальная, что ли? – старик взглянул на нее через свои невероятные очки. – Нельзя курить в чертовой библиотеке. Что, если книги загорятся?

Мия засунула большие пальцы за пояс, наклонила голову.

– Вот дерьмо-о-о-о-о?

Старик вытащил другую сигариллу из-за уха, прикурил от своей и протянул ее девушке. Мия улыбнулась, вдохнула облачко дыма с клубничным ароматом и облизнулась, распробовав сладковатую бумагу. Наив махнула рукой в сторону старика.

– Наив рада представить летописца Элиуса, хранителя читальни.

– Хорошо? – поинтересовался старик.

– Хорошо, – кивнула Мия.

– Чудно.

Наив закашлялась в пелене дыма.

– Летописец, она ищет перевод одного двеймерского слова. Ей нужна книга на эту тему. Есть ли у вас такая в наличии?

– Несомненно – и много. Но если аколит хочет узнать лишь одно слово, вероятно, я могу сэкономить себе время и просто его перевести.

– Вы говорите на двеймерском? – полюбопытствовала Мия.

– Если под солнцами существует язык, которого я не знаю, можешь вырвать мне глаза и использовать как шарики, барышня[57].

– Что ж, уважаемый летописец, меня бы чрезвычайно прельстила мысль о прогулке по книжным рядам в любую другую перемену, но сейчас меня ждет очаровательная кроватка с мягким одеялом. – Мия щедро затянулась. – Так что, если помимо этого чудесного курева вы можете дать мне значение слова, я буду дважды перед вами в долгу.

– Скажи слово.

– Коффи.

– О-ох, – старик скривился. – Кто тебя так обозвал?

– Никто.

– Это хорошо… Погоди, ты сама так кого-то обозвала?

– Пока нет.

– Тогда не стоит этого делать. Это, по сути, худшее слово, каким только можно оскорбить двеймерца.

– Что оно значит?

– Приблизительно? «Дитя насилия», – Элиус выдохнул дым. – Самые отпетые двеймерские пираты имеют привычку… забавляться со своими пленными. Коффи – результат такой чертовщины. Полукровка. Бастард от женщины, которая не желала этого ребенка.

– Зубы Пасти! – ахнула Мия. – Неудивительно, что Трик хотел его убить…

Элиус потушил сигариллу о стену и спрятал окурок в карман.

– Это все, что тебе было нужно? Одно слово?

– Пока что да.

– Тогда я пошел по делам. Слишком много книг. Слишком мало столетий.

– Благодарю, летописец Элиус.

– Удачи с завтрашним уроком по пению.

Мия хмуро наблюдала за его удаляющейся горбатой спиной. Потушив свою сигариллу, посмотрела на Наив.

– Пора спать. Ты не могла бы быть так любезна и показать мне дорогу?

– Конечно.

Женщина вновь повела Мию по извилистому лабиринту. Через витражные окна проникал аркимический свет и пятнами ложился на камень. Мия могла поклясться, что обратно они шли другим путем – либо это, либо здешние стены перемещались. Ее мозг лихорадочно работал, как детали крутящегося механизма.

Правда ли то, что сказал Водоклик? Разве не может такого быть, что родители Трика любили друг друга, несмотря на различия в цвете кожи? Мия невольно вспомнила жажду крови, которую увидела в его глазах. Был бы он так оскорблен, если бы в этом слове не было доли правды?

Мия гадала, стоит ли ей обсуждать это с Триком. Она не хотела проводить свои неночи, беспокоясь о том, что его поджидает в темноте, но юноша, кажется, был упрям, как целая сотня ослов. Достаточно и того, что ей придется быть начеку из-за Джессамины. Трик не обладал не-глазами на затылке, как Мия, а Водоклик уже доказал, что может вытереть его лицом пол.

Если Трик нет будет осторожен, его здесь и закопают.

Представьте себе потрясение Мии, когда следующим утром в тени статуи Наи обнаружили лежащего ничком Водоклика. По выгравированным в граните именам расползлась лужа крови.

Его глотку перерезали от уха до уха.

Книга 2


Железо или стекло


Глава 10


Песня


В Зале Надгробных Речей стояло двадцать семь аколитов.

На одного меньше, чем вчера.

Мия задумчиво окинула их взглядом. Джессамину с ее рыжими волосами и охотничьими глазами. Широкоплечего юношу с оливковой кожей, одним ухом и изгрызенными ногтями. Тощую чернявую девушку с короткой стрижкой и клеймом рабыни на щеке, раскачивающуюся на тонких ногах, подобно змее перед атакой. Уродливого ваанианца с татуированными руками, который постоянно разговаривал сам с собой. Мия еще не выучила их имена. И хотя они по-прежнему были друг для друга чужаками, один факт она знала о каждом из собравшихся аколитах.

Все они убийцы.

Статуя Матери Ночи нависала над их головами, глядя вниз безжалостными глазами. Пока аколиты направлялись в зал перед завтраком, ропот между ними доносил слухи. Двое Десниц стояли на коленях и драили каменный пол под ногами богини щеткой из конских волос. Вода в их ведрах приобрела красноватый оттенок.

Тела Водоклика нигде не было видно.

Эшлин скользнула к Мие и, глядя прямо перед собой, тихо прошептала:

– Слышала о том двеймерце?

– Кое-что…

– Говорят, ему перерезали глотку.

– Это я знаю.

Трик, стоявший справа от Мии, не промолвил ни слова. Мия покосилась на друга, пытаясь отыскать признаки вины на его лице. Трик – убийца, это точно, но в этом зале все убийцы. Только потому, что они с Водокликом подрались накануне, не значит, что он первый в списке подозреваемых. Достопочтенная Мать Друзилла приняла бы Трика за глупца, если бы он убил Водоклика, когда его мотив столь очевиден…

– Думаешь, Духовенство начнет расследование? – спросила Мия.

– Ты слышала, что сказала Мать Друзилла. «Вы убийцы – все как один. И я надеюсь, что вы будете вести себя соответствующе». – Эшлин глянула на Трика. – Может, кто-то воспринял ее слова слишком буквально.

– Аколиты!

Девушки подняли головы и увидели Достопочтенную Мать Друзиллу с распущенными седыми волосами и переплетенными пальцами. Она явилась бесшумно, будто сама была тенью. Пожилая женщина заговорила, и ее голос эхом раскатился во мраке.

– Прежде чем начнутся занятия, я хотела бы сделать объявление. Уверена, все вы уже слышали о вчерашнем убийстве вашего соученика, случившемся прямо в этом зале. – Друзилла посмотрела на мокрое пятно на полу, которое до сих пор чинно драили. – Кончина Водоклика вызывает глубокое сожаление, и Духовенство проведет тщательное расследование. Если у вас имеются какие-либо сведения, приходите с ними в мою комнату в конце перемены. Мы находимся в Церкви Матери Священного Убийства, и жизни ваших соучеников принадлежат ей, а не вам. Если это убийство совершили как акт возмездия, оно явилось результатом затаенной обиды или просто хладнокровного расчета, виновный будет наказан соответствующим образом.

Мия была уверена, что взгляд женщины задержался на Трике, когда она произносила слово «возмездие». Девушка посмотрела на друга, но его лицо по-прежнему ничего не выражало.

– Однако, – продолжила Друзилла, – пока ведется расследование, всем аколитам запрещено покидать свои комнаты после девятого удара часов. Шахиды могут предоставить вам специальное разрешение для тренировок или занятий, но бесцельно разгуливать по коридорам недопустимо. Те, кто нарушит этот запрет, будут строго наказаны.

Мать Друзилла поочередно окинула долгим взглядом каждого аколита. Мия задумалась, что собой представляет «строгое наказание» в общества фанатиков-убийц.

– А теперь, – добавила Друзилла, – проходите в Зал Песен и молча ожидайте шахида Солиса.

Женщина исчезла в тенях, взмахнув черной мантией.

По толпе аколитов прошла волна шепота. Девушка с клеймом рабыни настороженно смотрела на Трика. Юноша с оливковой кожей дергал кусочек плоти на месте, где раньше находилось его ухо, и прищуренно поглядывал на двеймерца. Трик, всех игнорируя, последовал за Десницами, которые должны были вести их на урок. После утомительного подъема на, казалось бы, самую вершину горы Мия и остальные аколиты оказались в Зале Песен.

Она понятия не имела, почему помещение так назвали, но подозревала, что дело отнюдь не в акустике[58]. В потолке было круглое витражное окно, откидывающее ярко-золотой круг прямо в центр комнаты. Зал был просто огромным, по краям его поглощали тени, хотя Мие показалось, что она увидела там те же спиралевидные узоры на стенах. В воздухе пахло засохшей кровью, потом, маслом и сталью. Манекены, мишени для стрельбы и оборудование для тренировок стояли аккуратными рядами. Посредине пола из черного гранита был высечен достаточно широкий круг, чтобы по его краю могли встать сорок человек. Каждый аколит занял свое место, как было указано, и большинство настроились ждать первого урока в молчании.

Эшлин встала слева от Мии и, продержавшись целых десять секунд, зашептала:

– Отбой после девяти! Можешь в это поверить?

Мия осмотрела зал, прежде чем ответить:

– Тут все равно особо нечего делать после наступления темноты.

Девушка ухмыльнулась.

– О, Корвере… Ты себе даже не представляешь.

– Так почему…

– Вам было сказано ждать в тишине.

По Залу Песен раскатился низкий голос, отражаясь от невидимых стен. Мия не слышала шагов, но прямо за ней из тени возник шахид Солис с сомкнутыми за спиной руками. Когда он прошел мимо, Мия поняла, что вблизи мужчина выглядит даже внушительнее, с такими-то широкими плечами и призрачно-белыми глазами. На нем была мягкая черная мантия, на поясе – все те же пустые ножны. Тем не менее он двигался с бесшумной грацией, словно прислушивался к мелодии, которую не слышал никто другой.

– Клинок Матери должен быть тихим, как звездное сияние на щеке спящего младенца, – сказал он, становясь посредине круга. – Однажды я прятался в Великой Читальне Элая на протяжении семи перемен, ожидая, когда явится мое подношение, и даже книги не ведали о моем присутствии[59]. – Он повернулся к Мие и Эшлин. – А вы, девушки, не можете помолчать и пары секунд.

– Простите, шахид, – поклонилась Эшлин.

– Три подъема по лестнице. Вниз и вверх. Пошла.

Эшлин неуверенно замешкалась. Шахид рассердился, его незрячие глаза будто продырявливали ей череп.

– Значит, шесть подъемов. Число увеличивается вдвое каждый раз, когда мне приходится повторяться.

Эшлин снова поклонилась и извинилась, после чего вышла из зала. Солис повернулся к Мие, бесцветные глаза впились в место над ее плечом. Она заметила, что он не моргает.

– А ты, девочка? Тебе есть что сказать?

Мия хранила молчание.

– Ну? – шахид подошел ближе и навис над ней. – Отвечай мне!

Мия посмотрела в пол и твердо ответила:

– Простите, шахид, но, при всем уважении, я полагаю, что любой мой ответ воспримется как очередное нарушение требуемой тишины, и это лишь усугубит мое наказание.

Губы великана изогнулись в едва заметной улыбке.

– Умный ягненок, да?

– Будь я умной, меня бы не поймали за разговорами, шахид.

– Очень жаль. Больше в тебе нет почти ничего, что заслуживало бы внимания, – Солис указал на лестницу. – Три подъема. Вниз и вверх. Пошла.

Мия поклонилась и молча покинула зал.

Размяв ноги на площадке, она начала бежать, считая количество шагов у себя в голове[60]. Ей стало любопытно, каким образом Солис сделал вывод о ее внешности – Мия могла дать голову на отсечение, что глаза у него слепые, словно у влюбленного юнца, – но он вел себя так, будто был таким же зрячим, как она. На полпути второго подъема все мысли о шахиде испарились, и она сосредоточилась на беге по ступенькам. Достигнув вершины лестницы с ослабшими ногами, Мия снова мысленно поблагодарила своего бывшего учителя за все городские лестницы, по которым он заставлял ее бегать в качестве наказания. Она почти пожалела, что не проявляла непослушание чаще.

Эшлин (которую Мия обогнала на последних пятнадцати метрах) добралась наверх вся мокрая от пота и заговорщицки подмигнула, прежде чем согнуться пополам, чтобы отдышаться.

– Прости, Корвере, – пропыхтела она. – Отец предупреждал меня о Солисе. Нужно было думать головой.

– Ничего страшного, – улыбнулась Мия.

– Поживем – увидим. Мне осталось еще три подъема, – Эшлин ухмыльнулась. – Увидимся позже.

Мия уперлась руками в бока и направилась к залу. Она вернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как подпевала Джессамины – высокий итреец с кулаками-кувалдами – ступает в круг с шахидом Солисом. Шестеро других аколитов, включая Джессамину, бледного юношу, который представился как Тишь, и девушку с клеймом рабыни, сидели на полу, не покидая своих мест в круге – взмокшие от пота, они тяжело дышали. У всех шла кровь из маленьких порезов на щеках.

Солис стоял в середине кольца. Мия увидела, что он снял темную робу, и под ней оказался наряд из податливой золотисто-коричневой кожи. Одно его предплечье покрывала ниточка мелких шрамов, всего тридцать шесть. Он по-прежнему носил пустые ножны, но теперь вооружился обоюдоострым гладиусом – идеальным мечом для ближнего боя.

Из темноты выкатили десятки стеллажей с любым видом оружия, какое Мия только могла представить. Мечи и ножи, молоты и булавы… Зубы Пасти – даже стеллаж с чертовыми секирами! Все простое, неукрашенное, а еще восхитительно, абсолютно смертельное.

Слепой взгляд шахида сосредоточился на полу.

– Как тебя зовут, мальчик?

Бандитского вида итрееец ответил поклоном.

– Диамо, шахид.

– И ты разбираешь в песне клинков, малыш Диамо?

– Знаю пару мелодий.

– Так спой мне.

Пока Мия занимала свое место в круге, Диамо рассматривал стеллажи с оружием. Он выбрал длинный меч, с добрых полтора метра в длину, и сталь шумно рассекла воздух, когда он попробовал замахнуться им. Мия одобрительно кивнула про себя. Юноша выбрал хорошее оружие против короткого меча Солиса, так что основы он точно знал. Дополнительная длина даст ему место для игры.

Диамо встал в защитную позицию перед Солисом и опять поклонился. Шахид стоял с опущенным мечом и склоненной головой, будто бы и не был готов к бою.

– Что-то я не слышу твоего пения, мальчик.

Диамо поднял меч и перешел в атаку. Удар был хорошим – широкая дуга, которая перерезала бы шахиду глотку, если бы он оставил ее незащищенной. Но, прямо на изумленных глазах у Мии, Солис шагнул вперед и сбил траекторию меча. Затем сделал выпад в сторону Диамо, из-за чего юноша снова занял защитную позицию, едва успевая сдерживать шквал ударов в голову, горло, грудь, промежность. Сталь оружия затянула песню, в зале звенела мелодия, при поцелуе клинков летели искры. Лицо Солиса было безмятежным, как у спящего ребенка, незрячие глаза смотрели в пол. Но его свирепость внушала ужас, скорость вызывала восторг. Бой продлился еще пару минут, Солис позволил юноше сделать несколько достойных выпадов, но парировал каждый удар. И наконец, под зачарованным взглядом Мии, меч Диамо выпал из его хватки, и клинок Солиса ласково прикоснулся к скользкой от пота щеке итрейца.

Все произошло так быстро, что Мия даже не заметила, как мужчина сделал движение.

Диамо вздрогнул, когда клинок пустил кровь – всего лишь крошечная царапина, которая будет напоминать ему об этом проигрыше. После этого Солис повернулся к нему спиной и снова положил меч на пол.

– Очень слабая демонстрация.

– Простите, шахид.

Солис вздохнул, а Диамо занял свое место на краю круга.

– Хоть кто-нибудь в этом зале знает песню?

– Я могу напеть.

Мия улыбнулась, услышав голос Трика. Его глаз заплыл после драки с Водокликом, но он явно был в боевом настроении, несмотря на то что вчера за ужином Солис почти скинул его с Небесного алтаря. Юноша снял мантию, под которой оказались черные кожаные брюки и безрукавка. Мия невольно обратила внимание на рельеф его плечевых мышц, на упругость загорелой кожи. Вспомнила их схватку у горы, смесь похоти и насилия, которая затмила ей разум. Она облизала пересохшие губы.

– А, наш юный полукровка, – кивнул Солис. – Вчера я и так узнал о твоей форме все, что мне нужно. Но подходи, щенок, – он поманил его одной рукой, – давай услышим твой рык.

Мия обрадовалась, увидев, что Трик, судя по всему, чему-то научился после вчерашней взбучки, поскольку он никак не отреагировал на подкол. Юноша взял со стеллажа ятаган и вошел в золотистый круг света. Солис вновь застыл неподвижно и не поднимал меча, пока Трик к нему приближался. Однако хоть двеймерец находился в отличной форме и его удары были быстрыми, точными и смертельными, поединок завершился так же, как бой с Диамо. Трик остался обезоруженным, со сбитым дыханием и кровоточащей свежей раной на щеке.

Солис отвернулся, качая головой.

– Жалкое зрелище. Худшая паства, которая мне когда-либо попадалась. Чему вас только учили шахиды до прибытия сюда? Вышивать и готовить? – он окинул круг своим невидящим взглядом. – Лучшие Клинки не нуждаются в стали. Но от каждого из вас ожидают, что, прежде чем покинуть эти стены, вы научитесь рассекать свет на шесть кусочков. – Мужчина вздохнул. – А я могу поспорить, что ни один из вас не сможет отрезать даже ломтик гребаного ржаного хлеба.

Он указал на стеллажи с оружием.

– Все берите клинки и постройтесь передо мной. Начнем сначала.

– Шахид, – обратилась Мия.

– А, болтливая вернулась. А я все гадал, что это за аромат.

– …Мия, не надо

– Шахид, вы еще не слышали, как я пою.

– Побереги себя для уроков шахида Аалеи. Я знаю о тебе все, что мне нужно.

Мия шагнула в круг.

– Но я все равно хотела бы попробовать.

Солис склонил голову набок, шея громко хрустнула. Принюхался.

– Тогда давай побыстрее.

Мия подошла к стеллажам и выбрала пару длинных клинков, загибающихся в лиизианском стиле. Как бы простенько они ни смотрелись, их вес был идеальным, загиб – совершенным. Самое быстрое оружие из арсенала – легкое и гибкое. Но клинки были короче меча Солиса и полезны только в максимально ближнем бою. Когда Мия вошла обратно в круг, шахид хмыкнул.

– Твой соперник орудует гладиусом, а ты выбираешь для песни кинжалы. Уверена, что знаешь слова, девочка?

Мия ничего не ответила, просто заняла правильную позицию, выставив вперед левую ногу и подняв одну руку, и забарабанила пальцами по рукояткам клинков. Витражное окно наверху откидывало темную тень у ее ног. Она почувствовала, как Мистер Добряк свернулся, щедро испивая ее страх. И, не дожидаясь очередного оскорбления, потянулась к тени Солиса и дернула.

Хотя она работала с Тьмой тысячи раз, Мия еще ни разу такого не испытывала. Возможно, дело было в том, что солнца тут не светили, но ее сила будто увеличилась, управлять мраком стало проще. Вместо того чтобы окутывать ноги шахида своей тенью, она просто воспользовалась его собственной, закапывая в ней подошвы его ботинок. Ни один человек в зале не понял, что она сделала. Ни одна волна не всколыхнулась на черноте вокруг ног Солиса. Тем не менее, когда он попытался поменять позу, слепец обнаружил, что не может оторвать ноги от пола.

Глаза Солиса округлились, а Мия перешла в атаку; клинок со свистом рассек воздух, целясь ему в горло. Шахид парировал, сбив траекторию ее правой руки, и кинжал полетел по полу комнаты. Но со скоростью, которой позавидовал бы даже драконий мотылек, девушка совершила пируэт, взмахнув волосами, и нанесла удар левой рукой, слегка поцарапав щеку шахида.

Все аколиты ахнули. По лицу Солиса поползли маленькие капельки крови. Трик издал ликующее восклицание. На секунду Мия широко улыбнулась, обнажив белоснежные зубы, наполненная самодовольной гордостью, что она пустила кровь этому высокомерному ублюдку.

Но лишь на секунду.

Солис схватил ее за левое запястье и железной хваткой заломил ее руку назад. Затем взмахнул коротким мечом, и пряжки с его ботинок улетели во тьму. И хоть подошвы по-прежнему были приклеены к полу, он сам, выскользнув из обуви, перекувыркнулся в воздухе над головой Мии. Приземлившись позади нее, шахид крепко свернул ей запястье.

Мия взвизгнула и согнулась пополам, мышцы рабочей руки растянулись. Локоть ныл, плечо грозило выйти из сустава.

– Умная девочка, – сказал Солис, еще сильнее выкручивая ей руку. – Но это Зал Песен, малышка, а не Зал Теней.

Он взглянул на нее своими слепыми, безжалостными глазами.

– И я не просил дать услышать, как поет моя тень.

Солис поднял клинок, зажатый в кулаке с побелевшими костяшками. И ударил им, как гром с небес. Мия кричала все время, пока он бил мечом

один раз

два

три

и наконец отрубил девушке руку по локоть.

Глава 11


Преображение


Кровь. Боль. Чернота.

Это все, что помнила Мия с того момента, как Солис отрубил ей руку. Белая боль ослепляла, пузырилась, вырываясь из ее нутра вместе с рвотой и воплями. Ее накрыла тьма – сладкая, черная и полная шепота, – где-то вдалеке слышался голос Мистера Добряка, переплетающийся с другими, которые она не узнавала.

– …Держись, Мия

– О Солис, бедный Солис! Коли матушка любила бы его больше…

– Вот так ущерб. Иль ты убеждена, что она стоит сих мучений?

– Друзилла мнит, что да. Паче того, ее лицо – услада для меня.

– …Мия, держись за меня

– Врачевание сего недуга в моем распоряжении. Истинное и верное.

– Окстись, сестра моя, сестра любимая.

– Какой портрет могла бы я живописать, коль дали б мне сей холст. Какой бы ужас могла я даровать и посеять в этом мире.

– …Не отпускай

Мия очнулась с криком на устах.

Глаза резал аркимический свет. Тело крепко сдерживали кожаные ремешки. Ощутив их, Мия забрыкалась и тут же почувствовала чье-то ласковое прикосновение, сладкий голос наставлял ее: «Тише, тише, милое дитя». И тогда она взглянула в лицо, которое с этого момента будет преследовать ее во сне и наяву.

Мужчина. Высокий, стройный и бледный, как свежий труп. Его глаза были розовыми, кожа – будто сделанной из мрамора с голубыми узорами жилок. Белоснежные, как зимний снег, волосы зачесаны назад, сквозь шелковую мантию видна гладкая твердая грудь. Он был настолько красив, что все слова в мире меркли перед его ликом. Но он был так же холоден, как красив. Бескровен. Это красота недавнего самоубийцы, лежащего в новом сосновом гробу. Это красота, которая, несомненно, испортится после пары часов под землей.

– Не шевелись, душа моя, – сказал он. – Ныне ты в здравии, целости и сохранности.

Мия вспомнила агонию, которую испытала, когда Солис отрубил ей клинком руку. Но чуть ниже кожаного ремешка, намотанного вокруг бицепса, она увидела свою левую руку – черно-синюю, пульсирующую болью, – каким-то чудом вновь соединенную с локтем. Девушка сглотнула, борясь с внезапно накатившей тошнотой, ощутила нехватку воздуха.

– Моя рука… – ахнула Мия. – Он…

– Все будет хорошо, милое дитя, все будет правильно. – Мужчина улыбнулся синеватыми губами и расстегнул ремешок на ее руке. – Урон удалось уменьшить, если не возместить полностью. Время залечит остальное.

Мия поборола тошноту, сжала пальцы в кулаки. Ощутила покалывание в каждом из них, а также слабую боль в локте, где рубанул Солис.

– Как? – выдохнула она.

– Кровотеченью я положил конец, но плоть уберегла моя сестрица Мариэль. И ей обязана ты выказать львиную долю своей признательности. – Мужчина окликнул: – Выходи, сестра моя, сестра любимая. Яви свой лик! Воистину, боюсь, и тень не спрячет от сего зрелища.

Мия услышала шаги, повернула голову и едва сдержала крик. Там, во мраке, стояла горбатая уродливая женщина. Тоже альбиноска, как мужчина, и укутанная в черную мантию, но видимая часть ее плоти была невыносимо безобразной. Потрескавшаяся, опухшая, кровоточащая, сочащаяся, прогнившая до самых костей. От нее пахло парфюмом, но за ним Мия чувствовала более насыщенный запах. Сладость гибели. Падших империй и разложения во влажной земле.

– Пасть меня побери, – ахнула Мия.

Изувеченные губы женщины растянулись в слабой улыбке.

– Уже, дитя.

– Кто вы?

– Я – вещатель Адонай, – ответил мужчина. – А это – моя любимая сестрица, ткачиха Мариэль.

– Вещатель? – переспросила Мия. – Ткачиха?

– …Они колдуны

Мариэль повернулась к Мистеру Добряку, появившемуся у подножия каменной плиты, на которой лежала Мия. Не-кот посмотрел на женщину: голова наклонена, хвост мечется из стороны в сторону.

– Ах, показался наконец. Доброй перемены тебе, маленький спутник.

– …Они мастера ашкахской магики, Мия

Девушка нахмурилась. Вспомнила изваяния с кошачьими головами, побитые ветром и временем, которые видела в Пустыне Шепота. Эти статуи – единственное, что осталось от народа, который когда-то построил империю на этой земле. Больше ничего, кроме волшебных загрязнителей и чудовищ.

– Но ашкахское искусство мертво.

Мариэль встала около плиты, и по коже Мии побежали мурашки. Из-под капюшона выглядывали клочки белых волос, глаза оказались розовыми, как у брата. Осмотрев комнату, Мия увидела спиралевидный узор, четыре двери в арках. Тусклые очертания лиц на стенах.

– Не все мертво, что умерло, – прошепелявила Мариэль.

– Мать оставляет только то, что ей нужно, – добавил Адонай.

– Наив сказала то же самое…

Глаза Мариэль вспыхнули.

– Ее подружка, стало быть?

– Окстись, сестра моя, сестра любимая, – пробормотал Адонай. – Это та девушка, которую привела Наив из пустыни. Это милое дитя избавило ее от гибели.

Мариэль сжала ушибленный локоть Мии.

– Коли так, любопытно, зачем я избавила ее…

– Потому что я тебя попросила, любезная Мариэль.

Мия посмотрела на одну из дверей и увидела на пороге Достопочтенную Мать со спрятанными в рукава руками. Пожилая женщина вошла в комнату, распущенные седые волосы веером падали ей на плечи. Она одарила Мию ласковой улыбкой.

– И вы прекрасно справились с задачей. Она выглядит как новенькая.

– Осталось несколько ушибов, – доложил Адонай. – Кость трижды сломана, а моя сестрица не владеет сим царством. Но ежели дело касается плоти, Мариэль нет равных. Лицезреть, как она сплетает сухожилия, соединяет мышечную ткань, ах…

– Мне жаль, что я это пропустила. – Достопочтенная Мать опустила руку на плечо Мии. – Как ты себя чувствуешь, аколит?

– Так, будто потеряла рассудок…

Мариэль рассмеялась, при этом кожица ее нижней губы треснула. Она потянулась было вытереть темные капли крови, но Адонай ласково ее остановил. Мия с отвращением наблюдала, как мужчина наклоняется и слизывает кровь с подбородка сестры.

– Хочу выразить вам глубочайшую благодарность, – сказала Друзилла. – Вам обоим. Но теперь, если вы не против, я хотела бы поговорить с аколитом наедине.

– Ваше право. Мы лишь гости. – Красавец развернулся к своей уродливой родственнице. – Идем, сестра моя, сестра любимая. Я испытываю жажду. Коль изволишь, можешь созерцать.

Мариэль поднесла кисть брата к своим искаженным губам, и ее розовые глаза заискрились. Поклонившись Достопочтенной Матери, они вышли из комнаты, держась за руки. Как только брат с сестрой исчезли из виду, Мия посмотрела на Друзиллу, беззвучно открывая и закрывая рот, как рыба на суше.

Улыбнувшись, старушка присела к ней на край плиты, серые локоны обрамляли румяные щеки и усталые глаза. Мию снова охватило впечатление, что Друзилла должна сидеть около теплого очага с внуками подле себя. От ее улыбки Мия чувствовала себя оберегаемой. Желанной. Любимой. И все же, зная счет ее душ и каким авторитетом она пользуется в Церкви, Мия осознавала, что Друзилла – самая опасная женщина в этих стенах.

– Прости, если Адонай и Мариэль тебя смутили, – сказала Мать. – Они часто оказывают такое воздействие на тех, кто не такой, как они.

– Как они?

– …Колдуны

Друзилла повернулась к Мистеру Добряку.

– А, вот ты где. Мне стоило догадаться.

– …Я всегда здесь

– Я хочу поговорить с аколитом наедине.

– …Она никогда не останется одна

– Не испытывай меня, малыш. Я давно ушла из-под солнц – с распростертыми объятиями и радостью в сердце. Я знаю тьму так же хорошо, как себя. В отсутствие лорда Кассия я – правая рука Наи в этом месте. И когда я попрошу тебя уйти в следующий раз, то уже не буду такой вежливой.

– …Вам не нужно меня бояться

Друзилла тихо рассмеялась.

– Нельзя всю жизнь обитать в тенях и не выучить пару-тройку фактов о тех, с кем приходится их делить. Здесь у тебя нет надо мной власти.

– Все нормально, Мистер Добряк, – вмешалась Мия. – Не уходи далеко. Если понадобится, я позову.

Долгую минуту кот из теней пристально и молча смотрел на Друзиллу. Старушка упрямо уставилась в ответ. Но, в конце концов, Мия почувствовала, как он перевел взгляд на нее и кивнул.

– …Как угодно

Кот из теней исчез, не издав ни звука.

Мия почти сразу же ощутила его отсутствие, в желудке медленно разливался страх. Она наедине с матроной паствы убийц. В сознании пылало воспоминание о незрячих глазах Солиса, когда он отрубал ей руку. Сможет ли она полностью восстановиться? Что, если сп…

– Интересная у тебя компания, аколит, – сказала Друзилла.

Мия посмотрела на дверь, через которую вышли Мариэль с Адонаем.

– Не более, чем у вас, Достопочтенная Мать.

– Как я и сказала, мне жаль, если от них тебе стало не по себе. Мариэль с Адонаем уже давно обитают в Тихой горе. В обмен за оказанные услуги мы предоставляем им убежище в мире, который не особенно гостеприимен к тем, кто носит звание колдунов.

– Я думала, что ашкахское искусство умерло вместе со всей расой.

– Ашкахская раса мертва и забыта, это верно, – Друзилла пожала плечами. – Но смерть не алчна. Мать оставляет только то, что ей нужно. И ашкахское искусство живет в тех, кому хватает храбрости принять ниспосланные вместе с ним страдания.

– В пустыне я видела, как Наив исполняла кровавый обряд, – сказала Мия. – Пузырек, слагание по крови. Так она позвала на помощь? Ее научил Адонай?

– Адонай ничему не учит. Кровь в пузырьке принадлежала ему. Он управляет ею издалека. Своей кровью и тех, чьей кровью он обладает. Таков дар вещателя. И проклятие.

– А его сестра?

– Ткачиха плоти. Она может сотворить непревзойденную красоту или же безграничное уродство.

– Но если Мариэль властвует над плотью, то почему ее собственная…

– Освоение ашкахского искусства требует жертв. Ткачи используют плоть, как гончар – глину. Но при каждом применении волшебства ее собственная плоть становится все более безобразной. – Друзилла покачала головой. – Нужно отдать ашкахам должное. Не могу придумать более изощренной пытки, чем обладать абсолютной властью над всеми, кроме себя.

– А Адонай?

– Крововещатели жаждут того, над чем главенствуют. Они не нуждаются ни в каком ином пропитании, кроме того, которое можно найти в жилах у других.

Мия уставилась на нее.

– Они пьют…

– Да.

– Но кровь вызывает рвоту, – заметила Мия. – Выпьешь слишком много, и будешь пускать фонтаны.

– Похоже, уроки Меркурио были… очень экстравагантными.

– Вы знаете Меркурио?

Пожилая женщина улыбнулась.

– И довольно хорошо, дитя.

Мия пожала плечами.

– Ну, однажды он заставил меня выпить лошадиную кровь. Чтобы я знала, чего ожидать, если застряну где-нибудь без воды.

На это Друзилла улыбнулась шире и покачала головой.

– Это правда, что выпить больше одного глотка крови – надежный способ попробовать ее во второй раз. Вещатели не исключение. И снова пожизненные муки, понимаешь? Выпьешь мало – будешь вечно голодным. Выпьешь много – будет постоянно тошнить.

– Звучит… ужасно.

– Любая сила имеет цену. И мы все ее платим. Вещатели – своим голодом. Ткачи – своим бессилием. А те, кто призывает Тьму… – Друзилла посмотрела на тень Мии, – …что ж, в конце концов она призовет их в ответ.

Взгляд Мии опустился к черноте у ног. Страх увеличился.

– Вы знаете, кто я?

– Меркурио рассказал мне о твоих талантах. Солис рассказал о твоем маленьком представлении в Зале Песен. Я знаю, что ты отмечена самой Ночью, но не знаю почему.

– Отмеченная Ночью, – повторила Мия. – Меркурио сказал то же самое.

– Но можешь ни секунды не сомневаться, что здесь это не сделает тебя чьей-либо фавориткой. Может, ты и избранница Матери, но свое место ты пока не заслужила. В следующий раз, когда ты воспользуешься своим даром для демонстрации дешевых трюков, чтобы оскорбить шахида, потеряешь не только конечность.

Мия посмотрела на ушибленный локоть. Ответила едва слышным голосом:

– Я не хотела его оскорбить, Достопочтенная Мать.

– Уже много лет ни одному аколиту не удавалось пустить кровь Солису. Я удивлена, что он отрубил тебе только руку.

Мия нахмурилась.

– И вы поддерживаете это? Что учителя калечат послушников?

– Ты не покалечена, аколит. Если я не ошибаюсь, рука все еще при тебе. Это не пансион благородных донов и донн. Наши шахиды – ремесленники смерти, которых обязали сделать из вас достойных службе богине. Некоторые аколиты уже никогда не покинут эти стены. Похоже, Солис хотел как можно раньше сделать кого-то поучительным примером для остальных на своем уроке. Но, несмотря на всю бессердечность, его задача – учить, и он ею гордится. Если дашь ему еще один повод причинить тебе боль, он сделает это без зазрения совести. Наносить ущерб – в его характере, и именно характер делает Солиса идеальной кандидатурой для того, чтобы учить тебя причинять боль другим.

Мию начала накрывать грандиозность происходящего. Реальность места, в котором она сейчас находилась. Что она тут делала. Это место – кузница, где оттачиваются Клинки и лепится смерть. Даже после стольких лет подле Меркурио ей еще столько всего нужно выучить, и одна ошибка может дорогого стоить. Правда заключалась в том, что она выпендривалась. И пусть Солис повел себя как полный урод, она тоже ошиблась, пытаясь одолеть его на глазах у всей паствы. Мия решила, что в будущем больше не позволит своей гордыне вскружить ей голову. Она здесь для одной цели, и только: консул Скаева, кардинал Дуомо и судья Рем должны умереть. Ей нужно стать достаточно опытной, достаточно быстрой, достаточно сильной, чтобы прикончить каждого из них, а этого не случится, если она увлечется детскими играми. Время закрыть рот на все замки и быть умнее.

– Я понимаю, Достопочтенная Мать.

– Ты не сможешь заниматься в Зале Песен, пока твои раны не заживут, – сказала Друзилла. – Я поговорила с шахидом Аалеей, и она согласилась начать твое обучение пораньше.

– Аалея, – Мия с трудом сглотнула. – Шахид масок.

Старушка улыбнулась.

– Тебе нечего бояться, дитя. Со временем ты обнаружишь, что с нетерпением ждешь ее уроков.

Друзилла встала, спрятала руки в рукава.

– А теперь, если позволишь, у меня есть и другие дела. Если тебе что-нибудь понадобится или возникнут какие-то вопросы, не стесняйся ко мне обращаться. Как и все мы, я здесь, чтобы служить.

Женщина беззвучно ушла, растворившись во мраке. Мия наблюдала, как она исчезает, обдумывая их диалог. Что она ей сказала?

«А те, кто призывает Тьму… что ж, в конце концов она призовет их в ответ».

Меркурио никогда не был полностью расслаблен в присутствии Мистера Добряка, хоть и не говорил об этом. Со своей стороны, не-кот вполне ограничивался тем, что игнорировал ее учителя и не попадался тому на глаза, когда Меркурио находился рядом. В детстве ей не было с кем обсудить свои таланты. Ни один том в лавке Меркурио не упоминал об этом, а фольклорные байки о даркинах в лучшем случае можно было назвать противоречивыми, в худшем – суеверной чепухой[61]. Поэтому она пыталась сама разобраться в своем крепнущем даре, насколько это было возможно. В год, когда ей стукнуло одиннадцать, наступила истинотьма, и Мия заметила, что ее связь с тенями крепнет. А в ту истинотьму, когда ей исполнилось четырнадцать…

«Нет. Не смотри…»

– …Она кажется… милой

Мистер Добряк возник у плиты, и Мия улыбнулась.

– «Милая» – не то слово.

– …У меня в запасе есть и менее лестные, но хватит с нас кровопролитий на одну перемену

Мия согнула руку и скривилась, боль отдавала в плечо. С возвращением Мистера Добряка ее тревога утихла и сменилась злостью. Она выругалась себе под нос, понимая, что из-за этой травмы не сможет посещать уроки песен неделями. А еще сожалела, что была такой безрассудной, шахид Солис – настолько заслуживающим выволочки. Мия принялась перекидывать повязку через шею, чтобы зафиксировать руку.

– …Тебе не помешало бы поспать. Завтра тебе понадобятся силы

Мия закусила губу. Кивнула. Мистер Добряк был прав. Меркурио не слишком распространялся о том, чего ей ждать в Церкви. Он подготовил ее, насколько было возможно, но у Мии создалось впечатление, что старик раскрыл ей далеко не все тайны, чтобы не обмануть доверие конгрегации. После клятвы люминатов искоренить Церковь, за пределами этих стен секретность стала кредо ее служителей. Мия понятия не имела, как последователи церкви перемещались из города в город, кем управлялись местные часовни, не знала даже, какой была внутренняя иерархия. Солис – мастер песен, а значит, он обучал искусству владения мечом. Она предполагала, что шахид карманов будет обучать воровству. Или мошенничеству. Что же касается шахидов истин и масок, Мия даже не представляла, чего ожидать от их уроков.

– Я вправду устала, – вздохнула она, потирая виски.

– …Так ложись спать

– Верно. Ты идешь?

– …Как всегда

Девушка скользнула раненой рукой в повязку, не-кот скользнул в ее тень, и парочка выскользнула из комнаты.


Трик сидел на полу у двери в ее комнату, прислонившись к стене. Увидев Мию, он быстро поднялся с очевидным облегчением в глазах.

– Слава Матери! – выдохнул он. – Ты в порядке.

Мия показала руку и скривилась.

– Немного ушиблена, но цела.

– Этот ублюдок Солис! – прошипел Трик. – Я хотел выпотрошить его за то, что он сделал! Даже попытался, но он сбил меня с ног и вырубил.

Мия осмотрела свежие синяки на лице Трика и покачала головой.

– Мой бравый центурион. Прискакал на белом коне, чтобы спасти свою бедную девицу? Ловите меня, храбрый сэр, я сейчас сомлею!

– Заткнись, – насупился Трик. – Он сделал тебе больно.

– Достопочтенная Мать сказала, что это не первый случай. Ему нравится задавать тон своим урокам с помощью первого же «умника», которому хватит дурости задирать нос.

– Встречайте, с левой стороны сцены – Мия Корвере! – ухмыльнулся Трик.

Мия низко поклонилась.

– Полагаю, Солис может позволить себя разгуляться, когда у них под рукой ткачиха Мариэль.

– Она вправду заштопала рану голыми руками?

Мия вытащила руку из повязки, аккуратно задрала рукав. Трик медленно покрутил ее руку так и этак, его крупные мозолистые ладони прикасались к ней с невероятной нежностью. Мия опустила рукав, пока кожа не покрылась мурашками.

– Видишь? Всего пара синяков в память о моем первом расчленении.

Трик почесал голову со смущенным видом.

– Я… беспокоился о тебе.

Она всмотрелась в лицо юноши в отвратительных татуировках и остановила свой взгляд на карих глазах. Задумалась о том, что же скрывалось в них.

– Мне не нужно, чтобы ты волновался обо мне, Трик. В этом месте достаточно опасно, оно может убить нас обоих. Если будешь переживать обо мне, то упустишь нож, нацеленный на тебя.

– Я и не переживаю, – нахмурился двеймерец. – Я просто… прикрою тебя, если что.

Мия не смогла сдержать улыбку. Живот наполнился теплом от чувства благодарности. Она сказала правду – эта гора не швейный кружок. Смертельная опасность, готовая прикончить их в любой момент, здесь таится на каждом шагу. Тем не менее приятно знать, что кто-то за тобой приглядывает, что есть тот, кто подставит тебе плечо. Впервые в ее жизни этот кто-то не был создан из теней.

– Что ж… благодарю, дон Трик. – Мия с улыбкой присела в реверансе, неловкую тишину нарушил смешок юноши.

– Есть хочешь?

– Умираю с голоду, – вдруг осознала она.

– Возможно, Бледная Дочь согласится пройти со мной на кухню?

Трик согнул локоть и предложил ей руку. Мия сильно ущипнула его, и двеймерец ойкнул. Улыбаясь, парочка побрела по коридору в поисках ужина.

Глава 12


Вопросы


– …Кто-то идет

Мия проснулась в кромешной тьме и часто заморгала. Приподнявшись на локтях, зашипела от боли, пронзившей всю левую руку. Ее синяки чуть ли не светились в темноте.

Кто-то взламывал ее дверь. Это не могла быть Наив; она бы просто постучала. Кто тогда? Какой-то аколит? Тот, кто убил Водоклика? Мия нащупала стилет и скатилась с кровати, затем прокралась по каменным плитам в темный угол. Подняла клинок правой рукой. В этот момент дверь открылась, и в комнату заглянуло веснушчатое лицо, обрамленное светлыми косичками.

– Корвере! – послышался шепот. – Ты тут?

– Эшлин? – Мия вышла из укрытия и спрятала могильную кость обратно в рукав. – Зубы Пасти, нельзя так вламываться к людям!

– Я же говорила, друзья зовут меня Эш. – Блондинка скользнула в комнату, расплываясь в веснушчатой улыбке, и ей потребовалась пара секунд, чтобы найти Мию во мраке. – И если бы я вламывалась, ты бы меня не услышала, пока мой нож не оказался бы у твоего горла, Корвере.

– Да неужели? – Мия вздернула бровь и тоже улыбнулась.

– Даю твою голову на отсечение! Как крылышко? – Эшлин по-дружески хлопнула Мию по руке, и девушка прошипела сочное ругательство, прижимая к себе локоть.

– Черт, прости, – пролепетала Эшлин. – Я забыла, что ты левша.

– Все нормально, – Мия скривилась, потирая локоть. – У меня же всегда при себе хранится запасная рука. Зачем ты вообще взломала мой замок? Не могла потренироваться на своем?

– Потренироваться, пф-ф-ф! Если в этом месте и есть замок, который мне не умаслить, я его еще не встретила. Я просто хотела спросить, нормально ли ты себя чувствуешь, чтобы выйти прогуляться.

– Прогуляться? – Мия уставилась на нее. – Куда? Зачем?

– Да так, побродить повсюду. Поискать проблем. В общем, ты поняла. Прогуляться.

Мия нахмурилась.

– Достопочтенная Мать сказала, что нам запрещено покидать комнаты после девятого удара часов, помнишь?

Веснушчатое лицо девушки расплылось в усмешке.

– А ты всегда делаешь только то, что приказывает мамочка?

Мия вспомнила камеру во тьме. Зловоние гнили и смерти, обжигающее глаза. Дрожащие руки. Шепот, холодный и острый, как сталь.

«Не смотри».

– Нет, – ответила она.

– Вот и славно. Мой брат не любитель шалостей, а любая другая девушка в этом месте либо хочет поиграть в недотрогу, либо в ханжу, либо и в то и в другое. Так что остались только мы с тобой, Корвере.

– Ты слышала Друзиллу. Если нас поймают, нам будут драть задницы, пока кровь не пойдет носом.

– Ну, отличный стимул, чтобы не попасться, не так ли?

Улыбка ваанианки была заразительной. Она подхватила Мию и потащила за собой. И когда Мистер Добряк допил последние капли страха, Мия просунула раненую руку в повязку на шее и улыбнулась в ответ.

– Дамы вперед, – сказала Эш, поклонившись перед дверью.

– Что-то я не вижу здесь дам, а ты?

– О-о-о, мы с тобой отлично поладим!

Продолжая улыбаться, девушка прокралась обратно за дверь, и Мия последовала за ней.


Они бродили вдоль коридоров, спускались по бесчисленным лестничным пролетам, ступали в извивающуюся тьму. Мие казалось, что она узнала несколько коридоров, встретившихся ей по пути в библиотеку, но она не была уверена. Девушка могла поклясться, что некоторые стены… как бы… двигались. Коридоры почти никак не были украшены, их однообразие разбавляли только витражные окна или странные скульптуры из костей животных. Эшлин уверенно шла впереди, бесшумная, словно труп, и не останавливалась ни на секунду. Лишь иногда делала паузы, чтобы пометить стену кусочком красного мела.

– Ты хоть знаешь, куда идешь? – спросила Мия.

– Н-н-не особо.

– А обратную дорогу найдешь?

– Если никто не сотрет мел, то да.

– А если сотрет?

– Скорее всего, мы потеряемся и умрем от голода в недрах горы.

– Просто чтобы ты знала, если дойдет до каннибализма, тебя сожрем первой.

– Что ж, справедливо.

Мистер Добряк скользил перед ними, скрытый в вечной темноте. Когда они проходили мимо особо гротескной костяной статуи – чем-то средним между хищной птицей и свернувшейся змеей, – Мия ощутила дрожь в своей тени. Почти знакомую. Мистер Добряк встал на дыбы, и ее тень пошла рябью. На секунду девушка почувствовала, как ее грудь пронзает холодная и острая игла страха. Мия взяла Эш за руку и потянула за постамент статуи, прижав палец к губам.

Что-то приближалось.

По коридору прокатился низкий рык. Во мраке впереди появился совершенно черный силуэт, обозначенный лишь тусклым светом из окна. Мия прищурилась, мучимая желанием спросить Мистера Добряка, что происходит. Дочери, это кажется немыслимым, но впервые на памяти Мии не-кот выглядел… испуганным.

– Черт! – выругалась Эшлин. – Это Эклипс*[62].

Мия нахмурилась.

– Кто…

Вопрос так и застрял в горле, когда темный силуэт приблизился. Высотой больше метра, гладкий и совершенно бесшумный. Длинные клыки, острые когти и никаких глаз. Волк.

Волк из теней.

Существо резко остановилось, уставившись в коридор, где прятались девушки. Обе прижались к постаменту и задержали дыхание, на лбу Эш заблестел пот. Мия чувствовала Мистера Добряка у своих ног, его определенно трясло. Страх не-кота был заразителен, он поднимался по ее груди и заставлял руки дрожать. Все то время, что они пробыли вместе, не-кот позволял ей одолевать свои страхи. Делал ее крепче, сильнее, смелее, чем она могла бы стать в одиночку. Чего они только не видели. Где только не побывали. Но сейчас он выглядел более напуганным, чем она.

Не-волк вновь зарычал, от этого звука завибрировал пол.

– Эклипс, – позвал глубокий выразительный голос. – Тихо.

Хотя она не осмеливалась даже дышать, не говоря уже о том, чтобы выглянуть, Мия сразу же узнала говорящего: лорд Кассий. Она услышала легчайший шелест ткани, тихий шорох кожи на камне. Лорд Клинков здесь, она была в этом уверена. Глава всей Красной Церкви. Смотрел в коридор прямо на них – от разоблачения их разделяло всего несколько его шагов по полированному граниту.

Прошли долгие секунды.

Сердце колотилось в груди.

Мистер Добряк затрепетал, когда тенистый волк низко и протяжно зарычал.

«Четыре Дочери, Кассий – даркин!»

– Эклипс, – повторил он. – Адонай ждет. Идем.

В ответ раздался пустой голос с женскими нотками, словно наполненный гравием. Он раздавался откуда-то из-под земли.

– …Как угодно

Последний протяжный рык. Затем шаги. Тихие, как шепот. Убывающие. Мия снова задышала, прижала руки к груди, ощутила лихорадочное биение своего сердца. Постепенно Мистер Добряк перестал дрожать, и страх начал испаряться. Эш ухмыльнулась и начала смеяться себе под нос чуть ли не как маньячка.

– Что ж, это было весело.

– Что, ради Матери, это было?

– Эклипс. Спутница лорда Кассия, – Эшлин глянула на тень Мии, на бесформенное очертание внутри нее. – Кассий – даркин. Ты ведь о них слышала, верно?

Мия кивнула.

– Мельком.

– Хочешь проследить за ним?

– Проследить за ним? Ты с ума сошла?!

Улыбка Эш стала шире.

– Немного.

Девушка удалилась в темноту, ее шаги почти не издавали шума на камне. Мия коснулась своей тени, ощутила холод в этой жидкой черноте.

– Ты в порядке? – прошептала она.

– …Вопрос с подвохом?..

– Что это было? Я никогда раньше не чувствовала, чтобы ты боялся…

– …Я ощущал его. В своем разуме. Он… изголодался

– Изголодался по…

– Мия! – прошипела Эшлин из темноты впереди. – Пошли!

– …Здесь небезопасно, Мия

Та вздохнула. Хмуро посмотрела на черноту у своих ног.

– Продолжение следует…

Она на цыпочках последовала за девушкой, с каждым шагом все больше жалея о своем решении выйти из комнаты. Но Кассий – даркин! Столько лет, столько миль, однако она ни разу не встречала себе подобных. Богиня, какие же тайны он мог бы перед ней открыть…

Увы, Лорд Клинков оказался таким же неуловимым, как сама тьма, и где-то возле покоев ткачихи Мариэль они потеряли его след. На перекрестке темного лабиринта Эшлин закусила губу, ругнулась на ваанианском и наконец пожала плечами.

– Скользкий, как измазанный маслом сладенький юноша, – прошептала Эш.

– Ну, он все-таки главный ассасин всей республики, – ответила Мия.

Эш вздохнула.

– Скорее всего, он покинул Церковь. Папа говорит, что он никогда надолго не задерживается в одном месте.

– Не могу сказать, что мне жаль это слышать.

Эшлин ухмыльнулась.

– Что, боишься его?

– Черная Мать, а ты нет?

– О, еще как. Но лучше перерасти это. Если окончишь школу, он помажет тебя на церемонии посвящения. – Эшлин покрутила головой в разные стороны, коридоры тянулись далеко во мрак. – Ну и ладно. Кассий подождет. Пошли, я голодна.

Парочка скрылась в тенях, оставляя Лорда Клинков и его дела в покое. Они нашли Зал Песен, в воздухе которого до сих пор витал запах крови. Локоть Мии заныл, и она почувствовала знакомый приступ ярости. Вспомнила лицо Солиса, когда он замахнулся мечом. Боль от увечий. Прошептав ругательство, скользнула обратно по винтовой лестнице. Глубоко в недрах горы они обнаружили двери в читальный зал, но ни одна из девушек не посчитала хорошей идею пробраться туда и быть обнаруженными в библиотеке после девятого удара часов летописцем Элиусом. По прошествии, казалось, целой вечности аппетитный аромат, витающий на одном из лестничных пролетов, вывел их к кухне.

В больших угольных печках румянился горячий хлеб. Холодильные были заполнены сырами и свежими фруктами. Остатки прошлого ужина были разложены на длинных подносах. Десниц нигде не было видно, так что они с Эшлин набрали себе по полной тарелке и скользнули в уже опустевший Небесный алтарь. Мию снова поразила колоссальность черноты за площадкой. Высокий обрыв, ведущий к пустыне внизу. Она была точно такой, как бесплодные земли Ашкаха, по которым путешествовали они с Триком, вот только эта часть была постоянно окутана ночью.

Мию снова охватило чувство священности этого места. Чувство чего-то сверхъестественного. Она почти ощущала темный взгляд той статуи из Зала Надгробных Речей. Богини, которой посвящалась эта Церковь.

«Отмеченная Матерью», – сказала Друзилла.

Но почему? С какой целью?

«Может, лорд Кассий знает?..»

Эш села, скрестив ноги, на перила над обрывом, смахнула выбившуюся светлую прядку с глаз и откусила большой кусок хлеба с сыром. Мия отщипнула кусочек от куриной ножки, гадая, где Церковь достала муку для хлеба и где они держат свой скот. Фургон из Последней Надежды вез только аркимический порошок, инструменты и тому подобное. Ничего скоропортящегося. Ничего живого.

– Как они нас кормят? Где берут продукты?

Эшлин прожевала и ответила:

– Разве шахид не рассказывал тебе об этом месте?

– Немного, – Мия пожала плечами. – Но, похоже, большую часть информации он держал в секрете. Чтобы ее заслужили, а не отдали за просто так.

Эшлин тоже пожала плечами и снова набила рот едой.

– Фу фля эохо у тея еш я.

– Что?..

Девушка проглотила кусок, облизала губы.

– Говорю, ну, для этого у тебя есть я. Папа все рассказал нам с братом об этом месте. По крайней мере, все, что знал.

– Он Клинок?

– Был им. Годами работал по контракту на короля Ваана[63]. Но его поймали, когда он отправился за подношением в Лииз. Три недели пытали в Тернистых башнях Элая. Он сбежал, но прежде его лишили рабочей руки, глаза и яичек. Поэтому Церковь отправила его на пенсию.

– Зубы Пасти! – ахнула Мия. – Мариэль не могла исцелить его травмы?

Эш покачала головой.

– Леперские священники скормили отрезанные кусочки струпопсам. Нечего было пришивать. Поэтому папа решил обучить нас с Осриком, чтобы мы заняли его место. – Пожала плечами. – Он не смог отдать свою жизнь богине, поэтому утешился жизнями своих потомков.

Мия кивнула, ничуть не удивившись. Более слабый человек поклялся бы отомстить господину, который обрекал его на такую судьбу. Но, глядя в темную пустошь под алтарем, она легко могла понять, как это место порождало фанатиков. Ей невольно вспомнился взгляд богини в Зале Надгробных Речей. Сила. Величие.

Мия посмотрела на тень у своих ног.

«Избранная для чего?»

– Твой отец что-нибудь рассказывал о лорде Кассии? – спросила она.

Эш кивнула.

– Самый разыскиваемый человек в республике. И самый опасный. На его счету больше освященных убийств, чем даже у Достопочтенной Матери. Легенда гласит, что свою первую жертву он прикончил, когда ему было десять. Убил претора Третьего легиона на глазах у всей армии и ушел безнаказанным. Убил трибуна Зарепика и весь Совет прямо посреди собрания, и никто за пределами зала ничего даже не слышал. Он много лет руководит Красной Церковью, но, как я и говорила, надолго нигде не задерживается. Люминаты десятилетиями пытаются нас истребить. После Резни в истинотьму все стало еще хуже. Они полагают, что, если ударить по пастуху, все овцы разбегутся. Так что лорд Кассий занимает первое место в их перечне задач. – Эш откусила еще один кусок и продолжила. – На втором – найти Церковь. Наверное, поэтому твой учитель так мало о ней рассказывал.

– А волчица из теней?

– Папа просто предупредил, чтобы я держалась подальше от Эклипс, – Эшлин пожала плечами. – Я слышала, что даркины могут вытянуть весь воздух из твоих легких. Скользнуть в твою тень и убить тебя во сне. Пасть его знает, на что только способны демоны, которые им служат.

– Пф-ф, – фыркнула Мия. – Демоны.

– О, эксперт проснулся?

– Не эксперт. Но знаю пару-тройку фактов.

– Да неужели.

– …Мяу

Эшлин резко встала и потянулась к ножу на поясе. Мистер Добряк сидел на перилах и смотрел на нее, склонив голову.

– Скажи «здравствуйте», Мистер Добряк.

– …Здравствуйте, Мистер Добряк

– Зубы Пасти… – выдохнула Эшлин.

– Все нормально. Он не демон. И мухи не обидит. И я не могу вытягивать воздух из чьих-либо легких. Хотя, если не мыться пару недель…[64]

Эшлин вздернула бровь. Медленно кивнула.

– Итак. Ты все же даркин.

– Ты знала?

– Догадалась, что во всей этой истории с Солисом было что-то не так. Я не видела, как двигались тени, но это дурно попахивало. – Эш улыбнулась, заметив, как нахмурилась Мия. – Ты же не думала, что я попросила тебя прогуляться со мной только потому, что мне приятна твоя компания?

Мия впилась зубами в куриную ножку и ничего не ответила. Эш снова устроилась напротив, двигаясь плавно и осторожно. Покосилась на тенистого кота. Обыватель уже наверняка попытался бы пригвоздить ее к кресту, если бы догадался, кто она. Мия размышляла, ослепят ли девушку суеверия или страхи. Медленно расплывающаяся улыбка Эшлин собрала эти мысли в охапку, отнесла в темную подворотню и тихо задушила.

– Ну и каково это? – поинтересовалась блондинка. – Ты можешь перемещаться между тенями? Я слышала, что вы умеете отращивать крылья, дышать тьмой и…

Мия отправила свою тень по каменным плитам, и та начала скручиваться во множество фигур – ужасающих, прекрасных и абстрактных. Затем прикрепила ее к ногам Эшлин и легонько дернула за ботинки.

– Черная Мать, это великолепно! – прошептала Эш. – Что еще ты можешь делать?

– Это все.

– Серьезно?..

– Я могу прятаться. Окутывать себя тенями, как плащом. Из-за этого меня трудно увидеть. Но я сама становлюсь почти слепой. Не вижу дальше нескольких метров перед собой. – Мия пожала плечами. – Боюсь, ничего впечатляющего.

– Я все равно впечатлена, – подмигнула Эшлин.

– Похоже, шахид Солис и Достопочтенная Мать не разделяют твоего энтузиазма.

Эш скорчила гримасу, сплюнула сырную кожицу с языка.

– Солис тот еще ублюдок. Просто злобный, жестокий, ходячий мешок с дерьмом. – Девушка подалась вперед и заговорщицки прошептала: – Ты же знаешь значение его имени?

Мия кивнула.

– Это ашкахское слово. Значит «последний».

– И ты слышала о Философском Камне, верно? О тюрьме в Годсгрейве?

Мия сглотнула. Медленно кивнула.

«Не смотри».

– …Я выросла в Годсгрейве.

– Тогда ты знаешь, что Камень регулярно переполнялся заключенными, пока его не обрушили. Каждые несколько лет власти сокращали количество содержавшихся там людей. Идея пришла в голову консулу Скаеве, когда он был еще просто щенком в Сенате. Он назвал это…

– «Падением».

Эшлин кивнула и набила рот сыром.

– Освободи тюрьму от всей стражи. Привяжи лестницу к самой высокой башне и пришвартуй шлюпку внизу. Скажи заключенным, что одному из них позволят выплыть на берег и вернуться в мир, независимо от его преступлений. Но только тогда, когда все остальные заключенные будут мертвы. Оказывается, где-то двенадцать лет назад наш славный шахид песен был простым вором-неудачником, запертым в Философском Камне.

– Солис, – прошептала Мия. – «Последний»…

– Так его прозвали. После.

– Скольких же он…

– Многих. При этом будучи слепым, как новорожденный щенок.

– Дочери, – выдохнула Мия. Она чувствовала, как его клинок рубит ей руку. Как рвутся сухожилия. Обжигающую боль. – А я сунула свой нож ему в лицо…

– Может, он зауважает тебя за это?

Мия глянула на повязку вокруг раненой руки.

– А может, и нет.

– Нет худа без добра. По крайней мере, тебе не придется посещать уроки песен, пока рука не заживет. Может, тем временем ты расположишь его к себе букетом цветов или чем-то подобным.

– Друзилла сказала, что, пока я лечусь, меня начнет обучать шахид Аалея.

– О-о-о-о, – Эшлин ухмыльнулась. – Повезло тебе.

– Почему? Чему она учит?

– Ты и вправду не знаешь? – девушка расхохоталась. – Зубы Пасти, тебя ждет сюрприз!

– Так ты расскажешь или будешь ржать всю ночь?

– Она обучает тонким искусствам. Убеждению. Соблазнению. Сексу. И тому подобному.

Мия чуть не подавилась.

– Она учит сексу?!

– Ну, не основам. Предполагается, что мы это и сами знаем. Она учит искусству секса. Папа говорит, в мире есть две категории людей. Те, кто влюблены в Аалею, и те, кто ее еще не встречал. – Эш подняла бровь. – Черная Мать, ты же не девственница, правда?

– Нет! – Мия насупилась. – Просто…

– Просто что?

Мия нахмурилась, пытаясь остудить жар в щеках.

– Просто… у меня мало опыта.

– Что насчет Трика?

– Нет! – прорычала Мия. – Дочери, нет.

– Почему? Оседлать такого жеребца? В смысле, татуировки, конечно, ужасные, но лицо под ними вполне ничего. – Эшлин ткнула Мию локтем в бок. – В темноте они все равно все одинаковые.

Мия покосилась на Мистера Добряка. На свои ноги. Быстро засунула в рот кусок курицы.

– Сколько у тебя было, Корвере?

– А что? – пробормотала Мия. – Сколько было у тебя?

– Четверо, – Эшлин похлопала себе по губам. – Ну-у-у, четверо с половиной, если быть точной. Но тот был идиотом, так что я не беру его в расчет. Все мы получаем второй шанс.

– Один, – наконец призналась Мия.

– Ах. Ты любила его?

– Мы даже не были знакомы.

– И как все прошло?

Мия скривилась. Пожала плечами.

– А, значит, он был одним из таких. И теперь ты не можешь понять, из-за чего весь сыр-бор и с чего бы тебе хотеть повторения?

Мия закусила губу. Кивнула.

– Шахид Аалея научит тебя. Со временем становится лучше, Корвере. Вот увидишь.

– Угу. – Мия села поудобнее и подперла кулаком подбородок.

Эш встала. Смахнула сырные крошки с колен.

– Пошли, нам пора расходиться. Утром ждет урок карманов. Если повезет, ты даже успеешь сходить на занятие с Аалеей.

Эшлин начала громко причмокивать губами.

– Заткнись, – прорычала Мия.

Причмокивание начало сопровождаться тихими хриплыми стонами.

– Заткнись!

Девушки направились во тьму, не-кот бесшумно последовал за ними.

Когда они удалились, из теней вышел юноша. Бледный. В одеянии из черной кожи. Большинство бы посчитали его красивым, хотя «изящный», наверное, лучше его описывает. У него были высокие скулы и самые пронзительные лазурные глаза, которые вы когда-либо видели.

Юноша по имени Тишь.

Он держал в руке нож. Наблюдал, как Мия с Эшлин скрываются во мраке, и водил тонким пальцем по острому краю лезвия.

И улыбался.

Глава 13


Урок


– Как говорила моя бывшая жена, – улыбнулся шахид Маузер, – все дело в пальцах.

Аколиты собрались в Зале Карманов и встали полукругом вокруг шахида. Зал был просторным и освещался тусклым голубоватым светом из витражных окон на потолке. Вдоль комнаты раскинулись длинные столы, заваленные всяческими безделушками, замками и отмычками. Стены усеивали десятки и десятки дверей с разными замками. На границе освещенного пространства Мия увидела стеллажи с одеждой. Всех кроев и стилей, какие только можно представить, со всех уголков республики.

Сам Маузер был одет в обычный итрейский наряд – кожаные бриджи и камзол с разрезанными до середины рукавами, – зловещей серой мантии и след простыл. Он по-прежнему носил меч из черностали, золотые фигуры с кошачьими головами на эфесе переплетались в объятиях. Мию снова поразили глаза шахида – хотя на вид ему можно было дать максимум тридцать, глубокие карие глаза выдавали в нем мудрого не по годам мужчину.

– Разумеется, моя первая жена была не из самых светлых умов. В конце концов, она вышла за меня.

Шахид расхаживал между послушниками, убрав руки за спину и кивая, как какой-то костеродный дворянин на прогулке. Внезапно он остановился перед братом Эшлин, Осриком. Протянул руку.

– Здравствуй, юноша. Как тебя зовут? – Блондин пожал ему руку, и Маузер кинул ему ножичек рукояткой вперед. – Кажется, ты потерял его.

Осрик проверил пустые ножны на запястье. Удивленно заморгал. Маузер повернулся к аколитам и подмигнул.

– Все дело в маневрах.

Шахид пошел вдоль ряда и остановился перед Триком. Синяки от кулаков Водоклика и ботинка Солиса по-прежнему ярко выделялись на его лице.

– Как твоя челюсть?

– Благодарю, шахид, нормально.

– Выглядит паршиво. – Маузер легонько провел рукой по лицу Трика. Юноша отпрянул, поднял руку, чтобы оттолкнуть шахида. В мгновение ока Маузер подкинул ему кольцо, которое Мия тут же узнала, – три серебряных переплетенных морских драка.

– Кажется, ты уронил.

Трик дважды проверил свой ныне голый палец. Затем посмотрел на кольцо, лежавшее у него на ладони.

Маузер вновь повернулся к аколитам.

– Дело в ощущениях, – сказал он.

Шахид снова прошелся вдоль ряда, наконец остановившись перед Джессаминой. Маузер сверкнул своей воровской улыбкой и шагнул ближе к рыжеволосой. Та встретила его ясным охотничьим взглядом и игривой усмешкой, делая все возможное, чтобы не упасть в грязь лицом перед шахидом. Игру в гляделки прервал Маузер, подняв золотой браслет, накрученный вокруг пальца.

– Кажется, это твое, – сказал он, возвращая браслет девушке.

А затем вновь подмигнул аколитам.

– Дело в глазах.

Джессамина без лишних слов шагнула вперед и поцеловала Маузера прямиком в губы. По группе аколитов пробежала волна удивления и смешков, а глаза шахида распахнулись от неожиданности. Когда он шагнул назад и поднял руку, чтобы оттолкнуть Джессамину, та схватила рукоять сабли из черностали и победоносно подняла ее. А потом, продолжая улыбаться, приставила клинок к сердцу шахида.

– Дело в губах, – сказала Джессамина.

Маузер замер, глядя на собственное оружие, прижатое к груди. Мия затаила дыхание, гадая, примет ли его недовольство ту же форму, что и у Солиса. Но тут учитель громко засмеялся и низко, изысканно поклонился рыжей.

– Браво, ми донна, браво.

Джессамина вернула саблю и сделала реверанс.

Эшлин покосилась на Мию, и та нехотя кивнула.

«Она хороша…»

Тем не менее Мия невольно рассердилась на такую несправедливость. Когда она уделала шахида, ей отрубили руку. Джессамина же заслужила гребаные аплодисменты.

Маузер повернулся к группе.

– Как продемонстрировал наш предприимчивый аколит, игра в карманы – это игра в манипуляции. Театр. Танец, в котором ваша цель постоянно должна на шаг отставать, а вы должны быть на шаг впереди. Ухаживания за кошельками и искусство оставаться невидимым могут казаться мелочью на фоне искусства вскрытия черепа неприятеля или убийства с помощью его же кубка вина. Но порой все, что разделяет вас и вашу цель, это одна-единственная дверь или пароль на клочке бумаги в кармане часовщика. Путь не всегда выложен кровью. К сожалению, бывшая любовь моей жизни действительно близко подобралась к сути. В этой игре пальцы – ваш хлеб насущный. И единственный способ ими овладеть – это практиковаться. Этим мы здесь и займемся. Практикой.

Шахид показал на кучку тонких свертков на одном из столов.

– Чтобы мотивировать вас, каждый сезон шахиды проводят соревнования. Все вы должны взять по свертку. Там вы найдете набор предметов, спрятанных внутри Тихой горы, и числа напротив. Это баллы, которые начисляются вам, если вы успешно крадете предмет и приносите мне, не попавшись на горячем владельцу.

Маузер посмотрел в глаза каждому аколиту в зале.

– Поймите, если вас поймают на краже этих сокровищ, я не несу ответственности за последствия. И если вас застукают за блужданием по коридорам после девятого удара часов, комендантского часа Друзиллы, да поможет вам Черная Мать! Это игра, дети. Но опасная. – Он поднял брови. – Единственная, в которую стоит играть. В конце года аколит, который наберет больше всего баллов, станет лучшим в этом зале. Каждый шахид проведет подобное состязание; песни, маски и истины. Если не будет никаких серьезных промахов по другим предметам, ученики, окончившие лучшими один из залов, почти гарантированно станут полноправными Клинками Красной Церкви.

Аколиты забормотали. Мия встретилась взглядом с Триком, стоящим напротив. Эшлин улыбалась во все зубы, как кошка, которая грабанула молоко, корову и заодно обобрала доярку до нитки. Практически стопроцентная гарантия стать Клинком? Отомстить за отца? Станцевать на могиле Скаевы? Зубы Пасти, да этот приз стоит того, чтобы своровать парочку безделушек…

Некоторые аколиты уже начали разбирать свитки. Одноухий юноша, которого звали Петрус, ввязался в короткую потасовку с Диамо за один и тот же список. Улыбающаяся Эш вырвала свиток прямо из рук Трика. Мия протолкнулась сквозь толпу за своим. Сломав восковую печать, просмотрела рукописный список:

Кухонный нож – 1 балл

Секира из Зала Песен – 1 балл

Личный предмет соученика-аколита – 2 балла

Украшение, принадлежащее соученику-аколиту – 3 балла

Книга из библиотеки (украденная, а не взятая на прочтение, умники) – 6 баллов

Зеркало из Зала Масок – 7 баллов

Очки летописца Элиуса – 8 баллов

Лицо из комнаты ткачихи – 9 баллов

Церемониальные кинжалы шахида Паукогубицы – 20 баллов

Сувенир из кабинета Матери Друзиллы – 35 баллов

Пустые ножны шахида Солиса – 50 баллов

И так далее. На свитке перечислялись десятки и десятки предметов, каждый еще более диковинный, чем предыдущий. Похоже, это «соревнование» разожжет тотальную воровскую войну между аколитами, чего, наверное, Маузер и добивался. Теперь они постоянно будут на взводе. Постоянно будут выискивать возможность. Постоянно будут начеку.

Постоянно будут практиковаться.

«Умно».

В конце списка Мия увидела последний предмет в списке. Самый сложный из всех.

Обсидиановый ключ Достопочтенной Матери – 100 баллов

Мие вспомнился ключ, висевший на шее женщины. Насколько нужно быть безумным, чтобы попытаться его украсть? Она взглянула на шахида Маузера и обнаружила, что он смотрит на нее с воровской улыбкой. Хлопнув в ладоши, он окинул зал быстрым взглядом.

– А теперь тренируйтесь.

Первым уроком шахида было простое карманничество. Он взял со стола позвякивающий мешочек и привязал к своему поясу. Затем обучил послушников нескольким способам, как можно отцепить его деньги, и каждое название звучало более пафосно, чем предыдущее. «Мертвая тяга». «Щеголь». «Джульетта». «Жиголо». Вооружившись тростью, Маузер выбирал случайного аколита, чтобы тот попытался украсть свой приз. Карлотту, девушку с клеймом рабыни, которая раскачивалась, как змея перед нападением, и двигалась почти так же быстро. Здоровяка Диамо, чьи руки-кувалды оказались более ловкими, чем выглядели. Слишком медлительные послушники получали тростью по рукам. Слишком грубо? Хрясь. Слишком очевидно? Хрясь. Слишком неуклюже?

Хрясь, хрясь, хрясь.

Эшлин оказалась довольно проворной в этой игре, Джессамина с Тишью от нее не отставали. Бледный голубоглазый юноша все еще отказывался говорить – он использовал мел и доску, чтобы ответить на любой вопрос, когда недостаточно было кивка или поворота головы. Но он был быстрым, как личинки на трупе, и смертельно бесшумным.

Маузер несколько раз сменил наряд, перебирая вешалки с костюмами и объясняя, как каждый из них можно использовать. Переоделся в костеродного дона в хорошо скроенном сюртуке, с толстым кошельком в кармане. Затем в сенатора, облаченного в служебную мантию с фиолетовой отделкой и тайным кармашком для монет[65].

– А далее, – объявил Маузер, снова перебирая вешалки, – особая порода, которая дорожит своими трупами, как собаки костями. – Шахид надел через голову тяжелую белую робу и застегнул золотую цепь на шее. – Ваш старый добрый набожный священник Аа.

Маузер поднял три пальца в знак благословения и понизил голос на октаву.

– Пусть Всевидящий всегда освещает вас Светом, о дети мои.

Когда раздались смешки, он заговорил уже нормальным голосом.

– Ну-ну, смейтесь сколько влезет, аколиты. Но это настоящий наряд. Принадлежал священнику из Годсгрейва, с которым я встретился когда-то в молодости. Хотя он насладился встречей куда меньше меня. – Шахид окинул взглядом лица собравшихся послушников. – Итак, кого мы приговорим…

На лбу Маузера пролегли морщинки.

– Аколит, ты в порядке?

Все посмотрели на Мию. Девушка будто приросла к месту, ее взгляд не отрывался от медальона на шее Маузера. Солнца были изготовлены из разных металлов – розовое золото для Саана, платина для Саая, желтое золото для Шииха, – и от их вида Мию сильно затошнило. На лбу выступили капельки пота. Свет из витражного окна отражался от трех кружков драгоценного металла. Обжигая ей глаза. Мистер Добряк вздыбился в ее тени, запаниковал, задрожал, так сильно наполнившись страхом, что не смог испить ее. Но при виде Троицы Мию охватил не просто ужас. А настоящая физическая боль.

– Я…

– Ну же, дитя, это всего лишь одеяние священника.

Маузер шагнул вперед. Мия без всякого предупреждения попятилась, упала на колени и забрызгала пол, извергнув свой завтрак. Другие аколиты в отвращении отскочили. Три солнца ослепляли ее, и когда Маузер сделал еще один шаг, Мия даже зашипела, словно ошпаренная, и забилась под одним из столов, прикрываясь рукой от ослепляющего света, который, похоже, видела только она.

Трик направился было к ней, его глаза округлились от беспокойства. Джессамина ухмылялась. Эш выглядела ошарашенной. Другие послушники обменивались недоуменным бормотанием.

– Быстро все вышли, – приказал Маузер. – На сегодня урок окончен.

Группа неуверенно замешкалась, таращась на испуганную девушку.

– Пошли вон! – взревел Маузер. – Живо!

Толпа быстро ретировалась, Трик суетился вокруг Мии, как встревоженная сиделка, пока Маузер не рявкнул, чтобы и он уходил. Когда помещение опустело, шахид снял облачение и откинул его в сторону. Затем подошел к Мие, протянув руку, как к перепуганному зверьку.

– Ты в порядке, дитя?

Стоило Троице исчезнуть из виду, Мие сразу стало легче дышать. Сердце успокаивалось в груди, боль и тошнота отступали. Мистер Добряк подобрался и свернулся в ее тени, упиваясь страхом. Но ее руки по-прежнему дрожали, сердце продолжало колотиться.

– Я… Простите, шахид…

Маузер присел рядом с ней.

– Нет, это я должен перед тобой извиниться. Достопочтенная Мать рассказала мне о твоем фокусе с Солисом в Зале Песен. Браво, кстати говоря…

Улыбка шахида сползла, когда уголки губ Мии даже не дрогнули.

– Но она также поведала мне, кто ты. Я был беспечен. Прости меня.

Мия покачала головой.

– Я не понимаю.

– Прежде чем я перерезал ему глотку, мужчина, который носил Троицу, был примасом духовенства Аа. Этот медальон освятил великий кардинал. Благословленный правой рукой самого Аа.

– Дуомо?

Маузер покачал головой.

– Его предшественник. Но дело не в человеке, дитя. И не в одежде. Дело в вере во Всевидящего. Кардинал, благословивший эти солнца, был верующим. Настоящим последователем бога, изгнавшего саму Ночь с наших небес. Аа наделяет самых благочестивых слуг частью своей силы, очевидный пример – люминаты с их солнцестальными мечами. Но самые набожные священники могут вселить крупицу этой силы в предметы, к которым они прикасаются. Мне стоило догадаться, что подобная вещица может быть для тебя проклятием.

– Но почему?

Шахид пожал плечами.

– Тебя коснулась сама Мать, аколит. Не знаю, к лучшему или худшему, но она отметила тебя. Но я знаю, что Свет ненавидит свою жену. Как ненавидит и тех, кого она любит.

Мия часто заморгала, живот крутило до сих пор. Она чувствовала это так же ясно, как камень под собой. Глядя на эти три горящих круга, она ощутила ярость. Пламя. Злобу. Такое уже случалось раньше. Свет опалял ей глаза. Кровь алела на руках. Ослепляла.

«Не смотри…»

Маузер ласково похлопал ее по колену.

– На будущих занятиях я не буду доставать Троицу. Еще раз извини.

Шахид помог ей подняться на ноги, убедился, что она может стоять. Колени подгибались, голова слегка кружилась. Но, сделав глубокий вдох, Мия кивнула.

– Вы когда-нибудь видели, чтобы лорд Кассий так реагировал на Троицу?

– Я не настолько глуп, чтобы надевать медальон в его присутствии, – улыбнулся Маузер.

– Если можно, я хотела бы с ним поговорить. Я никогда не встречала…

Маузер покачал головой, и вопрос так и не слетел с ее уст.

– Лорд Кассий покинул гору, аколит, – сказал шахид. – Он вернется на твое посвящение, но я сомневаюсь, что он почтит нас своим присутствием до того. Какие бы ответы ты ни искала, тебе придется их искать в одиночку. Хотел бы я рассказать тебе больше, но лорд Кассий – единственный даркин, которого я знаю, а глава Клинков предпочитает держать все в себе.

Мия поблагодарила его и вышла из Зала Карманов. Ее поступь все еще была нетвердой. Руки по-прежнему дрожали. Она остановилась за двустворчатыми дверями, закрыла глаза и прислушалась к призрачному хору, поющему во мгле. В темноте под веками все еще были отпечатаны три горящих круга, разум кружился от понимания, что каким-то образом она заслужила ненависть бога. Кто его знает как. Какой бы ни была причина, никто в Церкви, похоже, не знал настоящих ответов.

«Быть может…»

Мия направилась во тьму, борясь с тошнотой, горящие круги в глазах медленно угасали. Она думала, что, возможно, в этих стенах есть один человек, который знает нужные ей ответы. Но когда она подошла к высоченным дверям в библиотеку, то обнаружила их крепко запертыми. Девушка постучала, громко позвала летописца. Ответом была лишь тишина.

Вздохнув, Мия села на пол и прислонилась к двери. Достав тонкий серебряный портсигар из повязки, прикурила сигариллу. Выдохнула серый дым.

В глазах горели три солнца.

В мозгу пылали вопросы.

Но если она хочет разузнать правду о себе, похоже, придется делать это одной.

Тень зашевелилась у ее ног. Тихий голос прошептал в темноте:

– …Ты никогда не одна

Глава 14


Маски


– Скорее бы уж Зал Зеркал, – буркнула Мия.

С инцидента в Зале Маузера прошла перемена. Она отмахнулась от вопросов Трика с Эшлин, беспокоившихся за нее, сочинив историю о том, как съела на завтрак тухлую селедку, и через несколько минут недоверчивых переглядываний парочка закрыла тему. У остальной паствы был еще один урок в Зале Песен, но рука Мии по-прежнему имела синевато-черный оттенок, и посему Наив повела ее на первое занятие в печально известный Зал Масок.

Лестницы и коридоры. Хор, окна и тени.

Перед Мией простирался зал, в котором витал сладковатый аромат. Все поверхности были укрыты багряными полотнами. Длинные красные занавески колыхались от тайного ветерка, как танцоры. Витражные стекла мерцали алым. Вдоль стен ровными шеренгами стояли статуи, вырезанные из редкого красного мрамора; у всех изваяний прекрасных обнаженных людей, как ни странно, отсутствовали головы. Что еще страннее, масок нигде не было видно. Вместо них, куда ни глянь, стояли зеркала. Стеклянные и из полированного серебра, позолоченные, деревянные и с хрустальными рамами. На Мию смотрела сотня отражений. Кривая челка. Бледная кожа. Мешки под глазами.

Неизбежные.

Наив удалилась из зала. Двустворчатые двери закрылись с тихим щелчком.

– Ты рано, душа моя.

Мия поискала среди отражений источник голоса. Он был хрипловатым. Дымным. Музыкальным. Она заметила какое-то движение; мелькнули изгибы фигуры, обтянутой мантией винно-красного цвета. Тяжелые занавеси из настоящего рубинового шелка раздвинулись, и появилась Аалея, шахид масок.

Увидев женщину при свете, Мия ощутила почти болезненное покалывание в животе. Назвать ее привлекательной было все равно что назвать тайфун – летним бризом или три солнца – огоньком свечи. Аалея была просто прекрасна, до боли, до одури прекрасна. Густые кудри текли полночными реками к ее талии. Подведенные сурьмой глаза мерцали, тая в себе загадку, полные губы алели оттенком окровавленного сердца. Фигура имела форму песочных часов. Она была из тех женщин, о которых читаешь в древних мифах, – из тех, ради которых мужчины осаждали города, осушали океаны или шли на другие невероятно глупые поступки, лишь бы обладать этими красавицами. Мия чувствовала себя как под кайфом в ее присутствии.

– Прошу прощения, шахид. Я могу прийти позже, если пожелаете.

– Конечно, нет, моя милая, – улыбка Аалеи была подобно солнцам, вышедшим из-за туч. Она протанцевала через зал и расцеловала Мию в щеки. – Оставайся и добро пожаловать.

– …Благодарю, шахид.

– Присаживайся. Хочешь выпить? У меня есть сахарная вода. Или тебе чего-нибудь покрепче?

– Виски?..

Казалось, будто улыбка Аалеи была создана специально для Мии.

– Как пожелаешь.

Мия устроилась на одном из бархатных диванов с пузатеньким бокалом напитка насыщенного золотого цвета. Шахид села напротив, держа в тонких пальцах с острыми накрашенными ноготками фужер с темной жидкостью. Женщина выглядела как оживший портрет. Богиня, ступающая по миру земными ногами, которая каким-то чудом сочла нужным провести пару минут с…

– Ты Мия.

Девушка заморгала, чувствуя легкое головокружение от парфюма.

– Да, шахид.

– Какое красивое имя. Лиизианское?

Мия кивнула. Сделала глоток из бокала и скривилась, когда жидкость обожгла горло. Дочери, как же хотелось покурить…

– Расскажи мне о нем, – попросила Аалея.

– О ком?

– О своем первом юноше. Ты познала только одного, если я не ошибаюсь?

Мия попыталась удержать челюсть на месте. Аалея вновь ослепительно улыбнулась, наполняя грудь девушки теплотой, которая не имела никакого отношения к алкоголю. В этих темных глазах было что-то, что говорило о родственной связи. О разделенных секретах. Она была как сестра, которую Мия никогда раньше не встречала. Голос в голове Мии шептал, что шахид обрабатывает ее своими чарами, и все же, по какой-то причине, это не имело значения.

«В этом весь фокус», – предположила она.

– Мне особо нечего рассказывать, – ответила Мия.

– Может, начнем с его имени?

– Я его не знаю.

Аалея подняла выщипанную бровь, позволяя тишине задать вопрос вместо нее.

– Он был милым юношей, – наконец призналась Мия. – Я ему заплатила.

– Ты заплатила юноше за свой первый раз?

Мия встретилась с ней взглядом, не желая отводить глаза.

– Прямо перед тем, как приехать сюда.

– Можно высказать свою догадку насчет того, почему ты это сделала?

Мия пожала плечами.

– Если вам угодно.

Аалея красиво улеглась на диване, потягиваясь, как кошка.

– Твоя мать, – начала женщина. – Она была красавицей?

Мия моргнула. Промолчала.

– Ты знаешь, что ни разу не посмотрела в зеркало с тех пор, как села? В этой комнате куда ни глянь, везде увидишь свое отражение. И тем не менее ты сидишь и смотришь на бокал в своей руке, делая все возможное, чтобы избежать собственного лица. Почему?

Мия взглянула на шахида. Скорее всего, мужчины всегда валялись перед ней штабелями. Она не знала, каково быть неказистой. Маленькой. Обыкновенной. В глазах Мии вспыхнула ярость, голос стал сухим и жестким.

– Некоторые из нас не рождаются такими везучими, как другие.

– Тебе повезло больше, чем ты думаешь. Ты родилась без того, за что большинство людей ценят своих возлюбленных. Эта глупая ценность зовется красотой. Ты знаешь, каково это, когда на тебя не обращают внимания. Знаешь это достаточно хорошо, чтобы заплатить юноше за его любовь. Чтобы познать эту сладость, пусть и всего на несколько мгновений.

– Уверяю вас, это было не так уж и сладко.

Аалея улыбнулась.

– Ты уже понимаешь, что значит желать, моя дорогая. И вскоре поймешь, какую силу может дать пробуждение этого желания в других.

– Чему конкретно вы здесь учите?

– Ласковым касаниям. Долгим взглядам. Нашептанным пустякам, которые значат все. Вот оружие, которым я тебя наделю.

– Если вы не возражаете, я предпочитаю сталь, – Мия нахмурилась. – С ней быстрее и честнее.

Аалея рассмеялась.

– И что будешь делать, если тебе понадобится информация для подношения? Если твоя цель прячется, и ее местоположение знает только доверенный слуга? Или если тебе нужно добыть пароль, чтобы попасть на собрание, на котором будет присутствовать твоя цель? Или втереться в доверие к женщине, которая может привести тебя к жертве? Как тебе поможет в этом сталь?

– Мне говорили, что раскаленные угли творят чудеса в таких ситуациях.

– Разгоряченная плоть все равно послужит лучше. И оставит меньше шрамов.

Шахид встала, плывущей походкой подошла к дивану Мии и села рядом. Мия чувствовала аромат ее духов – пьянящий, головокружительный. Утонула в темных колодцах ее глаз. В Аалее чувствовалось некое притяжение. Магнетизм, которому Мия невольно поддавалась. Быть может, в ее запахе была какая-то аркимия?

– Я научу, как заставить других любить тебя, – промурлыкала Аалея. – Мужчин. Женщин. Целиком и полностью. Пускай и всего на неночь. Пускай и всего на секунду. – Она провела ласковыми пальцами по щеке Мии, оставляя за собой покалывающий след. – Я научу тебя, как пробуждать в других желание. Но сперва ты должна совладать с лицом, которое увидишь в зеркале.

Чары Аалеи разрушились, бабочки в животе Мии умерли одна за другой. Она глянула в ближайшее зеркало. На отражение в нем. На тощую бледную девчонку со сломанным носом и впалыми щеками, сидевшую рядом с женщиной, которая с тем же успехом могла быть одной из оживших статуй в зале. Это безумие. Каким бы сладким ни был ее парфюм, какие бы восхитительные пустяки она ни шептала, Мие никогда не стать красавицей. Она давно смирилась с этим фактом.

– Поверьте, я смотрела в зеркало пристальнее многих, – ответила девушка. – И хоть я ценю ваше мнение, шахид, если вы будете сидеть здесь и говорить мне, что я сама должна полюбить себя, прежде чем меня смогут полюбить другие, боюсь, я заплюю этим славным виски ваш симпатичный красненький коврик.

Смех. Яркий и теплый, как все три солнца. Аалея взяла Мию за руку, прижала ее к своим кроваво-алым губам. Девушка невольно почувствовала, как на щеках расцветает румянец.

– Нет, моя дорогая. Я не сомневаюсь, что ты себя знаешь лучше, чем кто-либо другой. Как и все мы, серые мышки. И я не собиралась говорить, что ты должна научиться любить лицо, которое сейчас видишь в зеркале. – Аалея снова коснулась щеки Мии, вызывая головокружительный прилив теплоты. – Я хотела сказать, что ты должна совладать с лицом, которое увидишь в зеркале завтра.

– Почему? – Мия нахмурилась. – Что произойдет сегодня вечером?

Аалея улыбнулась.

– Мы наделим тебя новым, разумеется.

– Чем новым?

– Носом и глазами, определенно, – Аалея цокнула язычком. – Видишь ли, они слишком примечательные. Кривоватый клювик может вызвать вопросы о том, как его сломали. Темные впадины на месте щек могут натолкнуть цель на мысли о том, чем ты занимаешься неночами, вместо того чтобы спать, как добросовестная дочерь Аа. А места, в которые мы тебя скоро отправим… – Шахид улыбнулась. – Пока что ты нужна нам миловидной, но не запоминающейся. Хорошенькой, но не слишком приметной. Чтобы ты могла обратить на себя внимание, если захочешь, или раствориться в толпе, если понадобится.

– Я…

– Разве ты не хочешь стать симпатичной, милая?

Мия пожала плечами.

– Мне плевать, как я выгляжу.

– Но, тем не менее, ты платишь юноше, чтобы он тебя любил?

Шахид подалась вперед. Мия чувствовала жар, исходящий от ее кожи. Во рту внезапно пересохло. Мия задышала чуть быстрее. Злость? Унижение? Или что-то другое?

– Может, это неправильно, – сказала Аалея. – Может, это несправедливо. Но это мир сенаторов, консулов и люминатов – республик, культов и учреждений, построенных и поддерживаемых преимущественно мужчинами. В нем любовь – это оружие. Секс – это оружие. Твои глаза? Твое тело? Твоя улыбка? – Женщина пожала плечами. – Оружие. И они дают больше силы, чем тысяча мечей. Открывают больше ворот, чем тысяча боевых ходоков. Любовь свергала королей, Мия! Рушила империи! Даже посеяла раздор на нашем бедном, опаленном солнцами небе.

Шахид отвела выбившуюся прядь от щеки Мии.

– Они ни за что не увидят нож в твоей руке, если будут заворожены твоими глазами. Они ни за что не почувствуют отраву в своем вине, если будут опьянены твоей внешностью. – Женщина повела плечом. – Красота попросту все облегчает, милая. С ней тебе будет проще, чем сейчас. Может, это и грустно. Может, и неправильно. Но такова истина.

Голос Мии понизился до напряженного шепота. На задворках сознания бушевала ярость.

– И откуда вам знать, каково мне сейчас, шахид?

– Я носила столько личин, что едва помню свою первую. Но я не всегда выглядела как картинка, Мия, – Аалея отклонилась назад и улыбнулась. – Я была похожа на тебя. Знала желание. Ноющую боль. Опустошение. Знала, как знала себя. Поэтому, когда Мариэль даровала мне красоту и я научилась пробуждать это желание в других, меня было не остановить.

– Мариэль… – выдохнула Мия.

«Ткачиха плоти».

Теперь все разложилось по полочкам. Неземная красота Аалеи. Юное лицо и древние глаза Маузера. Даже домашняя теплота в образе Достопочтенной Матери. Наконец Мия поняла, почему зал носил такое название. Зал Масок. Дочери, да так можно назвать всю гору! Убийцы внутри – все как один – прячутся за фасадами, но не из керамики или дерева, а из плоти. Красота. Молодость. Материнская нежность. Как лучше поддерживать штат анонимных ассасинов, если не путем перекройки их лиц всякий раз, как возникает надобность? Как лучше соблазнить цель, смешаться с толпой или встретиться и мгновенно забыться, если не путем подбора лица, созданного специально для этой задачи?

«Как лучше заставить нас забыть, кем мы были, и сформировать из нас тех, кого они хотят видеть?»

Каким бы оно ни было несовершенным в глазах других, это ее лицо. Мия не знала, как реагировать на то, что эти люди его изменят…

«Ничего не имей, – сказал Меркурио. – Ничего не знай. Будь ничем».

Мия сделала глубокий вдох. С трудом сглотнула.

«Потому что тогда ты будешь способна на все».

– Идем, – позвала Аалея. – Ткачиха ждет.

Шахид встала и протянула руку. Мия вспомнила уродливое лицо Мариэль; трескающиеся слюнявые губы, изувеченные короткие пальцы. Мистер Добряк вздохнул у ее ног, и девушка собралась. Сжала кулаки. Это цена, которую она решила заплатить. За отца. За семью.

«Когда всё – кровь, кровь – это всё».

Что еще она могла сделать?

Мия приняла руку Аалеи.


Она не заметила этого при своем первом посещении, но, в отличие от зала Аалеи, стены комнат Мариэль действительно были завешаны масками. Керамическими, из папье-маше. Стеклянными, глиняными. Карнавальными, масками смерти, детскими и древними, искореженными масками из кости, кожи и шкур животных. Комната лиц – прекрасных, безобразных и посредственных, – но ни одного такого же жуткого, как лицо самой ткачихи.

И ни одного зеркала поблизости.

Мариэль сгорбилась в бледном аркимическом сиянии. На столе рядом с ней стояла статуэтка гибкой женщины со львиной головой, держащей в руках сферу. Мариэль читала какой-то пыльный фолиант, страницы хрустели при перелистывании. Когда шахид Аалея тихо постучала по стене, чтобы объявить о своем присутствии, ткачиха даже не подняла голову.

– Доброго вам вечера, шахид. – Когда Мариэль заговорила, с ее губ упала капля слюны. Ткачиха нахмурилась и промокнула увлажнившуюся страницу. Губы Мии скривились от отвращения.

– И вам, великая ткачиха, – Аалея улыбнулась и низко поклонилась. – Полагаю, у вас все хорошо?

– Лепо, благодарствую.

– Где ваш прекрасный брат?

Тут Мариэль подняла голову. Улыбнулась так широко, что губа вновь чуть не треснула.

– Кормится.

– Ах, – Аалея опустила руку на талию Мии и подтолкнула ее в комнату. – Простите, что прерываю, но я привела ваш первый холст. Полагаю, вы уже встречались.

– Мимолетно. Можете поблагодарить сокола Солиса за наше знакомство. – Мариэль вытерла слюну и кривовато усмехнулась Мие. – Доброй перемены, маленький даркин.

Мия съежилась от оскала на лице ткачихи. Теперь, когда шок от их первой встречи прошел, она поняла, женщиной какого типа была Мариэль. Ей сотни раз доводилось иметь с такими дело. Женщина улыбалась, чтобы девушке стало не по себе, это и так было ясно. Мариэль наслаждалась мучениями. Любила наблюдать за болью и навлекать ее, а также находиться в компании тех, кто разделял ее увлечение.

Садистка.

Тем не менее шахид Аалея обращалась к женщине чуть ли не с благоговением, ее взгляд был почтительно опущен. Мия полагала, что у этого есть причина. Если Мариэль поддерживала ее внешний вид, то вполне логично, что шахид масок хотела оставаться у ткачихи на хорошем счету. Даже если все будет заляпано чертовой слюной.

– Ну же, проходите, присаживайтесь.

Мариэль, скривившись, встала из-за стола и показала на знакомую плиту из черного камня. Кожаные ремешки и блестящая пряжка. Вспомнив свое пробуждение здесь, боль, неуверенность и головокружение, Мия ощутила кислый привкус во рту.

– Тебе надобно оголиться, маленький даркин, – прошепелявила Мариэль.

– Зачем?

Аалея ласково коснулась ее щеки.

– Доверься мне, милая.

Мия уставилась на ткачиху. Мистер Добряк свернулся в тени под ней, упиваясь страхом так быстро, как мог. Не проронив ни слова, Мия вытащила руку из повязки и стянула рубашку через голову. Затем сняла ботинки и бриджи – и легла голым телом на плиту. Камень холодил обнаженную кожу, покрывшуюся мурашками.

Мариэль произнесла какое-то слово, и над головой Мии вспыхнуло несколько аркимических сфер. Она прищурилась, ослепленная их сиянием. Над ней нависали два смутных силуэта, размытые светом. Голос Аалеи был теплым и сладким, как сахарная вода.

– Нам придется связать тебя, дорогая.

Мия стиснула зубы. Кивнула. Напомнила себе, что так тут положено. Что она сама на это подписалась. Девушка ощутила, как ремни стягивают ее руки и ноги, скривилась от боли, когда кожа впилась в больной локоть. Шею надежно зафиксировали с двух сторон кожаными подушечками. Она не могла повернуть голову.

– Что думаете? – прошепелявила Мариэль. – Дивно тонкие кости. Редкую красотку могла б я воссоздать.

– Думаю, пока хватит и легкого вмешательства. Лучше не погружаться глубоко слишком быстро.

– Она яко грудь растеряла.

– Делайте все, что в ваших силах, великая ткачиха. Уверена, результат будет виртуозным, как всегда.

– Как изволите.

Мия услышала хруст костяшек. Хлюпкий вдох. Часто заморгала, чтобы привыкнуть к яркому свету, в котором плавали силуэты. Ее сердце колотилось, Мистер Добряк не успевал поглощать нарастающий ужас. Беспомощная. Связанная. Прижатая к камню, как шмат мяса к мясницкой дощечке.

«Ты боролась, чтобы попасть сюда, – сказала себе Мия. – Каждую неночь и перемену на протяжении шести лет. Шести гребаных лет. Подумай о Скаеве. Дуомо. Реме. Мертвые у твоих ног. Каждый твой шаг – это шаг по направлению к ним. Каждая капля пота. Каждая капля кр…»

Ласковые руки погладили ее по лбу. Аалея зашептала на ухо:

– Будет больно, дорогая. Но не теряй веру. Ткачиха знает свою работу.

– Больно? – выпалила Мия. – Вы ничего не говорили о…

Боль. Изысканная, испепеляющая боль. Над ней затанцевали уродливые руки, пальцы двигались так, будто ткачиха играла симфонию на струнах из ее плоти. Мия чувствовала, как ее лицо подергивается волнами, кожа стекает, будто воск горящей свечи. Девушка сцепила зубы, подавила крик. Слезы застилали глаза. Сердце выпрыгивало из груди. Мистер Добряк набухал и колыхался, тени в комнате содрогались. Когда боль запылала сильнее, со стен попадали маски, и где-то в этой обжигающей, царапающей черноте кто-то взял ее за руку и крепко сжал, обещая, что все будет хорошо.

– …Держись за меня, Мия

Но боль…

– …Держись, я с тобой

О Дочери, как же больно…

Это длилось целую вечность. Боль ослабевала лишь для того, чтобы она могла отдышаться, страшась момента, когда все начнется заново. Ни разу за все эти бесконечные минуты Мариэль к ней не прикоснулась, и все же Мия чувствовала руки женщины повсюду. Они раздвигали ее кожу, выворачивали плоть. По тающим щекам бежали слезы. И когда руки Мариэль опустились ниже, к груди и животу Мии, она не выдержала. Крик проскользнул сквозь зубы и поднялся выше, выше к горящей тьме над ее головой, затягивая в милостивую черноту, где она ничего не чувствовала. Ничего не знала. И была ничем.

– …Я не отпущу тебя

Совсем ничем.


Она не стала красавицей.

После, сидя в своей комнате, Мия поняла, что ткачиха не сделала ей такого подарка. Она не стала ожившей статуей, как Аалея. Не стала той, ради кого генерал собрал бы армию, герой одолел бы бога или демона, а страна объявила бы войну. Но, глядя на себя в зеркало на комоде, Мия была зачарована. Проводила пальцами по щекам, носу и губам. Ее руки до сих пор дрожали.

Мистер Добряк сыто наблюдал за ней с подушек после щедрого пира из ее страха. Мия очнулась в своей кровати и обнаружила его рядом, уставившегося своими не-глазами. Шахида Аалеи нигде не было, хотя Мия по-прежнему слышала аромат ее духов.

Усевшись перед зеркалом, она ожидала увидеть в нем незнакомку. Но, всматриваясь в свое лицо на поверхности полированного серебра, она поняла, что все равно осталась собой. Темные глаза, лицо в форме сердечка, губки бантиком, все при ней. Но каким-то образом Мия стала… симпатичной. Не настолько, чтобы это граничило с красотой. Обыкновенная миловидность, которая встречается сплошь и рядом. Та, которую можно заметить, проходя мимо, и тут же забыть.

Казалось, будто пазлу ее лица наконец вернули недостающий кусочек. Изменения были мелкими, но почему-то обеспечили существенную разницу. Губы стали более пухлыми. Нос выпрямлен. Кожа – нежная, как сливки. Синяки под глазами исчезли, а сами глаза стали будто бы немного больше. Кстати, об этом…

Мия заглянула в вырез одежды и уставилась на место, где раньше не было груди.

– Дочери, – пробормотала она. – Это что-то новенькое…

– …Надеюсь, ты заметила, как я вежливо воздержался от замечаний

Мия покосилась на не-кота, расположившегося на зеркальной раме над ней.

– Твоя сдержанность заслуживает восхищения.

– …На самом деле я просто не придумал ничего остроумного

– Слава Пасти за эту небольшую милость.

– …Или за ощутимо увеличенную. В твоем случае

Мия закатила глаза.

– …Мы оба знали, что это долго не продлится

Девушка вернулась взглядом к отражению. Встретилась с глазами своего нового лица. По правде говоря, она думала, что будет чувствовать себя странно. Лишенной чего-то – личности, сущности, индивидуальности. Может, даже оскверненной в каком-то смысле? Но это по-прежнему было ее лицо. Ее плоть. Ее тело. И когда Мия пожала плечами, девушка в зеркале повторила движение. Так было всегда. И так будет всегда.

Стоило признать.

Ткачиха знала свою работу.

Глава 15


Истина


Когда Мия проснулась, Наив уже ждала ее за дверью. Увидев ее новый облик, женщина округлила глаза. Мия услышала тихое шипение сквозь изувеченные губы и замешкалась, не зная, что сказать. Наконец она произнесла:

– Доброй перемены тебе, Наив.

– Наив пришла сказать… Наив уходит.

Мия часто заморгала.

– Уходишь? Куда?

– В Последнюю Надежду. Затем в город Кассина на южном побережье. Наив долго будет отсутствовать. Она должна быть внимательной, пока Наив не вернется. Заботиться о себе. Быть сильной. И осторожной.

Мия кивнула.

– Буду. Спасибо.

– Идем. Наив проведет ее на завтрак.

Пока они шли по извивающимся коридорам к Небесному алтарю, Мия вдруг осознала, что почти ничего не знает об этой женщине. Наив, похоже, не шутила, когда давала кровную клятву, но Мия не до конца понимала, насколько ей можно доверять. Хотя женщина не проронила ни слова об этом, призрак нового лица Мии висел между ними, как преграда. На языке девушки танцевал вопрос, требуя, чтобы она его озвучила. Когда они дошли до Зала Надгробных Речей и гигантской статуи богини, нависающей над ними с мечом и весами в руках, Мия наконец позволила ему сорваться с уст.

– Как ты можешь это терпеть, Наив? – спросила она.

Наив резко остановилась. Посмотрела на Мию холодными черными глазами.

– Что терпеть?

– Я поняла, что ты имела в виду в пустыне. Когда я спросила, что тебя так изувечило. Ты ответила: «Любовь. Только любовь». – Девушка посмотрела Наив в глаза. – Ты любила Адоная.

– Не любила, – ответила женщина. – Любит.

– И Адонай любит тебя?

– …Возможно, когда-то.

– Так Мариэль изуродовала твое лицо, потому что ревновала к тебе брата? – недоверчиво спросила Мия. – Что сказала Достопочтенная Мать?

– Ничего, – Наив пожала плечами и продолжила движение. – Десниц у нее в избытке. Колдунов же – не особо.

– Значит, она просто замяла этот случай? – Мия поравнялась с ней. – Это неправильно, Наив.

– Скоро она поймет, что правильно и неправильно здесь не имеют значения.

– Не понимаю я это место. Прямо под этой статуей убили аколита, а Духовенству будто бы все равно, кто это сделал!

– Бездушие порождает бездушность. Через какое-то время ей будет так же все равно, как и им.

Женщина посмотрела на Мию своими бездонными черными глазами. Взглянула на статую наверху.

– Наив нравится ее новое лицо. Ткачиха знает свою работу, да?

Мия машинально подняла руку к щеке.

– Это точно.

– Она скучает по своему старому обличию? Чувствует ли уже изменения внутри себя?

– Они изменили меня только внешне. Я все тот же человек, каким была вчера. Внутри себя.

– С этого все и начинается. Ткачество – только первая ступень. Бабочка помнит, что была гусеницей. Но чувствует ли она что-либо кроме жалости к той мерзости, что ползала в грязи? После того, как она раскрыла эти прекрасные крылья и научилась летать?

– Я не бабочка, Наив.

Женщина взяла Мию за плечо.

– Это место многое дает. Но еще больше забирает. Они могут сделать ее прекрасной снаружи, но внутри намерены выковать монстра. Так что, если в ней есть какая-то часть, которая поистине имеет значение, держи ее крепче, Мия Корвере. Держи близко. Ей стоит спросить себя, чем она готова пожертвовать, чтобы добиться желаемого. И что нужно оставить. Поскольку, когда мы скармливаем кого-то Пасти, то кормим ее и частичкой себя. Довольно скоро от нас ничего не останется.

– Я знаю, кто я. Что я. И никогда не забуду. Никогда.

Наив указала рукой на каменную статую. На безжалостные черные глаза. На мантию, сотканную из ночи. На меч, сжатый бледной правой рукой.

– Она богиня, Мия. Отныне и прежде всего ты принадлежишь Ей.

Мия пристально посмотрела на Наив. Затем на статую наверху. На черные стены, бесконечные лестницы, песню хора, будто доносившуюся из ниоткуда. По правде говоря, какая-то ее часть все еще была в сомнениях. Боги и богини. Война между светом и тьмой. Может, она и способна на пару дешевых фокусов с тенями, но мысль о том, что ее избрала Ная, казалась немного надуманной. Даже в таком месте. А если отбросить божественную силу? Глядя на почти полностью скрытое лицо Наив, Мия понимала, что люди способны на такие жестокости, какие Благословенной Матери даже не снились. Это она знала не понаслышке. То, что случилось с ее отцом? С ее семьей? Это дело рук не богов, а обычных людей. Консулов, кардиналов и их прихлебателей. Их улыбки отпечатаны за ее веками. Имена выжжены в ее кости.

Скаева.

Дуомо.

Рем.

Как бы ее ни изменило это место, она никогда не простит. Никогда не забудет.

Никогда.

– Удачи тебе в Последней Надежде, – наконец сказала Мия. – Мне нужно позавтракать. Умираю с голоду.

Женщина поклонилась и развернулась в шелестящем вихре серой робы и светлых кудряшек. И хоть она пробормотала это себе под нос, Мия все равно услышала шепот Наив:

– Как и Она.


Мия первой пришла в Небесный алтарь, поэтому села за пустой стол и начала ощупывать свое новое лицо. Кожа казалась чересчур чувствительной, как если бы сгорела на солнце. Грудь и живот болели, будто ее избили. Более того, Мия была абсолютно ненасытна – она в мгновение ока заглотила овсянку и сыр и тут же отправилась налить себе в суповую тарелку горячего куриного бульона.

Постепенно в зале начали собираться и другие аколиты. Темноволосая лиизианка со светло-зелеными глазами, которую, как выяснила Мия, звали Белль. Одноухий Петрус и юноша с татуированными руками, который постоянно бормотал себе что-то под нос[66]. Маузер кивнул ей, когда она возвращалась к столу, а Аалея понимающе улыбнулась. Солис промаршировал мимо, даже не взглянув в ее сторону. Мия разглядела пустые ножны на его поясе – потертая черная кожа с тиснением в виде калейдоскопического узора из переплетенных колец. В состязании Маузера они удостаивались пятидесяти баллов. На пятьдесят баллов ближе к окончанию Зала Карманов. Вероятно, это стоит того, чтобы потерять конечность, если он ее поймает.

«Может, стоит начать с чего-то попроще…»

Напротив села Эшлин с набитым ртом.

– Так как вхо пхошло…

Девушка чуть не подавилась, когда подняла взгляд на Мию. Ее глаза смешно округлились. Скривившись, она проглотила непрожеванную пищу и откашлялась, прежде чем снова заговорить.

– Шахид Аалея уже водила тебя к Мариэль?

Мия пожала плечами, уголки ее губ слегка приподнялись. Ей до сих пор было непривычно так улыбаться.

– Зубы Пасти, ткачиха попала в яблочко! Она даже выпрямила твой нос! Я слышала, что она хороша, но бездна, эти губы. – Эш опустила взгляд. – А эти сиськи!..

– Да ладно тебе, – нахмурилась Мия.

Девушка подняла бокал.

– Ная тому свидетель, Корвере, они – высший класс! Теперь я тебе завидую. Раньше ты была плоской, как двенадцатилетний маль…

– Я поняла, – прорычала Мия.

Эш хихикнула и впилась зубами в ломоть хлеба. Мимо проходил еще один аколит с миской горячего бульона. Синие глаза. Темные волосы – короткие по бокам и с длинной челкой, чтобы прятать клеймо рабыни на щеке. Она помедлила, по-змеиному раскачиваясь, и подняла бровь, глядя на Мию.

– Ты не против, если я тут сяду, аколит?

Голос у нее был унылым и плоским, как каменная плита, но глаза выдавали недюжинный ум. Мия медленно жевала. Наконец пожала плечами и кивнула на соседний стул. Брюнетка сухо улыбнулась, быстро села и протянула руку.

– Карлотта, – представилась она все тем же безжизненным голосом. – Карлотта Вальди.

– Мия Корвере.

– Эшлин Ярнхайм.

Карлотта кивнула и понизила голос, чтобы не слышали другие аколиты, бродившие по залу.

– Шахид Аалея отвела тебя к ткачихе?

Мия кивнула. Девушка осмотрела ее с головы до пят. Она была стройной и накачанной. Ясные глаза были подчеркнуты толстыми черными стрелками сурьмы. Тонкие губы были накрашены черным. И хотя она пыталась скрыть это стрижкой, три пересекающихся круга, выжженных на щеке аркимическим путем, означали, что она образованная рабыня; возможно, ремесленница или книжница[67]. Мия не могла определить, из какого дома она сбежала. Но тот факт, что на ней по-прежнему было клеймо, доказывал, что она беглянка. Смелости ей было не занимать, это уж точно. Участь рабов-беглецов в республике была сурова, администраты придумывали для них самые жестокие наказания, на какие только они были способны. И рискнуть всем, спасаясь от рабства, чтобы попасть сюда…

– Каково это было? – спросила Карлотта. – Ткачество.

Мия несколько мгновений окидывала девушку изучающим взглядом.

– Неописуемо больно, – наконец ответила она.

– Но оно того стоит?

Мия пожала плечами. Посмотрела на свою грудь и почувствовала, как расплывается в улыбке.

– Ты мне скажи.

Эшлин тоже улыбнулась, коснувшись кончиками пальцев ее ладони. Карлотта ухмыльнулась, как человек, который только читал об этом в книгах, и пригладила прядь на рабском клейме. Другие аколиты медленно рассаживались в зале, с интересом разглядывая новое и в то же время знакомое лицо Мии. Осрик, брат Эшлин. Худой и тихий Тишь. Даже Джессамина откровенно пялилась. Впервые за всю свою жизнь Мия вызвала чье-то любопытство.

Она заметила, как приятель Джессамины, Диамо, таращился на нее, пока рыжая не ударила его локтем в ребра. Увидела, как другой аколит – симпатичный итреец с милыми карими глазами по имени Марцелл – тоже ее разглядывал. Мия коснулась своего лица. Услышала эхо слов шахида Аалеи в своей голове. Ощутила, как они набухают под ее кожей.

«Сила, – поняла она. – Теперь у меня есть своего рода сила».

– Милые дамы, – произнес чей-то веселый голос.

Трик бесцеремонно уселся рядом с Эшлин, на его подносе высилась гора свежих ломтиков ржаного хлеба с маслом и стояла миска с бульоном. Не поднимая глаз, он обмакнул хлеб в бульон и зачерпнул из миски ложкой. Но как только двеймерец приблизил ее к губам, он тут же замер.

Часто заморгал.

С подозрением принюхался к ложке.

– Гм-м.

Он насупленно смотрел в миску с бульоном, словно тот украл его деньги или же нелестным образом отозвался о его матери. Смахнув дреды с глаз, Трик протянул ложку Мие.

– Тебе не кажется, что он как-то странно пахнет? Клянусь…

Когда он наконец заметил ее новый облик, то открыл рот так резко, как распахивается ржавая дверь на сильном ветру.

– Смотри, как бы драконий мотылек не залетел, – усмехнулась Эшлин.

Трик не сводил глаз с Мии.

– Что с тобой произошло?

– Ткачиха, – Мия пожала плечами. – Мариэль.

– Она забрала твое лицо?

Мия уставилась на него.

– Не забрала. Просто… изменила его.

Трик прожигал ее взглядом. Морщинка на его лбу стала глубже. Он посмотрел на свой нетронутый завтрак и отодвинул миску с бульоном. А затем, не произнося ни слова, встал и вышел.

– Мне показалось или он… расстроился? – рискнула нарушить тишину Карлотта.

– Любовная ссора? – хихикнула Эшлин.

Мия подняла костяшки, и та загоготала.

– О, любовь моя, верни-и-и-ись, – продолжала насмехаться девушка, пока Мия вставала со стула.

– Иди на хер, – проворчала Мия.

– Ты слишком мягкосердечная, Корвере. Это они должны бегать за тобой.

Мия пропустила мимо ушей подкол, но когда она попыталась уйти, Эш удержала ее за здоровую руку.

– У нас сейчас урок по истинам. Шахид Паукогубица не терпит опозданий.

– Ага, – кивнула Карлотта. – До меня доходили слухи, что она убила одного из своих послушников за опоздание. Первый раз предупредила. Второй раз предупредила. А затем – черный склеп в главном зале.

– Это смешно, – фыркнула Мия. – Кто так поступает?

Карлотта покосилась на ее локоть.

– Те же ребята, которые отрубают руку за царапину на щеке.

– Но убивать за такое?

Эш пожала плечами.

– Папа предупреждал нас с Осриком, прежде чем отправить сюда, Корвере. Последний шахид, которого ты захочешь разозлить, это Паукогубица.

Мия вздохнула и неохотно села на место. Но, в конце концов, Эш сказала правду. Мия здесь не для того, чтобы играть роль подруги-утешительницы; она здесь, чтобы отомстить за свою семью. Консула Скаеву и его прихлебателей не убить какой-то дурочке с ранимым сердцем. Что бы ни мучило Трика, это подождет до конца уроков. Мия молча доела завтрак (она не учуяла ничего странного в запахе бульона, несмотря на сомнения Трика), а затем отправилась вместе с Эш и Карлоттой на поиски Зала Истин.

Прошло не так много времени, прежде чем Мия поняла, что из всех залов в Тихой горе этот найти проще всего. Спускаясь по винтовой лестнице, она вдруг сморщила нос от отвращения.

– Бездна и кровь, что это за запах?

Лицо Карлотты источало благоговение, в глазах вспыхнул огонь.

– Истины, – пробормотала она.

Вонь усилилась, пока они шли в темноте. Вонь гнили и аромат свежих цветов. Сухих трав и кислот. Скошенной травы и ржавчины. Аколиты остановились у огромных двустворчатых дверей, и когда те распахнулись, запах нахлынул на них волной.

Мия глубоко вдохнула и ступила во владения шахида Паукогубицы.

Если в зале Аалеи преобладал красный цвет, то мотивом этого был зеленый. Зеленоватый свет проникал через витражные окна, стеклянная посуда была окрашена в разные оттенки зеленого – от лаймового до темно-нефритового. Центральным элементом помещения был длинный стеллаж из железного дерева. На каждом рабочем месте были разложены чернильницы и пергамент. Полки вдоль стен полнились тысячами разных баночек с множеством веществ. На стеллаже выстроились различные флаконы, трубки, пипетки и воронки. В колбах и чашах, расставленных по всему залу, происходили некие реакции, издающие диссонирующую мелодию кипения и шипения.

В углу комнаты стояли небольшой столик и живописный стул с высокой спинкой. Среди разнообразных приборов затесался стеклянный террариум, устланный соломой. Внутри ползали шесть крыс – упитанных, черных и гладких.

Трик пришел раньше Мии и сидел в дальнем конце зала, полностью ее игнорируя. Сев рядом с Эш, Мия начала рассматривать оборудование: мензурки, колбы и пузырящиеся баночки. Все инструменты аркимической мастерской. Едва Мия начала догадываться, какие «истины» они тут будут изучать, как ее мысли прервал вязкий, как мед, голос:

– Однажды я убила человека за семь ночей до того, как он умер.

Мия посмотрела прямо перед собой и села ровнее. Из-за занавески в углу зала появилась женщина. Высокая, элегантная, с прямой, как лезвие меча, спиной. Ее дреды выглядели замысловато. Безукоризненно. Кожа носила темный оттенок полированного ореха, присущий всем двеймерцам, но лицо не украшали чернила. Она была одета в длинную развевающуюся мантию насыщенного изумрудного цвета, шею опоясывало золото. На талии висели три изогнутых кинжала. Губы были накрашены черным.

Шахид Паукогубица.

– Я убила итрейского сенатора поцелуем его жены, – продолжила она. – Прикончила ваанианского лэрда бокалом его любимого золотого вина, при этом ни разу не прикоснувшись к бутылке. Погубила одного из величайших в истории воина люминатов кусочком кости размером не больше, чем мой ноготь. – Женщина встала перед террариумом, крысы в нем наблюдали за ней темными глазами. – Нектар одного цветка может вырвать нас из этой хрупкой оболочки с большей жестокостью, чем любой клинок. И ласковее, чем любой поцелуй.

Паукогубица подняла полоску марли с полудюжиной кусочков сыра. Развернув ткань, вытряхнула их в террариум. Попискивая и повизгивая, крысы кинулись поглощать свою пищу, покончив с сыром за пару секунд.

– Это истина, которую я вам дарю, – сказала Паукогубица, поворачиваясь к аколитам. – Но яд – это меч без рукояти, дети. Есть только лезвие. Обоюдоострое и вечно заточенное. К нему надо относиться с максимальной осторожностью, иначе порежетесь и истечете кровью до смерти.

Паукогубица побарабанила длинными ногтями по стенкам террариума, и Мия поняла, что все крысы погибли.

Шахид опустила голову и горячо пробормотала:

– Услышь меня, Ная. Услышь меня, Мать. Эта плоть – твой пир. Эта кровь – твое вино. Эти жизни, их конец – мой подарок тебе. Прими их в свои объятия.

Паукогубица открыла глаза и посмотрела на аколитов. Ее голос нарушил гробовую тишину, завесой опустившуюся в зал.

– Итак, кто рискнет высказать догадку, что послужило причиной кончины этих подношений?

Вновь воцарилась тишина. Поджав губы, женщина переводила взгляд с одного аколита на другого.

– Ну же, говорите. Мыши мне нужны даже меньше, чем крысы.

– «Поступь вдовы», – наконец предположил Диамо.

– «Поступь вдовы» вызывает судороги в животе и кровавую рвоту перед самым концом, аколит. Эти же подношения умерли без писка в знак протеста. Еще варианты?

Мия моргнула. Потерла глаза. Возможно, это все ее воображение. Возможно, воздух здесь был хуже. Но внезапно ей стало трудно дышать…

– Ну так что? – поторопила Паукогубица. – В будущем вам может пригодиться ответ.

– «Аспира»? – спросил Марцелл, прикрывая рот, чтобы откашляться.

– Нет, – покачала головой Паукогубица. – Яд подействовал слишком быстро. «Аспира» убивает за минуты, а не за секунды.

– «Всегибель», – раздались крики. – «Вечнотень». «Чернометка». «Злоба».

– Нет, – ответила Паукогубица. – Нет, нет, нет.

Мия вытерла увлажнившуюся от выступившего пота губу. Часто заморгала. Взглянула на Эш и увидела, что у девушки такие же проблемы с дыханием. Глаза покраснели. Грудь быстро поднималась и опускалась. Окинув взглядом комнату, Мия поняла, что симптомы проявились у всех аколитов. У Джессамины. Тиши. Петруса.

«У всех, кроме…»

Черные губы шахида расплылись в улыбке.

– Думайте быстрее, дети.

«У всех, кроме Трика».

– Вот дерьмо, – выдохнула Мия.

Вспомнила, как он, откидывая дреды от глаз, протянул ей свою ложку. «Тебе не кажется, что он как-то странно пахнет?..»

Трик недоуменно крутил головой, пока остальные аколиты задыхались. Белль упала на пол, царапая себе грудь. Губы Пипа приобрели почти фиолетовый оттенок. Мия вскочила на ноги, сбивая свой стул на пол. Паукогубица посмотрела на нее, слегка вздернув идеально выщипанную бровь.

– Что-то не так, аколит?

– Завтрак… – Мия посмотрела на своих вспотевших коллег-послушников, которые жадно глотали воздух. – Зубы Пасти, она отравила наш завтрак!

Ее глаза округлились. Раздались проклятья и шепот. Страх распространялся среди аколитов, как дикий огонь в глубоколетье. Паукогубица сложила руки и прислонилась к столу.

– Я же говорила, что ответ еще пригодится вам в будущем.

Мия осмотрела комнату. Грудные клетки аколитов сжимались. Сердца колотились. Мия вспоминала все, что знала о ядах, все страницы «Аркимических истин», которые она читала снова и снова. Она не поддалась нарастающей вокруг панике. Бесстрашная в присутствии Мистера Добряка. Что она знала?

«Яд принимается перорально. Безвкусный. Почти без запаха».

Симптомы?

«Проблемы с дыханием. Тяжесть в груди. Потоотделение. Боли нет. Галлюцинаций нет».

Осмотревшись, она увидела, что Карлотта встала – рабыня бегала взглядом по полкам над их головами, а ее губы что-то тихо шептали. Губы и ногти Эшлин посинели.

«Гипоксия».

– Легкие, – прошептала она. – Дыхательные пути.

Мия покосилась на Паукогубицу. Мозг лихорадочно работал. Перед глазами поплыли черные пятна.

– «Красная георгина»…

Мия моргнула. Чужой шепот вторил ее собственному, произнося ответ одновременно с ней. Она посмотрела на Карлотту, увидела ответный взгляд распахнутых покрасневших глаз. Но она знала. Она поняла.

– Ты принеси синюю соль и кальфит, – скомандовала Мия. – Я вскипячу перечное молоко.

Девушки поплелись к переполненным полкам и принялись копаться в ингредиентах. Игнорируя боль, Мия вытащила руку из повязки, отодвинула коробку с парализующим корнем и сбила на пол банку сушеных гордотрав, с грохотом разбив ее. Поднявшись на носочки и потянувшись к банке перечного молока, стоявшей в задней части полки, она оглянулась на Трика и указала на одну из масляных горелок на столе.

– Трик, зажги ее!

Тишь упал на колени, лихорадочно втягивая воздух. Марцелл повалил свой стул на спинку, хватаясь за грудь. Трик, не задавая лишних вопросов, зажег горелку и быстро отступил, когда хрипящая, потеющая Мия поставила стеклянную емкость на огонь. Затем она вылила туда перечное молоко, и сероватая жидкость практически мгновенно начала пузыриться. Комната закачалась перед глазами. Джессамина стояла на четвереньках, Диамо камнем рухнул на пол. Паукогубица молча наблюдала за происходящим, улыбка не сходила с черных уст. Женщина и пальцем не повела, чтобы помочь. Не произнесла ни одного слова.

Карлотта наконец нашла голубую соль, споткнулась и чуть не упала на горелку. Высыпав трясущимися руками в кипящую колбу сапфировые гранулы, она добавила горсть ярко-желтого кальфита. Из колбы донеслась череда тихих хлопков, повалил густой зеленоватый дымок. Смрад был сродни сахару, кипящему в забитом унитазе, но когда Мия вдохнула его, то обнаружила, что тяжесть в груди ослабевает, черные пятна в глазах гаснут. Плотный дым вырывался из колбы и густым слоем опускался на пол.

Карлотта потащила Тишь, уже почти без сознания, Мия помогла Белль и Петрусу подползти ближе к дыму. Эш и Пип почти не шевелились. Синие губы. Синяки под глазами. Но через несколько минут, вдыхая зловонный дым, все восстановили дыхание. Руки все так же дрожали. На каждом лице читалось недоверие.

В зале раздалось медленное рукоплескание. Потрясенные аколиты округлившимися глазами посмотрели на Паукогубицу, которая, по-прежнему прислонившись к столу, улыбалась.

– Превосходно, – похвалила шахид, глядя на Карлотту и Мию. – Рада видеть, что хотя бы вы двое располагаете определенными знаниями об истинах.

– И так… вы нас испытываете? – ахнула Карлотта.

– Ты не одобряешь, аколит? – Паукогубица склонила голову. – Вы здесь для того, чтобы стать смертельным орудием Матери Священного Убийства. Думаете, жизнь у нее на службе будет испытывать вас с большим милосердием?

Мия до сих пор страдала от легкой одышки, но ей удалось обрести голос:

– Но шахид… что, если бы никто из нас не знал ответа?

Паукогубица посмотрела на аколитов, стоявших и сидевших вокруг уже остывшей колбы. Снова постучала пальцами по террариуму с мертвыми крысами.

Перевела взгляд на Мию. И очень медленно пожала плечами.

– Возвращайтесь на свои места.

Все еще не до конца оправившись, послушники расселись на стульях. Марцелл похлопал Мию с Карлоттой по спинам, проходя мимо. Тишь и Петрус кивнули в знак благодарности. Белль по-прежнему трясло, поэтому она опустила голову между колен. Эшлин стрельнула в Мию взглядом, кричавшим «Я же тебе говорила», когда присаживалась рядом. История о том, как Паукогубица убила опаздывающего аколита, уже не казалась такой надуманной…

– Отличное показательное выступление, Корвере, – прошептала Эш.

– Выступление? – прошипела Мия. – Зубы Пасти, мы все могли сдохнуть!

– Все, кроме малыша Трикки, конечно же. – Эш улыбнулась двеймерцу. Тот похлопывал Белль по спине, его глаза были распахнуты от изумления, но выглядел он вполне здоровым. – Под этими татуировками оказался впечатляющий нос. Напомни мне пропустить следующую трапезу, которая покажется ему странно пахнущей, хорошо?

Паукогубица прочистила горло, многозначительно глядя на Эшлин. Девушка стала немой, как могила.

– Итак, – шахид завела руки за спину и медленно зашагала из стороны в сторону. – Превыше клинков. Превыше луков. Вне зависимости от того, кто ваша жертва – некий легендарный рыцарь в блестящих доспехах или король на золотом троне. Грамм правильного токсина может обратить гарнизон в кладбище и республику в развалины. Это, дети мои, и есть истины, которым я здесь обучаю.

Шахид Паукогубица показала рукой на Мию с Карлоттой.

– Что ж, возможно, теперь ваши спасительницы объяснят, как работает яд «красной георгины»[68].

Карлотта сделала глубокий вдох, покосилась на Мию. Пожала плечами.

– Он поражает легкие, шахид, – сухо ответила она, когда к ней вернулось самообладание.

– Попадает в кровь и затрудняет дыхание, – закончила Мия.

– Я так понимаю, вы обе читали «Аркимические истины»?

– Сотню раз, – кивнула Карлотта.

– Раньше я брала ее с собой в постель, – ответила Мия.

– Удивительно, что ты вообще умеешь читать… – пробормотал кто-то.

– Прошу прощения? – Паукогубица повернулась. – Я не расслышала тебя, аколит Джессамина.

Рыжая, которая все еще была не в настроении после «демонстрации» шахида, потупила взор.

– Я ничего не говорила, шахид.

– О нет. Ты определенно хотела объяснить, как токсин добывают из семян георгины, верно? Назвать летальную дозу для человека весом в сто килограммов?

Джессамина залилась краской и крепко поджала губы.

– Ну? – поторопила Паукогубица. – Я жду ответа, аколит.

– Азотная фильтрация, – подала голос Карлотта. – В аспирационный сахар и олово. Затем вскипятить и помешивать до загустения. Летальная доза для взрослого человека – полграмма.

Джессамина посмотрела на девушку с нескрываемой ненавистью.

– Превосходно, – кивнула Паукогубица. – Возможно, аколит Джессамина, ты последуешь примеру аколита Карлотты и выучишь урок, прежде чем прерывать его. Однажды это знание может спасти тебе жизнь. Я полагала, что уже донесла до вас эту истину.

Девушка склонила голову.

– Да, шахид.

Паукогубица без дальнейших церемоний повернулась к доске и начала рассказывать об основных токсичных свойствах. Осуществление. Эффективность. Скорость. Она держалась совершенно спокойно, говорила кратко и по делу. Было трудно поверить, что еще несколько минут назад она чуть не убила двадцать семь человек. Когда дыхание Мии наконец полностью восстановилось, она посмотрела на Карлотту и кивнула.

«Молодец», – произнесла она одними губами.

Девушка пригладила волосы, прикрывая рабское клеймо, и кивнула с серьезным видом. «Ты тоже».

Поворачивая голову к доске, Мия заметила краем глаза Джессамину, которая что-то написала на куске пергамента и подсунула его Диамо. Рыжая испепеляла Карлотту взглядом. Несмотря на то что рабыня только что спасла ей жизнь, похоже, Джессамина пополнила список своих заклятых врагов. Мия гадала, осмелится ли она кинуть в противника чем-то большим, чем ядовитые взгляды…

По ходу урока стало ясно, что Мия с Карлоттой на голову и плечи выше других аколитов в познаниях о ядах. Мия собой гордилась. Взбучка от шахида Солиса потрясла ее больше, чем она была готова признать. Визит к шахиду Аалее показал, как мало она знала о некоторых аспектах этого мира. Но это она хорошо знала. Пока они с Карлоттой отвечали на вопрос за вопросом и последовательно заслуживали сдержанную улыбку уважения от сурового шахида истин, Мия обнаружила, что впервые со дня прибытия почувствовала себя на своем месте. Что она действительно счастлива.

Разумеется, долго это не продлилось.

Как и все в этом мире.

Глава 16


Тропа


В Тихой горе воцарилось нечто похожее на отлаженный повседневный быт. Перемены проходили незаметно, и лишь удары колоколов отмечали течение времени в этой постоянной темноте. Несмотря на то что после убийства Водоклика всех аколитов допросили и комендантский час Матери Друзиллы оставался в силе, похоже, расследование смерти юноши зашло в тупик. И хоть Мию интересовала личность убийцы, она убеждала себя, что есть более важные причины для беспокойства. В конце концов, Скаева, Рем и Дуомо сами себя не убьют. Поэтому она сосредоточилась на занятиях. Когда рука достаточно зажила, чтобы ходить без повязки, Мия показала себя выше среднего в искусстве карманничества и добилась значительных успехов в Зале Истин[69]. Благодаря ласковому наставничеству шахида Аалеи ей даже удалось освоить основы манипуляций и искусства соблазнения.

Эшлин прошла через ткачество, затем Марцелл, который, если уж на то пошло, и так выглядел как картинка. Похоже, работа над новыми обликами отнимала силы, или же Мариэль просто была капризной. В любом случае ткачиха работала над аколитами очень медленно. При такой скорости потребуются месяцы, прежде чем каждый пройдет через боль ее касаний.

Состязание Маузера началось в спокойном ритме, и в первые недели ученики заработали незначительные баллы. Отбой после девяти вынуждал большинство аколитов сидеть по своим комнатам, и Эшлин с Мией не делали никаких дальнейших вылазок в неположенное время. Но вскоре на доске в Зале Карманов начали появляться вычеркнутые предметы. Поначалу успехи были скромными, два или три предмета за раз, но постепенно аколиты обретали уверенность, и легкие пункты исчезали из списка. Эшлин сразу вырвалась вперед, но Джессамина не отставала, занимая второе место, а Тишь, с виду ничуть не пострадавший после почти смертельного отравления от руки Паукогубицы, занимал третье. Со своей стороны, Мия быстро добыла парочку легких предметов, но понимала, что именно сложные пункты смогут по-настоящему изменить ход соревнования. Тем не менее пока что ни одному аколиту не хватило храбрости украсть ножны Солиса или кинжалы Паукогубицы.

Другие шахиды тоже объявили правила своих состязаний, и аколитов снова проинформировали, что тот, кто окончит один из залов с наилучшими результатами, практически гарантированно пройдет обряд посвящения в Клинки. В Зале Песен состоится состязание по боевому мастерству без правил. Победитель получит от Солиса приз в знак благосклонности.

В изумрудном свечении Зала Истин шахид Паукогубица вывела на доске формулу для невероятно сложного аркимического токсина и уведомила аколитов (несколько из них по-прежнему были страшно напуганы), что тот, кто принесет ей правильный антидот, станет победителем. Разумеется, имелась и оговорка: аколиты должны быть готовы испытать свой антидот, выпив яд Паукогубицы. Если противоядие сработает – славно. Если нет…

А состязание шахида Аалеи?

Оно оказалось самым любопытным из всех.

Однажды вечером, прямо перед девятым ударом часов, всех девушек-аколитов собрали в Зале Масок. Это было что-то новенькое; до отбоя оставалось всего ничего, кроме того, шахид Аалея всегда проводила уроки один на один. Ее тонкое ремесло требовало личного внимания, а большая группа подростков в одном помещении вряд ли может поспособствовать занятиям по изысканному искусству соблазнения. Но по какой-то причине к шахиду вызвали всех девушек.

Аалея была одета в платье из бордового шелка, не украшенное драгоценностями, и встретила аколитов склоненной набок головой и прекрасной кроваво-алой улыбкой.

– Мои дамы, какие вы сегодня все красавицы!

Она обняла каждую девушку и тепло поцеловала. Оказавшись в руках Аалеи, Мия вновь почувствовала уверенность, что улыбка шахида создана специально для нее. Когда женщина расцеловала ее щеки, Мия залилась румянцем.

– Нам нужно будет поработать над этим, милая, – сказала Аалея, гладя ее по коже. – Никогда не позволяй своему лицу выдавать секрет, о котором умалчивают губы. – Она повернулась к собравшимся девяти аколитам. – Что ж, дамы, теперь о деле. Мне доложили, что остальные шахиды уже объявили условия своих скучных конкурсов. Кража побрякушек, избиение до потери сознания и прочее. Но Мать Священного Убийства знает применение множеству талантов. И посему я расскажу вам о своем.

Женщина обвела комнату взглядом и улыбнулась каждой девушке по очереди.

– До конца года каждая из вас должна добыть мне секрет.

Карлотта подняла бровь. Все это время Мия пристально изучала рабыню. Она никогда не улыбалась, и ее голос был холодным, как могила. Но стало очевидно, что Лотти может творить чудеса одной вздернутой бровью. Выражать раздражение. Любопытство. Нечто похожее на веселье. Единственная женщина на памяти Мии, которая умела делать это лучше, это ее мать.

– Секрет, шахид? – спросила девушка.

– Да, – Аалея улыбнулась. – Секрет.

Эшлин растерянно заморгала. Всего несколько перемен назад ткачиха сотворила произведение искусства из ее лица. Детская припухлость исчезла, как и россыпь веснушек. Она стала красивой, как поле подсолнухов… если бы подсолнухи заплетали волосы в косички и воровали все, что не было прибито гвоздями к полу…

– Какого рода секрет, шахид?

– Какой-нибудь восхитительный. Грязный. Опасный. Тайны – как любовники, мои дорогие. Лишь перепробовав нескольких, вы можете привести точное сравнение.

Аалея одарила собравшихся аколитов мрачной улыбкой.

– Так что принесите мне секрет. Та, кто добудет лучший, получит мою благосклонность и окончит Зал Масок победительницей. – Аалея поиграла накрашенными пальчиками в воздухе. – Детский лепет.

– Шахид, но где нам искать? – поинтересовалась Джессамина. – В пределах горы?

– Черная Мать, конечно же нет! Я уже избавила эти стены от всех тайн. Хочу чего-то нового. Чего-то, что будет греть меня по ночам.

– И где мы найдем эти секреты, если не здесь? – спросила Мия.

– В источнике всех секретов, дорогая. Его прогнившее сердце открыто для небес…

Сердце Мии едва не выскочило из груди. Аалея могла подразумевать лишь одно место. Источник всех секретов. Купель всех интриг в республике. Сердце власти консула Скаевы, местопребывание духовенства Аа и собора Дуомо, всегда под надзором бдительного Рема и его легионеров.

Годсгрейв.

Но Город мостов и костей находился по другую сторону океана. Мие потребовалось восемь недель на корабле и еще неделя попыток избежать встреч с песчаными кракенами, чтобы добраться до горы.

«Как, ради Матери, мы туда попадем?»


Аалея повела аколитов в извилистые недра горы, мимо комнаты лиц Мариэль и в гранитные коридоры, в которые Мия никогда не забредала. Полированный, как стекло, камень, температура выше, чем наверху. Воздух становился все тяжелее и тяжелее, и с каждым вдохом Мие все больше казалось, что пахло…

«Неужели?»

Коридор выходил в просторную комнату, освещаемую аркимическими сферами. В полу было вырезано нечто похожее на огромную треугольную ванну, каждая сторона около девяти метров. У каждой точки треугольника в камне были высечены загадочные символы. А что было в самом бассейне?

– Кровь, – выдохнула Мия.

Она не могла оценить глубину, но поверхность бассейна бурлила, как океан во время бури. Мия посмотрела на стены вокруг и увидела, что в граните выгравированы карты. Города. Страны. Вся республика со всеми столицами: Кэррион-Холл, Элай, Фэрроу и Годсгрейв. Помимо них, среди них – множество символов, от которых рябило в глазах. В воздухе висел маслянистый запах колдовства и скользкий медный смрад крови.

– Аколиты, – раздался нежный голос. – Приветствую вас.

Мия увидела тонкую фигуру вещателя Адоная, вышедшего на свет. Словно подчеркивая бесцветность своей кожи, он надел черные кожаные бриджи, сидевшие невыносимо низко на бедрах. Нагие руки и торс были испещрены кровавыми пиктограммами. Белые волосы зачесаны назад со лба, словно слепленного из глины. Под розовыми глазами – небольшие синяки.

Красота свежего трупа сияла во мраке.

– Великий вещатель, – Аалея расцеловала его в щеки, не обращая внимания на кровь. – Все готово?

– Город мостов и костей ждет. – Взгляд Адоная пробежался по собравшимся аколитам. – Здесь только донны?

– Доны завтра.

– Как пожелаете.

Аалея повернулась к девушкам.

– Снимайте одежду и украшения, дорогие. Никаких колец или безделушек. Никаких клинков или пряжек. Ничто из того, что никогда не знало тепла жизни, не может пройти этой дорогой.

– Коль робеете от плоти наготы, шелк должен это выправить. – Вещатель неопределенно махнул рукой в сторону стеллажей с мантиями, расположенных у стены. – Хоть заверяю, вы не обладаете ничем, чего б не видывал я прежде. Однако вам так или иначе надобно перерядиться на другой стороне.

«На другой стороне? О чем он говорит?»

Несмотря на сомнения, Мия сняла ботинки и пояс. Стянула рубашку через голову, скривившись, когда задела больную руку. Но, вытаскивая стилет из кожаных ножен на запястье, она невольно замешкалась. Мия годами трудилась, чтобы снова заслужить его у Меркурио. И просто оставить его здесь…

Адонай поймал ее взгляд и одарил ленивой симпатичной улыбкой.

– Сей клинок из могильной кости, не так ли[70]?

– Так и есть.

– Коль так, он вынесет Тропу, – вещатель склонил голову. – Это кость. Однажды, много веков назад, в ней текла жизнь. Но коль изволишь довериться моей опеке, не волнуйся. Ни одному вору не достанет храбрости разграбить кладовку сего паука.

Глядя на алые символы, распускавшиеся на лице Адоная, и на бассейн с кровью, бурлящий с громкими всплесками, как сердитое багряное море, Мия с легкостью в это поверила. Тем не менее клинок оставила в ножнах на запястье, а остальные пожитки сложила в гранитные ниши, приготовленные специально для этой цели. Раздевшись до шелковой сорочки, скрывающейся под кожаным нарядом, она почувствовала, как покрывается гусиной кожей.

Адонай опустился на колени у пика треугольного бассейна и перевернул кисти ладонями вверх. Затем кивнул Аалее. Шахид сняла с плеч мантию, обнажившись. Мия невольно засмотрелась, потрясенная полным отсутствием смущения с ее стороны. Длинные волосы струились по спине, словно ночная река на фоне молочно-белых изгибов. Нагая, шахид ступила в алую жидкость и направилась к центру резервуара. Поначалу бассейн казался совсем неглубоким, но вскоре кровь начала доставать Аалее до талии.

Адонай забормотал себе что-то под нос, и его глаза закатились. Температура в помещении поднялась, запах меди и железа усилился. И, под потрясенным взглядом Мии, кровь начала вращение. Выплескиваясь за край бассейна, она кружила по часовой стрелке; вихрь водоворота двигался все быстрее и быстрее, а шепот Адоная превратился в ласковую песню, полную мольбы. Его глаза стали кроваво-алыми. Губы изогнулись в экстатической улыбке. Глаза Мии округлились, язык пощипывало от привкуса магики.

Аалея прижала локти к бокам и подняла ладони вверх. Глаза закрыты, лицо безмятежное. А затем, без какого-либо предупреждения, шахид исчезла; ее затянуло в водоворот без всякого сопротивления. Без какого-либо звука.

Воронка успокоилась. Кровь снова заплескалась в разные стороны, маленькие пенящиеся волны сталкивались друг с другом. В зале повисла тишина, безмолвная, как труп предателя.

– Следующая, – объявил Адонай.

Мия посмотрела на Эшлин. Карлотту. Джессамину. Белль. На их лицах читалось очевидное замешательство. Никто из них прежде не видел такого колдовства – Дочери, никто за пределами этих стен не видел его на протяжении тысяч лет! Но, как всегда, Мия не испытывала страха, даже когда стоило бы. Ее тень довольно вздохнула.

Она молча шагнула в бассейн, плотная и теплая кровь начала обволакивать ноги. Плитка была гладкой, так что идти пришлось медленно, чтобы не поскользнуться. Мия дошла до центра, погрузившись в карминовую кровь по талию. Адонай снова забормотал, поток, в середине которого оставалась девушка, вращался все быстрее и быстрее. Голова закружилась, глаза зажмурились от аркимического сияния, руки пришлось развести для равновесия. Смрад крови наполнил ноздри. Комната закачалась. И как только она собралась подать голос, Мия ощутила, что падает, втягивается ниже, ниже, подхваченная каким-то мощным подводным течением.

Красные волны сомкнулись над головой, весь мир завихрился, закружился, забурлил. В легких не осталось воздуха. Рот наполнился кровью. Повсюду царила амниотическая тьма, грохочущий пульс некоего гигантского далекого сердца приглушался кроваво-теплой чернотой, поглощающей Мию. Крошечное дитя в невесомой утробе. Вечно плывущее вверх, к свету – и вовсе не факт, что тот есть. Пока наконец…

Наконец

Всплытие.

Мия вынырнула на свет. Закашлялась. Попыталась отдышаться. Чьи-то ласковые руки держали ее, тихие голоса заверяли, что все в порядке. Стерев что-то густое и липкое с лица, она обнаружила себя по талию в бассейне запекшейся крови. Двое мужчин с клеймом рабов держали ее, чтобы не упала. Они помогли ей вылезти из бассейна и поддерживали, пока она поскальзывалась и шаталась. Мия была с головы до ног покрыта кровью, капающей на плитку. Волосы и сорочка прилипли к телу. Ее ресницы слиплись, она пыталась проморгаться.

– Зубы Пасти, – прохрипела девушка.

Один из Десниц укутал ее в мягкую ткань и провел в большой зал. Там Мия обнаружила шахида Аалею, омывающуюся во второй из трех треугольных ванн. Женщина промывала волосы ковшами теплой ароматной воды. В парном воздухе витал цветочный парфюм, но под ним Мия чувствовала запах смерти. Крови. Потрохов и дерьма.

– Помойся в первой, – сказала Аалея, указывая на ванну, наполненную покрасневшей от крови водой. – Намылься во второй. Смойся в третьей.

Мия молча кивнула, сняла мокрую сорочку и ступила в первую ванну. Аалея уже отмокала в третьей, а Мия забиралась во вторую, когда в комнату, еле волоча ноги, вошла Эшлин, грязная с головы до пят – яркие голубые глаза моргали под маской из липкой алой жидкости.

– Что ж, это что-то новенькое, – подытожила она.

Аалея рассмеялась, поднимаясь из источающей пар воды, и надела шелковую мантию. Затем указала на окрашенную в красный цвет дверь.

– Когда будете готовы, дорогие, то найдете одежду там.

Улыбнувшись, женщина босиком прошла по полу. Эшлин сняла сорочку и прыгнула в ванну, погружаясь под поверхность и окрашивая воду более насыщенным багровым оттенком. Через секунду она появилась и принялась оттирать алую корочку с век.

– Итак, это была Кровавая Тропа, – пояснила она.

– Так они это называют? – спросила Мия.

– Да, – девушка наклонила голову, чтобы избавиться от воды в ухе. – Папа рассказывал, что таким образом Клинки перемещаются по республике. В каждом большом городе есть часовня, посвященная Матери. Если там имеется кровавая ванна, Адонай может переместить нас в любую из них. Во все из них.

– Хочешь сказать, мой учитель заставил меня пересечь Пустыню Шепота просто забавы ради?

Эш пожала плечами.

– Они не пускают на Тропу любого, Корвере. Адонай должен дать тебе разрешение, чтобы ты могла пересечь порог. Красная Церковь не будет посвящать каждого будущего аколита в тайну о том, что у них есть доступ к ашкахскому крововещателю. Если Сенат узнает, то ни перед чем не остановится, чтобы заполучить Адоная. Представь, что бы было, если бы республика могла за долю секунды перемещать свои армии по миру?

– Но разве теперь они достаточно нам доверяют, чтобы рассказать об этом? Мы пробыли аколитами всего пару месяцев.

Эш просто пожала плечами.

– Зубы Пасти, где они ее только берут? – выдохнула Мия. – Здесь же столько крови…

Эшлин поиграла бровями.

– Скоро увидишь.

– И мне это не понравится, не так ли?

Девушка просто рассмеялась и нырнула под воду.


– Свинобойня, – выдохнула Мия. – Ну разумеется!

Глядя на хрюкающее море, Мия почувствовала, как кусочки неприятного пазла складываются вместе.

Из своего детства, проведенного под Бедрами, она знала четыре скотобойни, распределенные по заливу Мясников в Годсгрейве, – четыре горы потрохов и вони, выплевывавших свежее мясо на тарелки богачей и высиравших остатки в залив. Две из них работали с рогатым скотом, третья – с экзотическим мясом, и четвертая – только со свиньями. Известная как Свинобойня, она была относительно маленькой и более ухоженной, чем остальные. Владел ею мужчина по кличке Бекон и три его сына: Ветчина, Рулька и Пятачок. Среди костеродных Годсгрейва бойня была известна потому, что продавала лучшую вырезку во всей Итрее, а среди более сомнительного люда – потому что это было отличное место, чтобы избавиться от тела, если кто-то случайно обзаведется трупом, который может заинтересовать люминатов[71].

Девушки-аколиты переоделись в обычные кожаные костюмы и плащи, вооружились простыми, но функциональными клинками из большого арсенала за купальней, и поднялись по винтовой лестнице. Смрад потрохов и экскрементов усиливался, пока наконец они не вышли на деревянный мезонин. Час был поздним, и мясники разошлись по домам на неночь, но внизу, по большому загону, разгуливала кишащая масса свиней. На заляпанном кровью полу бойни Мия увидела водостоки в камне, несомненно ведущие к бассейну. Сложив два и два, девушка обнаружила, что начинает ненавидеть математику.

– Мы только что искупались в свиной крови, – сухо заметила Карлотта.

– Вероятно, и в человеческой тоже, – ответила Мия.

– Скажи, что ты шутишь.

Мия покачала головой.

– Многие браавы Годсгрейва избавляются от своих проблем именно здесь, когда не хотят, чтобы им задавали лишние вопросы.

Карлотта уставилась на нее. Мия пожала плечами.

– Голодная свинья сожрет все, что дадут.

– О, миленько, – пролепетала девушка, выжимая длинные волосы.

– Господин Бекон и его сыновья – Десницы Церкви, – сказала Аалея. – Деньги, которые они зарабатывают на местных браавах, помогают нам с операциями в Годсгрейве. Должна признаться, ирония греет душу. Интересно, продолжали бы эти костеродные так восхищаться лучшими вырезками Бекона, если бы в точности знали, что ели эти свиньи, прежде чем их зарезали[72]?

– Про-о-о-осто очаровательно, – прокомментировала Карлотта с каменным лицом, активнее выжимая волосы.

– Кровь есть кровь, милая, – шахид улыбнулась. – Свиньи. Нищие. Коровы. Короли. Для Матери не имеет значения. Все они пятнают одинаково. И смываются одинаково.

Мия посмотрела женщине в глаза. Если не обращать внимания на сурьму и косметику… На ее мрачную красоту… Можно было бы подумать, что в ней говорило бездушие. Будто десятки убийств лишили ее всякого сопереживания, как и предупреждала Наив. Но Мия поняла, что поступить на службу Матери ее подтолкнуло нечто иное. Нечто куда более пугающее – просто потому, что Мия не до конца разделяла ее страсть.

Приверженность.

По правде говоря, она не была до конца уверена, что действительно верила. С неба за ней наблюдает бог Света? Мать Ночи считает ее грехи? Если волны затягивали на дно матроса, случалось ли это потому, что он не сделал должного подношения Леди Океанов, или Леди Бурь была не в настроении? Или же это просто случайность? Судьба? Глупо ли полагать иначе?

Ее вера не всегда была такой шаткой. Когда-то Мия была такой же набожной, как священник. Молилась всемогущему Аа, Четырем Дочерям, любому, кто слушал. Колола пальцы иголками или сжигала небольшие клочки своих волос в качестве жертвоприношения. Закрывала глаза и молила Его вернуть маму домой. Оберегать брата. Чтобы в одну перемену – в одну ясную, замечательную перемену – они снова воссоединились. Молилась каждую неночь, прежде чем лечь в кровать в комнате над лавкой Меркурио.

Каждую неночь до истинотьмы, случившейся, когда ей было четырнадцать.

А с тех пор?

«Не смотри».

– Ступайте, дорогие, – сказала Аалея. – Принесите мне секреты. Захватывающие секреты. Возвращайтесь до конца неночи с полными карманами шепотов. И пока вы ходите под взором Аа, да присмотрит за вами наша Благословенная Леди и защитит от треклятого света.

– Да присмотрит за нами Леди, – повторила Эш.

– Да присмотрит за нами Леди, – сказали остальные аколиты.

Мия закрыла глаза. Склонила голову. Притворилась, что она снова та четырнадцатилетняя девочка. Девочка, которая верила, что молитвы могут что-то изменить, которая верила, что божествам в самом деле не все равно, которая верила, что как-нибудь, каким-то образом, в конце концов все будет хорошо.

– Леди, – прошептала она. – Присмотри за нами.


Каждый аколит знал, что его будут судить по достоинству тайн, которые он принесет, а за сотрудничество награды не будет. Поэтому, хоть Эш и составляла приятную компанию и Мия начала привыкать к мрачному юмору и остроумию Карлотты, аколиты разделились, как только появилась возможность. Мия знала портовый район, как тринадцатилетний мальчишка знает свою правую руку, и металась туда-сюда между кривыми проулками и узкими проходами, пока не убедилась, что ее никто не преследует.

Было странно находиться под солнечными лучами после месяцев, проведенных в постоянной темноте. Их жар приносил боль, и хоть откидываемая Мией тень была четкой, черной и глубокой, связь между ними стала более размытой, в отличие от легкого контроля, который она познала в Тихой горе. Мия порылась в плаще и выудила очки в проволочной оправе с азуритовыми линзами, которые прихватила с оружейного склада[73].

– …Куда направимся?.. – спросил шепот у ее ног.

– Если Аалея хочет секретов, – Мия улыбнулась, – то секреты мы ей и добудем.

Она прошла через трущобы, пересекла мост и юркнула под лестницу. Вонь от залива постепенно убывала. Под музыку завывающих ветров отбила неночь, и улицы почти опустели. Патрули люминатов в алых плащах маршировали вверх и вниз по раскаленным дорогам, а посыльные стояли на углах и трезвонили в колокольчики, объявляя время, но основное население разошлось по домам. Поскольку в небе светил лишь Саан, на улице начало холодать, и прохладные ветра с залива обжигали кожу. Мия шла вдоль извилистых каналов, ссутулив плечи, и наконец приблизилась к убогому грязному кварталу, в котором она выросла. К переулкам, охватывающим рынок Малого Лииза.

Саан сел низко над горизонтом, тени удлинились. Девушка укутала себя во тьму и прокралась мимо нищих и оборванцев, сцепившихся из-за украденных трофеев или игры в кости. В одну стену поместили небольшую святыню для Леди Огня, статую Цаны окружили мерцающими свечками. Храмами богини войны и ратников был усеян весь Годсгрейв; даже в мирное время везде хватало мелочных обид или конфликтов, в которых Цану просили выбрать сторону. Но за этой конкретной святыней никто не ухаживал.

Мия скинула свой теневой плащ и осмотрелась, чтобы проверить, все ли чисто. Убедившись, что все спокойно, она потянулась к статуе и повернула ее лицом к северо-востоку. Обмакнула пальцы в пепел, присела у основания святыни и вывела цифру «3» и слово «королева» между ног изваяния. Затем снова обернула себя тенями и удалилась подальше от рынка.

Мия брела по Бедрам, мимо поющих менестрелей и переполненных публичных домов, и вежливо кивала патрулям люминатов, встречающимся по пути. Затем пересекла Мост Нарушенных Обещаний[74]: по каналу внизу плыл старик на симпатичной гондоле и пел припев «Ми Аами» глубоким печальным голосом.

– …Куда теперь?..

– В Левую Руку.

– …Ненавижу Левую Руку

– Твои возражения приняты к сведению.

– …Думаешь найти там секреты?..

– Друга.

Левая Рука находилась на верхней восточной стороне архипелага Годсгрейва, состоящего из пяти главных островов. Как и многие районы метрополиса – Сердце, Низы, Хребет, – он был назван так по простой причине; если бы вы были одарены крыльями, дорогие друзья, или просто перелистнули к карте в конце книги, то могли бы заметить, что очертания Города мостов и костей имеют поразительное сходство с безголовым телом, лежащим на спине.

Левая Рука – это дом для зданий судебных органов и поразительного числа соборов, а также вход в широкий акведук Годсгрейва. На островах находится штаб-квартира люминатов – Белое Палаццо – наряду с двумя из десяти городских боевых ходоков. Железные гиганты нависают над окружающими зданиями, сжав пальцы в титанических размеров кулаки.

Мия вышла на главную площадь в центре Левой Руки – пьяцца ди’Витриум. Вежливо кивнув дежурному снаружи, миновала Белое Палаццо с его рифлеными гранитными колоннами, величественными арками и маячащей крупной статуей Аа у входа. Всевидящий был облачен в военный наряд и встречал прохожих поднятым мечом и щитом. Вспомнив случай в Зале Карманов, Мия отвела взгляд от Троицы, запечатленной на его нагруднике.

Девушка подошла к скромной таверне на краю площади. Табличка над дверью гласила: «Королевское ложе»[75]. После длительной разведки по проулкам вокруг здания она вошла внутрь и выбрала столик в темном углу. Когда утомленная работница таверны спросила, чего она пожелает, Мия заказала виски. И как только она уселась, все соборы начали отбивать двенадцать часов.

– …Начинается

– Тс-с-с.

– …Я же говорил, что ненавижу это место

Честно говоря, Мие нравился звон колоколов. Ноты сплетались и сталкивались друг с другом, спящие голуби вспархивали с колоколен и качались на восходящем потоке. Она наблюдала за сменой караула в Белом Палаццо, патрули люминатов в белых доспехах и алых плащах хлынули и отхлынули, как волны. Мия подумала о своем отце, в тот роковой день облаченном в те же цвета, как он стоял – такой красивый и высокий, словно само небо. О мужчине, который улыбался, когда умирал. Мия выпила залпом виски и заказала еще.

А затем стала ждать.

Шли часы. Колокола отбили час ночи, два. Девушка лелеяла свой напиток и прислушивалась к тихим беседам нескольких посетителей, которые до сих пор не спали в такое время. Гадала, где могут находиться другие аколиты, какие секреты могут выведывать. И когда колокола наконец отбили три, колокольчик над дверью звякнул и внутрь вошел человек в треуголке и кожаном пальто. При виде него ее желудок сжался, а губы изогнулись в улыбке. Мужчина окинул таверну взглядом и заметил ее в углу. Заказав теплое вино, заковылял к ее столику, стуча тростью по половицам.

– Здравствуй, вороненок, – поздоровался Меркурио.

Появилась девушка с вином, и Мия заставила себя не дергаться, пока та ставила бокал. Когда они наконец остались одни, Мия сжала руку старика, переполненная радостью от встречи.

– Шахид, – прошептала она.

– Твое лицо выглядит… иначе, – Меркурио нахмурился. – Лучше.

– Жаль, но не могу сказать того же о тебе, – улыбнулась Мия.

– Значит, под этой красотой кроется все та же нахалка, – старик шмыгнул. – Не стану оскорблять тебя вопросом о том, не преследовали ли тебя. Хотя ты выбрала хорошее место для тайной встречи.

Мия кивнула на Белое Палаццо в противоположной стороне площади.

– В этой части города невелики шансы встретить других аколитов.

– Вижу, тебя пока не грохнули.

– Не от безделья.

Старик улыбнулся.

– Как тебе Паукогубица?

Мия уставилась на него.

– Ты знал, что она это сделает? А почему не предупредил?!

– Я не знал наверняка. Испытания меняются каждый год. Да и в любом случае посвященные клянутся хранить все в тайне, и если бы ты вела себя так, будто ждала подвоха, они бы начали гадать почему. – Меркурио пожал плечами. – Кроме того, я определенно научил тебя всему, что нужно было знать. Ты же до сих пор жива и все такое.

Мия пару раз открыла и закрыла рот, но не нашлась что ответить. Меркурио сказал правду. В конце концов, это он дал ей экземпляр «Аркимических истин». Слава Пасти, большую часть времени она действительно ее читала, в отличие от многих из ее паствы…

– Справедливо… – наконец пробурчала Мия.

– Итак, что привело тебя обратно в Годсгрейв? Аалея?

– Да.

Меркурио кивнул.

– Тебе повезло. Город каждый год меняют. В Годсгрейве нельзя кинуть камень, не попав в какую-то сплетню. В мой год старый шахид Телоний отправил нас в чертов Фэрроу! Представь, каково пытаться наскрести новости среди стайки двеймерских жен рыбаков…

– Я никогда не была хороша в выведывании тайн.

– Тогда почему не тренируешься?

– Думала, ты одолжишь мне какой-нибудь секрет, чтобы я могла потратить это время на попойку с тобой.

Меркурио фыркнул, голубые глаза прищурились от улыбки. Их встреча грела Мие сердце – хотя с ее отплытия из Годсгрейва не прошло и трех месяцев, стоило признать, что она скучала по раздражительному старому ублюдку. Понизив тон, она принялась рассказывать ему все о Церкви. Горе. Встрече с Солисом.

– Да, он гребаный мудак, – пробормотал Меркурио. – Но при этом чертовски хороший воин. Хорошо запоминай его наставления.

– Трудно чему-либо учиться, когда я не могу посещать уроки. – Она протянула руку, локоть приобрел очаровательный желто-серый оттенок. – Она заживает гребаную вечность!

– Херня, – сплюнул Меркурио. – Подумаешь, небольшой синяк. Утром возвращайся в зал. – Старик поднял голос, прерывая возражения Мии. – Солис надрал тебе зад. Учись на этом. Порой слабость – это оружие. Если тебе хватит ума им воспользоваться.

Мия закусила губу. Медленно кивнула. Она знала, что шахид говорит правду и ей стоило бы взять от Солиса все, что получится. Теперь, когда она вернулась в Годсгрейв, причина ее обучения в Церкви пылала в сознании жарче, чем когда-либо прежде. Куда бы девушка ни посмотрела – везде видела напоминания. Ребра, где она жила в детстве. Люминаты в их ослепительных белых доспехах, так сильно напоминавших об отце.

Ублюдки, которые забрали его у нее…

– В мое отсутствие не появилось никаких новостей о Скаеве? – поинтересовалась Мия.

Меркурио вздохнул.

– Ну, он остается на должности единственного консула на четвертый срок, но этим никого не удивишь. Половина Сената у него в рабстве, а другая половина слишком боится или жадничает, чтобы поднять шумиху. Похоже, в обозримом будущем кресло второго консула будет пустовать.

Мия покачала головой, молча изумляясь. Когда создали республику и итрейцы убили своего последнего короля, система, построенная на руинах монархии, должна была воспрепятствовать появлению новой. Итрейцы избирали консулов, которые правили ими каждую истинотьму, но в Сенатском Доме стояло два консульских кресла, и ни одному консулу не разрешалось занимать пост два срока подряд. В этом был весь смысл республики. Все властные полномочия делились и были ограниченными.

Когда генерал Антоний собрал армию для восстания против Сената, Скаева разворошил некие анахроничные поправки в итрейской конституции, которые позволяли ему оставаться единственным консулом республики при необходимости, но…

– Он до сих пор ссылается на чрезвычайные полномочия? – Мия вздохнула. – Восстание Царетворцев было шесть лет назад. Хватает же дерзости этому ублюдку…

– Ну, возможно, ему было бы трудно убедить Сенат в существовании кризисной ситуации, но когда ассасин пытается убить главу республики в соборе, полном свидетелей, доказать свою правоту становится легче. Резня в истинотьму показала Сенату, что этот город по-прежнему очень опасен. Теперь тебе потребуется чертова армия, чтобы подобраться к Скаеве. Он даже не ссыт без когорты люминатов, держащих горшок.

Мия глотнула виски, вперив взгляд в стол.

– Само собой, кардинал Дуомо присосался к Скаеве, как младенец к груди матери, – пробормотал Меркурио. – Его священники проповедуют с кафедр, восхваляя нашего «славного консула» и его «золотой век мира». – Старик фыркнул. – Скорее золотой век тирании. Мы ближе к новой заднице на троне, чем когда Царетворцы собирали свою армию. Но плебеи все заглатывают. Мир означает стабильность. А стабильность означает деньги. Теперь Скаева практически неприкасаемый.

– Дай мне время, – прорычала Мия. – Я к нему прикоснусь. Только не особо ласково.

– О, ну конечно, что же тут может пойти не так?

– Скаева должен умереть, Меркурио.

– Сосредоточься на своих уроках, – рыкнул он. – Ты на гребаном волоске от посвящения! Церковь будет испытывать тебя все больше и больше, и между нынешним твоим положением и финишной прямой полно способов очутиться в могиле. Побеспокоишься о Скаеве, когда станешь Клинком, но ни секундой раньше. Поскольку теперь к нему сможет подобраться только полноправный Клинок.

Мия потупила взгляд. Кивнула.

– Я им стану. Клянусь.

Меркурио посмотрел на нее, и эти словно созданные для осуждения глаза помягчели.

– Как ты там держишься?

– Вполне неплохо, – она пожала плечами. – Не считая расчленения.

– Скоро тебя попросят пойти на разные поступки. Мрачные поступки. Чтобы ты доказала свою преданность.

– Мои руки уже в крови.

– Я говорю не об убийстве тех, кто этого заслуживает, вороненок. Ты прикончила палача, да. Но он был мужчиной, повесившим твоего отца. Это было бы легко даже для самых мягкосердечных из нас. – Старик вздохнул. – Иногда я гадаю, правильно ли поступил. Что привел тебя к себе. Обучил всему этому.

– Ты сам сказал, – прошипела Мия. – Скаева – гребаный тиран! Он должен умереть. Не только ради меня. Ради республики. Ради народа.

– Народа, говоришь? Вот ради кого все это?

Она протянула руку над столом, сжала ладонь учителя.

– Я смогу это сделать, Меркурио.

– …Да, – он кивнул, его голос внезапно охрип. – Я знаю, вороненок.

Меркурио выглядел гораздо более усталым, чем когда-либо прежде. Тяжесть от всего происходящего скапливалась перемена за переменой. Его кожа стала тонкой, как бумага. Сосуды в глазах полопались.

«Он выглядит таким старым».

Меркурио прочистил горло, допил остатки вина.

– Я уйду первым. Дай мне десять минут.

– Хорошо.

Старый ассасин улыбнулся, смущенно замешкался. Мие потребовались все силы, чтобы сдержаться и не кинуться его обнимать. Но она не встала с места, а он взял трость и кивнул на прощание. Затем повернулся, шагнул к выходу и резко остановился.

– Бездна и кровь, чуть не забыл!

Старик потянулся в карман пальто и достал маленький деревянный коробок, запечатанный сальным воском. Мия узнала символ, выжженный в дереве. Вспомнила маленькую лавочку, где Меркурио покупал свои сигариллы. Первую ночь, когда он дал ей покурить, сидя на зубчатых стенах над Форумом. Вокруг царила темнота. Руки дрожали. Пальцы были окрашены кровью. Четырнадцать лет.

«Не смотри».

– Черный Дориан, – она улыбнулась.

– Бумага. Табак. Дерево. Все это пройдет через Тропу. Я помню тот раз, когда ты пыталась бросить. Подумал, будет лучше, чтобы они у тебя не заканчивались.

– Лучше, – Мия забрала у него коробок, глаза защипало. – Спасибо.

– Прикрывай спину. И перед. – Он неопределенно махнул рукой. – И все остальное тоже.

– Всегда.

Старик надвинул треуголку, поднял воротник. И, не произнеся ни слова, заковылял из таверны на улицу. Мия наблюдала за его уходом, мысленно считая минуты. Смотрела ему в спину, пока он хромал прочь.

«Скоро тебя попросят пойти на разные поступки. Мрачные поступки. Чтобы ты доказала свою преданность».

Мия положила голову на ладони и потерялась в своих мыслях.

С улицы вошла шумная группа, одетая в белые доспехи и красные плащи люминатов. Девушка подняла голову при звуке их смеха, увидела юные лица и красивые улыбки. Раз их поставили так близко к Палаццо, скорее всего, они все были костеродными сыновьями. Отрабатывали пару лет в легионе для достижения политических целей своих семей. Жили привилегированной жизнью и ни разу не задумались…

– Простите, – обратился к ней кто-то.

Мия подняла взгляд и часто заморгала. Над ней нависал один из люминатов. С убийственной улыбкой сердцееда и великолепными зубами богатенького мальчика.

– Простите, ми донна, – он поклонился. – Я невольно заметил, что вы сидите одна, и посчитал это преступлением против самого Света! Могу я к вам присоединиться?

У Мии похолодел затылок, пальцы дрогнули. Но осознав, что она выглядит как обычная костеродная девушка, пьющая в одиночестве, и вспомнив многие выученные тяжким трудом уроки Аалеи, Мия пригладила перышки и выдала лучшую улыбку из своего арсенала.

– О, звучит прекрасно, – ответила она. – Мне очень лестно, сэр, но, боюсь, меня ждет мама. Возможно, в другой раз?

– Полагаю, ваша мама может подождать, пока вы выпьете еще один бокал? – юноша с надеждой поднял бровь. – Я не видел вас здесь прежде.

– Прошу прощения, сэр, – Мия встала из-за стола. – Но мне действительно пора.

– Постойте-ка. – Юноша перегородил ей дорогу. Его глаза помрачнели.

Мия попыталась подавить нарастающий гнев. Сохранить твердость в голосе. Не поднимать дерзко взгляд.

– Простите, сэр, но вы мешаете мне выйти.

– Я просто пытаюсь быть дружелюбным, девушка.

– Вот как вы это называете, сэр? – Глаза Мии вспыхнули, ее темперамент наконец вышел поиграть. – Другие могли бы сказать, что вы ведете себя, как придурок.

Лицо юноши покрылось пятнами от злобы – внезапной ярости человека, который слишком привык, чтобы все делали так, как он хочет. Он крепко схватил Мию за запястье рукой в железной перчатке.

Она могла сломать ему челюсть. Ударить коленом по яйцам. Сесть на его грудь и отвешивать оплеухи, пока он не поймет, что не все девушки – птицы его полета. Но это показало бы ее как человека, который знает Песню, и, в конце концов, она находилась в пабе с полудюжиной его приятелей. Поэтому она остановилась на том, что вывернула руку, как учил Меркурио, заставляя юношу потерять равновесие и вырываясь из железной хватки.

Пуговицы на манжете отлетели. Ткань порвалась. Ножны на запястье скрутились, и, со звуком трескающейся кожи, стилет из могильной кости Мии упал на пол.

Тяжелая рука схватила юношу за шею, прокуренный голос прорычал:

– Оставь девушку в покое, Андио. Мы здесь, чтобы выпить, а не гоняться за голубками.

Юноша и Мия оглянулись через плечо и увидели пожилого мужчину в доспехах центуриона, нависающего позади юного солдата. Он был крупным, его мрачное лицо испещряли шрамы.

– Простите меня, центу…

Центурион с громким лязгом пнул юношу под зад и отправил восвояси. Затем сложил руки и хмуро наблюдал за ним, пока тот не присоединился к товарищам. Мужчина определенно был ветераном, один глаз закрывала черная кожаная повязка. Удовлетворившись результатом, центурион коснулся края шлема с плюмажем и виновато кивнул Мие.

– Прошу прощения за дерзость моего солдата, донна. Надеюсь, он не причинил вам неудобств?

– Нет, сэр, – Мия улыбнулась, ее сердце постепенно успокаивалось. – Благодарю вас, центурион.

Мужчина кивнул и поднял с пола стилет Мии. Слегка поклонившись, положил его на предплечье и протянул руку. Девушка улыбнулась шире, сделала реверанс и забрала кинжал. Но когда она вернула его обратно в ножны, взгляд мужчины проследил за клинком и заметил ворону, вырезанную на рукояти. Его лоб медленно сморщился.

Мия побледнела.

«О Дочери…»

Теперь она его узнала. Прошло шесть лет, но Мия его не забыла. Это он – с симпатичными голубыми глазами и улыбкой человека, который душил щенков потехи ради, – опирался на бочку, в которую ее запрятали.

«Зубы Пасти! – выругался первый. – Ей же не больше десяти».

«До одиннадцати она не доживет, – пожал плечами второй. – Не дергайся, девочка. Скоро все закончится».

Центурион больше не улыбался.

Мия обошла стол, сбив пустой бокал. Попыталась спешно изобразить еще один реверанс и направиться к двери, но, как и солдат несколько минут назад, центурион перекрывал ей дорогу от столика. Пальцы потянулись к кожаной повязке, прикрывающей глаз, который она проткнула своим стилетом из могильной кости много лет назад. На его лице читалось недоверие.

– Не может быть…

– Простите, сэр.

Мия попыталась протолкнуться мимо него, но центурион крепко схватил ее за руку. Мия умерила свой нрав – едва, – думая, что еще может выкрутиться из этой передряги. Если кинется к двери, как испуганный олень, это привлечет внимание. Но мужчина повернул ее руку, посмотрел на стилет в ножнах на запястье. Ворона на рукояти сверкнула крошечными янтарными глазками.

– Именем Света… – выдохнул он.

– Центурион Альберий? – позвал отруганный солдат. – Все хорошо?

Центурион сомкнул взгляд на Мие. Наружу наконец-то вылезла улыбка душителя щенков.

– О, все просто прекрасно, – ответил он.

Колено Мии врезалось в пах мужчины, локоть – в его подбородок. Центурион зарычал и упал на спину, шлем слетел с головы. Мия перепрыгнула через его тело и помчалась к двери. Легионеры застыли на секунду, наблюдая за тем, как их командир падает, словно скулящий мешок картошки, но вскоре они уже выбегали на улицу в погоне за девушкой. Мия услышала свист позади, сердитые крики, топот ног.

– Из всех таверен Годсгрейва, – фыркнула она. – Каковы гребаные шансы?

– …Ты же сама выбрала тот, что прямо напротив Палаццо

Она натянула капюшон на голову, ушла с главной дороги в извивающийся боковой проулок, перепрыгнула через мусор и пьяниц, сладких девиц и юношей. Позади продолжал раздаваться топот, свистки, крики людей. Под ногами – булыжники мостовой, узкие стены сдавливают по бокам. Мия выбежала на крошечную пьяццу, всего три на три метра, со старым булькающим фонтаном посредине. Наверху стояла Трелен, ее платьем служили вздыбившиеся волны, богиню окружали свечи и кровавые подношения. Протолкнувшись через небольшой дверной проем, Мия надела на плечи плащ из теней, и весь мир потускнел во мгле и тьме.

Послышались приближающиеся шаги. Тяжелый топот ботинок. Сквозь свой плащ она смутно разглядела, как на площадь выбегают с десяток люминатов, доставших пламенные мечи из солнцестали. Не заметив ее, они разделились и кинулись во всех направлениях. Мия не шевелилась, Мистер Добряк сидел у ее ног, пара выглядела всего лишь как размытое пятно в двери. Она дождалась, пока мимо пробежит еще одна группа солдат, кричащих и пихающих друг друга.

И, наконец, наступила тишина.

Мия медленно вышла из укрытия, ощупывая стену из-под своего плаща. В такие времена было трудно винить Мать за то, что она ее отметила, – если она действительно это сделала. Но, несмотря на преимущества магики, способность шататься в практически кромешной темноте, будучи почти невидимой, это далеко не тот уровень колдовства, что у Адоная и Мариэль. Мия полагала, что все платят свою цену. Адонай жаждал того, над чем властвовал. Мариэль сплетала плоть других и портила собственную. А Мия могла быть невидимой, но в то же время сама едва что-то видела…

Девушка неуверенно шла через лабиринт задних улочек, но, в отличие от Малого Лииза, она плохо знала Левую Руку. Даже при том, что Мистер Добряк скользил впереди и изучал обстановку, с такими успехами ей потребуется не один час, чтобы найти дорогу к Свинобойне. Поэтому она наконец откинула тени и направилась к ближайшей оживленной дороге. Влившись в основной поток, пересекла три моста к Сердцу и спустилась к Ногам, избегая любых люминатов, попадавшихся на пути. Встреча с душителем щенков сильно ее потрясла. Напомнила сознание воспоминаниями. О матери в цепях. О плаче младшего брата. О перемене, когда весь ее мир разрушился. Ей нужно было поскорее вернуться в гору, уйти как можно дальше от этих солнцепоклоняющихся ублюдков.

Чтобы хоть минутку все обдумать.

Чтобы хоть минутку подышать полной грудью.

Не будь Мия так сосредоточена на больших группах людей в блестящих белых доспехах, размахивающих горящими мечами, она бы, наверное, заметила хрупкую фигуру, укутанную во все гранитно-серое, следующую за ней по пятам в портовый район. Она бы, наверное, заметила банду юных разбойников, плетущихся к ней по набережной и кивающих фигуре, тенью следующей за ней. Она бы, наверное, заметила, что на них были военные сапоги. Что под их плащами виднелось что-то, очертаниями подозрительно напоминающие дубинки.

Она, наверное, заметила бы все это, пока не стало слишком поздно.

Но затем стало слишком поздно.

Глава 17


Сталь


Тяжелая оплеуха.

Вода в лицо.

Булькающий вдох.

– Просыпайся, дорогая.

Мия открыла глаза и тут же об этом пожалела. Лоб пронзила ослепляющая боль, доходя до самой макушки черепа. Фрагменты воспоминаний. Группа мужчин. Дубинки. Многократные удары. Ругательства. Блеск ее кинжала. Кровь во рту.

Затем чернота.

Скривившись, Мия осмотрелась. Каменные стены. Металлическая дверь с зарешеченным окошком. Она сидела на тяжелом железном стуле. Руки скованы за спиной. Мистер Добряк притаился в ее тени и упивался страхом. Не одна.

«Никогда не одна».

– Просыпайся.

Она получила очередную затрещину по лицу, от которой голова мотнулась в сторону. Сальные мокрые волосы прилипли к коже. Она попыталась дернуть ногами, но обнаружила, что их тоже сковали.

– Я проснулась, ебаный ты сукин сын!

Мия взглянула на мужчину, который ее ударил. Гора из мышц, высотой сантиметров в сто восемьдесят и почти такой же широкий. На лице шрамов больше, чем неповрежденной кожи. Позади него стоял еще один мужчина, чистенький, хорошего телосложения, с безжизненными, пустыми глазами. Оба были одеты в белые рясы. На тяжелых железных цепях на их шеях висели экземпляры евангелия Аа.

– Вот дерьмо, – выдохнула Мия.

«Исповедники…»[76]

– Именно, – кивнул мужчина с безжизненными глазами. – Ты связана писанием и цепями и обязана отвечать нам правдиво.

Мужчина со шрамами медленно обошел комнату и встал перед Мией. Вытянув шею, девушка увидела длинный стол, устланный инструментами. Плоскогубцы. Ножницы для резки металла. Тиски для пыток. Жаровня, полная раскаленного угля. Как минимум пять разных видов молотков.

Никакого страха в желудке. Никакой дрожи в голосе. Она заглянула второму мужчине в его безжизненные глаза.

– И что вы хотите знать, добрый брат?

– Ты – Мия Корвере.

«Откуда им известно мое имя?»

– …Да.

– Дочь Дария Корвере. Повешенного по приказу Сената шесть лет назад.

«Тот центурион… Альберий… да не мог же он так быстро доставить весточку Скаеве?»

– …Да.

На ее плечи опустились тяжелые руки и крепко их сжали.

– Отпрыск Царетворца, – раздался позади нее голос мужчины со шрамами. – Да поскачут мои яйца по набережной, если это не подарок судьбы! Верно, брат Микелетто?

Мужчина с безжизненными глазами улыбнулся, не отрывая взгляда от Мии.

– О, редкий подарок, брат Сантино. В моем животе прямо порхают бабочки.

– Я не совершала никаких преступлений, – встряла Мия. – Я набожная дочь Аа, брат.

Тот, которого звали Микелетто, перестал улыбаться. От его пощечины в черепе Мии поплыли звездочки. Ее голова поникла между плеч, рык Микелетто едва пробился сквозь звон в ушах.

– Еще раз назовешь Его имя, девочка, и я отрежу твой безбожный язык гребаным ножом для масла, а затем заварю его вместе с чаем.

Мия глубоко вдохнула. Подождала, пока боль отступит. Разум кипел. Скованная. В меньшинстве. Без понятия, где находится. Без какой-либо помощи. Правда, это не худшая ситуация, в которой она оказывалась. Но, Дочери, на секунду ее сердце заколотилось…

Она откинула волосы с лица, посмотрела в глаза исповедника, возвышающегося над ней.

– Расскажи нам, где ты была сегодня вечером, – приказал он. – До того, как прибыла в Годсгрейв.

– Прибыла? – девушка покачала головой. – Брат, я прожила здесь всю свою…

Мия зашипела от боли, когда Сантино дернул ее за шиворот. Почувствовала, как его губы коснулись ее уха, услышала запах перебродившего вина и табака в его дыхании.

– Брат Микелетто задал тебе вопрос, моя милая. И прежде чем с твоего язычка сорвется очередная ложь, я уточню, что до сих пор чую запах крови в твоих волосах…

Тут сердце Мии пропустило удар. Она ощутила, как ее тень задрожала, Мистер Добряк рьяно пил ее страх. Могли ли они знать, что она из Красной Церкви? Имели ли хоть какое-то представление, как прислужники перемещались с горы и обратно? Судья Рем давно поклялся уничтожить ассасинов, еще до Резни в истинотьму. Вполне логично, что он нанял Исповедальню, чтобы найти их. Но могли ли они…

– Расскажи нам, где ты была сегодня вечером. До того, как прибыла в Годсгрейв.

– Я не покидала город с восьми ле…

Хрясь. На ее лице появился ярко-красный след от ударившей ее руки.

– Расскажи нам, где ты была сегодня вечером. До того, как прибыла в Годсгрейв.

– Нигде, брат, я…

Ее стул потащили куда-то назад, и в ушах зазвенел отвратительный скрежет железа по камню. В углу комнаты Мия увидела бочку, наполненную темной теплой водой. Грубые руки схватили ее за волосы, окунули голову в бочку и принялись удерживать. Она брыкалась, дергалась, но оковы не давали встать, а руки держали ее все так же крепко. Мия взревела, пузырьки из ее рта всплыли на поверхность теплой солоноватой воды. Воды с гавани, как она догадалась. Наверное, ее набрали прямо из залива Мясников. Кровь, потроха и прочее дерьмо.

«И меня в этом утопят».

Перед глазами поплыли черные пятна. Легкие запылали. Рука выдернула ее за волосы из воды, и девушка сделала отчаянный, хриплый глоток воздуха.

– Расскажи нам, где ты была сегодня вечером. До того, как прибыла в Годсгрейв.

– Пожалуйста, оста…

Снова под воду. Боль и тьма. Ее тень беспомощно и отчаянно извивалась у ног. Но ни один плащ из теней не укроет ее в этом месте. Приковывать ноги похитителей к полу тоже было бессмысленно. Избранная Матери? Много же от этого пользы! Почему богиня не могла наделить ее даром дышать под водой?

Когда легкие Мии чуть не взорвались, ее снова вытащили на свет. Грудь вздымалась и опускалась. Ноги дрожали. Кашель. Жадные вдохи. Страх начал вырываться на свободу, Мистер Добряк не успевал выпить все. Тем не менее она раздавила его. Пнула по зубам и плюнула сверху.

– Расскажи нам, где ты была сегодня вечером. До того, как прибыла в Богомоги.

– Нигде! – проревела она.

Снова вниз. И вверх. Вопрос повторялся из раза в раз. Мия кричала. Ругалась. Пыталась плакать. Умолять. Тщетно. Каждая мольба, каждая слеза, каждое ругательство встречались тем же вопросом.

– Расскажи нам, где ты была сегодня вечером. До того, как прибыла в Годсгрейв.

Но под слезами и криками разум Мии по-прежнему судорожно работал. Если бы они хотели ее убить, то уже убили бы. Если бы знали, откуда она пришла, то уже были бы в Свинобойне. И если Исповедальня работала с люминатами, это значило, что каждый из этих ублюдков – прихвостень Скаевы и Рема. Мужчин, которые повесили ее отца. Мужчин, которые направили ее на эту дорожку много лет назад. Красная Церковь – ее лучшая возможность им отомстить. И эти дураки думали, что она сдаст Церковь из страха утонуть?

Мия замкнулась. Во мраке собственного сознания. Наблюдала за своими пытками с неким отстраненным восхищением. Они обрабатывали ее часами, пока ее голос не сломался, легкие не засвистели, а каждый вдох не начал обжигать огнем. Утопление и избиение. Плевки и затрещины. Шли часы.

Шли часы.

А затем они остановились. Бросили ее обмякшее тело прямо на стуле, не освободив руки. Ее волосы воняли водой из залива и висели перед лицом, как похоронное покрывало. Ушибленная. Кровоточащая. Почти утонувшая.

Почти мертвая.

– У нас впереди вся перемена, моя дорогая, – сказал Сантино. – Не говоря уж о всей неночи.

– Если вода не развяжет тебе язык, – добавил Микелетто, – у нас есть иные методы.

Крупный мужчина взял со стола с инструментами железную кочергу. Засунул ее в горящую жаровню и оставил накаляться. Затем сплюнул на угли, и комнату наполнил шипящий звук.

– Когда эта железка засияет красным, мы вернемся. Хорошенько подумай, на чьей ты стороне. Возможно, ты считаешь, что твоя драгоценная паства еретиков стоит того, чтобы умереть. Но поверь мне, есть судьбы куда хуже смерти. И мы все их знаем.

Исповедники вышли из комнаты, захлопывая за собой тяжелую железную дверь. Мия услышала звон ключей, стук засова. Убывающие шаги. Далекие крики.

– …Мия

Девушка откинула волосы с лица. Попыталась отдышаться. Задрожала. Закашлялась. В конце концов посмотрела на тень, вьющуюся у ног.

– Я в порядке, Мистер Добряк.

– …Для исповедников эти двое кажутся милыми ребятами

– Как, ради солнц, они нашли меня?

– …Меркурио?..

– Херня.

– …Центурион? Альберий?..

– Он понятия не имел, что я была с Церковью. Это что-то крупнее. Глубже.

Мистер Добряк наклонил голову. Молчаливо и задумчиво.

– …Оставим загадки на потом. Сперва ты должна выбраться отсюда… – наконец изрек он.

– И что бы я делала без твоих советов?

Мия окинула комнату взглядом. Кочергу, нагревающуюся в жаровне. Инструменты на столе. Они сняли с нее ботинки и все оружие. Даже забрали сигариллы, подаренные Меркурио. Ноги привязали цепью к стулу. Оковы, казалось, были накрепко заперты. Нащупав их, она осознала, что они замкнуты на тяжелые железные болты, а не на настоящий замок.

– Твою мать… – выдохнула Мия.

– …Ты должна высвободиться

– Не могу! – прошипела она, тщетно пытаясь достать до болтов. – Хреновые должны быть оковы, если их можно просто открыть собственными голыми руками!

– …Тогда не используй руки

Не-кот посмотрел на тени вокруг них.

– Ты знаешь, что это так не работает.

– …Но может работать

– Я недостаточно сильная, Мистер Добряк.

– …Но была

Мия сглотнула. Перед глазами вспыхнули обрывки воспоминаний. Темные коридоры. Черный камень.

«Не смотри».

– …Помнишь?..

– Нет.

– …Они убьют тебя, Мия. Если не сломают. А затем все равно убьют

Мия стиснула зубы. Посмотрела на не-кота, встретившись с его не-глазами в ответ.

– …Попробуй

– Мистер Добряк, я…

– …Попробуй

Она закрыла глаза. Черные и теплые за ресницами. Нащупала тени в этой сырой маленькой камере. Зябкой. Старой. Лучи солнц никогда сюда не попадали. Мрак был глубоким. Холодным и голодным. Мия чувствовала тени вокруг себя, словно живых существ. Они игриво плясали в слабом свете жаровни. Сплетались друг с другом и беззвучно смеялись. Они ее знали. Эту маленькую бледную девчушку, которая коснулась их, как ветер касается гор. Но Мия потянулась, сжала кулаки, и они замерли.

В ожидании.

– …Хорошо, – прошептала она.

Девушка скрутила их. Отправила скользить по полу, чтобы свернуться за ее спиной. Обвиться вокруг железа на запястьях. По ее приказу тени крепко схватили железные болты, сдерживающие оковы. И потянули.

Но болты не сдвинулись ни на йоту.

В конце концов, это всего лишь тени.

Настоящие, как сны.

Твердые, как дым.

– Бесполезно, – вздохнула Мия. – Я не могу это сделать.

– …Ты должна

– Не могу!

– … Должна. И если не попробуешь снова, то умрешь здесь, Мия

Ее руки дрожали. Ненавистные слезы пытались выкатиться из глаз.

– …Не управляй тьмой вокруг себя

Не-кот подступил ближе, всматриваясь в нее так, как только могут незрячие.

– …Управляй тьмой внутри себя

Далекие шаги.

Приглушенные крики.

– …Хорошо.

Мия снова закрыла глаза. Но на сей раз не потянулась в сторону. А потянулась внутрь. В места, которые солнца никогда не касались. К бесформенной черноте под кожей. Стиснула зубы. На лбу заблестели капельки пота. Тени содрогнулись, пошли рябью, вздохнули. Стали темнее. Тверже. Острее. Она впивалась в болты, лицо исказилось, сердце лихорадочно застучало, дыхание участилось, словно она бежала марафон. Но медленно, очень медленно, болты начали подрагивать. Поворачиваться. Секунда за секундой. Миллиметр за миллиметром. Вены на шее вздулись. На губах выступила слюна. Мия шипела. Молила. Пока, наконец, не услышала тихий звяк. И еще один. Железо с ее запястий упало на камень.

И она стала свободной.

Мия посмотрела на Мистера Добряка. И хоть у него не было губ, она была готова поклясться, что он улыбается.

– …Другое дело

Девушка завозилась с цепями на лодыжках, освобождась. Встав, с мокрыми волосами и одеждой, медленно прокралась к двери. Окошко было закрыто, но она приложила ухо к щели. Услышала слабые крики, эхом отдающиеся от камня. Судя по звуку, снаружи находился длинный коридор. Звук шагов по металлу.

«Кто-то идет».

Мия схватила со стола молоток, окутала себя тенями и тьмой и присела в углу. Дверной засов загрохотал, замок щелкнул. Дверь распахнулась, вошел брат Сантино, увидел пустой стул, пустые оковы, и его глаза округлились. Молоток Мии пришелся ему по лицу, колено – по паху. Издав булькающий вой, мужчина рухнул на пол. Позади Сантино стоял ошеломленный брат Микелетто. Мия напала на него, но поскольку она была почти слепой в своем плаще, удар не попал по цели. Исповедник шагнул назад и блокировал его наручами на предплечье. Затем прищурился, видя лишь движущееся размытое пятно, но все равно прыгнул в его сторону и заключил Мию в медвежьи объятья. Вскрикнул, когда ее молоток задел его лоб. И камнем упал, увлекая ее за собой.

Парочка каталась по каменному полу, размахивая кулаками и ногами. Микелетто пытался ухватить девушку, которую почти не видел, а Мия пыталась нанести серьезный удар, но почти не видела, на что замахивается. В конце концов она откинула свой тенистый плащ, променяв бесполезную маскировку на чистую свирепость. Ее локоть превратил нос противника в месиво, кулак станцевал на его челюсти.

В голову прилетел жестокий удар справа и оглушил ее. Другой удар сбил с ног. Мия обнаружила, что Сантино, с побитого лица которого капала кровь, снова встал и зашел к ней со спины. Она попыталась подняться, но брат захватом сдавил ей голову. Тени извивались и рвались в атаку, но удары по голове так помутили ее рассудок, что она не могла их удержать. Свирепо махнув ногой назад, Мия почувствовала, как попала по чему-то мягкому, и услышала полное боли кряхтение. Затем ее толкнули обратно на стул. Мия плевалась, бранилась, спутанные волосы падали на лицо. Сантино удерживал ее, пока Микелетто связывал запястья. Инструменты на столе задрожали, тени в комнате извивались, как змеи. Ее ударили в висок чем-то тяжелым, и Мия осела, снова поникнув головой. Из ран текла кровь, легким не хватало воздуха.

– Маленькая гребаная сука! – прошипел Микелетто.

Несмотря на кровь, продолжавшую капать из его носа, он проковылял к жаровне и достал из углей кочергу, кончик которой полыхал оранжевым. Мия забрыкалась на стуле, но Сантино крепко ее держал. Другой исповедник поднес кочергу прямо к ее лицу. Девушка застыла. Ощутила обжигающий жар всего в паре сантиметров от своей плоти. Пара выбившихся волосинок коснулись раскаленного железа и, задымившись, мгновенно сгорели.

– Моя милая, – просюсюкал Сантино. – Боюсь, через минуту ты будешь уже не такой милой.

Он обхватил ее голову обеими руками, чтобы не дергалась. Мия со свистом выдохнула сквозь зубы. Внутри нее не было ничего, кроме ярости. Если это ее конец, она не станет молить о пощаде.

«Никогда не отводи взгляд. Никогда не бойся. И никогда, никогда не забывай».

– Расскажи нам, где ты была сегодня вечером, – прорычал Микелетто. – До того, как прибыла в Годсгрейв.

– Иди на хуй!

– Где ты была до прибытия в Годсгрейв?! – проорал исповедник.

Теперь кочерга находилась в нескольких миллиметрах. И уже опаляла. Мию затошнило, пот жалил глаза. Она посмотрела на Микелетто. Губы исказились в оскале. И Мия яростно прошептала:

– Иди. На хуй.

Брат покачал головой.

И, сухо улыбнувшись, поднес кочергу к ее глазу.

– Довольно.

Внезапно улыбка сошла с лица брата. Хватка на голове Мии ослабла. Оба исповедника выпрямились по стойке смирно. Брат Микелетто сделал шаг в сторону, открыв вид на человека в плаще, стоящего в проходе.

Мия заметила длинные смоляные волосы. Бездонные черные глаза. Одинаковые клинки на поясе.

Идеально прост.

Идеально смертоносен.

В ее животе возникло грязное, тошнотворное ощущение. Мистер Добряк затрепетал, а тьма вокруг них стекла к полу. И тогда из теней раздался низкий громоподобный рык.

Волчий рык.

– Оставьте нас, – приказал Кассий.

– Да, лорд, – ответили Микелетто и Сантино.

Мужчины низко поклонились и, слабо кивнув Мие, быстро вышли из комнаты. Ее живот внезапно сжался от страха, когда лорд Кассий шагнул в камеру. Мистер Добряк съежился в черноте у ее ног. Лорд Клинков встал перед Мией, сцепив руки. Длинные угольно-черные локоны шевелились, будто от невидимого ветерка. Его кожа была цвета чистейшего алебастра. Голос – как мед и кровь.

– Браво, аколит. Мое почтение.

– …Лорд Кассий?

Мия осмотрелась. Невзирая на тошноту, невзирая на приступ паники и радости, который она ощутила в его присутствии, она начала догадываться.

Облегчение. Злость. Огорчение.

– Проверка, – выдохнула она.

– Необходимая, – ответил Кассий. – После того, как ты узнала о Кровавой Тропе. Помимо навыков обращения со сталью, ядом и плотью, есть одна добродетель, которая должна быть присуща каждому последователю Красной Церкви. Мы должны увериться, что вы обладаете ею в полной мере.

Мия посмотрела в глаза Черному Принцу. Ее руки задрожали.

– Преданность, – прошептала она.

Кассий кивнул.

– Красная Церковь гордится своей репутацией. Ни один договор, на который когда-либо соглашалась эта конгрегация, не остался невыполненным. Ни один последователь никогда не открывал тайну тем, кто на нас охотится. Каждый год мы приводим новые лица в паству, вытачиваем из вас лезвия необходимой остроты. Но какими бы наточенными они ни выглядели, некоторые клинки попросту сделаны из стекла.

– Стекла?

– Осколок стекла может перерезать человеку горло. Пронзить сердце насквозь. Вскрыть запястья до кости. Но надави им не в том месте, и стекло разобьется. А железо – нет.

Его бледные губы растянулись в слабой улыбке, рука Кассия потянулась к клинку на талии.

– После неудачного покушения на жизнь консула Скаевы кардинал Дуомо объявил уничтожение Красной Церкви священным мандатом. Судья Рем и его люминаты охотятся на нас на каждом углу республики. В нашем распоряжении – сила ашкахского колдовства. Часовни в каждом метрополисе. Если один из наших последователей попадет во вражеские руки, мы должны быть уверены, что он не разобьется. Посему…

Кассий кивнул на соседние камеры, его плащ зашуршал при движении. Страх Мистера Добряка въедался в желудок Мии, тени бесновались на полу. Она подняла голову, когда по коридору эхом пронесся очередной крик. С трудом сглотнув, Мия попыталась обрести дар речи.

– Значит, испытание шахида Аалеи было просто уловкой?

– О, нет. Аколит, который расскажет ей лучший секрет, по-прежнему окончит Зал Масок победителем. Не сомневайся, всех вас еще не раз отправят в этот город, чтобы найти их. Мы просто воспользовались шансом, чтобы прощупать почву, так сказать.

– А остальные аколиты, прибывшие в Годсгрейв? Их вы тоже проверяете?

– Мы всех проверяем.

– …Кто-нибудь сломался?

– Кто-то всегда ломается.

Мужчина всмотрелся в глаза Мии. Возможно, ожидая какого-то упрека.

Мия хранила молчание, встретившись с его бездонным взглядом и борясь с тошнотой в животе. Во рту по-прежнему был жирный привкус желчи, руки так сильно дрожали, что пришлось крепко схватиться за стул, чтобы это скрыть. Что такого было в этом мужчине, что действовало на нее подобном образом? Может, дело в том, что они похожи? Тьма в нем взывала к тьме в ней?

Она услышала мягкие пружинистые шаги позади себя. Низкий волчий рык.

«Эклипс…»

– Вы первый даркин, которого я повстречала, – наконец сказала Мия. – с которым я когда-либо говорила.

– Быть может, и последний, – ответил он. – До твоего посвящения еще много неночей. И если ты думаешь, что наша связь каким-то образом поможет тебе добиться расположения в залах Матери, ты сильно ошибаешься.

Глаза Черного Принца источали смертельный холод. Его красота была еще холоднее. Мия чувствовала тенистую волчицу позади себя, подступающую все ближе. Мистер Добряк надулся в ее тени и зашипел, и тогда из камней у ее ног зазвучал тихий смех. Вопрос почти физически царапал язык, пока она его не озвучила; тоненький шепот повис в воздухе, как дым.

– Кто мы такие?

– А ты как думаешь?

– Меркурио, Друзилла… – Мия сглотнула. – Они говорят, что мы избранники Матери.

От смеха Лорда Клинков волоски на ее шее встали дыбом.

– Вот кем ты себя считаешь, маленький даркин? Избранной?

– Я не знаю, чему верить, – просипела она. – Я надеялась, что вы меня научите.

– Чему верить?

– Тому, кто я.

– Не важно, кто ты, – ответил Кассий. – Только то, что ты кто-то. И если ищешь ответ на какую-то глубинную загадку о себе, ищи в другом месте, пока не заслужишь его. В одном, и только в одном, можешь быть уверена. Поскольку в этом, по крайней мере, мы одинаковые.

Желудок Мии сжался, когда Лорд Клинков наклонился ближе и достал нож из рукава. А затем перерезал веревки на ее запястьях.

– Мы с тобой убийцы, – сказал он. – Убийцы – все как один. И каждая смерть от наших рук – молитва. Подношение Матери Священного Убийства. Смерть как помилование. Смерть как предупреждение. Смерть как конец сам по себе. Все это наше, чтобы знать и дарить миру. Волк не жалеет ягненка. Буря не молит усопших о прощении.

Кассий снова всмотрелся в ее глаза, его голос вибрировал у нее в груди:

– Но прежде всего – мы слуги. Последователи. Окруженные врагами. Верные до самой смерти. Мы не гнемся и не ломаемся. Никогда. Это правда, которую ты узнаешь в этой камере. Это первый ответ на любой вопрос о себе, который ты можешь задать. А если тебя это не устраивает, аколит, если ты думаешь, что, возможно, совершила ошибку, придя к нам, сейчас самое время об этом сказать.

Что ж. Значит, ответов не будет. Только новые загадки. Если Кассий и знал некую глубинную истину о даркинах, то не станет делиться ею здесь и сейчас. А возможно, нигде и никогда. Или же, как он выразился, пока она этого не заслужит.

Поэтому, скривившись, Мия медленно поднялась со стула. Ноги подгибались. Тошнота мучила. Ей было холодно. Сыро. От волос воняло водой из залива и кровью. Щеки опухли, глаза заплыли, губы потрескались. Убрав влажный локон от щеки, она встретилась взглядом с Кассием.

И протянула руку.

– Можно получить обратно мои сигариллы?


На это ей потребовались все силы, но она не подавала виду.

Ее вывели из подвальной камеры. Вдоль светлой набережной и обратно в тайные туннели под Свинобойней. В руках был зажат деревянный коробок, запечатанный сальным воском. В рукаве прятался стилет из могильной кости. На устах – ни шепота.

Кровавая Тропа в гору далась ничуть не легче, чем в первый раз. Мия разделась донага, шагнула в багряный бассейн под бойней. Погрузившись в водоворот, на секунду испытала искушение остаться там навсегда со своими вопросами и страхами. Но затем начала противостоять его тяжести, крепко обхватив коробок, подаренный Меркурио, и клинок из могильной кости.

Тремя ваннами позже ее забрал молчаливый Десница и повел по винтовой лестнице к Небесному алтарю, чтобы она позавтракала, как ни в чем не бывало. Юношей-аколитов нигде не было – вероятно, их уже направили в Годсгрейв, чтобы они прошли собственный круг пыток и избиений. Мия увидела за столом Эшлин с опухшей губой и порезанной щекой. Девушка отказывалась встречаться с ней взглядом. Положив себе еды, Мия села на стул и молча принялась завтракать. Отмечая других девушек-аколитов, которые медленно поднимались по лестнице, – все улыбки и шутки с прошлых трапез остались лишь воспоминанием.

К концу завтрака за длинным одиноким столом остались только Эшлин, Джессамина, Карлотта и Мия. Все побитые. Ушибленные. Окровавленные. Но хотя бы живые. Из девяти девушек, которые собрались вчера в зале Аалеи, вернулись только четыре.

Четыре – железо.

Остальные – стекло.

Они посмотрели друг на друга. Вечно стоическая Карлотта. Ликующая Джессамина. Обеспокоенная, нахмуренная Эш – вероятно, из-за мыслей о том, что могло происходить с ее братом. Но никто из них не заговорил. Мия пялилась на свою тарелку, пережевывая пищу – по одному пепельному кусочку за раз. Заставляя себя съесть каждую крошку. Впитать в себя подливу, как необработанный камень – кровь. И, закончив, тихо встала, вернулась к себе в комнату и закрыла за собой дверь.

Она посмотрела на свое отражение в зеркале. Темные глаза с синяками. Тонкие дрожащие губы.

– …Мне жаль, Мия

Она посмотрела на не-кота, свернувшегося на краю кровати. Кассий и Эклипс потрясли Мистера Добряка хуже, чем ее. Но вопросы о даркинах, о Лорде Клинков и его спутнике – все они умерли прямо на ее губах.

– Все нормально, Мистер Добряк, – вздохнула Мия.

– …Никогда не отводи взгляд… – прошептал он. – …Никогда не бойся

Мия кивнула.

– И никогда, никогда не забывай.

Она села перед зеркалом и уставилась на девушку в отражении. На убийцу, которую описал Кассий. На чудовище. На долю секунды задумалась, какой могла бы быть ее жизнь, если бы Скаева не разорвал ее на клочья. Мия пыталась вспомнить лицо отца. Пыталась забыть лицо матери. Чувствовала, как слезы обжигают глаза. Приказывала им исчезнуть, пока ничего не осталось. Только Мия и девушка с сухими глазами в отражении.

Меркурио, должно быть, знал, что скоро грядет проверка на преданность. Знал, что планировали Кассий и Духовенство. И хотя любой другой мог бы обидеться, что учитель не предупредил о грядущем, Мия ощущала только гордость. Старик знал, что ее ждет, и все равно не промолвил ни слова. Не потому, что ему было все равно.

А потому, что он знал.

Кассий и Духовенство не имели ни малейшего понятия. Ни малейшего представления о том, из чего она сделана. Но он знал.

«Железо или стекло?» – спрашивали они.

Мия сжала челюсти. Покачала головой.

Ни то, ни другое.

Она была сталью.

Глава 18


Бичевание


В конечном итоге проверку лорда Кассия пережили семнадцать аколитов. Четыре девушки. Тринадцать юношей. Все были украшены различными оттенками крови, синяков и ушибов. Глаза Тиши так заплыли, что юноша почти ничего не видел на протяжении целых трех перемен. Марцелл неделями хромал. Пипу чуть не сломали челюсть, и он почти месяц ел только суп[77].

Мия знала, что ей должно быть все равно, выжил ли Трик. Но когда он поднялся по ступенькам и тихо сел ужинать, она не сдержала улыбки. А когда он поднял голову и заметил это, Мия решила, что не стоит ее прятать.

И Трик улыбнулся в ответ.

Ее правая рука до сих пор полностью не исцелилась, но выговор Меркурио попал в цель. Когда Духовенство посудило, что паства достаточно отдохнула для начала уроков, Мия решила снова посетить Зал Песен. Она и так пропустила с десяток занятий; если пропустит еще, то рискует слишком отстать, чтобы быть кому-то конкуренткой во время состязания Солиса. Она и так понимала, что шансы не в ее пользу; лучшая надежда окончить зал победительницей – это найти противоядие для Паукогубицы. Но ошибка в соревновании Паукогубицы подразумевала смерть, да и кроме того, если она все же окончит Церковь полноправным Клинком, ей понадобится все искусство владения мечом, какое только есть. Сидеть на заде ровно и читать всю перемену ей в этом не поможет.

Когда Мия зашла в Зал Песен, Джессамина отвлеклась от выбивания содержимого из тренировочного манекена и выстрелила улыбкой, которая так и твердила «чтоб ты сдохла». Мия заняла свое место в кругу, и Солис вздернул бровь, глядя на нее своими ужасными, подернутыми белизной глазами. Ткачиха Мариэль так и не заштопала царапину на щеке после их схватки – крошечный новый шрам, который Последний определенно решил оставить, украшал грубую щеку.

Шахид не опустился до того, чтобы поприветствовать ее, и не упоминал об аколитах, которые не вернулись из Годсгрейва.

– Мы начнем с повторения позиций Монтойи с двумя руками, – объявил Солис. – Полагаю, вы тренировались. Аколит Джессамина, пожалуйста, будь так любезна и покажи аколиту Мие долю того, что она пропустила в свое отсутствие.

Очередная улыбка.

– С удовольствием, шахид.

Аколиты разбились на пары и начали повторять пройденное. Джессамина направилась к стеллажам с оружием, взяла пару изогнутых клинков и кинула еще одну пару Мие. Девушка подняла клинки, ее локоть потихоньку начинал ныть.

– Мы тренируемся с настоящей сталью, шахид? – спросила Мия.

Лицо Последнего было каменным, когда он ответил:

– Считай это стимулом.

Джессамина молча подняла клинки и сделала выпад в область шеи противницы. Мия отшатнулась и едва успела занять защитную позу от ударов рыжей. Похоже, в ее отсутствие класс двигался вперед семимильными шагами, и, благодаря нехватке тренировок и ослабленной руке, Мия обнаружила, что безнадежно проигрывает. Джессамина была свирепой и опытной, и Мие потребовались все силы, чтобы сохранить свои внутренности на месте. На предплечье появились несколько неглубоких порезов, еще один на груди, кровь капала на каменный пол, сопровождаемая руганью.

Джессамина улыбнулась.

– Хочешь передохнуть, Корвере?

– О, ты так любезна. Но я бы предпочла, чтобы передохла ты.

Джессамина просто рассмеялась, размахивая кинжалами в разные стороны. Отлично понимая, что не стоит ждать вмешательства Солиса, Мия промокнула раны и вернулась к спаррингу. Изучала позы остальных аколитов так, как могла, пока увиливала от клинков Джессамины. После часа работы с кинжалами они поменяли оружие на короткие мечи, но Джессамина не стала менее беспощадной. Остаток утра Мие надирали зад по всему залу, и урок она окончила, распластавшись на спине, вся в синяках и крови. Клинок Джессамины был прижат к ее горлу, прямо к яремной вене. И хоть рыжая держала себя в руках, Мия могла поспорить, что та бы все отдала, чтобы дернуть запястьем и окрасить пол алым.

Джессамина поклонилась Солису, ухмыльнулась противнице и вернула оружие на стеллаж. Мия поднялась на ноги, прижимая к телу ноющий локоть. В ней начало закипать раздражение. Время, которое она потеряла из-за травмы, дорого ей обошлось, и она отстала сильнее, чем боялась. Придется работать вдвое усерднее, чтобы восполнить потери, а тем временем Джессамина может «случайно» вспороть ей живот.

Обида состояла в том, что на самом деле они с Джесс были одинаковыми. Обе остались сиротами после Восстания Царетворцев. Обе лишились семьи и мучились от одной жажды. Если бы Джесс не была так ослеплена своей яростью, они бы быстро стали подругами. Объединенными такой связью, которую может выковать только ненависть. И хоть в смерти отца Джессамины был виноват Юлий Скаева, а не Дарий Корвере, Мия все равно понимала, почему вид ее крови вызывал у девушки улыбку.

«Если не можешь навредить тем, кто причинил боль тебе, порой для этого подойдет любой».

Разумеется, все это мало утешало после ее полной выволочки. А если Джесс все же решит пойти на поводу у своей жажды крови вдали от взора шахида? Если действительно попытается ее убить? Скорее всего, от Мии останется только пятно на полу.

«Нет, так не пойдет».

Мия помотала головой и, прихрамывая, вышла из зала.

«Совсем не пойдет».


– Как оно, дон Трик?

После уроков она нашла его в Зале Надгробных Речей. Трик смотрел на статую Наи. При звуке женского голоса юноша улыбнулся, и на его щеке появилась ямочка. Затем он повернулся к Мие и осмотрел ее с головы до пят.

– Зубы Пасти, Джессамина хорошенько надрала тебе зад!

– Это лучше, чем если бы она меня зарезала.

– Похоже, без этого тоже не обошлось.

– Наверное, стоит сходить к ткачихе. Чтобы она обработала раны.

При упоминании Мариэль Трик нахмурился и снова взглянул на статую. Затем рассеянно провел рукой по лицу, обводя пальцами отвратительные татуировки. В который раз Мия невольно поймала себя на том, что разглядывает его профиль, и почти в ту же секунду мысленно отругала себя за глупость. Безусловно, без этих чернил Трик был бы сердцеедом. И Мия радовалась, что он вернулся после проверки Друзиллы. И все же…

«Не отвлекайся от цели, Корвере».

– Меня тут посетила одна мысль… – начала она.

– Бывает же, – пробормотал Трик.

Мия погрозила ему кулаком. Тень, набежавшая при упоминании Мариэль, сошла с лица юноши, и он ухмыльнулся. Затем отвернулся от статуи Наи и сложил руки на груди, глядя на Мию.

– Ну, выкладывай.

– Как ты любезно заметил, я немного отстала по песням.

– Немного? – фыркнул Трик. – Да даже тренировочные манекены могли бы размазать тебя по полу, Бледная Дочь.

– Ну, большое тебе спасибо, – насупилась Мия. – Если хочешь по-тихому сходить на хрен, я терпеливо дождусь твоего возвращения.

Трик поднял бровь. Мия вздохнула и поставила свой норов в угол.

– Прости, – пробормотала она.

– Не стоит, – Трик улыбнулся. – По-моему, вежливость тебе не к лицу.

– Я хочу сделать тебе предложение.

– Считай, что я польщен.

– Не такое предложение, извращенец!

Она стукнула двеймерца по руке, и он ухмыльнулся. Но где-то в этом мерцающем взгляде карих глаз она увидела толику разочарования. Его поза и наклон головы о чем-то говорили. О чем-то, что, после месяцев наставничества Аалеи, она начала узнавать.

Желание.

– На песнях мне надирают зад, – сказала она. – А на уроках Паукогубицы от тебя столько же пользы, сколько евнуху от гульфика. – Мия перебила его тихие возражения. – Поэтому ты поможешь мне нагнать остальных учеников в классе Солиса и научишь владению мечами, а я подтяну тебя достаточно, чтобы ты не отравил себя до посвящения. По рукам?

Трик нахмурился. Мия видела, как Желание борется со Здравым Смыслом.

– Среди Клинков не хватит места для всех, Мия. По факту, мы соревнуемся друг с другом. Зачем мне тебе помогать?

– Потому что я сказала «пожалуйста»?

– …Ты не говорила «пожалуйста».

Мия отмахнулась.

– Всего лишь формальность.

Уголки губ Трика приподнялись, и девушка улыбнулась в ответ, уперев руку в бок. Аалея говорила, что молчание может послужить лучшим ответом на вопрос, если спрашивающий уже знает ответ. Поэтому она не произносила ни звука, глядя в эти круглые милые глаза и позволяя Желанию говорить самому за себя. Отчасти ей было стыдно, что она использует ремесло Аалеи на друге, но, как Трик сам упомянул, по факту он ее соперник. Как любила говорить Аалея, никогда не берись за меч, если не готов запачкаться кровью.

– Ладно, – наконец произнес Трик. – По часу каждый вечер после уроков. Встречаемся завтра в Зале Песен.

Мия присела в реверансе.

– Благодарю, дон Трик.

Он протянул ей ладонь, и Мия пожала ее, чтобы закрепить договор. С пару секунд они так и стояли, держась за руки. Кожу начало покалывать, когда Трик ласково провел пальцем по изгибу ее запястья. Опомнившись, он отступил, пробормотал что-то похожее на извинение и сбежал. Мия повернулась в противоположном направлении, пряча легкую улыбку. Тогда отозвалась ее тень:

– …У меня нет лица, но поверь, я испепеляю тебя таким осуждающим взглядом, что останешься в чем мать родила

Мия закатила глаза.

– Да, папуля.

– …Хотя, похоже, остаться в чем мать родила – и есть твоя цель, так что, пожалуй, мне стоит остановиться

– Да-а-а, па-а-а-а-ап.

– …Не смей разговаривать со мной таким тоном, юная леди

Мия ухмыльнулась и, дурачась, ударила Мистера Добряка по голове, проходя через кота насквозь. Девушка и ее тень побрели в сторону спальни, намереваясь погрузится в полный сновидений сон.

Из тьмы вышел прекрасный юноша, провожая их взглядом ярких лазурных глаз.

Как обычно, он не промолвил ни слова.


Спустя много часов громкий стук в дверь оторвал Мию от объятий с книгами. Она стащила стилет с запястья, накинула мантию на плечи. Подкравшись к двери, прошептала неизвестному, который ждал снаружи:

– Эш?

– Аколит, пожалуйста, открой дверь.

Мия крепче обхватила клинок, повернула ключ и выглянула в темный коридор. За дверью стоял Десница в длинной черной робе с капюшоном, прикрывающим лицо. Тогда она вспомнила о Наив. На секунду задалась вопросом, где та сейчас.

– Тебя вызывает Достопочтенная Мать Друзилла, – объявил Десница.

– Конечно, – Мия поклонилась. – Как ей будет угодно.

Она посмотрела вдоль коридора и увидела, что Десницы стучат в двери других аколитов. Эшлин сонно вышла на свет, ее косички были растрепаны после сна. За девушкой стоял ее брат Осрик, волосы-шипы торчали под невообразимыми углами. Похоже, будили абсолютно всех, а значит, неприятности не только у Мии.

«Да здравствуют маленькие чудеса».

– В чем дело? – прошептала она, когда вся группа направилась вслед за Десницами.

– Я знаю не больше твоего, – зевнула Эш. – Но могу поспорить, что ничего хорошего.

– Даже спорить не буду.

Аколиты поднялись по спиральной лестнице, где-то во мраке напевал призрачный хор. Прибыв в Зал Надгробных Речей, Мия поклонилась статуе, коснулась лба, глаз и губ, как и все остальные аколиты. Увидела, что в зале собралось все Духовенство; Аалея выглядела безупречно в тонком бордовом платье, Паукогубица – более суровой, чем обычно, одетая в нефритовую мантию, Маузер и Солис попеременно улыбались и хмурились в своих черных кожаных нарядах. Друзилла стояла в тени Наи, поджав губы. А рядом с ней, прикованного железными цепями к самой статуе, Мия увидела…

– Тишь…

Юношу раздели до пояса, завязали ему глаза черной тканью и повернули спиной к залу. Аколиты, бесшумные и напряженные, собрались полукругом вокруг основания Наи. Эшлин кивнула себе и прошептала Мие:

– Кровавое бичевание.

– Что?

– Ш-ш-ш. Смотри.

– Спасибо, что пришли, аколиты, – начала Друзилла. – Жизнью Клинка руководствуют всего несколько истинных правил. Если вы доживете до службы Матери, то будете жить вне закона, и посему в этих стенах мы даем вам столько свободы, сколько возможно. Тем не менее те немногие правила, которые мы устанавливаем, нельзя игнорировать. После убийства аколита Водоклика каждого из вас предупредили, что после девятого удара часов покидать комнату запрещено. Я пообещала, что любой, кого поймают за нарушением комендантского часа, будет жестоко наказан. Однако один из вас решил испытать мое терпение. – Она показала рукой на Тишь. – Теперь же узрите, какова расплата за глупость.

Достопочтенная Мать спустилась с постамента, повернулась к теням.

– Вещатель? Ткачиха?

На свет, падающий от витражных окон, вышли две фигуры. Вещатель Адонай был в кожаных бриджах, без обуви, на голый торс небрежно накинута алая шелковая мантия. Мариэль была с ног до готовы укутана в свободную черную ткань. Брат с сестрой заняли свои места за мальчиком. Тишь повернул голову, когда Мариэль хрустнула костяшками. Тошнотворные влажные хлопки эхом прокатились во мраке. Даже с завязанными глазами Тишь, должно быть, узнал этот звук. Мия увидела, как он глубоко вздохнул и повернулся обратно к статуе.

Мать Друзилла приказала твердым, как железо, голосом:

– Начинайте.

Мариэль подняла руку, вытянув пальцы. Со своего места Мия видела, как ее отвратительные губы трескаются в кровавой улыбке. Мариэль пробормотала что-то себе под нос, прищурилась и сжала пальцы в кулак.

Воздух пронзил звук чего-то рвущегося, и плоть на спине Тиши лопнула, как гнилой фрукт. Юноша запрокинул голову. На его коже проявились четыре мерзкие раны, словно какой-то невидимый кнут отхлестал его по спине. Мышцы были искромсаны. Хлынула кровь. Мия скривилась, увидев блестящую показывающуюся розовую кость.

Но юноша не проронил ни звука.

Мариэль снова рассеянно пошевелила пальцами, словно отмахивалась от надоедливой мухи. В плоти Тиши открылись еще четыре раны, испещряя его поясницу. Каждый мускул его тела сжался, вены на руках и шее вздулись, прекрасное лицо исказилось от мучительной боли. Мия не знала, видят ли это другие аколиты, но с ее места можно было четко разглядеть, как губы юноши изгибаются в оскале, обнажая розовые десны.

«Черная Мать, у него нет зубов…»

Мариэль снова взмахнула рукой. Кожа юноши снова покрылась ранами. На ногах открылись длинные рваные порезы, спина уже была изрублена в фарш. На полу вокруг него собиралась лужа крови. Хлынули артериальные всплески, рисуя в воздухе блестящие безумные узоры. И хоть ему наверняка было невыносимо больно, юноша все равно не издал ни звука. Аколиты с ужасом наблюдали, как Мариэль взмахивала руками, снова и снова кромсая плоть Тиши. И все это время он сохранял молчание, словно уже умер.

Шли минуты. Влажный звук рвущейся плоти. Барабанная дробь капель крови. Тишь превратился в кровоточащее месиво. Голова безвольно повисла. Кровь стекала по ногам в темную алую лужу. Не может же это длиться вечно? Мия повернулась к Эш и прошипела:

– Они его убивают!

Эш покачала головой.

– Смотри.

Мариэль продолжала свою грязную работу, кровавая улыбка расплывалась все шире и шире. Тишь слабо забился в цепях, но он уже был практически без сознания. И когда Мия смогла пересчитать все ребра под его рваной кожей, когда показалось, что еще один невидимый удар – и ему конец, Достопочтенная Мать подняла руку.

– Достаточно.

Ткачиха глянула на Друзиллу, и улыбка мгновенно померкла. Но затем Мариэль медленно поклонилась и с явной неохотой опустила руку.

– Брат мой, брат любимый, – прошепелявила она.

Адонай шагнул вперед, убрав гладкие белые волосы с лица. Альбинос что-то ласково и музыкально прошептал, словно пел себе под нос. Слова эхом отдавались по залу, как пение хора в Гранд Базилике. И, под завороженным взглядом Мии, кровь, собравшаяся у ног Тиши, начала движение.

Поначалу подернулась рябью от несуществующей вибрации. А потом медленно, лениво поток алого начал стекаться по полу к ногам юноши, пока тот бился и содрогался, подниматься по нему и затекать обратно в нанесенные Мариэль раны. Мия взглянула на лицо вещателя, бледное, как у трупа. Глаза мужчины из привычно розовых стали кроваво-красными. Он улыбался в экстазе.

Мариэль подняла руки, встав рядом с братом, и принялась плести ими в воздухе, как швея за кровавым ткацким станком. И пока Тишь брыкался и дрожал, открыв рот, с блестящим от пота лицом, его раны одна за другой начали закрываться. Влажная изрубленная плоть. Ужасные полосы и разрывы. Все они смыкались, пока на коже безмолвно извивающегося юноши не осталось ни единой царапины.

Тишь повис на цепях, по его подбородку стекала слюна. Все это время он оставался в сознании. Каждую секунду. Аколиты смотрели на него со смесью ужаса и восхищения.

Десницы сняли с него оковы, накинули мантию на гладкие плечи.

– Отнесите его в спальню, – приказала Друзилла. – Он освобожден от завтрашних занятий.

Десницы повиновались, подняли Тишь и потащили его из зала. Достопочтенная Мать посмотрела на собравшихся аколитов, по очереди останавливая взгляд своих голубых глаз на каждом из них. Обличье матроны исчезло, материнская забота мгновенно испарилась. Это – обнародованный убийца. Та же женщина, которая сидела сложа руки, пока лорд Кассий и его люди пытали ее аколитов в темных камерах Годсгрейва. Та же женщина, которая приговорила восьмерых своих учеников к смерти с улыбкой на лице.

– Надеюсь, в дальнейшей демонстрации нет нужды, – сказала она. – Если еще одного аколита обнаружат за пределами его комнаты после девятого удара часов, он испьет из той же чаши. Хотя в следующий раз, возможно, я позволю ткачихе Мариэль полностью погрузиться в процесс.

Достопочтенная Мать спрятала руки в рукава. Поклонилась.

– А теперь можете идти спать, дети.


Мия проснулась задолго до звона колоколов, уставившись в стену. Исполненная решимости вернуть силу рабочей руке, она взялась за работу: отжималась у подножия кровати, подтягивалась на двери. Через пару минут ее локоть молил о пощаде, но Мия не сдавалась, пока на глаза не накатили слезы. Наконец, в бессилии рухнув на пол, она лежала и пыталась отдышаться, проклиная ублюдка Солиса.

Затем, выскользнув из комнаты, направилась к купальне. Когда проходила мимо спальни одного из аколитов, то услышала удар и звук разбившегося стекла. Мия остановилась у двери; изнутри раздались еще удары.

– …Любопытной Варваре нос оторвали

– Считай это праздным любопытством.

– …Ты слышала, что оно сделало с кошкой

Мия прижалась ухом к двери.

Та резко распахнулась, и Мия испуганно отпрыгнула. Там, во мраке, она увидела Тишь. С красными глазами. Бледной кожей. Прекрасное лицо было исполосовано дорожками от слез. Он был без рубашки и вспотел от усилий. В комнате творился хаос. Ящики были перевернуты и разбиты об стены, постельное белье превратилось в клочья. Мия изучающе посмотрела на юношу. Гибкий и накачанный. Гладкая грудь. Не считая нескольких синяков на запястьях, на его теле не осталось признаков пыток Мариэль и Адоная.

Он уставился на нее. Губы поджаты. В глазах бушует ярость.

– Прости, Тишь, – сказала Мия. – Я услышала шум.

Тот ничего не произносил. И не шевелился.

– Ты в порядке?

Никакого ответа. Только холодный взгляд влажных от слез глаз. Она вспомнила, как он выглядел вчера, с откинутой головой и оскалом, обнажающим беззубые десны. Поэтому он никогда не разговаривал? Как он потерял все зубы? Мог ли он вырвать их себе для подношения, чтобы получить доступ в Церковь?

Оба продолжали стоять без движения. Тишина звенела громче, чем колокола, объявляющие о неночи в Годсгрейве.

– Мне жаль, – выдавила Мия, – что они так с тобой поступили. Это было жестоко.

Юноша слегка склонил голову. Еле заметно пожал плечами.

– Если когда-нибудь захочешь об этом поговорить…

Тишь невесело ухмыльнулся.

– В смысле… – Мия запнулась. – Напиши об этом. Если захочешь. Я рядом.

Он посмотрел ей в глаза. И, шагнув назад, покрутив ушибленным запястьем, захлопнул дверь прямо у нее перед лицом. Мия отпрянула, едва избежав очередной травмы носа. Спрятала большие пальцы за пояс и пожала плечами.

– …Что ж, все прошло просто блестяще

– Ну, попытаться-то можно было, – сказала она, шаркая по коридору.

– …Это была какая-то уловка?..

– А что, неужели мое неравнодушие настолько возмутительно?

– …Не возмутительно. Просто бессмысленно

– Слушай, только потому, что мне нет от этого пользы, не значит, что мне должно быть все равно. Его пытали, Мистер Добряк. И хоть у него не осталось шрамов, это не значит, что они не оставили на нем след. Все, как и сказала Наив. Здесь стоит присматривать за тем, что мне дорого.

– …Дорого? Этот юноша ничего для тебя не значит

– Я знаю, что должна относиться к нему как к сопернику. Я знаю, что всем нам не хватит мест, чтобы стать Клинками. Но эта Церковь создана для того, чтобы сделать меня бездушной. Поэтому с каждой переменой мне все важнее не упускать ту часть себя, которая может испытывать сострадание.

– …Сострадание – это слабость, которую могут использовать против тебя. Скаева, Дуомо и Рем ее не проявят

– Еще одна причина держаться за нее, не так ли?

– …Гм-м

– Пф-ф.

– …Р-р-р

– Заткнись.

– …Повзрослей

Мия расхохоталась, и тени улыбнулись.

– Никогда.

Девушка и не-кот растворились во тьме.

Глава 19


Маскарад


Недели в темноте пролетели незаметно, не считая звона колоколов, подачи трапез и многих часов за учебой[78]. Каждую перемену после уроков Мия тренировалась с Триком в Зале Песен или Зале Истин. На каждом занятии по песням Мию ставили в пару с Джессаминой или Диамо, и ее кровь окрашивала пол. И хоть, откровенно говоря, она все больше и больше наслаждалась компанией Трика, Мия начала задаваться вопросом, тот ли это наставник, который ей нужен…

Зима вошла в силу, приближалось Великое Подношение, снег наряжал Годсгрейв в грязноватое белое платье. Неночь за неночью симпатичные тени отправлялись из покоев Адоная на Кровавую Тропу и разлетались по городу в поисках секретов, а затем возвращались и раскладывали их у ног Аалеи. Шахид масок не давала никаких намеков насчет того, кто выигрывал в ее состязании.

Ткачиха продолжала трудиться, меняя лица одно за другим. Она проявила свирепую красоту Джессамины в полном расцвете, отточила естественную миловидность Осрика; даже Петрус получил обратно свое ухо. Новосотканные аколиты начали использовать оружие Аалеи – во время уроков или после них случались незначительные игры с кокетством и прикосновениями. За трапезами Мия чувствовала изменения даже в воздухе. Взгляды украдкой и тайные улыбки. Учитывая, сколько крови и пота вкладывали в обучение аколиты, Мия думала, что они этого заслуживали. Уроки становились все более изнурительными; почти половина паствы уже была мертва. Мия полагала, что немного безобидного веселья никому не повредит.

А затем пришло время маскарада.

После ужина всех аколитов собрали в покоях Адоная. Без лишних предисловий их одного за другим отправили по Кровавой Тропе. Раздеваясь до сорочки, Мия чувствовала голодные взгляды на своем теле и, в свою очередь, тоже рассматривала остальных. Когда все вынырнули из кроваво-алой теплоты под Свинобойней, аколитам приказали тщательно вымыться и быстро одеться. После этого все семнадцать учеников сели в лодку – крытую гондолу, не меньше – и поплыли к костеродному кварталу Годсгрейва. Мия плыла с Карлоттой, Эшлин и Осриком, разглядывая из-под навеса зажиточные поместья самых богатых и могущественных жителей Годсгрейва. Сопровождающие их Десницы были одеты в лучшие наряды прислуги – отороченные золотом сюртуки и шелковые штаны в обтяжку. Сердитый кроваво-красный взгляд Саана свелся к угрюмому подглядыванию из-за тяжелой завесы клубящейся серой дымки, но Мия все равно щурилась, надвигая азуритовые очки на нос.

Она посмотрела сквозь тонированные линзы на Карлотту, восхищаясь поэмой, которую сотворила из ее лица Мариэль. Ткачество прошло всего пару перемен назад, и было трудно не заметить разницу. А как на нее начали поглядывать другие послушники! Губы Карлотты стали полнее, тело приобрело аппетитные формы. На щеке девушки, которую некогда очерняло клеймо рабыни, теперь сияла только гладкая бледная кожа.

– Ткачиха знает свою работу, – улыбнулась Мия.

Карлотта покосилась на нее, после чего снова повернулась к окну.

– …Наверное.

– Ой, да ладно тебе, Лотти, ты выглядишь, как картинка, – возразила Эш. – Мариэль – мастер своего дела.

Получив от сестры толчок локтем, Осрик тоже поддержал разговор:

– О, да. Несомненно, как картинка.

– Это странно, – пробормотала Карлотта. – По чему мы только не скучаем.

Девушка прикоснулась к месту на щеке, где раньше было клеймо рабыни. Пальцы пробежались по безупречной ныне коже. Больше она ничего не говорила, и Мия не хотела давить. Но она видела, как в глазах Карлотты пробегали воспоминания, пока она смотрела на проплывающий мимо город. Тени, которые омрачили ее радужные оболочки, придали им синевы.

«Где рабыня могла научиться ядоварению? Что понудило ее присоединиться к Церкви? Почему она здесь?»

Мия понимала, что Карлотта – ее главный конкурент в состязании Паукогубицы. Что Мистер Добряк сказал правду и сострадание – это слабость, которую могут использовать против нее. Что ее не должно это заботить.

И все же, и все же…

Их гондола наконец причалила к небольшой пристани у входа в величественный пятиэтажное палаццо – такой дом могли себе позволить только костеродные.

– Что, ради бездны, все это значит? – прошептала Мия.

Эшлин с Осриком пожали плечами – похоже, о чем-то их отец все же умолчал. Мия уже в четвертый раз проверила, на месте ли ее клинок из могильной кости, и вышла на пристань. Со стороны канала дули ледяные ветры, причал был скользким от корки инея.

Аколитов загнали в фойе палаццо. Красные стены были завешаны прекрасными портретами в роскошном лиизианском стиле[79]. Цветы в вазах источали легкий аромат, а в высеченном в стене очаге бушевал огонь.

На вершине главной винтовой лестницы стояла шахид Аалея. Хотя ей нравилось думать, что этот нелепый оборот речи встречается только в книгах, при виде женщины у Мии в самом деле перехватило дыхание. Шахид была облачена в красное, как окровавленное сердце, длинное струящееся платье, отделанное черным кружевом и жемчугом. Корсет из кости драка туго облегал талию, а открытые плечи были гладкими и белыми, как сливки. В руке она держала маску-домино на тонкой костяной палочке.

Глаза Лотти округлились, сомнения насчет собственного лица на мгновение забылись.

– Я бы убила собственную мать, чтобы заполучить такое платье…

– Я бы убила тебя и твою мать, чтобы заполучить такое платье, – прошептала Эш.

– Хочешь станцевать, Ярнхайм? – спросила Лотти с каменным лицом. – Лиизианская шелковая парча с корсетом и подобранными перчатками? Да я тебя закопаю.

Смех Мии и Эш быстро прервала Аалея, ее голос мягко окутывал, словно дым.

– Аколиты, – она улыбнулась. – Добро пожаловать и спасибо, что пришли. С момента вашего прибытия в Красную Церковь прошло три месяца. Мы понимаем, что уроки становятся все утомительнее, а перемены – длиннее, поэтому время от времени я убеждаю Духовенство позволить вам… сбросить напряжение, так сказать.

Аалея вновь улыбнулась послушникам, как солнца улыбаются небу.

– Приближается Великое Подношение, и, согласно обычаю, на него принято дарить подарки любимым людям. Через канал находится палаццо претора Джузеппе Маркони, богатого юного костеродного дона, который устраивает самые восхитительные вечеринки из всех, какие я посещала. Сегодня претор организовывает традиционное торжество в честь Великого Подношения; бал, на который приглашаются только самые сливки столичного общества. И я добыла приглашения… для вас.

Аалея будто из воздуха достала пергаментные свитки и медленно помахала ими перед лицом.

– Разумеется, каждому из вас придется придумать убедительный предлог, почему вас пригласили на столь эксклюзивную вечеринку. Но, уверена, я достаточно хорошо вас обучила для этого. В конце концов, это будет бал-маскарад, так что вы можете выбрать любую личину.

Шахид взмахом руки показала на двустворчатые двери.

– Внутри вы найдете подходящие наряды. Наслаждайтесь, дорогие мои. Смейтесь. Любите. Вспомните, что значит жить, и забудьте, пусть и всего на мгновение, что значит служить.

Аалея раздала позолоченные приглашения и повела аколитов через двустворчатые двери. За ними Мия обнаружила великое множество самых прекрасных платьев и сюртуков, которые она когда-либо видела. Лучшего кроя. Из роскошнейшего материала. Эшлин буквально нырнула в ряд с шелковыми корсетными изделиями; даже с Джессамины сошла привычная хмурая маска.

Мия с широко распахнутыми глазами бродила среди изобилия мехов и бархата, парчи и кружева. Прошли годы с тех пор, как она видела такие наряды вблизи. Еще больше с тех пор, как она надевала что-нибудь подобное. В детстве Мия посещала грандиозные балы и вечеринки, носила лучшие платья. Она помнила, как танцевала с отцом, стоя на цыпочках прямо на кончиках его туфель, пока он кружил ее по бальному залу дома какого-то сенатора. На секунду на нее нахлынули воспоминания. О жизни, которую она потеряла. О человеке, которым она могла стать, но так и не стала.

Девушка пробежалась пальцами по ряду масок, которые подготовила для них Аалея. Каждая была изготовлена в стиле вольто – овальная, закрывающая все лицо. Жемчужно-белая керамика, отделанная золотом, с тремя кровавыми слезами под правым глазом. Изысканная работа, мягкая, как бархат.

– Все это немного слишком, не находишь?

Мия обернулась и увидела рядом Трика, хмуро посматривающего на других аколитов. Осрик и Марцелл примеряли различные сюртуки и шейные платки, после чего кланялись друг другу и говорили: «После вас, сэр», «Нет-нет, после вас, сэр». Карлотта облачилась в платье изумительной ткани, которая переливалась разными оттенками, когда девушка крутилась на месте. Тишь с головы до ног был одет в первозданно-белое; его камзол был вышит блестящей серебряной нитью.

– Немного слишком? – переспросила Мия.

– Мы должны быть последователями Матери. А они ведут себя, как дети.

Честно говоря, Мие тоже было не по себе. Первый раз, когда Аалея отправила их в Годсгрейв, ее заперли в камере и избили до полусмерти по приказу Лорда Клинков. С тех пор они десятки раз путешествовали в Город мостов и костей, но Мия никак не могла избавиться от ощущения, что этот «подарок» слишком хорош, чтобы быть правдой. Но в конце концов она просто пожала плечами.

– Время от времени веселье никому не навредит. Попробуй. Возможно, тебе даже понравится.

– Херня, – прорычал он. – Я здесь не для веселья.

– Спокойно, мой мрачный центурион. – Мия выбрала одну из масок-вольто и приложила ее к лицу Трика. – Если ты улыбнешься, никто и не увидит.

Трик вздохнул, осмотрел стойки с мужскими нарядами. Жакеты и камзолы, сапоги с блестящими пряжками и сюртуки со сверкающими пуговицами.

– Я не слишком-то натаскан для таких событий, – признался он. – Аалея пыталась, но, по правде, я даже не знаю, с чего начинать.

Мия не смогла сдержать улыбку. Протянула ему руку.

– Что ж, тогда повезло, что у вас есть я, дон Трик.


В конечном итоге он хорошо справился. Хоть и было трудно найти что-нибудь подходящее, что хорошо сидело бы на столь широких плечах, в конце концов Мия подобрала Трику длинный позолоченный сюртук угольно-серого оттенка (судя по всему, нынче в моде у знати были темные тона). Пока он сидел и ерзал, она сплела его дреды в некое подобие нормальной прически и завязала на шее шелковый белый платок. Изучив результат ее трудов в зеркале, юноша неохотно кивнул. Эшлин громко присвистнула из-за угла.

Себе Мия выбрала дерзкое платье из потертого бархата насыщенного винно-багрового оттенка и дополнила образ головным убором – треуголкой из того же материала. Глаза подвела сурьмой. Губы накрасила бордовым. Аалея отдавала предпочтение красному, а Мия походила на нее цветом кожи, поэтому решила, что игра стоит свеч. Натянув длинные перчатки и накинув на плечи палантин из волчьего меха, она взглянула в зеркало и улыбнулась.

Эш снова присвистнула из-за угла.

Аколиты вернулись на яркий солнечный свет и на гондолах переплыли через канал. Пройдя через широкий причал и ворота палаццо Маркони, Мия застала прибытие остальных гостей – и на суденышках, и в каретах. Лошади фыркали и перетаптывались на месте от холода. Со стороны воды дул зябкий ветер, и при выдохе образовывался пар. Мия сильнее укуталась в волчьи меха, щурясь от бледно-красного солнца за завесой из облаков, и пожалела, что надела платье с открытыми плечами. Трик, шагая под руку с Эшлин, заметил, что Мия дрожит, и обнял ее свободной рукой, чтобы согреть.

Тогда Мия перестала так сильно жалеть о выборе наряда.

Все аколиты были в вольтах, их лица скрывались за гладкими керамическими масками. Пока они гуляли около входа, Мия обратила внимание, что другие гости одеты похожим образом, но ее глаза округлились от некоторых масок. Один джентльмен надел маску смерти, вырезанную из черной слоновой кости, в глазницах которой горели аркимические сферы. Яркая женщина отдала предпочтение маске-домино из перьев жар-птицы, которые будто вспыхивали пламенем под определенным углом освещения. Самая поразительная маска принадлежала молодой девчонке, почти подростку; она была длинной, из черного шелка, и полностью повторяла лицо владелицы. Шелк раздувался, как паруса на ветру, но даже когда все зашли внутрь, шелк продолжал волноваться, хотя ветра не было.

Их поприветствовали слуги с клеймами рабов на щеках и в форме, которая, должно быть, стоила больше, чем зарабатывал среднестатистический гражданин в год. Они проверили наличие приглашений, а затем повели гостей в большой вестибюль. Палаццо претора Маркони источал богатство; мраморные стены и золотые дверные ручки. Наверху кружились поющие люстры из двеймерского хрусталя, воздух наполняла тихая музыка, гомон сотен голосов, смех и шепот.

– Так вот как живет другая половина, – сказал Трик.

– Я не против провести тут часок-другой, – ответила Эш. – Раньше ты была одной из них, не так ли, Корвере? У них всегда все так броско?

Мия окинула взглядом роскошное убранство вокруг них. Мир, к которому она когда-то принадлежала.

– Я помню, что все были значительно выше, – наконец изрекла она.

Появились слуги с золотыми подносами. К вину в бокалах из двеймерского предлагались тонкие трубочки, чтобы гости могли пить, не снимая масок. Тарелки изобиловали сладкой выпечкой и засахаренными фруктами. Сигариллы и трубки, уже набитые грезной травкой, соседствовали со шприцами, наполненными чернилами. Взяв бокал, Мия побрела через вестибюль, зачарованная видами, звуками, запахами, и забыла об Аалее, своих подозрениях и тревогах. Когда они с Триком подошли к большим двустворчатым дверям, ведущим в бальный зал, им поклонился слуга в маске, изображающей личину шута.

– Ми дон. Ми донна. Можно узнать ваши имена?

Трик быстро достал приглашение, словно у него загорелся карман.

– Да, очень хорошо, – кивнул слуга. – Но мне нужно ваше имя, ми дон.

– …Зачем?

Наступила неловкая тишина, и Мия тягуче, как карамель, протянула:

– Это Обниматель, бара из клана Морепиков с острова Фэрроу.

Трик обеспокоенно на нее посмотрел. Слуга поклонился.

– Благодарю, ми донна. А вы?

– Его… спутница.

– Очень хорошо. – Слуга встал у вершины лестницы в бальный зал и громко объявил: – Ба́ра Обниматель из клана Морепиков и его спутница!

Несколько из трех сотен гостей глянули на парочку, но большинство продолжали свои беседы. Мия взяла Трика под руку и повела вниз по лестнице, кивая людям, которые смотрели в их сторону. Затем подала знак приближающемуся слуге, который прикурил сигариллу в элегантном мундштуке из слоновьей кости и покорно подал ее. Мия взяла сигариллу губами сквозь прорезь в маске и довольно выдохнула серый дым.

– Обниматель? – прошипел Трик.

– Лучше, чем Свинолап.

– Бездна и кровь, Мия!

– Что? – ухмыльнулась та. – Уверена, ты даришь людям очень милые объятия.

– Да поможет мне Черная Мать, – вздохнул Трик. – Мне нужна гребаная выпивка…

Рядом с юношей материализовались четырнадцать слуг с подносами, уставленными почти всеми видами напитков республики. Трик слегка опешил, но затем пожал плечами и взял два бокала с золотым вином.

– Очень заботливо с твоей стороны, – сказала Мия, потянувшись к бокалу.

– Отвали, это все мне! Сама найди себе выпивку.

Мия окинула взглядом море масок, шелка и плоти. На мезонине наверху играл струнный квартет, в воздухе витал парфюм из прекрасных нот. В центре зала танцевали парочки, группки богатых мужчин и обеспеченных дам болтали, смеялись и флиртовали. Над замаскированными лицами звенела симфония золотых колец, небрежно задевающих хрустальные бокалы. Аалея была права: здесь легко забыться.

Мия вздохнула. Покачала головой.

– То еще зрелище, – согласился Трик.

– Когда-то я жила в этом мире, – тихо произнесла она. – Никогда не думала, что буду по нему скучать.

Ее внимание привлек резкий звон металла по хрусталю, и Мия посмотрела на мезонин. Музыка прекратилась, все взгляды обратились на улыбающегося джентльмена, чье лицо было наполовину скрыто маской-домино из кованого золота. Его шелковый сюртук был вышит золотыми нитями, шейный платок испещряли драгоценные камни, и каждый палец украшало кольцо.

«Несомненно, это и есть организатор вечеринки, претор Маркони».

– Леди и джентльмены, – начал мужчина глубоким насыщенным голосом. – Я приветствую вас в своем скромном доме. Не буду слишком долго утомлять вас своей речью, чтобы не отвлекать от пиршества, но сейчас время Великого Подношения, и с моей стороны было бы непростительно не поблагодарить каждого из вас, и прежде всего нашего славного консула Юлия Скаеву!

Мия сжала челюсти. Прошлась взглядом по толпе.

– Увы, наш благородный консул не смог посетить этот праздник, но я все равно прошу каждого из вас поднять бокал в его честь. С тех пор, как Царетворцы попытались снова поработить нас под игом монархии, прошло шесть лет. Шесть лет с тех пор, как консул Скаева спас республику и привел нас в золотой век мира и процветания. Без него все это было бы невозможно.

Юный претор поднял бокал. Все в зале, кроме Мии, повторили его жест. Трик посмотрел на нее округлившимися глазами. Не пить за консула – все равно что нарываться на скандал. Заскрежетав зубами так сильно, что стало страшно, как бы они не выпали, Мия взяла бокал с ближайшего подноса и подняла его, как все остальное стадо овец.

– За консула Юлия Скаеву! – воскликнул Маркони. – Да благословит его Всевидящий!

– За консула Скаеву! – вторила толпа.

Люди чокнулись бокалами, осушили их и вежливо похлопали в ладоши. Претор Маркони поклонился и ушел, и тогда снова заиграла музыка. Мия хмурилась за своей маской. Внезапно перестав так скучать по этому миру, этой жизни, чем пару минут наз…

– Ты танцуешь? – спросил Трик.

Мия часто заморгала. Посмотрела на его маску и карие глаза.

– Что?

– Ты. Танцуешь? – повторил он.

Девушка невольно рассмеялась.

– А что? Ты танцуешь?

– Шахид Аалея пыталась меня научить. На случай, если мне придется обольщать какую-нибудь костеродную дочь или знатную донну.

– Как правило, у знатных донн довольно высокие требования, бара Обниматель.

– Чтобы ты знала, она считает, что у меня превосходно получается.

Юноша предложил ей локоть. Мия оглянулась. Пустые улыбающиеся лица, скрывающие истинные сущности. Эти костеродные ублюдки по уши закопались в золоте и лжи. Неужели она и вправду когда-то считала себя одной из них? Неужели это и вправду когда-то было ее миром?

Мия приподняла маску и одним глотком осушила бокал золотого вина. Затем выхватила еще один у проходящего мимо слуги и так же быстро выпила его до дна.

– Ай, да пошло оно все на хрен.

Потушив сигариллу в бокале, она взяла Трика под руку.

Когда они вышли на середину зала, двеймерец взял ее ладонь переплел с ее пальцами свои – длинные, огрубевшие от меча. Затем опустил свободную руку ей на поясницу, и в животе Мии запорхали бабочки. Она могла поклясться, что музыка заиграла громче, а разговоры вокруг них поутихли. И там, в середине этого моря из пустых улыбчивых лиц, они начали танец.

Было странно, но поскольку лицо юноши пряталось под маской, Мия видела только его глаза. Всматриваясь в эти большие, мерцающие карие колодцы, она осознала, что они полностью сосредоточены на ней. Все эти жемчуга и драгоценности, шелк и блеск, показное богатство. Все красивые доны и донны, литые золотом. И все равно он смотрел только на нее.

Мия и так знала из своих наблюдений в Зале Песен, что Трик грациозен, но, Дочери, несмотря на все его промахи на уроках Аалеи, этот парень умел танцевать! На секунду она очутилась в вихре танца и его объятий, кружилась и раскачивалась, пока музыка становилась все громче, а окружающий мир размывался и исчезал. На секунду она перестала быть Мией Корвере, дочерью уничтоженного дома, опаленной жаждой мести. Перестала быть формирующимся ассасином или слугой богини. А стала просто девушкой. А он – юношей. В их глазах померкло все, за исключением друг друга. В ушах звучало эхо голоса Аалеи.

«Наслаждайтесь, дорогие мои. Смейтесь. Любите. Вспомните, что значит жить, и забудьте, пусть и всего на мгновение, что значит служить».

– Пожалуйста, предъявите свои приглашения.

Мия вдруг поняла, что музыка остановилась. В зале воцарилась тишина. Она обернулась и оказалась лицом к лицу с тремя легионерами люминатов, наряженными в полированные нагрудники из могильной кости. Их лидер был суровым, как стена. Холодные голубые глаза смотрели прямо на Трика.

– Приглашения, – повторил он.

Трик посмотрел на Мию. Потянулся в карман сюртука.

– Конечно…

Центурион, щелкнув пальцами, показал на Эшлин и Осрика, слоняющихся с краю от толпы.

– Их тоже. Проверьте всех с кровавыми слезами.

Солдаты расхаживали между потрясенными гостями, отмечая аколитов в масках Аалеи. Тишь. Пипа. Джессамину. Петруса. Карлотту…

Трик порылся в кармане, но на свет вытащил лишь горстку пыли.

– Уверен, оно было у меня еще секунду назад…

Мия опустила руку в тайный карман на корсете. Но там, где хранилось ее приглашение, теперь тоже была только горстка пыли. Будто…

Будто

– Как я и думал, – заявил центурион. – Пройдемте с нами, бара Обниматель.

Трика схватили за локоть. Мию – за запястье. Она глянула на Осрика с Эшлин – их удерживали за плечи. Блеснули оковы и сталь. Гости вокруг возмущались, что их вечеринку прервали, а претор Маркони требовал узнать, кто посмел нарушить покой в его доме. Но за долю секунды этой иллюзии покоя пришел конец.

Трик вцепился в руку схватившего его солдата, выкрутил ее и резко согнул в локте. Мия достала стилет из корсета и резанула люмината, державшего ее за запястье. Раздался звук бьющейся посуды, сдавленный крик – Джессамина ударила легионера бокалом по лицу. Осрик орал что было мочи:

– Уходим! Уходим!

Мия замахнулась стилетом, пуская кровь очередного центуриона, который попытался ее схватить. Трик уже мчался через толпу в другой конец зала, расталкивая по пути мужчин и женщин. Поймав на лету поднос с напитками, он метнул его в окно, и стекла с грохотом разбились. Юноша выпрыгнул, Мия не отставала, зашипев от боли, когда случайно порезалась рукой об осколок, оставшийся в раме. После прыжка покатилась по тонкому участку травы вдоль палаццо. Притормозила о Трика, выбивая весь воздух из его груди.

– Стоять! – проревел кто-то. – Именем Света, остановитесь!

Мия рывком подняла Трика на ноги и скривилась от боли – вся ее рука была залита кровью. Парочка метнулась в переулок, слыша позади себя хруст стекла и встревоженные крики. Мия поняла, что кто-то выбил окно на верхнем этаже, а затем увидела, как Тишь бежит от палаццо и лезет на крышу. Его наряд был забрызган кровью. Позади раздался тяжелый топот. Холодный ветер жалил кожу. Парочка добралась до высокого кованого забора, окружающего территорию палаццо, и Трик одним плавным движением перепрыгнул на другую сторону.

– Давай! – прошипел он.

Мия оглянулась через плечо и увидела направляющихся к ней четырех люминатов, обнаживших пылающие солнцестальные клинки. Но, похоже, вечернее платье не лучший наряд для отчаянного побега, не говоря уже о прыжках через трехметровые кованые заборы. Мия рассекла ткань стилетом до самого бедра. Затем полезла на забор и достигла верха как раз в ту секунду, когда в воздухе просвистел объятый огнем меч, расплавляя железо. Трик просунул руку через прутья – его клинок раскалился, – и юноша вскрикнул от боли. Мия приземлилась на булыжники мостовой, и они кинулись прочь под завывания морозного ветра.

– Куда? – с трудом произнес Трик.

– Аалея, – пропыхтела Мия.

Трик кивнул и побежал по причалу, сбил с ног какого-то бедного пьяного слугу и конфисковал его гондолу. Мия запрыгнула следом, и юноша начал яростно грести, выводя судно в канал, пока с полдюжины люминатов рассаживались в своей лодке, чтобы отправиться в погоню. Трик направил гондолу к палаццо, где они встретились с шахидом. У причала не стояли Десницы, в окнах не горел свет. Ворвавшись через парадный вход, они обнаружили, что в фойе абсолютно пусто, как и в комнате, где они переодевались. Пыльный воздух. Холод. Будто в этот дом годами никто не заходил.

Шумный топот. Входная дверь распахнулась. Мия выругалась, схватила Трика за руку и кинулась к задней двери, а затем помчалась по узкому проулку, огибавшему здание сзади. До них донеслись крики, лязг стали. Со стороны воды раздался свист, просьбы о подкреплении, топот ног. Трик ворвался через кухонную дверь соседнего палаццо; слуги закричали, когда они с Мией вышли в фойе, протолкнулись через переднюю дверь и выбежали на мощеную главную дорогу.

С руки Мии капала кровь. Трик тяжело дышал, хватаясь за бок. Мия увидела на его сюртуке подпалину, почувствовала запах горелой плоти. Где-то во время сражения у забора он наткнулся на солнцестальный меч, и его сюртук намок от крови.

– Ты цел? – пропыхтела Мия.

– Нам нужно бежать!

– В жопу твое «бежать»! – рявкнула она. – Я в гребаном корсете!

Девушка запрыгнула на ступеньку проезжавшей мимо кареты, плюхнулась на сиденье рядом с потрясенным возницей в ливрее какого-то незначительного дома.

– Привет, – поздоровалась Мия.

– Прив…

Ее локоть пришелся в живот мужчине, удар слева скинул его с сиденья на мостовую. Мия остановила фыркающих лошадей, сорвала с себя вольто и оглянулась на Трика, вздернув бровь.

– Ваша карета подана, ми дон.

Трик запрыгнул на переднюю ступеньку, а Мия ударила поводьями по спинам лошадей как раз в ту секунду, когда на улицу позади них выбежали четверо пыхтящих люминатов. Карета помчалась по дороге, подпрыгивая и трясясь по мостам и плитнякам. Мия сочно выругалась, чуть не слетев с кареты. Костеродный легат, которому она принадлежала, высунул голову из окошка, чтобы посмотреть, откуда столько шума, и обнаружил на месте своего возницы девушку в рваном вечернем платье. Когда он открыл было рот, чтобы возразить, Мия с окровавленным лицом оглянулась на него и прищурилась, а на ее плечо забрался кот из чего-то, похожего на тени.

Мужчина молча скрылся обратно в карете.

– …Что ж, это бодрит, не так ли?..

– Еще мягко сказано.

– …Кажется, ты где-то потеряла половину платья

– Как мило, что ты заметил.

– …Хотя, судя по тому, как ты танцевала с этим мальчишкой, полагаю, потеря только половины – то еще разочарование

Мия закатила глаза и сильнее ударила поводьями.

Они оставили карету к югу от Бедер. Мия прыгнула на мостовую и отсалютовала озадаченному владельцу. На месте возницы гулял сильный холодный ветер, и губы девушки посинели. Она была на грани того, чтобы снова начать сокрушаться о выборе своего наряда, как вдруг Трик снял сюртук и, не говоря ни слова, накинул его ей на плечи. Тот продолжал оставаться нагретым, сохраняя тепло его кожи.

Они побежали по задним проулкам и маленьким мостикам, двигаясь на юг к заливу Мясников. Прибыв к Свинобойне, прокрались внутрь и поднялись по лестнице на мезонин над тихой бойней.

От потери крови у Мии кружилась голова: рана продолжала кровоточить так, что рукав сюртука Трика промок. Жилет и штаны двеймерца тоже полностью пропитались кровью – его рука прижималась к серьезной ране в боку. Их бледные лица исказились от боли, воспоминания о музыке, танце, виски и улыбках уже остались в прошлом. Они едва уцелели. Парочка кралась по винтовой лестнице, вонь меди и соли жалила ноздри, пока они спускались все ниже и ниже на заляпанный кровью этаж.

Там их ждала шахид Аалея.

От элегантного платья, корсета из кости драка и симпатичной маски-домино не осталось и следа. Она была одета в черное, реки угольных волос обрамляли бледное лицо в форме сердечка. Единственное, что имело цвет, – это ее улыбка. Алая, как кровь, стекающая по руке Мии.

– Ну что, повеселились среди людей, мои дорогие? – спросила она.

– Вы… – Трик скривился, так и не отдышавшись. – Вы…

Шахид приблизилась к ним по плиточному полу. Отняла руку Трика от раны и цокнула языком. Поцеловала окровавленные пальцы Мии.

– Наш подарок вам, – сказала Аалея. – Напоминание. Ходите среди них. Играйте среди них. Живите, смейтесь и любите среди них. Но никогда не забывайте – ни на секунду, – кто вы на самом деле.

Женщина отпустила ладонь Мии.

– И никогда не забывайте, что значит служить.

Шахид махнула рукой в сторону бассейна.

– Счастливого Великого Подношения, дети.

Глава 20


Лица


Лишь один из них так и не вернулся живым из Годсгрейва. Юноша по имени Тово, с темными волосами и ямочками на щеках. В честь него в Зале Надгробных Речей провели тихую мессу.

Безымянный камень.

Пустой склеп.

Мия больше ни разу не слышала упоминания его имени.

Когда хор запел и Достопочтенная Мать прочитала молитву перед каменной богиней, Мия попыталась найти в себе чувство жалости. Задаться вопросом, кем был этот юноша, почему он здесь умер. Но, глядя на других аколитов, на их холодные глаза и поджатые губы, она знала, о чем думал каждый из них.

«Лучше он, чем я».

Шли недели, Великое Подношение не отмечалось, никаких благодарностей больше никто не высказывал. Казалось, будто маскарад выбил из этих стен последний вдох легкости. Ткачиха продолжала трудиться, создавая из них произведения искусства, но все улыбки, подмигивания, кокетство и нежные касания испарились. Теперь, если не раньше, все они поняли, что это вовсе не игра.

На следующую перемену после того, как Диамо прошел через ткачество, Мия заметила, что Трик пропустил Зал Карманов. После болезненного урока Маузера по искусству расставлять ловушки с порошком и избегать их Мия поднялась по винтовой лестнице и обнаружила двеймерца в Зале Песен. Без рубашки. Мокрого от пота. Зажав в руках деревянные мечи, он так яростно избивал тренировочный манекен, что тот чуть ли не визжал.

– Трик, ты пропустил урок Маузера.

Юноша ее проигнорировал. По деревянной фигуре приходились размашистые удары, по пустому залу эхом раскатывались хрясь, хрясь, хрясь. Его обнаженный торс блестел, влажные дреды спадали на глаза. На полу рядом валялось с полдюжины сломанных учебных мечей. Должно быть, он провел там всю перемену…

– Трик?

Мия коснулась его руки, заставила остановиться. Он резко повернулся, чуть ли не рыча, и высвободился из ее хватки.

– Не прикасайся ко мне!

Девушка заморгала, оторопев от гнева в его глазах. Вспомнила, как эти самые глаза наблюдали за ней во время танца, как он переплел их пальцы…

– Ты в порядке?

– …Да. – Трик сделал глубокий вдох и вытер глаза. – Извини. Давай к делу.

Пара заняла позиции в круге для спарринга под заливающим зал золотистым светом. Вооружившись деревянными мечами, начали работать над караваджо Мии[80]. Но всего через пару минут стало ясно, что Трик был не в настроении для наставничества. Он ревел, как волк с похмелья, когда Мия совершала ошибку, кричал, когда она оступалась, и в итоге так сильно ударил ее мечом по предплечью, что нанес рану.

– Черная Мать! – Мия схватилась за запястье. – Это было чертовски больно!

– Оно и не должно быть щекотно, – отчеканил Трик. – Если забудешь о защите в бою с Джессаминой, она перережет тебе глотку.

– Слушай, что бы тебя так ни бесило, если хочешь об этом поговорить – я слушаю. Но если ты ищешь, на ком бы сорвать злость, я оставлю тебя с тренировочными манекенами.

– Я не злюсь, Мия.

– Ой, да ладно. – Она подняла окровавленное запястье.

– Ты просила научить тебя, вот я и учу.

Мия вздохнула.

– Эта стоическая ерунда начинает надоедать, дон Трик.

– Да пошла ты, Мия! – заорал он, отбрасывая мечи. – Я же сказал, ничего не случилось!

Мия резко остановилась, когда клинки проскользили по тренировочному кругу. Посмотрела в глаза Трика. На отвратительные чернильные каракули на его коже. На шрамы под ними. И поняла, что он единственный аколит, который еще не прошел через ткачество.

– Слушай, – вздохнула она. – Может, я и не особо проницательна, когда доходит до чужих проблем. И я не хочу лезть не в свое дело. Но если хочешь излить душу, я рядом.

Трик хмуро уставился в никуда. Мия снова промолчала, позволяя ему задать вопрос вместо нее. После, казалось бы, вечности, проведенной в угрюмой тишине, Трик наконец заговорил:

– Они лишат меня их.

– …Я не понимаю.

– Ты и не должна.

– Может, и не должна. – Мия отложила меч. – Но все равно хочу.

Трик вздохнул. Мия села на пол, скрестив ноги, и похлопала рядом, предлагая ему присоединиться. Мрачный, чуть ли не с надутыми губами, юноша сел на корточки, а затем плюхнулся на камень. Мия придвинулась ближе – достаточно, чтобы он знал, что она рядом. Потянулись долгие минуты, а парочка сидела в молчании. В полной тишине зала, названного в честь его песни.

Мие это показалось нелепым. Здесь, в таком-то месте! В школе для начинающих убийц. Здесь аколиты дохли как мухи. Вполне возможно, что уже завтра Трик будет мертв. Но вот же она, пытается уговорить его рассказать о своих чувствах…

«Черная Мать, это не просто нелепо, а откровенно глупо!»

Но, быть может, в этом и смысл? Быть может, все так, как сказала Наив? Быть может, перед лицом всей этой бессердечности ей следует помнить о том, что в действительности имеет значение? А глядя на этого странного юношу со спутанными волосами, лезущими в глаза, Мия поняла, что значение имеет он.

Для нее.

– Я не убивал Водоклика, – наконец выпалил Трик.

Мия часто заморгала. Честно говоря, учитывая все смерти, случившиеся с тех пор, она почти забыла об убийстве двеймерца в их первую ночь в Церкви.

– …Я тебе верю.

– Я хотел это сделать. Кто-то просто меня опередил. – Трик покосился на нее и продолжил сдавленным от ярости голосом. – Он назвал меня коффи, Мия. Ты знаешь, что это значит?

На секунду она потеряла дар речи.

– Дитя…

– …насилия, – сплюнул Трик. – Дитя насилия.

Мия мысленно вздохнула.

«Значит, это правда».

– Твой отец был двеймерским пиратом? А мама?

– Моя мама была дочерью бары.

– …Что?!

– Принцессой, если ты можешь в это поверить, – Трик хмыкнул. – Я наполовину королевских кровей.

– Бара? – Мия нахмурилась. – Твоя мать была двеймеркой?

Она не понимала. Из всего, что она читала, изнасилованием и грабежом занимались двеймерские пиратские лорды и их команды. Но если мать Трика была с Двейма…

– Ее звали Землестранницей. Третья дочь нашего бары Мечелома. – Трик выплюнул это имя, словно оно было горьким на вкус. – В то время она была немногим старше тебя. Плыла в Фэрроу на ежегодный Фестиваль небес. Случилась буря. Корабль разбился, но они со служанкой и помощником боцмана спаслись, выбравшись на какой-то камень. Трое из сотни. Их обнаружило итрейское рыболовное судно. Капитан поднял всех на борт. Помощника скормил морским дракам. Маму и служанку изнасиловал. А когда он узнал, кто она такая, то отправил моему дедушке послание, что вернет ему дочь, если бара выплатит ее вес в золоте.

– Зубы Пасти, – Мия сжала его руку. – Мне так жаль, Трик.

Тот грустно улыбнулся.

– О моем дедушке можно сказать одно. Он любил своих дочерей.

– Так он заплатил?

Трик покачал головой.

– Он нашел их убежище и сжег дотла все поселение. Убил каждого мужчину, женщину и ребенка. Но дочь свою вернул. Спустя девять месяцев у него родился внук. И каждый раз, когда он смотрел на мое лицо, то видел моего отца.

Мия заглянула в его глаза, и ее грудь сжалась.

«Не карие, ореховые».

– Ты не он, Трик.

Юноша уставился на нее, история затихла на его устах. Что-то в воздухе изменилось, что-то в его взгляде зажгло огонек в ее животе. Эти бездонные глаза. Эти каракули ненависти на его коже. Сердце бешено застучало. Ладони вспотели. Руки задрожали.

– …Мия

Задрожали, прямо как тени у ее ног.

– …Мия, берегись

– Так-так-так.

Мия моргнула, и заклятие тишины разрушилось. На вершине лестницы стояли Джессамина с Диамо. Рыжая была одета как для спарринга: черные кожаные штаны и безрукавка. Ее громила-приятель маячил рядом, и в его взгляде затаилось что-то безобразное[81].

Джессамина спрятала большие пальцы за пояс и протанцевала в зал.

– А я все гадала, как же ты проводишь свои неночи, Корвере.

Мия встала и посмотрела на девушку сверху вниз.

– Не знала, что тебе не все равно, Джесс.

Рыжая окинула взглядом сломанные мечи и тренировочные манекены.

– Тренируешься? – ухмыльнулась она. – Я бы на твоем месте молилась.

– Прошу прощения, – Мия нахмурилась и пробежала взглядом по полу, будто что-то искала. – Кажется, я потеряла болт, который клала на твое мнение…

Джессамина схватилась за ребра и на секунду разразилась диким хохотом. Затем улыбка сошла с ее лица и разбилась, как стекло о камень.

– Думаешь, ты такая смешная, сука? – спросил Диамо.

– О, сука, – Мия кивнула. – Очень креативно. Что дальше? Проститутка? Нет, шлюха, верно?

Диамо глуповато заморгал. Мия так и видела, как он перебирает слова из своего арсенала оскорблений, но ничего другого придумать не может. Трик тоже поднялся и начал угрожающе надвигаться на крупного итрейца, но Мия удержала его за плечо. Вряд ли Джессамина рискнет сыграть в этом зале, а Мия с радостью будет парировать ее выпады остротами хоть всю перемену напролет. Эта парочка уйдет домой, хромая.

– Чего ты хочешь, Рыжая?

– Увидеть твой череп на ступеньках Сенатского Дома, по соседству с папиным, – отчеканила Джесс.

Мия вздохнула.

– Юлий Скаева казнил моего отца точно так же, как и твоего. Это делает нас союзниками, а не врагами. Мы обе ненавидим тех…

– Не разговаривай со мной о ненависти, – прорычала девушка. – Ты даже не представляешь, какова она на вкус, Корвере. Вся моя семья мертва из-за твоего ебаного предателя папаши!

– Если еще хоть раз назовешь моего отца предателем, – рыкнула Мия, – то встретишься со своей семьей раньше, чем планировала.

– Знаешь, это даже забавно, – Джессамина улыбнулась. – В воровском состязании Маузера твоя маленькая подружка Эшлин впереди всей планеты. Она определенно может проникнуть в любую комнату в этой горе. Я-то думала, ты попросишь ее разобраться со своей проблемкой. Но неделю назад я вломилась в Зал Маузера, и, черт меня побери, он все еще был там…

Мия закатила глаза.

– Четыре Дочери, что ты несешь?

Улыбка Джессамины была острой, как свежая сталь. Она просунула руку за воротник безрукавки. А затем достала то, что закружилось и заблестело в тусклом свете.

– О, да так, всякую ерунду.

Мия ощутила тошноту. Болевой спазм. Ослепляющий жар. И, отшатнувшись, прикрывая рукой глаза, увидела мельком очертание трех кругов – из розового золота, платины и желтого золота, – мерцающих на тонкой цепи.

«О Богиня…»

Троица Маузера. Священный медальон, благословленный правой рукой самого Аа.

Мия попятилась, а Джессамина начала надвигаться, улыбаясь все шире. Ужас окатывал Мию ледяными волнами, Мистер Добряк передергивался в тени. И хоть солнца слабо блестели в тусклом свете от витражного окна, Мие этот свет казался ослепляющим. Опаляющим. Обжигающим. Джессамина подходила все ближе, и Мия упала на колени, чувствуя, как ее рот наполняется желчью. Трик поднял учебный меч и зарычал.

– Убери эту хреновину, Джесс!

Девушка надула губки.

– Да мы же просто играемся, Трикки.

– Я сказал, убери!

Рыжая сделала еще один шаг к Мие, сверкнув солнцами. Трик замахнулся учебным мечом, и у него на пути встал Диамо, разминая руки-кувалды. Юноши накинулись друг на друга; Трик с громким треском ударил деревянным мечом по предплечью противника, и Диамо, крякнув от боли, пустил в ход кулаки. Парочка сомкнулась и упала на пол, превращаясь в клубок из костяшек, локтей и брани. И все это время Джессамина не прекращала наступать. Мия ползла назад по каменному полу, а по ее пищеводу поднималась рвота.

Она ничего не могла поделать. Страх Мистера Добряка сливался с ее собственным и удваивался. Утраивался. Она врезалась спиной во что-то твердое и поняла, что ударилась об стену. Закрыла глаза, избегая ужасного пламенного света. Тьма вокруг извивалась и увядала, как цветы, пробывшие под солнцем слишком долго. И когда Джессамина приблизилась еще на шаг, а Мия ощутила, что свет давит на нее, словно материальная тяжесть, и ее сердце заколотилось так громко, что грозило выскочить из груди, Мистер Добряк наконец оторвался от ее тени.

Вырвался на свободу и сбежал.

– Мистер Добряк!

Тень метнулась по каменному полу, не прекращая шипеть. Затем скатилась по ступенькам и исчезла из виду. Мия вскрикнула, страх наполнял ее штормовыми волнами. Она слабо попыталась пнуть Джессамину по ногам, но девушка со смехом увернулась. Мия слышала крики Трика. Рев крови в ушах. Боль. Ужас столь черный, что она боялась умереть. И когда девушка подумала, что больше не выдержит, когда этот жуткий свет чуть не выжег ей глаза…

– Что, ради Матери, здесь происходит?!

Джессамина обернулась, перекрывая своим телом свет. Сквозь тошноту и жаркие слезы Мия увидела в тренировочном круге шахида Солиса, сложившего массивные руки и уставившегося своими белесыми глазами в никуда. Трик с Диамо поднялись с пола, Джессамина спрятала цепь с медальоном обратно за ворот. Как только солнца пропали из виду, боль, уничтожающая тело Мии, сразу же отступила. Но поскольку Мистер Добряк ретировался, страх присутствовал, перекатываясь грязным потоком по ее внутренностям. Она неловко поднялась на ноги, часто дыша, и окинула взглядом тьму. От ее друга не осталось и следа.

– Я задал вопрос, аколиты, – рыкнул Солис.

Игнорируя шахида песен, Мия поползла вдоль стены, подальше от Джессамины. Мужчина проследил за ней невидящим взором, но, добравшись до арки, Мия побежала по лестнице, едва держась на ногах. За спиной раздался рев Солиса, требующего объяснений. Трик звал ее по имени, но Мия игнорировала его, шатаясь в кромешной темноте.

– Мистер Добряк?

Никакого ответа. Никакого ощущения близости друга. Только страх, эта давно забытая, подавляющая тяжесть страха. Ее руки тряслись. Губы подрагивали. Мия вдруг осознала, что он ее бросил.

«Он бросил меня…»

– Мистер Добряк!

– Мия, стой! – крикнул Трик, сбегая по лестнице позади нее.

Девушка не обращала на него внимания, стремительно мчась по извивающимся коридорам, по кругам света от витражных окон, выкрикивая имя кота из теней.

– Стой! – Трик схватил ее за руку.

– Отпусти меня!

– Это место – чертов лабиринт! Он может быть где угодно.

– Поэтому я и должна его найти! – Мия повернулась и крикнула во тьму: – Мистер Добряк!

– Он просто испугался, вот и все. Он вернется, когда будет готов.

– Ты этого не знаешь! Эти солнца, эта тварь, они сделали ему больно!

– И каков план? Будешь бродить в темноте и искать существо, созданное из тьмы? Задумайся хоть на минуту!

Мия часто заморгала. Попыталась перевести дыхание. Побороть страх. Его тяжесть. Зябкость. Богиня, она не испытывала такого годами! С тех пор, как впервые обнаружила его в бочке, когда он подарил клинок, который спас ей жизнь. Но то, что Трик сказал до прибытия в гору, было правдой: Мия так долго полагалась на своего тенистого кота, что разучилась справляться с собой. Ее колени подгибались. Живот будто наполнился маслянистым льдом. Она закрыла глаза, заставляя себе успокоиться. Страх ответил ей хохотом. Слишком крупный. Слишком сильный.

Он покинула ее. Впервые за все время.

«Я совсем одна…»

– О Богиня, – прошептала Мия. – Богиня, помоги мне…

Она замерла во мраке. Обессиленная, чтобы продолжать двигаться дальше. Слишком напуганная, чтобы стоять на месте. Каждый раз, когда Мия моргала, под ее веками возникал образ треклятых солнц. Она до сих пор их чувствовала. Эту невероятную ненависть. Как три глаза Всевидящего выжигали ее. Чем она это заслужила? Что с ней не так? И что ей делать, если кот не вернется?

А затем она почувствовала его. Сильные руки обхватили ее. Крепко обняли. Трик прижал ее к своей груди. Пригладил волосы. Притянул к себе.

– Все хорошо, – бормотал он. – Все будет хорошо.

Мия сосредоточилась на теплоте его обнаженной кожи. На биении его сердца. Закрыла глаза. И просто дышала. В тепле, безопасности – и уже не совсем одна. Ей удалось победить его. Страх. Медленно. Понемногу. Но девушка оттолкнула его к своим ногам и топтала так сильно, как только могла. Пытаясь разобраться, что все это значит. Почему эти солнца опаляли ее. Что она сделала, чтобы пробудить ненависть бога. Что так сильно напугало существо, которое питалось самим страхом.

– Слишком много вопросов, – прошептала она. – И недостаточно ответов.

– Так что ты будешь делать?

Мия шмыгнула, с трудом сглотнула. Уперлась обеими руками в грудь Трика и, собрав все силы воедино, оттолкнулась от него. Затем посмотрела ему в глаза, до сих пор чувствуя, как колотится в груди сердце. Ее губы находились всего в паре сантиметров от его.

– …Мия?

Девушка глубоко вдохнула. Посмотрела на свою тень на полу и обнаружила ее такой же темной, как тень юноши рядом. Уже недостаточно темная для двоих. И там, в черноте, наконец нашла ответ на свою загадку.

– Думаю, пришло время привлечь самого опасного мужчину в этих стенах, – сказала она.

Трик оглянулся на Зал Песен и шахида, от которого они сбежали.

– Мне казалось, мы только что убежали от самого опасного мужчины в этих стенах.

Мия попыталась выдавить улыбку.

Остановилась на том, что просто покачала головой.

– Вы явно проводили слишком мало времени с библиотекарями, дон Трик.

Глава 21


Слова


Парочка ненадолго остановилась, чтобы Трик смог надеть рубашку, а Мия – проверить свою комнату на предмет наличия тенистого кота. Она поискала в черноте под кроватью, проверила все углы и шкафчики, но ничего не нашла. Тогда они с Триком спешно направились по спиральной темноте. Звон колоколов зазывал всех на ужин, но они шли в противоположную сторону от Небесного алтаря, глубже во тьму, пока не добрались до читальни. Над ними возвышались двустворчатые двери высотой в три с половиной метра и шириной в тридцать сантиметров, бесшумно открывшиеся от легчайшего касания мизинца Мии.

Девушку подхватил знакомый запах и перенес в воспоминания о более счастливых переменах – когда она лежала у себя в комнате над магазином Меркурио, окруженная горами своих лучших друзей. Тех, что отвлекали ее от боли, яркого света солнц и мыслей о матери с братом, запертых в какой-то темной камере.

Книги.

Мия потупила взгляд и увидела, что тень ее опередила и уже вошла в библиотеку. По-прежнему не темнее тени Трика. Абсолютно такая же. Пустота внутри нее встала на дыбы и оскалила зубы, и на секунду Мие стало слишком страшно, чтобы сделать следующий шаг. Но затем она сжала руки в кулаки, прошла в читальню и вдохнула аромат чернил и пыли, кожи и пергамента. Трик встал рядом, разглядывая море полок. Мия вдохнула слова. Сотни, тысячи, миллионы слов.

– Летописец Элиус? – позвала она.

Ответа не последовало. В этом королевстве пыли и чернил царила тишина.

– Летописец? – повторила девушка. – Ау!

Она прокралась по лестнице на главный этаж и зашла в книжный лес. Зал освещало все то же сияние, не имеющее источника, но среди фолиантов свет тускнел, а тени углублялись. Забредая дальше в книгохранилище, парочка оказалась окруженной со всех сторон. Черные полки тянулись к потолку, полнились красивыми свитками и пыльными томами, крупными, плотными альбомами и резными кодексами. Голосами писарей и королев. Воинов и святых. Еретиков и богов. Все они увековечены.

Ребята прошли глубже в библиотеку, выкрикивая имя летописца и теряясь среди теней. Полки образовывали лабиринт, разветвляющийся во все стороны. Трик прочистил горло, и его голос эхом раскатился по мраку:

– Ты уверена, что нам стоит ходить тут в одиночку?

Взгляд Мии жадно прошелся по стеллажам, сердце лихорадочно выстукивало в груди.

– Боишься, мой бравый центурион?

– Я понимаю, что язвительная принцесска с острым язычком – это твой естественный метод самозащиты, но хочу заметить, что я тут, между прочим, тебе помогаю.

Мия покосилась на него.

– Ладно. Прости.

– Что мы ищем?

Мия сделала глубокий вдох. Покачала головой.

– Когда Джессамина достала те солнца… казалось, будто меня сжигали живьем. Будто свет превращал меня в угольки. Я ничего не понимаю, и меня это бесит. Здесь самая большая библиотека, которую я видела. Если где-то в мире и имеется книга про даркинов, то это определенно здесь. Мне нужно знать, кто я, Трик.

– Разве шахид ничего не рассказывал о тебе подобных?

– Полагаю, Меркурио знает о даркинах не больше остальных. Духовенство говорит, что меня отметила сама Мать, но никто из них не понимает, что это на самом деле значит. А когда я спросила об этом в Годсгрейве у лорда Кассия, он был таким же общительным, как стопка кирпичей.

– Лорд Кассий – даркин?

– Лорд Кассий – ублюдок.

Мия закусила губу и неохотно пожала плечами.

– …Но скулы у него ничего.

Девушка направилась дальше, безуспешно продолжая звать летописца. Попутно просматривая корешки, она отметила, что многие из книг читальни написаны на незнакомых ей языках. Буквами алфавитов, которые она никогда не видела. Нахмурившись, Мия остановилась перед полкой особо пыльных томов и прищуренно взглянула на названия. Одна книга приковала ее внимание – гигантский фолиант в черном кожаном переплете с серебряными литерами на корешке.

– Но это невозможно, – выдохнула Мия.

Она достала тяжелый том с полки, с трудом удерживая его в руках. Подойдя к небольшому деревянному постаменту для чтения книг, бережно положила его и осторожно перевернула страницы.

– Не может быть…

Трик заглянул ей через плечо.

– Да нет, это действительно книга.

– Это «Эфезус»! «Книга чудес».

– Интересное чтиво?

– Без понятия. Все существующие экземпляры были сожжены во время «Яркого света». Эта книга… ее не должно существовать. – Взгляд Мии пробежался по книгохранилищу. – Смотри, тут есть «Ересь» Боскони. И трактат «О Свете и Тьме» старейшины Лантимо.

– Мия, у меня начинает возникать ощущение, что нас не должно здесь быть…

Беспокойство Трика передалось ей, но Мия подавила его, как могла.

– Где-то здесь таится правда о моем существовании. Я не уйду, пока мы ее не найдем.

– Может, начнем с буквы «С»?

– «С»?

– «С» – строптивая. «С» – сумасбродная. «С» – саркастичная.

– «С» – сходи на фиг.

– Видишь, так держать!

Смех пошел ей на пользу. Помог избавиться от холодка в животе. Но вдруг Трик умолк, ухмылка сошла с его губ, и он хмуро всмотрелся во тьму.

– …Ты это почувствовала?

– Ты о чем?

Мия наклонила голову. И, замерев в темноте, ощутила легчайшую вибрацию в полу, своих ботинках и позвоночнике.

– Вот это я почувствовала, – прошептала она.

Поначалу это было почти незаметно, только книги слегка дрожали на стеллажах. Но вскоре полки затряслись, книги забормотали, пыль начала осыпаться небольшими облачками. Когда вибрация усилилась и пол под ними содрогнулся, Мия посмотрела на тени. Ее сердце заколотилось. Она не знала, как далеко они зашли в лабиринт, но внезапно прийти сюда показалось далеко не самым умным решением. Без Мистера Добряка в своей тени она быстро поддавалась страху. Во рту пересохло. Пульс участился.

– Что, ради Матери, это такое?! – спросил Трик.

Мия слышала какой-то кожистый звук. Будто по каменному полу тащили что-то очень тяжелое. А затем из мрака читальни донесся громоподобный рев.

– Пора убираться отсюда, Мия.

– …Ага, – кивнула она. – Пора.

Звук чего-то тяжелого, волочащегося по полу, усилился, и парочка поспешила туда, откуда, как надеялась Мия, они пришли. Но лес полок выглядел одинаково, возвышаясь над ними безликими рядами. Мия с Триком вздрогнули, когда во тьме раздался еще один рев, и тогда юноша схватил ее за руку и перешел на бег.

– Что это такое?

– Даже не хочу знать. Бежим!

Книги едва не падали со стеллажей. Мия с Триком завернули за угол и увидели, что оказались в тупике. Выругавшись, они вернулись обратно, и тут прозвучал очередной рев – вот только ближе. Даже слишком близко. Не желая принимать участия в том, что произойдет дальше, Мия схватила тени и обернулась ими. И хоть она никогда не делала этого прежде, попав во тьму, которая никогда не знала прикосновения солнца, Мия притянула Трика за плечи и укутала их обоих.

Крепко прижав к себе двеймерца, она встала спиной к полкам. В такой близости ей было слышно биение его сердца под ребрами, и Мия поняла, что он напуган ничуть не меньше ее. Поскольку они почти ничего не видели под теневым покровом, Трик принюхался и свел брови к переносице.

– Что такое? – прошептала Мия.

– Я не могу его учуять.

– Вообще?

Трик помотал головой.

– Только книги. И тебя.

– Время принять ванну?

– …Это приглашение?

– Ой, иди на хер…

Снова рев. Ближе. Что бы это ни было, ребята недостаточно хорошо видели под плащом, чтобы бежать, – скорее всего, они врежутся прямиком в полку, если попытаются. Вместо этого Мия обняла Трика и заставила опуститься ниже, чтобы стать максимально незаметными. Внутри нее набухал страх, заполняя те места, которые раньше занимал Мистер Добряк. Мия прижалась к спине юноши и попыталась не дрожать.

Волочащийся звук стал громче – влажный, скрипящий. Пол под ними затрясся. Под вуалью из теней Мия увидела, как мимо проползает что-то огромное, скользя по полу. Что-то длинное, похожее на змею, с десятками маленьких, уродливых, зубастых голов. Оно принюхивалось к воздуху и ползало между полками, словно гигантская гусеница: туловище гармошкой подтягивалось и выпрямлялось, перекидывая все тело вперед. Мия впилась пальцами в кинжал, дрожа от страха. Мысленно назвала себя слабачкой. Маленьким ребенком.

Трик молча потянулся назад, взял ее за руку и крепко сжал.

Минуты перетекали в вечность в пропитанной потом тьме. Но что бы это ни было за существо, медленно скользя между рядами, оно миновало их, так и не заметив. Мия с Триком прижимались друг другу, прислушивались и не издавали ни звука, пока не наступила полная тишина.

– Теперь-то мы можем уйти? – наконец прошипел Трик.

– Думаю… д-д-да.

Откинув тенистый плащ, она помогла Трику подняться на ноги. Затем вскарабкалась на полку и посмотрела на море книг, пытаясь найти выход из этого лабиринта. Увидела вдалеке двери читальни и часто заморгала. Наверное, это какая-то световая иллюзия, но… казалось, будто до них идти целые мили

– Что-то ищете?

Мия ругнулась, чуть не подскочив при звуке голоса из теней. Трик резко повернулся, взмахнув дредами, и достал клинок.

Мия услышала, как чиркнул кремень, увидела отражение огонька в очках с невероятно толстыми линзами, два пучка белых волос. В воздух поднялась струйка дыма, пахнущего корицей, и на свет выступил летописец Элиус с деревянной тележкой, набитой очень высокими башнями из книг. На ее боку висела табличка «ВОЗВРАТ».

– Зубы Пасти, тут что, все ходят на гребаных цыпочках? – спросил Трик.

Старик сверкнул белоснежной улыбкой, выдохнул серый дым.

– А ты легко возбудимый юноша, да?

– А вы чего ожидали? Вы видели ту хрень?

Элиус уставился на него.

– А?

– То чудовище. Ту хрень! Что, бездна ее побери, это было?

Старик пожал плечами.

– Книжный червь.

– Книжный…

– …червь. – Элиус кивнул. – По крайней мере, так я их называю.

– Их? – изумилась Мия.

– О да. Здесь их несколько. Этот был совсем малыш.

– Малыш?! – проорал Трик.

Летописец прищурился за завесой дыма.

– Да уж. Чрезмерно возбудимый.

– Вы позволяете чем-то подобному ползать по вашей библиотеке?

Элиус пожал плечами.

– Во-первых, это не моя библиотека. Она принадлежит Матери Священного Убийства. Я лишь веду опись всего, что в ней находится. И я не позволяю книжным червям здесь ползать, они просто… есть. – Старик пожал плечами. – Это веселое старое место.

– Веселое… – выдохнула Мия.

– Ну, не обхохочешься, ясное дело.

Элиус достал еще одну сигариллу из-за уха. Прикурив ее от своей, протянул девушке пальцами, испачканными в чернилах.

– Хочешь покурить?

В животе Мии по-прежнему крючился страх, ее нервы были на пределе. Возможно, сигарилла поможет ей немного успокоиться. Поэтому, когда старик улыбнулся, она прошла через ряд и взяла сигариллу дрожащими пальцами. Так они и стояли несколько долгих тихих минут, пока Мия наслаждалась сладостью бумаги на губах, а ее пульс наконец снижался до почти нормального. Она выдохнула дым в лицо Трику и усмехнулась, когда тот сморщил нос и закашлялся.

– Хорошие сигариллы, – наконец изрекла Мия.

– Ага.

– Что-то я не узнаю клеймо производителя.

– Он мертв. – Элиус пожал плечами. – Таких больше не делают.

– Как и такие книги?

– А?

Мия кивнула на полки.

– Я узнаю некоторые названия. Их не должно существовать. Если задуматься, в этом есть смысл. Это ведь Церковь богини убийства.

Трик уставился на нее, его охватило понимание.

– Так библиотека Наи полнится книгами, которые умерли?

Элиус глянул на ребят сквозь дым и медленно кивнул.

– Некоторые… – наконец заговорил он. – Некоторые книги сожгли. Другие забыли с годами. Некоторые даже не успели пожить. Их бросили, продумали не до конца или же просто побоялись написать. Мемуары убитых тиранов. Теоремы распятых еретиков. Шедевры гениев, которые погибли раньше своего времени.

Мия осмотрела полки. Покачала головой. Какие чудеса прятались на этих забытых, нерожденных страницах? Какие ужасы?

– А… черви? – выдохнула она.

– Честно говоря, я не знаю, откуда они взялись, – летописец пожал плечами. – Может, из одной из книг. То, что на этих страницах, не всегда остается на страницах, если вы понимаете, о чем я. Они выползают, только когда думают, что слова в опасности. Или если чувствуют, ну, знаете… голод.

– Чем они питаются? – поинтересовался Трик.

Старик встретился с ним взглядом.

– Сам-то как думаешь?

– Мы пробыли здесь почти четыре месяца. – Мия хорошенько затянулась сигариллой. – Вам не кажется, что это один из тех фактов, о котором Духовенству стоило бы упомянуть еще в первую перемену? «О, кстати говоря, аколиты, в нашей библиотеке живут гребаные гигантские черви, так что, ради Пасти, возвращайте книги вовремя, лады?»

– Что, если другие аколиты забредут сюда в одиночку? – спросил Трик. – В состязании Маузера мы получаем шесть баллов за каждую книгу, украденную из читальни.

– Ну, Маузер тот еще ублюдок, да? – вздернул бровь Элиус.

– Что произойдет, если кто-то действительно вломится сюда и попытается украсть книгу?

Старик улыбнулся.

– Сам-то как думаешь?

Трик вытаращил глаза.

– Безумие…

– Слушайте, черви гоняются лишь за теми, кто вредит словам. А если вам хватит глупости заниматься ерундой с такими-то книгами, то вы заслуживаете подобной участи. Кроме того, я же тебя предупреждал. – Летописец выдохнул дымное колечко в лицо Мии. – Я же сказал при нашем знакомстве, что тебя могут больше никогда не увидеть. В зависимости от ряда, который ты выберешь.

– Что ж, ладно, тогда уточните на будущее, каких рядов нам стоит избегать? – полюбопытствовала девушка.

– Они меняются, – старик пожал плечами. – Вся библиотека меняется время от времени. Через каждую перемену появляются новые книги. Другие перемещаются туда, где я их не оставлял. Иногда я нахожу целые секции, о существовании которых не знал.

– И вы должны вести им учет?

Элиус кивнул.

– И не говори, та еще работенка.

– Может, вам нанять помощника? – предложил Трик.

– Когда-то у меня их было четверо. Но это плохо закончилось.

– Почему? Что с ними произошло?

Элиус покосился на юношу. Во мраке одновременно прозвучало три голоса: «Сам-то как думаешь?»

Мия шумно выдохнула серый дым в тишину.

– …У вас, случайно, не найдется здесь книг о даркинах?

Летописец глянул на ее тень. Встретился с ней взглядом.

– А что?

– Это значит «нет»?

– Это значит «а что». Чудесная особенность данной библиотеки. В конце концов здесь оказывается любая книга, которая была или должна была быть написана. Проблема лишь в том, чтобы найти чертовку. Очень трудно найти что-то конкретное. Иногда эти книги агрессивно настроены. Особенно сожженные. Порой они не хотят, чтобы их нашли.

Мия почувствовала, как тает ее надежда. Посмотрела на Трика, но тот лишь беспомощно пожал плечами.

– Но, – продолжил летописец, осматривая ее с ног до головы. – Ты похожа на девушку, которой не чужды страницы. Уж я-то вижу. На твоей душе начертаны слова.

– Начертаны слова? – фыркнула Мия. – Какие? «После прочтения сжечь»?

– Послушай меня, юная леди, – Элиус шмыгнул. – Книги, которые мы любим, отвечают нам взаимностью. И страницы оставляют свой след на нас точно так же, как мы отмечаем любимые места на страницах. Я вижу их на тебе так же отчетливо, как на себе. Ты – дочь слов. Девушка со своей историей.

– Летописец, о последователях Красной Церкви не рассказывают историй, – ответила Мия. – О нас не слагают песни. Нам не посвящают баллады или стихотворения. Здесь люди живут и умирают в тени.

– Тогда, возможно, тебе здесь не место.

Тут она резко на него посмотрела. Прищурилась, окутанная дымом сигариллы.

– Как бы там ни было, – старик оттолкнулся от полки и вздохнул. – Я буду смотреть в оба. Если найду что-нибудь полезное о даркинах, то дам тебе знать. Договорились?

– …Договорились, – Мия поклонилась. – Благодарю, летописец.

– Вам лучше уходить. Да и мне тоже. Слишком много книг. Слишком мало столетий.

Старик провел Мию с Триком через лабиринт полок, толкая впереди тележку с «ВОЗВРАТОМ» и оставляя за собой дорожку из тонкой струйки коричного дыма аж до самых дверей. И хоть Мие казалось, что до них идти и идти, они прибыли к выходу всего через пару минут – лес бумаги и слов остался далеко позади.

– Всего хорошего.

Кивнув ребятам, Элиус улыбнулся и беззвучно закрыл двери.

Трик повернулся к ней с кривоватой улыбочкой.

– Значит, на твоей душе начертаны слова?

– Ой, иди на хрен.

Юноша развел руки и громко заявил:

– Девушка со своей историей!

Мия со всей силы ударила Трика по плечу. Двеймерец отпрянул, а она выругалась, прижимая к себе травмированный локоть. Трик поднял оба кулака и сделал несколько выпадов в ее голову. Мия отмахнулась от него и попыталась пнуть его под зад, но юноша быстро увернулся. Вместе парочка побрела в темноту.

Мия подавила желание снова взять его за руку.

Но с трудом.

Глава 22


Сила


В прошлый раз, когда солнца опускались с небес, ей было четырнадцать.

Даже искуснейшие писатели республики так и не смогли достойно описать красоту итрейского заката. На улицах Годсгрейва кровь источала жуткое зловоние – священники Аа приносили тысячи животных в жертву, умоляя Бога Света вернуться как можно скорее. Алое сияние Саана сталкивалось с голубым Саая на горизонте, окрашивая его в угрюмый индиго. На то, чтобы свет полностью погас, уходит три перемены. Три перемены мольбы, бойни и нарастающей истерии, пока Мать Ночи ненадолго захватывала господство над небесами.

А затем начинался Карнавал истинотьмы.

Мия проснулась от звуков кутежа. Постоянные хлопки фейерверков Железной Коллегии предположительно должны были напугать Пасть и загнать ее обратно за горизонт. Девочка вытянула руку, наблюдая, как играют тени. Чувствуя, как наконец расцветает сила, которая росла в ней последние несколько перемен. Взмахнув рукой, она подняла струйкой тени целую стопку книг в воздух, разметав их по всей комнате. По ее прихоти в дело вступили другие тени, раскладывая книги по их законным местам. Девочка одним взглядом открыла дверь спальни. Оделась, не пошевелив и пальцем.

– …Браво… – сказал Мистер Добряк. – …Жаль, у меня нет рук, чтобы поаплодировать…

Мия шлепнула себя по ягодице.

– Я согласна и на поцелуй в мой прекрасный зад.

– …Сначала мне придется его найти…

– Задницы – как хорошее вино, Мистер Добряк. Лучше мало, чем слишком много.

– …Красавица и философ! Мое сердце рвется из груди…

Не-кот опустил взгляд на свою полупрозрачную грудь.

– …Ой, погоди-ка…

Девочка проверила ножи на поясе, в ботинках, в рукаве. Она была тощей, как жердь, с кривой челкой и впалыми щеками, наполненная самоуверенностью, как и любой четырнадцатилетний подросток. Прислушиваясь к тому, что творится внизу, она услышала знакомое бормотание Меркурио, обменивающегося сплетнями с одним из своих постоянных не-покупателей. Старик не любил веселье. В отличие от любого другого жителя Годсгрейва, сегодня ее учитель не сунется на улицы. У него и так хватало там глаз.

– …Значит, ты все-таки решилась это сделать?..

Она посмотрела на своего друга. Веселье схлынуло с ее лица, оставляя его суровым и бледным.

– Это моя лучшая возможность. Я никогда не чувствовала себя такой сильной, как во время истинотьмы. Если и пробираться туда, то сегодня.

– …Тебе стоит сказать об этом старику…

– Он попытается меня отговорить.

– …И тебе не интересно, почему?..

– Во время истинотьмы вся стража уходит, Мистер Добряк.

– …Потому что скоро начнется «Падение». Сотни заключенных будут убивать друг друга за право покинуть Философский Камень. Ты действительно хочешь оказаться среди них?..

– Четыре года, Мистер Добряк. Четыре года они были заперты в этой дыре. Мой брат научился ходить в тюремной камере. Я не знаю, когда моя мать последний раз видела солнца. Ради чего я тренировалась все эти годы, если не ради этого? Я должна освободить их оттуда.

– …Ты – четырнадцатилетняя девочка, Мия…

– И какая часть тебя беспокоит: что я четырнадцатилетняя или девочка?

– …Мия…

– Нет! – рявкнула она. – Сегодня этому придет конец. Ты за меня или против?

Не-кот вздохнул.

– …Ты сама знаешь. Всегда…

– Тогда закроем тему, лады?

Она выпрыгнула из окна. Приземлилась на улицу. Давка и кутеж. Все в карнавальных масках: прекрасных домино, грозных вольто и забавных пунчинелло. Девочка скользнула в толпу, прикрыв лицо маской арлекина и накинув на голову плащ. Прошла мимо вздыхающих возлюбленных на Мосту Клятв, мимо торгашей на Мосту Монет и спустилась вниз на заброшенный пляж. Сняв брезент с украденной гондолы, она вытянула руки и закрыла глаза. Из щелей и закоулков выползли тени, окутывая девочку и лодку покровом ночи.

Спрятавшись во тьме, она поплыла через залив Мясников и скользнула под Мост Безумцев, качаясь на волнах прилива[82]. Выйдя в открытое море, Мия сняла плащ и часами упорно гребла к зловещему каменному шпилю, торчащему из океана. К дыре, в которой ее мама и брат, безнадежные и беспомощные, томились четыре долгих года по приказу Скаевы.

Но не теперь.

Мия причалила к зубчатым скалам – тени благополучно доставили ее в гавань. Тьма подтащила гондолу к берегу, уберегла от острого поцелуя камней, окружающих тюрьму. Мия облизнула губы, вдохнула соленый воздух. Прислушалась к далекому гимну чаек. В недрах Камня уже царило насилие. Мистер Добряк упивался ее страхом и делал свирепой и бесстрашной.

Мия вытянула руки. Захотела подняться наверх. Могущество загудело в ее жилах; прежде она никогда такого не испытывала. К ней начала стекаться родственная темнота. Девочку обхватили длинные черные щупальца, выскользнули из ее пальцев, закапываясь в кирпичную кладку у основания Камня. Потянули ее вверх, как полупрозрачные лапки огромного паука. И, постепенно, Мия начала подъем.

Вверх по высокой стене. Через зубцы на вершине и спутанные ветки колючего куста на стенах. Тени окутывали ее, словно пеленки младенца, и несли к медно-густому смраду смерти. Ее волосы развевались от нарастающего ветра.

Мия прокралась по окровавленным коридорам, укутавшись в такие глубокие тени, что почти ничего не видела. Тела. Повсюду. Задушенные и заколотые мужчины. Забитые до смерти собственными цепями или конечностями. Со всех сторон звенел шум убийства, в воздухе витало насыщенное зловоние потрохов. Мимо пробегали размытые силуэты, на полу рычали и извивались. Откуда-то издалека доносились крики, откуда-то, куда не пускала ее тьма.

Мия скользнула в Философский Камень, как нож между ребер. Эту тюрьму. Эту скотобойню. Прошла мимо открытых камер в более тихие пространства, где двери были по-прежнему заперты, где скрывались тощие и изголодавшиеся заключенные, которые не желали испытывать удачу в «Снижении». Девочка сняла плащ из теней, чтобы лучше видеть, и присмотрелась между прутьев к тонким, как палка, пугалам, к этим призракам с опустевшими глазами. Она понимала, почему люди соглашались попытать счастья в ужасном гамбите Сената. Лучше умереть в бою, нежели от голода в темноте. Лучше встать и пасть, чем преклониться и жить.

Если только, конечно, с тобой не заперт четырехлетний сын…

Пугала взывали к ней, приняв за Бессердечное привидение, явившееся их помучить. Мия обежала тюремный блок вдоль и поперек с широко распахнутыми глазами. В ней нарастало отчаяние. И страх, несмотря на кота в тени. Они же должны быть где-то здесь? Не могла же донна Корвере потащить сына на бойню ради возможности сбежать из этого кошмара?

Или могла?

– Мама! – звала Мия со слезами на глазах. – Мама, это Мия!

Бесконечные коридоры. Беспросветная чернота. Глубже и глубже в тени.

– Мама?


– Мама!

Мия с рывком проснулась, прядки волос прилипли к мокрой от пота коже. Ее сердце выпрыгивало из ребер, глаза расширились, грудь вздымалась и опускалась. Моргая в темноте, мокрая от паники, она наконец узнала свою комнату в Тихой горе; сияние, не имевшее источника, окутывало все мягким светом.

– Всего лишь сон, – прошептала она.

Не сон. Кошмар. Тот, который не снился ей годами. Каждую неночь, когда ужасы прокрадывались к ее кровати над лавкой Меркурио, каждый раз, когда фантомы ее прошлого проникали в голову, пока она спала, рядом всегда караулил Мистер Добряк. И раздирал их в клочья. Но теперь она осталась одна. Во власти своих снов.

Своих воспоминаний.

«Дочери, где же он может быть?»

Мия с трепетом оторвалась от подушек. Склонила голову. Обхватила себя руками. Страх пульсировал в груди в такт ее сердцебиению. Когда она сжала кулаки, тени начали извиваться на стенах. Девушка вспомнила, как они слетались по ее команде в прошлый раз, когда солнца спускались с небес. В прошлый раз, когда она…

«Не смотри».

Мия думала, что с ней все будет в порядке. После визита в библиотеку Трик проводил ее до спальни и заверил, что Мистер Добряк вернется. Когда пробило девять, она легла на кровать, попыталась убедить себя, что все будет хорошо. Но без защиты друга ничто не препятствовало ее снам. Воспоминаниям о той беспросветной, пропитанной кровью яме. О том, что она обнаружила внутри.

«Не смотри».

Мия крепко зажмурила глаза.

«Не смотри».

Пустая комната. Пустая кровать. Одиночество. Страх. Они накатывали на нее волнами. На протяжении многих лет она не оставалась одна. Никогда не боролась с ночными ужасами без сторонней помощи. Мия прижала кулаки к глазам и вздохнула.

Уже пробило девять. Нарушать комендантский час Достопочтенной Матери было бы глупо, особенно после того, что Духовенство сделало с Тишью. Но она уже выходила тайком с Эшлин и не попалась. Да и место, в котором она хотела оказаться, находилось всего через пару дверей.

«Место, в котором я хочу оказаться?»

Перед ней простиралась перспектива бесконечных, бессонных часов.

Растущий страх, что Мистер Добряк никогда не вернется.

В груди укрепилась уверенность.

«Место, в котором я хочу оказаться».


Темный коридор. Трясущиеся руки. Она вставила тени в замок, чтобы приглушить звук, но ее пальцы дрожали так, что она боялась его сломать. Если постучит, кто-то может услышать. Эшлин. Диамо. Джессамина.

Наконец щелкнул замок. Дверь слегка приоткрылась на приглушенных тенями петлях. Мия заглянула в темную комнату, прокралась внутрь. Ахнула от испуга, когда кто-то схватил ее за руку, толкнул к стене и прижал к горлу нож. Затем остановился, узнав ее в темноте, опустил клинок и процедил сквозь стиснутые зубы:

– Зубы Пасти, что ты тут делаешь? – прошипел Трик.

– …Сюрприз?

– Я мог перерезать тебе гребаную глотку!

Она попыталась успокоить кинувшийся в галоп пульс, подавить страх, чтобы вновь обрести дар речи.

– Я не могла уснуть, – прошептала Мия.

– И поэтому решила вломиться ко мне в комнату? Уже больше девяти! Что, если тебя поймают?

– Прости. – Она облизала пересохшие губы. Сглотнула.

Трик по-прежнему прижимался к ней – достаточно близко, чтобы она могла вдохнуть его запах. Мия вдруг осознала, что он спит голышом – обнаженная плоть блестела в тусклом свете, источник которого был скрыт от глаз. Ее взгляд пропутешествовал по его телу, напряженным мышцам гладкого торса, взбухшим венам шеи и рук. Дыхание слегка участилось. Страх, пробудившийся в девушке, до сих пор свирепствовал, но теперь к нему присоединилось что-то еще. Что-то древнее. Более сильное.

«Хочу ли я этого?»

Мия заглянула в его насыщенные ореховые глаза, смягчившиеся от жалости. Он не знал, каково это. Не мог понять, что для нее значит Мистер Добряк. Тем не менее Мия увидела, что его злость испаряется и ее место занимает ласковый взгляд.

– И ты извини. Просто ты меня напугала.

Трик вздохнул и отступил. С ее губ сорвался бессловесный протест, и Мия пробежалась пальцами вдоль его руки. Кожа мгновенно покрылась мурашками. Она подняла руку к мускулистому плечу. Заставила юношу замереть.

– Мия…

– Можно я посплю сегодня здесь?

Трик нахмурился. Круглые ореховые глаза всматривались в Мию.

– Поспишь?

Поскольку юноша был без одежды, Мия почувствовала, как что-то твердое прижимается к ее ноге. Она опустила подбородок, взглянула на двеймерца из-под темной завесы ресниц. Губы изогнулись в слабой понимающей улыбке, когда он слегка дернулся. С умышленной плавностью девушка опустила свободную руку. Пробежалась вдоль него пальцами, чувствуя, как он набухает. Трик ахнул, когда она наконец полностью взяла его в ладонь и погладила по гладкой шелковистой плоти. Мию наполнило мрачное удовольствие от того, что Трика могло зажечь ее легчайшее касание.

Дочери, до чего же он был горячим. Чуть ли не обжигал ей руку. И тогда скользкий холодный страх в ее животе начал таять, вытесняемый медленно разгорающимся огнем.

Мия подалась вперед и укусила Трика за губу. Достаточно сильно, чтобы выступила кровь. Ощутила солоноватый привкус на языке. Пламя разгоралось все сильнее, заглушая страх. Трик попытался отстраниться, но она вдруг сжала вокруг него кулак. Юноша замер, застонал и закрыл глаза. Ее улыбка расплылась шире, наполняя девушку опьяняющей теплотой. Этот двеймерец – высокая гора мышц, убийца, а она могла заставить его замереть, словно напуганного оленя, всего одним движением руки.

Мия боялась. У нее кружилась голова. Подгибались коленки. Но за всем этим она испытывала желание. Хотела испить этого юношу. Завладеть им. И страх этого, предвкушение, лишь усиливали ее желание. В тот момент не имело значения, где она бывала и какие поступки совершала. Не имели значения мили убийств впереди и позади. Только его запах – мускуса, мужественности и вожделения, – наполняющий ее легкие. Его жар в ее ладони, ритмичная пульсация крови под кожей. Мия вдохнула его выдох, найдя губы Трика во тьме; ее язык устремился к его. Трик застонал от ее страстного, долгого, теплого поцелуя, и зарылся пальцами в волосы девушки. Мия с силой толкнула его к стене, твердые мышцы спины со шлепком врезались в камень.

Ее губы протанцевали к его горлу, язык обводил горячие пульсирующие вены. Одна рука изучала гладкую кожу груди, другая продолжала ритмично гладить его, пока Трик дрожал и вздыхал. По-прежнему волнуясь, с прерывистым дыханием, Мия опустилась ниже, проводя губами от ключиц до груди. Трик ласково остановил ее, посмотрел в глаза девушки. На его губах все еще была размазана кровь.

– Мия… ты не обязана это делать.

– Но я хочу.

Удерживая взгляд Трика, она нарочито медленно встала на колени. Обхватила руками его подрагивающую плоть и улыбнулась, когда Трик откинул голову и застонал. Мия никогда прежде этого не делала и сомневалась в себе, несмотря на все уроки Аалеи на эту тему. Но ей так яростно хотелось завладеть юношей, что это стремление поглощало все остатки страха.

Мия коснулась языком горячей кожи, ощутила, как он подпрыгнул. Богиня, до чего же он твердый. Разомкнув губы, она провела языком по всей его длине и улыбнулась раздавшимся стонам. Слизнула солоноватую сладость на головке, обжигающую язык. Расцеловала его сверху донизу, отчего у юноши чуть не подогнулись колени. И, облизнув губы кончиком языка, взяла его в рот.

В эту секунду Мия полностью отдалась на милость своих инстинктов. С трудом веря в эту жаркую гладкость. Поначалу она медлила и сомневалась, невзирая на похоть, и тогда Трик схватил ее за волосы и начал ласково направлять – вверх и вниз, щеки втянуты, кулак помогает у основания его плоти.

В этот момент он полностью ей принадлежал. Абсолютно. Такой беспомощный. Дочери, от этого у нее голова пошла кругом! От чувства безграничной власти, от наслаждения различными стонами, которые она вызывала, работая языком. Мия и сама застонала, ощущая в себе просыпающийся голод. В ту секунду ей хотелось только одного. Уже не трепещущая девственница на заляпанной кровью простыне. Не пленница своих кошмаров. Не испуганная девица.

Трик крепче ухватил ее за волосы, его пульс участился. Грудь быстро вздымалась и опускалась от недостатка воздуха в легких.

– Мия, – ахнул он. – Я…

Девушка почувствовала, как он напрягся, ощутила пульсацию во рту. Трик прижал ее ближе, ближе, еще ближе. Его спина выгнулась, ноги задрожали. А затем он простонал ее имя, натянутый, как струна, и ее рот наполнился всплесками сладко-солоноватого жара. Мия застонала, опьяненная своим могуществом. Продолжила водить кулаком вверх и вниз, всасывая все до последней капли, пока Трик не ахнул от сладострастной боли и не оттолкнул ее, с трудом втягивая воздух.

Мия поднялась с колен, на ее губах блестела порочная улыбка. Хихикнула от выражения на лице Трика, от неверия в происходящее, от своего голода и остатков блаженства. Он едва мог стоять, дышать или говорить. И всего этого она добилась за пару минут.

«Вот что подразумевала Аалея», – осенило девушку.

– Ты в порядке? – спросила она.

Трик яростно заморгал. Помотал головой.

– Может, дашь мне отдышаться?

Расхохотавшись, она развернулась и плюхнулась на его кровать. Простыня была еще теплой, меховое одеяло пахло юношей. Он рухнул рядом, абсолютно голый, в то время как она была полностью одета. Откинув дреды от глаз, посмотрел на нее поверх подушек.

– Заметь, я не жалуюсь, но, скажи на милость, чем я это заслужил?

– А должна быть причина?

– Обычно да.

– Ты мне нравишься, – Мия пожала плечами. – И я хотела попробовать свои силы. Прежде чем шахид Аалея приведет какого-нибудь мужественного юного лиизианского раба, на котором мы сможем попрактиковаться.

Трик тихо рассмеялся.

– Что-то мне подсказывает, что это не вся правда.

– Мне… не нравится быть одной. Не нравится то, что я вижу, закрывая глаза…

Мия нахмурилась, покачала головой, не найдя подходящих слов. Трик провел пальцем по ее щеке, пухлым губам.

– У меня тоже есть свои демоны. И ты мне нравишься, честно. Просто… разумно ли это?

– Что «это»?

– Ну, это. Мы. – Он показал рукой на тьму вокруг них. – Мы не задержимся здесь надолго. Даже если предположить, что тебя и меня посвятят в Клинки, нас отправят в разные часовни. Мы будем ассасинами, Мия. Такая жизнь… не ведет к счастливому финалу.

– По-твоему, я этого хочу? Счастливого финала?

– В том-то и загадка, не так ли? – Трик вздохнул. – Я не знаю, чего ты хочешь.

Девушка перекатилась по кровати, поднялась на локте и нависла над ним. Длинные черные волосы упали на его кожу, взгляд впился в эти милые ореховые глаза.

– Ты идиот.

– Верно подмечено, – улыбнулся Трик.

И тогда она его поцеловала. Проведя рукой вдоль груди юноши, по бугоркам и впадинам живота, Мия почувствовала, как его мышцы напрягаются, в отличие от мягких губ. Закрыла глаза. Одна в темноте, и в то же время совсем не одна.

Затем она прервала поцелуй, чтобы изучить его лицо. Эти ужасные каракули ненависти. Шрамы. И прекрасные, бездонные глаза.

– Просто помоги мне совладать со снами. Это все, о чем я прошу. Окажешь мне такую услугу?

Трик всмотрелся ей в глаза. Медленно кивнул.

– Это я могу.

Мия взяла его руку и притянула к себе. Прижав к своей груди, направила ее к подтянутому животу и затем – ниже, в штаны. Его пальцы пробежали по волоскам, продолжая спуск вниз, и у девушки перехватило дыхание.

Мия ощутила, как он раздвинул ее губы в промежности, и застонала, когда юноша ласково погладил их пальцами. Попыталась вновь нащупать его член, но Трик толкнул ее на спину. Ловкие движения его руки вызывали трепетные волны удовольствия, пробегающие по ее спине.

– Моя очередь, – прошептал он.

Мия выгнулась, простонав, когда Трик начал целовать ее шею, дала понять, чтобы он продолжал, когда он сильно, а затем еще сильнее укусил ее. Девушка запустила руку в его волосы, пока он стягивал с нее рубашку, вскрикнула от удовольствия, ощутив его язык на своем твердеющем соске. Трик обхватил его губами, в то время как пальцы продолжали колдовать между ее ног. Мия пылала, ее бедра дрожали, пропитавшись желанием. Трик разорвал шнуровку на ее штанах, спустил их до щиколоток. Мия скинула ботинки, чтобы не мешали, но одна штанина застряла на ноге. Девушка извивалась на кровати под ласками юноши, а тот уверенно выводил круги на ее самом нежном месте.

– О Дочери, – выдохнула она. – О да…

Трик встал на колени – одна рука поглаживала грудь, другая по-прежнему зажигала пламя между ее ног. И, в последний раз поцеловав Мию в губы, начал опускаться ниже по ее трепетавшему телу. Оставляя дорожку из огненных поцелуев на груди, животе. Мия знала, куда он направляется, и внезапно вновь испугалась, широко распахнув глаза. Она схватила его за волосы и больно дернула.

Трик поднял голову – в его глазах, за ослепляющим голодом, горел вопрос.

– Ты не обязан, – выдохнула Мия.

– Но я хочу.

Мия задрожала, когда он приподнял ее ногу, поцеловав нежную кожу под коленом. Медленно пробежался пальцами по напряженному животу. Провел губами по внутренней части бедра, легонько касаясь кожи щетиной и влажным дыханием. Наконец страсть возобладала над страхом, и Мия зарылась пальцами в его дреды, направляя Трика вниз. Нарочито медленно он спустился ниже, ближе, слизывая капельки пота и заставляя ее стонать. Вздохи Мии участились. Замерев у ее промежности, Трик вдохнул ее, словно она – это воздух, а он – утопающий. Мия взвизгнула, моля о продолжении. И, ласково раздвинув складочки пальцами, он впервые прикоснулся к ней языком.

– О Богиня! – простонала Мия.

Поначалу он прикасался к ней нежно, выводя маленькие кружочки вокруг пульсирующего клитора. Ее спина выгнулась, ноги сами приподнялись в воздух, носочки вытянулись. Трик играл с ней языком и обдувал прохладным воздухом в коротких перерывах между сладкими атаками. Мию переполняли эмоции – она оказалась полностью в его власти. Но Дочери, как же ей этого хотелось! Как она этим упивалась! Сжимала его волосы и притягивала ближе, желая, чтобы он касался сильнее, взял ее, вкусил ее, поджег ее.

Юноша ритмично ее ласкал, Мия извивалась на кровати, то распахивая глаза, то зажмуриваясь. Внутри набухал жар – мучительный, всепоглощающий, – воздух наполняли безмолвные мольбы. Стоило ей подумать, что больше она не выдержит, как ее охватило новое чувство – жаркое и не терпящее промедления. И, раздвинув влажные губы рукой, Трик медленно вошел в нее пальцем.

Искры в сознании. Ослепляющий свет в глазах. Мия простонала, когда юноша приступил к работе, лаская и поглаживая ее. Ритмичные движения его пальца соответствовали нарастающему темпу работы языком. Девушка вздрагивала и изгибалась при каждом прерывистом вдохе, ее тело наполнялось приятными ощущениями, давившими на некую скрытую плотину, все выше и жарче. Трик трудился пальцами и ртом, языком и дыханием; под ее веками вспыхивали звездочки, с уст соскальзывали ругательства: «Твою мать, твою мать, о-о, твою мать», пока, наконец, плотина не прорвалась и поток не вылился вместе с беззвучным криком. Спина Мии выгнулась, голова откинулась назад, и она тихо выкрикнула его имя.

Трик замедлился, убрав руку, но продолжил ласково вырисовывать круги языком на ее влажной плоти. А затем нежно поцеловал, словно в губы, как бы говоря «прощай».

Мия убрала пальцы из его волос, и Трик поднял голову. Сверкнул кривоватой улыбкой.

– А ты в порядке?

– Где… бездна тебя побери… ты этому научился?

Ухмыляясь, двеймерец подполз ближе и плюхнулся рядом с ней.

– Там же, где и танцевать. Шахид Аалея дала несколько советов на случай, если мне когда-нибудь придется соблазнять некую костеродную дочь или кого-то подобного.

Мия вздохнула, ее сердце по-прежнему бешено колотилось в груди.

– Я поблагодарю ее при следующей встрече.

Трик улыбнулся, подался вперед и поцеловал ее. Мия ощутила свой вкус у него на губах, сплетаясь с ним языком. Опустив руку вниз, она обнаружила, что Трик снова твердый, как камень, и раскаленный, как железо. Ей хотелось продолжения. Но на задворки сознания прокрался ледяной страх, становясь настойчивее, даже когда она стащила вторую штанину и оседлала юношу. Он тут же рывком поднялся к ее груди, целуя и покусывая. Немного отстранившись, Мия обняла ладонью горячую головку его члена, прижала ее к своей ноющей промежности и провела ей взад-вперед, удерживаясь от соблазна просто опуститься на него сверху, миллиметр за миллиметром и до самого низа.

– Я хочу тебя, – выдохнул Трик. – Мать гребаной Ночи, я хочу тебя.

Ее губы нашли его, дыхание коснулось кожи.

– И я тебя. Но…

– Но что?

– Я не уверена, что это безопасно.

Трик схватил ее за бедра, приник губами к груди и начал медленно и осторожно направлять девушку вниз, пока она продолжала ласкать его членом свою влажную плоть. Его кончик уже скользнул внутрь – О Дочери, до чего же приятно, – и она чуть не потеряла самообладание. Желая. Изнывая. Больше, чем когда-либо за всю свою жизнь.

Но Мия зарылась пальцами в его волосы и отстранила юношу от своей набухшей груди. Откинув голову, позволила ему войти еще на миллиметр, чтобы наслаждение стало глубже. Затем замерла. Схватила Трика крепче и слезла с него. Трик вздохнул, но Мия улыбнулась, игриво шлепнула его и толкнула на кровать, после чего устроилась на пропитанных потом мехах рядом.

– Не сегодня, дон Трик, – прошептала девушка.

Тот лежал в подушках на скомканных мехах. Тщетно пытаясь перевести дыхание.

– Жестокая ты, Бледная Дочь, – выдавил он.

Она взяла его руку и прижала к своей промежности.

– Ну-ка повтори?

– Зубы Пасти, теперь ты просто ведешь себя как садистка!

Мия рассмеялась, устаиваясь на подушках поудобнее, и посмотрела в потолок. Прищурив глаза, заставила тени извиваться. Страх исчез. Его полностью поглотило знание, сияющее в ее мозу.

«Сейчас он пойдет на все, чтобы овладеть мной. На все, о чем бы я ни попросила. Убить ради меня. Умереть ради меня. Искупаться в крови сотен, лишь бы сделать последний вдох внутри меня».

Мия выгнула спину, скользнула рукой между ног. Прижала ее к ноющей точке, закрыла глаза и вздохнула.

«Это мощь, которая свергает королей. Разрушает империи. Даже сеет раздор на небесах».

Провела влажными пальцами по своим улыбающимся губам.

«Это сила».


Спустя пару часов Мия проснулась от блаженного сна без сновидений. Потянулась, как кошка, сжала бедра и насладилась воспоминаниями о том, как Трик к ней прикасался. Посмотрела на юношу рядом, на лицо в чернильных узорах, смягчившееся сном. Убедила себя, что все это было только ради того, чтобы прогнать кошмары.

Предположив, что скоро утро, и вспомнив бичевание Тиши, Мия решила, что для всех будет лучше, если она выскользнет из комнаты Трика до пробуждения других аколитов. Поэтому она тихо оделась и прокралась из спальни, не разбудив его. Накинув на плечи плащ из теней, слепо поплелась вдоль стены, пока не добралась до своих покоев. А затем, открыв дверь быстрым поворотом ключа, скользнула внутрь, так и не попавшись никому на глаза. Девушка тихо выдохнула от облегчения.

– …Идеальное преступление

– Мистер Добряк!

Он сидел у изножья кровати; просто более темное пятнышко на фоне мрака. Мия разогналась и нырнула в меха в надежде коснуться его, поднять на руки и крепко обнять. И когда не-кот прыгнул ей на колени, она с изумлением обнаружила, что действительно чувствует некое смутное бархатно-мягкое касание, проводя ладонями сквозь него – холодного, как лед, и тихого, как дыхание младенца. Мистер Добряк залез ей на плечи и скользнул под волосы; длинные локоны зашевелились, словно на слабом ветру. На глаза накатились слезы облегчения.

– Я волновалась, засранец ты мелкий!

– …Прости

Мия легла на подушки, а не-кот устроился у нее на груди и заглянул ей в глаза. Он отсутствовал целый вечер. Это, несмотря на радость от возвращения друга, заставляло задать вопрос…

– Где ты был?

– …О, да так, прогулялся до театра, немного побаловал себя элем и шлюхами, все как обычно

– Погоди, тебе запрещается язвить! Тебя не было несколько часов!

– …Полагаю, ты нашла, чем развлечься в мое отсутствие?..

– О, да так, прогулялась до библиотеки, немного почитала книгу, все как обычно.

Не-кот повернул голову в сторону комнаты Трика.

– …Думаю, лучше мне не знать

Она ухмыльнулась и провела по нему пальцами, вновь ощущая кожей слабое покалывание шерсти. Вопросы о том, кто где спит, могли подождать.

– …Итак, – начала Мия.

– …Итак

– Джессамина украла Троицу Маузера.

– …Неужели? А я и не заметил

– Я тебя предупреждала насчет язвительности.

– …Словно одно солнце предупредило другое, что оно светит слишком ярко

– Она ненавидит меня, Мистер Добряк. И теперь у нее на шее висит оружие, от которого у нас нет защиты.

– …Так скажи Маузеру. Духовенству. Пусть у нее заберут Троицу

– Стучать Духовенству немного… безвкусно, тебе не кажется?

– …У тебя есть другой план?..

– Уверена, я что-нибудь придумаю с помощью достаточного количества золотого вина.

– …У тебя нет времени на мелкие шалости. Помни, зачем ты пришла сюда

– Все это прекрасно, но что если Джессамина решит раз и навсегда отомстить за своего отца? Стоит ей вытащить эту Троицу, как я рухну на колени и выблюю все кишки.

– …Если ты не заметила, Джессамина ненавидит почти всех. Пусть считает тебя побежденной, и скоро ей станет скучно. Карлотту она презирает почти так же, как тебя

– Так что, мне просто лечь поудобнее и позволить ей потоптаться по мне?

– …Ты слышала о лиизианских струпопсах[83]?..

– Разумеется.

– …Не так уж плохо, когда тебя недооценивают, Мия. Твоей главной целью должно быть посвящение

Мия закусила губу. С ее языка был готов сорваться вопрос. Тот, который ей еще не приходилось задавать. Но, с другой стороны, Мистер Добряк никогда раньше ее и не бросал. За все их совместные годы кот из теней всегда был ее напарником. Путеводной звездой. Это он спас ее от людей Скаевы. Это он был рядом, когда ее мама…

Нет. Не надо.

«Не смотри».

Но Троица повлияла на него даже хуже, чем на нее. Солнца ужасали Мию, но Мистер Добряк чуть не обезумел от паники. Что позволяло взгляду Всевидящего причинять ему столько боли? Может, дело было в том, что он создан из тени? Или в нем скрывалось что-то большее, чем обыкновенная тьма?

– Кто ты такой, Мистер Добряк?

Не-кот наклонил голову вбок.

– …Твой друг

– А еще? Демон, как и говорится в фольклоре?

В воздухе повис смешок, не громче ветерка среди надгробий.

– …Да, демон. Я все хотел тебя попросить подписать один пергамент. Желательно кровью и в трех экземплярах, будь так любезна

– Я не в том настроении, чтобы шутить. Почему ты просто не скажешь?

– …Потому что я не знаю! Прежде чем найти тебя, я был просто контуром, ожидающим в темноте

– Ожидающим чего?

– …Кого-то, как ты

– Вот так просто?

– …А что тебе не нравится?..

– То, что в мире так не бывает.

– …Ты слишком юна, чтобы быть такой циничной

Мия рывком прошла сквозь Мистера Добряка и поднялась с матраса. Не-кот лизнул лапу и почистил усы, словно все было совершенно нормально.

– Ну и пошел ты! Оставь свои секреты при себе. Спрошу у лорда Кассия, когда он вернется на посвящение. О даркинах и что значит ими быть. И если он снова решит сыграть в мужчину-загадку, вместо того чтобы дать мне ответы, я просто вырву их из него. И плевать, насколько точеные у него скулы!

– …Это глупо, Мия

– Почему? Потому что он может сказать мне правду?

– …Потому что он опасен. Уверен, ты это почувствовала

– Все, что я чувствую в его присутствии, это твой страх.

– …И ты думаешь, что я боюсь за себя?..

Мия прикусила язык, с которого была готова сорваться целая тирада, и уставилась на не-кота, сидящего в мехах. Мистер Добряк всегда только и делал, что защищал ее. Прогонял кошмары, когда она была маленькой девочкой. Неночных фантомов душителя щенков, являвшегося, чтобы утопить ее. Пугал и теней, которых она видела в Философском Камне.

– Значит, я дождусь летописца. В этой читальне просто обязана быть книга, в которой написана правда. Он найдет ее. Это лишь вопрос времени.

– …Ты искренне полагаешь, что научишься управлять тенями, прочтя книгу?..

– Тогда что мне делать?! – перешла она на крик.

– …Я говорил тебе сотню раз, Мия

Она посмотрела на своего друга, свернувшегося на ее кровати. По спине будто провели ледяными когтями. В голове раздалось эхо далеких криков. Образ заплаканного лица. Пустые, напуганные глаза. Кровь.

– …Чтобы овладеть тьмой вокруг себя, сперва ты должна посмотреть в глаза тьме внутри себя

Дыхание участилось. На коже выступил пот. Мия порылась в карманах бриджей, нашла портсигар. Достала сигариллу дрожащими руками и приложила к губам.

– …Это была не твоя вина, Мия

– Заткнись, – прошептала она.

– …Это была не

– ЗАТКНИСЬ!

Девушка швырнула портсигар в стену. Лицо исказилось. Не-кот прижал ушки к голове. Съежился и прошептал:

– …Как угодно

Мия вздохнула. Закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Спустя долгие минуты в тишине чиркнула кремнем и прикурила сигариллу, после чего затянулась и села на кровать. Понаблюдала, как дым поднимается ломаными спиралями во мраке. Наконец снова вздохнула.

– Я становлюсь той еще сукой, да?

– …Становишься?..

Мия покосилась на кота, когда тот хихикнул, и стряхнула на него пепел.

– …Для тебя все здесь в новинку. Это, должно быть, непросто

Она сильно затянулась, выдохнула через ноздри.

– Это и не должно быть просто. Но я справлюсь, Мистер Добряк.

– …Я и не сомневаюсь. И буду с тобой до самого конца

– Неужели?

– …Правда

Мия не могла уснуть, наблюдая, как сигарилла медленно догорает. Сидя в темноте со своими мыслями. Мистер Добряк был прав; ее целью должно быть посвящение. Все остальное – просто шелуха. Она не мастер воровства, как Эш или Джессамина. А тренировки с Триком не особо помогали ей овладеть мечом. Но ее единственной соперницей по ядоварению была Карлотта, а нынешнюю слабость в Зале Песен можно было использовать себе на руку. Как и сказали Мистер Добряк с Меркурио: неоцененность – это оружие, которое можно превратить в преимущество.

«Пора подстраховаться».

Выкинув сигариллу, она легла обратно в кровать. Радуясь, что дым перебил запах Трика на ее коже. «Всего один раз, – сказала себе Мия. – Просто чтобы отогнать кошмары». Ее мысли текли медленнее, поддаваясь действию усталости, и сон заключил девушку в ласковые объятия. Ресницы с трепетом опустились на щеки. И, наконец, она уснула.

Не-кот сидел рядом, ожидая возвращения кошмаров.

Вечно бдительный.

Вечно голодный.

Долго ждать не пришлось.


Мия проснулась перед началом завтрака и прокралась из комнаты. Миновала спальни аколитов и углубилась в гору. Вежливо задав вопрос проходящему мимо Деснице в черном, спустилась с ним по спиральной лестнице в помещение, которое никогда прежде не видела. В нем пахло пылью и сеном, верблюдами и навозом. И, попав в огромную пещеру, вырезанную прямо в недрах горы, она поняла, где находится.

– Стойла…

Пещера была как минимум пятнадцать метров в высоту, в просторных деревянных загонах отдыхали два десятка фыркающих, рычащих, плюющихся монстров. Она видела, как Десницы разгружают новоприбывший караван, омывая зверей, которые только что вернулись из пустыни. Фургоны были набиты грузом из Последней Надежды и не только. И там, среди припыленных Десниц в пустынно-красных одеяниях, Мия увидела лицо, укутанное в ткань. Светлые кудряшки. Блестящие темные глаза.

– Наив!

Десница обернулась, глаза прищурились от улыбки.

– Подруга Мия.

Мия обхватила ее руками и почувствовала ответные объятия. Девушка чувствовала запах пота на коже Наив, грязь и пыль от долгой дороги.

– Прости за вторжение, – сказала Мия. – Я понимаю, что ты очень устала. Когда я спросила о тебе, то даже не была уверена, вернулась ли ты уже из Последней Надежды.

– Только что, – кивнула женщина. – Все хорошо?

– Нормально, – ответила Мия. – Ты занята?

– …Немного. Но Наив может уделить ей минутку.

Женщина шагнула в тень алькова, потянув за собой Мию. А затем замерла в ожидании. На заднем плане раздавался рев верблюдов. Мия решила, что ее подруга спешит, и, несмотря на первое из золотых правил шахида Аалеи, посудила, что в данной ситуации лучше пропустить прелюдию.

– Когда мы скрестили клинки в Пустыне Шепота, – начала Мия, – по крайней мере прежде, чем я призвала Тьму… ты ничем мне не уступала. Если бы я боролась честно, ты бы победила.

Наив кивнула. В ее голосе не было высокомерия, просто прагматизм.

– Она борется в стиле Орлани. Немного караваджо. Достаточно хорошо. Но у лезвий много лиц, а она, похоже, знает только одно.

– А ты – многие.

Глаза женщины заблестели.

– Наив знает все.

– Тогда, возможно, ты мне поможешь.

– Что ей нужно?

– Это зависит.

– От чего?

Мия улыбнулась.

– От того, умеешь ли ты хранить секреты.

Глава 23


Подмена


В Тихой горе пролетали недели, но большинство из них были отнюдь не тихими.

В Зале Песен звенела мелодия стали, смыкающейся со сталью. Острый свист луков и стук метательных ножей. Хотя Мия показала себя отличным стрелком из арбалета, она все равно выходила израненной почти с каждого занятия. Девушка заметила, что после предыдущей стычки Джессамина постоянно носила Троицу под туникой, и эта угроза висела между ними, словно нож. Но, несмотря на то, что Джесс никогда не упускала возможность утереть ей нос, Мия последовала совету Мистера Добряка и заперла свою злость на замок. Сосредоточилась на учебе. А мелочность оставила мелочным. Рыжей явно надоела бесхребетность Мии, и она все больше переводила внимание на Карлотту, которая отвечала свойственными ей невозмутимым лицом, каменным взглядом и острым язычком.

Тем не менее Джессамина была не единственной, кто заметил новообретенную решимость Мии.

Первым уроком шли истины, но когда Мия вышла в коридор вместе с Эш и Лотти, то увидела, что большие скамейки из железного дерева отодвинуты к дальней стене, а большая часть аркимического оборудования спрятана. Посреди зала стояла Паукогубица с разноцветными мешочками в руках.

– Аколиты, – кивнула шахид. – Пожалуйста, встаньте за мной.

Группа повиновалась, формируя полукруг за спиной шахида.

– Последние пару месяцев мы закрепляли материал по аркимическим токсинам и их применению. Но аркимия – это не только ядоварение, и она может помочь в вашем призвании не только как обычный инструмент смерти.

Паукогубица потянулась к черному кожаному мешочку, достала небольшую сферу, размером с ноготок. Идеально гладкую и отполированную до блеска.

– Чудно́-стекло, – объяснила она. – Аркимические пары, находящиеся в твердом состоянии, благодаря созданному мной лично процессу. Его может нарушить резкий физический толчок, возвращая вещество в газообразное состояние, но, в отличие от более грубого оружия, основанного на парах, чудно-стекло не оставляет следов. Ни осколков, ни заглушек, которые намекали бы на ваше присутствие. Стекло и есть вещество.

Шахид передала сферу собравшимся аколитам. Она оказалась тяжелее, чем ожидала Мия, и прохладной на ощупь.

– Я разработала несколько разновидностей, – продолжила Паукогубица. – Первая – оникс.

Шахид швырнула горсть черных сфер на пол. Те приземлились с десятком тихих хлопков, и через секунду от камня поднялось густое облако клубящегося дыма. Маслянистого, тяжелого, как туман, и черного, как ночь над Небесным алтарем.

– Полезная вещь для диверсий и защитных маневров.

Паукогубица опустила руку в другой мешочек, достала три белые сферы из чудно-стекла и метнула их в дальнюю стену. Те снова взорвались в облаке дыма, медленно опустившегося на пол. Мии с трудом верилось, что такое количество пара может быть сжато в столь маленьком предмете.

– Жемчужина в мире токсинов. Чаще всего используется в таких седативных средствах, как «синкопа», хотя я создала более смертоносные варианты из «аспиры». И наконец, – шахид достала сферу из красного чудно-стекла и сверкнула нехарактерной улыбкой. – Рубин. Мой любимец.

Паукогубица бросила сферу в свободную стену, и, с громоподобным взрывом, на камне расцвело белое пламя. Аколиты вздрогнули и удивленно распахнули глаза, глядя на обломок гранита размером с кулак, который отвалился от стены.

– Может пробить доспехи насквозь и превратить плоть в порошок.

Паукогубица раздала аколитам горстку ониксового чудно-стекла, кивнула на дальнюю стену.

– Теперь вы попробуйте.

Улыбаясь друг другу, аколиты подошли и начали швырять сферы в камень. В зале прозвучали десятки хлопков, в дальней части помещения поднялся густой черный дым. Паукогубица вручила Тиши и Трику рубиновые сферы, и черные губы изогнулись в улыбке, когда воздух сотрясли яркие взрывы. Как только дым рассеялся, аколиты расселись по местам, и Паукогубица вернулась к доске, объясняя основные свойства чудно-стекла.

Мия воодушевленно записывала за шахидом, как вдруг Эш прошептала ей на ухо:

– Итак, у меня вопрос.

– Надеюсь, не о том, откуда берутся дети? – пробормотала Мия. – Не думаю, что наша дружба готова к такому повороту.

– Почему ты терпишь дерьмо Рыжей?

Мия перестала писать, отвлекшись от своих заметок.

– Я не терплю ничье дерьмо, – прошептала она.

– На Песнях она отделывает тебя, как тренировочный манекен. Вчера в Небесном алтаре сбила с ног, а когда начала перемывать тебе косточки, ты просто отвернулась.

Мия посмотрела через зал на Джессамину, работающую вместе с Диамо. Рыжая сверкнула ей в ответ столь ядовитой улыбкой, какая и не снилась Паукогубице.

– На тебя это не похоже, Корвере.

– Пустяки.

– Херня.

Мия покосилась на Паукогубицу, по-прежнему скрипящую мелом по доске.

– Она…

Девушка закусила губу. Посмотрела на Эшлин. Ей не нравилось просить о помощи. Не нравилось в ком-то нуждаться. Но Эш была хорошей девушкой, несмотря на привычку красть все, что не прибито к полу. Да и Мия ведь жаловалась не Духовенству…

– Она украла Троицу.

Эш недоуменно заморгала.

– Из Зала Маузера, – прошипела Мия. – Медальон, от которого я выблевала весь желудок в ту перемену, когда он переоделся в священника.

Эшлин вздернула бровь.

– Ты сказала, что дело было в несвежей селедке, Корвере.

– Да, и с твоей стороны очень мило делать вид, что ты мне поверила.

Блондинка хмуро посмотрела на Джессамину.

– Значит, тебя так скрючило от Троицы?

Мия понизила голос.

– Сама не знаю почему. Думаю, это как-то связано с тем, что я даркин. Джессамина достала ее передо мной в Зале Песен. Я чуть копыта не откинула.

Эш заметила золотую цепочку на шее Джессамины, почти незаметную под рубашкой.

– Вот ведь маленькая хитрая су…

На столе перед ними взорвалась ониксовая сфера. Обеих девушек поглотило густое, клубящееся облако ч