Book: Избранное. Компиляция. Романы 1-27



Избранное. Компиляция. Романы 1-27
Избранное. Компиляция. Романы 1-27
Избранное. Компиляция. Романы 1-27

Алистер Маклин

Дорога пыльной смерти

Глава 1

Харлоу неподвижно сидел на краю трека. День был жаркий и безоблачный; свежий ветерок ерошил длинные волосы Харлоу, временами закрывая их прядями его лицо. Но он ничего не замечал, лишь крепко сжимал в руках золотистый шлем, словно пытаясь раздавить его. Руки в автомобильных крагах дрожали, а тело порой сводило судорогой.

Перевернутая гоночная машина, из которой Харлоу в последний миг чудом выкинуло живым и невредимым, валялась теперь по иронии судьбы на смотровой яме фирмы «Коронадо» вверх колесами, и колеса еще продолжали крутиться. Мотор, залитый пеной огнетушителей, слегка дымился, хотя ясно было, что уцелевший бензобак уже не взорвется.

Алексис Даннет, первым оказавшийся возле Харлоу, заметил, как тот оцепенело глядит не на свой собственный попавший в катастрофу автомобиль, а туда, где в двухстах ярдах от него догорали в белом пламени погребального костра человек по имени Айзек Джету и останки того, что еще недавно называлось великолепной гоночной машиной «Формула-1», идущей на Гран При. Пылающие обломки давали поразительно мало дыма, возможно оттого, что магниевый сплав колес выделял громадное количество тепла, и когда порыв ветра разрывал высокую завесу огня, можно было видеть Джету, сидящего прямо и неподвижно на водительском месте, единственном уцелевшем островке среди массы искореженной стали. Даннет знал, что это Джету, но узнать его в этих обугленных человеческих останках было бы невозможно.

Тысячи людей безмолвно застыли на трибунах и вдоль всей линии трека, не веря происшедшему и не отрывая взоров от горящей машины. Заглох мотор последней из девяти участвовавших в гонках на Гран При машин, когда, отчаянно размахивая флажками, дежурные на трассе дали сигнал к прекращению соревнований. Всеобщего оцепенения не смогли нарушить даже голос диктора и завывания сирены «скорой помощи», с визгом затормозившей поодаль от машины Джету, — свет ее фар словно растворился в белом пламени пожара. Команда спасателей в алюминиево-асбестовых огнеупорных одеждах ворочала огромные огнетушители на колесах, ломиками и топорами безуспешно пыталась вскрыть останки машины, чтобы вытащить обугленный труп, но жаркое неукрощенное пламя заставляло их всякий раз отступать, словно издеваясь над тщетными усилиями людей. Попытки их были так же нелепы и бесполезны, как и появление машины «скорой помощи». Джету уже был там, где человеку не надо ни помощи, ни надежды.

Даннет огляделся и слегка потряс за плечо Харлоу, но тот не обратил на это никакого внимания. Руки его, все еще сжимавшие золотистый шлем, по-прежнему дрожали, а глаза, устремленные на пламя, пожиравшее машину Айзека Джету, казались глазами ослепшего орла. Даннет спросил, не ранен ли он: руки и лицо Харлоу были в крови — и неудивительно, зная, что он несколько раз перевернулся вместе с машиной, прежде чем вылетел из нее.

Харлоу шевельнулся, бессмысленно взглянул на Дан-нета и покачал отрицательно головой.

Два санитара с носилками торопливо подбежали к ним, но Харлоу, опираясь на руку Даннета, с трудом поднялся и отказался от их помощи. Однако он не отверг помощи Даннета и вместе с ним направился в сторону павильона «Коронадо», все еще разбитый и, судя по виду, до конца не понимающий происшедшего. Высокий, худой, черноволосый, с прямым пробором, с темной, словно очерченной по линейке, полоской усиков, Даннет был похож на идеального бухгалтера, но паспорт его свидетельствовал о том, что он журналист.

Мак-Элпайн в испачканном габардиновом костюме и с огнетушителем в руке встретил их у входа в пункт обслуживания. Джеймсу Мак-Элпайну, организатору и владельцу фирмы «Коронадо», руководителю команды гонщиков, было лет пятьдесят пять; это был грузный человек, с массивным подбородком, изрезанным морщинами лицом и впечатляющей гривой черных с проседью волос. Сейчас за ним маячили главный механик Джекобсон и два его рыжеволосых помощника, близнецы Рэфферти, которых неведомо почему именовали Твидлдам и Твидлди. Они возились возле перевернутой машины «Коронадо», а еще дальше за ними двое в белых халатах занимались своим не менее сложным делом, приводя в сознание Мэри Мак-Элпайн, черноволосую двадцатилетнюю дочь Джеймса, лежавшую на земле с неизменным в руках карандашом и блокнотом, куда она вносила результаты каждого заезда. Врачи, склонившись над ней, осторожно разрезали ножницами от лодыжки до колена ее левую белую брючину, которая сразу же потемнела от крови. Мак-Элпайн взял за руку Харлоу, стараясь заслонить собой бесчувственную дочь, и повел к маленькому павильончику, расположенному позади смотровых ям станции обслуживания. Деловитый, не теряющийся в самых трудных обстоятельствах, твердый, как и положено быть миллионеру, сейчас он проявлял доброту и чуткость, которые мало кто мог подозревать в нем.

Там, в глубине павильона, находилась деревянная коробка наподобие портативного бара. Большую часть ее занимал холодильник с запасами сельтерской, безалкогольных напитков и малого количества пива, хранящегося специально для механиков, работа которых под изнурительно жарким солнцем вызывала сильную жажду. Тут были еще две бутылки шампанского на случай, если пятикратный победитель гонок на Гран При, хотя подобное практически было мало возможно, выиграет и в шестой раз. Харлоу открыл крышку ящика, игнорируя содержимое холодильника, достал бутылку коньяка и налил себе полстакана, хотя горлышко бутылки так колотилось у него в руке, что большая часть влаги пролилась мимо стакана. Ему даже пришлось обхватить стакан обеими руками, чтобы поднести его ко рту, и стекло звонко застучало о зубы. Он сделал глоток, но часть напитка тонкими струйками все же потекла по испачканному кровью подбородку на белый комбинезон, оставляя на нем такие же пятна, как и на брючине пострадавшей девушки. Харлоу бессмысленно уставился в стакан, опустился на скамейку и опять взялся за бутылку.

Мак-Элпайн взглянул на Даннета без всякого выражения. Харлоу за свою карьеру автогонщика трижды попадал в аварии. Последняя из них случилась два года назад и чуть не стала для него роковой: тогда, почти в агонии, он улыбался, пока его укладывали на носилки «скорой помощи» и вносили в самолет, чтобы доставить в Лондон, и левая его рука была тверда, а большой палец поднят вверх как знак победы, хотя правая была переломана в двух местах. Однако более тревожным было то, что Харлоу, до этой минуты, как всем было известно, не бравший в рот спиртного, за исключением глотка шампанского после очередной одержанной им победы, сейчас сидел с бутылкой в руках.

«Все они приходят к этому рано или поздно, — говаривал Мак-Элпайн, — все они приходят к этому. И тут не имеет значения степень хладнокровия, смелости и таланта, — все они приходят к этому, и чем сильнее у них выдержка и самообладание, тем быстрее они теряют контроль над собой». Мак-Элпайн любил делать обобщения, хотя знал, что существует небольшая, даже очень небольшая часть замечательных гонщиков, победителей соревнований Гран При, которые покинули гонки, сохранив свои физические и духовные силы, тем самым опровергнув целиком и полностью это его утверждение. А с другой стороны, кто не знал гонщиков-виртуозов, так уставших от — нервных и физических перегрузок, что от них осталась лишь внешняя оболочка, кто не ведал, что даже среди теперешних двадцати четырех претендентов на Гран При есть четверо или пятеро таких, кому уже больше не выиграть ни одной гонки, ибо они потеряли самое главное — волю к победе, желание побеждать и продолжают участвовать в гонках исключительно ради одного — стремления сохранить фасад давным-давно опустевшего обиталища гордыни. Но в мире гонщиков имеются свои правила, и одно из них гласит: нельзя вычеркнуть человека из славного племени людей, борющихся за Гран При, потому только, что у него сдали нервы.

И все же Мак-Элпайн, к сожалению, был чаще прав, чем не прав, и об этом убедительно говорил вид дрожащей фигуры, сидящей на скамейке. Уж если кто и одолевал препятствия, достигая самых высоких вершин, минуя бездну распада и погибели, то таким человеком был, вне всякого сомнения, Джонни Харлоу, золотой парень среди гонщиков на Гран При и до сего часа, несомненно, самый выдающийся из них, а по мнению многих, самый выдающийся гонщик нашего времени и даже всех времен. В прошлом году он стал чемпионом и лидировал в половине заездов нынешнего года, а потому по всем резонам мог снова стать победителем Гран При. Но, судя по всему и у Харлоу нервы и воля к победе оказались окончательно подорваны. Мак-Элпайн и Даннет хорошо понимали, что обугленный призрак Айзека Джету теперь будет мешать его карьере и преследовать его до конца дней, проживи он еще хоть сто лет.

Нет сомнения, что всякий внимательный глаз мог и раньше заметить кое-какие признаки надвигающейся катастрофы, а у гонщиков и механиков на этот счет наблюдательности хватает. Такие признаки обнаружились уже после второй гонки этого сезона на Гран При, когда Харлоу легко и убедительно выиграл заезд, не зная еще, что его младший брат, тоже блестящий гонщик, на скорости более ста пятидесяти миль в час был оттеснен с трассы и врезался в сосну. Не будучи общительным, никогда не участвуя в шумных компаниях, после этой катастрофы Харлоу стал еще сдержаннее и молчаливее. Он все реже улыбался, а если улыбка и появлялась на его лице, то пустая, как у человека, не находящего в жизни ничего из того, что стоило бы улыбки. Обычно самый хладнокровный и педантичный гонщик, сторонник безопасности, противник лихачества, ставка которому человеческая жизнь, он стал понемногу отступать от собственных правил и все меньше заботился о безопасности в своих триумфальных заездах на автодромах Европы. Теперь его путь к рекордам, к завоеванным один за другим трофеям Гран При был путем рискованным как для его собственной жизни, так и для жизни его товарищей. Его начали побаиваться другие гонщики. При всей своей профессиональной выучке они больше не оспаривали у него повороты, как обычно делали прежде, а притормаживали, если видели в зеркале заднего обзора появившийся бледно-зеленый «коронадо» чемпиона. Откровенно говоря, подобное случалось редко, ибо Харлоу неколебимо был верен простой и четкой формуле — выскочить вперед и лидировать.

Все чаще и чаще слышались громогласные заявления, что его дикая езда на гоночных треках — не состязание с равными соперниками, а сумасшедшая борьба с самим собой за победу. Становилось все несомненнее, что эту единственную гонку, единственное сражение он никогда не выиграет; и последняя отчаянная ставка против собственных сдающих нервов не даст ему ничего: настанет момент, когда удача изменит ему. И вот это пришло, это случилось с Айзеком Джету и с Джонни Харлоу: на глазах у всего мира он проиграл свою последнюю битву за Гран При на треках Европы и Америки. Возможно, конечно, он еще останется на треке, возможно, будет опять стартовать, но одно уже становилось несомненным: лучшие дни его прошли, это было ясно и самому Харлоу.

В третий раз Харлоу потянулся к бутылке с коньяком, руки его по-прежнему дрожали. Бутылка опустела уже на треть, но лишь часть содержимого попала по назначению — слишком неверными были движения гонщика. Мак-Элпайн мрачно поглядел на Даннета, не то обреченно, не то принимая неизбежное, пожал неуклюже плечами и выглянул наружу из станции обслуживания. Машина «скорой помощи» как раз в этот момент забирала его дочь, и Мак-Элпайн оставил Харлоу на попечение Даннета. Тот заботливо обмывал лицо гонщика губкой, обмакивая ее в ведро с водой. Харлоу никак не реагировал на это. В данной ситуации только полный идиот не догадался бы, о чем он думает, потому что все его внимание было сосредоточено на бутылке мартеля. Казалось, одно чувство владело им — желание совершенного и моментального забвения всего.

Хорошо, что ни Харлоу, ни Мак-Элпайн не видели в этот момент того, кто стоял снаружи у самой двери, чей вид яснее ясного говорил о том, как ему хочется, чтобы Харлоу провалился поскорее в преисподнюю. Это был Рори, сын Мак-Элпайна, смуглый кудрявый подросток, отличавшийся дружелюбием и доброжелательностью. Сейчас он с немыслимым для него злобным выражением лица глядел на Харлоу, хотя уже несколько лет и даже всего несколько минут назад считал его своим идолом. Рори поглядел на машину «скорой помощи», в которую внесли его окровавленную сестру, и бросил еще один взгляд на Харлоу: в нем было столько страстной ненависти, сколько может ее выразить лишь взгляд шестнадцатилетнего подростка. Что ж, мальчишку можно было понять.

Официальное расследование сразу после несчастного случая не нашло ничего из того, что могло бы быть непосредственной причиной происшествия. Официальные расследования, как правило, никогда не обнаруживают конкретного виновника, достаточно вспомнить хотя бы случившееся в Ле Мане, когда погибло семьдесят три человека, а виновных не оказалось, несмотря на то, что всем было ясно, что причиной трагедии явился один и только один человек, теперь, по прошествии времени, тоже покойный.

Виновных в происшедшем не оказалось и на этот раз, но две или три тысячи зрителей без всяких колебаний обвинили именно Джонни Харлоу. Против него было и бесспорное свидетельство ролика телезаписи, полностью запечатлевшего драматическое событие. Небольшой и замызганный экран в маленьком зальце, где шло расследование, достаточно отчетливо отразил происходившее на трассе, а звук придал живость и реалистичность изображаемому. Фильм длился всего двадцать секунд, но повторяли его пять раз. Снятые телевиком с переменным фокусным расстоянием линз кадры показали три машины гонщиков на Гран При, приближавшиеся к пункту обслуживания. Харлоу в своем «коронадо» сел на хвост лидирующей машине — старому, зарегистрированному частным лицом «феррари», оказавшемуся впереди только по той причине, что он отстал на целый круг. С еще большей скоростью, чем машина Харлоу, шла, держась противоположной стороны трека, зарегистрированная заводская машина — огненно-красный «феррари», который вел бесподобный калифорниец Айзек Джету. Двенадцатицилиндровый двигатель Джету на прямой имел значительное преимущество перед восьмицилиндровым двигателем Харлоу, и ясно было, что Джету захочет его обойти. Харлоу, пожалуй, это понял, потому что включил стоп-сигнал, собираясь сбросить скорость и пристроиться за медлительным «феррари», чтобы Джету мог проскочить мимо. Неожиданно совсем огни машины Харлоу погасли, и его «коронадо» с силой метнулся в сторону, словно в последний миг водитель решил обойти идущую впереди машину в надежде проскочить вперед раньше, чем его обгонит Джету. Если он на самом деле принял такое безрассудное решение, то это было величайшей глупостью его жизни, потому что машина его встала на пути Айзека Джету, шедшего на прямом отрезке пути со скоростью не менее ста восьмидесяти миль в час и не имевшего в ту ничтожную долю секунды возможности ни затормозить, ни отклониться в сторону, что в данном случае только и могло спасти его.

В момент столкновения переднее колесо машины Джету ударило сбоку в самый центр переднего колеса машины Харлоу. Для Харлоу последствия столкновения были, можно сказать, серьезными: его машина превратилась в неуправляемый волчок, а вот Джету это принесло гибель. Даже сквозь какофонию ревущих моторов, скрежет и визг шин оглушительным выстрелом прогремел на стадионе звук лопнувшей шины переднего колеса машины Джету, и в тот миг для Джету уже было все кончено. Его «феррари», полностью потерявший управление, превратился в бездушного механического саморазрушающегося монстра. Он ударился о предохранительный барьер, опоясывающий трек, отлетел в сторону, изрыгая красное пламя и черный маслянистый дым, врезался в противоположный барьер. Затем «феррари», вращаясь, пролетел вперед, перевернулся несколько раз и замер на исковерканных колесах, а Джету так и остался сидеть на водительском месте — заклиненные двери превратили машину в ловушку. Пожалуй, он был уже тогда мертв. И вдруг красное пламя превратилось в белое.

Харлоу был непосредственным виновником смерти Джету, это несомненно. Однако Харлоу с его одиннадцатью победами на Гран При за семнадцать месяцев считался по очкам и рекордам лучшим в мире гонщиком. А кто же решится осудить лучшего в мире гонщика? Это не в порядке вещей. Потому трагическое событие определили как «Божий промысел» и, потихоньку опустив занавес, закончили эту драму.



Глава 2

Французы обыкновенно и в спокойном состоянии ни в малейшей степени не сдерживают своих чувств, густая же толпа в Клермон-Ферране была в тот день чрезвычайно возбуждена, и потому, когда Харлоу свесив голову плелся вдоль трека из зала, где расследовался инцидент, в направлении пункта обслуживания «Коронадо», свист, шиканье и яростные выкрики, сопровождаемые типично галльскими жестами, были не только яростные, но просто угрожающие. Не очень-то приятная сцена. Казалось, достаточно было малейшей искры, чтобы вспыхнул пожар и начался самосуд, расправа возбужденной толпы над Джонни Харлоу. Именно этого и опасалась полиция, следовавшая за гонщиком, чтобы помешать этой расправе. Но симпатии полицейских были скорее на стороне бушующей толпы, чем Харлоу, на которого они старались даже не глядеть.

В нескольких шагах от Харлоу, вместе с Даннетом и Мак-Элпайном, шел еще один человек, чувства которого были те же, что у полицейских и у зрителей. Резко подергивая ремешок своего шлема, Николо Траккиа шагал в точно таком же комбинезоне, как и Харлоу. Он считался фактически вторым номером среди гонщиков команды «Коронадо» и слыл записным красавцем. Темные волосы его вились, а зубы сияли так, что любой владелец завода зубной пасты счел бы за большую удачу использовать их изображение как рекламу своего товара, и загар его был таков, что все остальные рядом с ним казались бледно-зеленоватыми. Сейчас он выглядел, правда, не особенно жизнерадостным, потому что сразу бросалась в глаза злобная гримаса — особая черта легендарного Траккиа, которую никто не воспринимал равнодушно, но всегда с почтением или откровенным страхом, а иногда даже и с примесью ужаса. Траккиа смотрел на людей свысока, а товарищей по гонкам на Гран При называл попросту недоносками.

Само собой разумеется, что вращался он в узком обществе. Однако самым скверным было то, что каким бы хорошим гонщиком Траккиа ни считался, он все же не дотягивал до мастерства Харлоу и, как бы он ни старался, не мог сравниться с ним, что он и сам отчетливо понимал. Разговаривая сейчас с Мак-Элпайном, Траккиа не пытался даже понизить голос, хотя в данном случае это не имело никакого значения: из-за рева толпы Харлоу все равно ничего не слышал. Правда, Траккиа не понизил бы голоса в любом случае.

— "Божий промысел"! — с горечью в голосе произнес он. — Иисус Христос! Вы слышали, как определили все эти кретины? «Божий промысел»! Я бы назвал это убийством.

— Нет, парень, нет. — Мак-Элпайн положил свою руку на плечо Траккиа, но тот в раздражении сбросил ее. Мак-Элпайн вздохнул. — Это непреднамеренное убийство. Ты судишь слишком строго. Сам ведь знаешь, сколько погибло гонщиков в соревнованиях на Гран При за последние четыре года из-за того, что машины оказывались неуправляемыми.

— Неуправляемыми? Неуправляемыми! — Траккиа не мог слов найти от возмущения, состояние ему не свойственное. Он закатил глаза, будто ожидая ответа свыше. — Боже мой. Мак, все это показали на экране. Целых пять раз. Он снял ногу с педали и преградил дорогу Джету. «Божий промысел»! Конечно, конечно, конечно! Это дело Божьего промысла, потому что у него одиннадцать побед на Гран При за семнадцать месяцев, потому что в прошлом году он стал чемпионом и конечно станет чемпионом и в этом году.

—. Что ты хочешь этим сказать?

— Будто вы сами не знаете! Если снимете его с трека, то снимайте спокойно за ним и всех нас. Он же чемпион! И уж если так плох чемпион, то каковы остальные? Так думают все. Мы-то знаем, что это не так, но как еще думать публике? Такова игра. Все знают кумира. Многие влиятельные люди хотели бы запретить гонки на Гран При, им только нужно найти предлог, чтобы благополучно выйти из дела. И если убрать кумира, то отличный повод для этого появится сам собой. А нам нужны наши Джонни Харлоу, не так ли, Мак? Даже если они убивают людей.

— Я думал, он твой друг, Никки?

— Конечно, Мак. Конечно, он мой друг. Как и Джету.

На эту реплику Мак-Элпайну нечего было ответить, и он промолчал. Траккиа высказался и умолк, сохранив злобную мину на лице. В молчании, и безопасности — полицейский эскорт к тому времени значительно возрос — все четверо дошли до пункта обслуживания «Коронадо». Не глядя ни на кого, Харлоу без единого слова отправился прямиком в маленькое сооружение за основными постройками. Никто из присутствующих — здесь были Джекобсон и двое механиков — не попытался заговорить с ним, никто не попытался остановить его, никто не обменялся даже многозначительными взглядами: все и так было ясно.

Главный механик Джекобсон, худощавый, высокий и очень крепкий, гений в своем деле, подошел к Мак-Элпайну. Смуглое, морщинистое, вытянутое неулыбчивое лицо его выражало непреклонность.

— Харлоу, конечно, оправдан, — сказал он.

— "Конечно"! Я этого не понимаю.

— Нам ли хитрить с вами? Осудят Харлоу и, как нам всем ясно, спорт отбросят на десять лет назад. От вложенных в гонки миллионов никто не откажется. Или это не так, мистер Мак-Элпайн?

Мак-Элпайн задумчиво поглядел на него, промолчал, скользнул взглядом по озлобленному лицу Траккиа, отвернулся -и подошел к побитой, опаленной «коронадо» Харлоу, которую к тому времени уже подняли и поставили на колеса. Он задумчиво оглядел ее, постоял у водительского места, крутнул рулевое колесо и выпрямился.

— Ладно. Это все любопытно, — произнес он. Джекобсон холодно взглянул на него. Его глаза выражали сейчас недовольство, но не трудно было догадаться, что могли повторить с такой же выразительностью и злобность взгляда Траккиа.

— Эту машину готовил я, мистер Мак-Элпайн, — сказал он.

Мак-Элпайн пожал плечами и долго ничего не отвечал.

— Знаю, Джекобсон, знаю. Я также знаю, что вы делаете это лучше всех. Мне также известно, что вы так давно здесь, что не скажете ерунды. С любой машиной подобное может произойти. Сколько времени вам потребуется?

— Хотите, чтобы я сразу начал?

— Именно так.

— Четыре часа, — сухо ответил Джекобсон, обиженный и расстроенный. — Самое большее шесть.

Мак-Элпайн кивнул, взял Даннета под руку, хотел было уйти, но внезапно остановился. Траккиа и Рори тихо разговаривали между собой, их не было слышно, но угрожающие жесты и красноречивые злобные взгляды, посылаемые обоими в сторону павильона, где сидел Харлоу с бутылкой коньяка, свидетельствовали достаточно ясно о предмете разговора. Мак-Элпайн, держа Даннета под руку, отвернулся и вздохнул.

— Друзей у Джонни сегодня не прибавилось, не так ли?

— Их не прибавлялось и все последние годы. Но я увидел друга, которого он потерял сегодня.

— О, Иисус! — Вздохи, судя по всему, становились второй натурой Мак-Элпайна. — Нойбауэр, кажется, тоже что-то замышляет.

Фигура в небесно-голубом комбинезоне, шагавшая к пункту обслуживания, выглядела и в самом деле так, что сразу заставляла насторожиться. Нойбауэр происходил из Австрии, он был высок, светловолос, имел нордический облик. Гонщик под номером первым в команде «Гальяри», носивший имя Гальяри на груди комбинезона, он завоевал блестящими победами на треках Гран При право называться крон-принцем гонок и наследником Харлоу. Он так же, как и Траккиа, был холоден, недружелюбен, не терпел болванов, каковыми считал всех вокруг. Как и у Траккиа, его друзья и приятели были немногочисленны. И хотя оба были постоянными соперниками на гоночных треках, между собой поддерживали дружеские отношения.

Нойбауэр, сжав губы и холодно поблескивая бледно-голубыми глазами, так и кипел от гнева, и юмора у него не прибавилось, когда путь ему преградил массивный Мак-Элпайн. Нойбауэр помимо своего желания остановился: хоть и крупный он был человек, но Мак-Элпайн оказался еще массивнее.

— Прочь с дороги, — произнес он сквозь зубы.

— Вы что-то сказали? — Мак-Элпайн поглядел на него с кротким удивлением.

— Простите, мистер Мак-Элпайн. Где этот бастард Харлоу?

— Оставьте его. Он и так скверно себя чувствует.

— И Джету тоже. Не понимаю, отчего все носятся с этим Харлоу, просто ума не приложу. Он же маньяк, свободно разгуливающий на свободе. Бешеный. И вы это знаете. Мы все это знаем. Сегодня он дважды оттеснял меня с трассы, я также мог сгореть заживо, как и Джету. Предупреждаю, мистер Мак-Элпайн, я подниму вопрос в ассоциации гонщиков и добьюсь, чтобы его сняли с дистанции.

— Вы последний из тех, кто может поднять такой вопрос, Вилли. -Мак-Элпайн положил руки на плечи Нойбауэра. — Вы последний из тех, кто может указать на Джонни пальцем. Если Харлоу уйдет, кому достанется место чемпиона?

Нойбауэр изумленно уставился на него. Его злость мигом улетучилась, с удивлением и недоверием он смотрел на Мак-Элпайна. Когда же немного пришел в себя, то голосом, понизившимся до шепота, спросил:

— Вы думаете, я действительно так поступлю, мистер Мак-Элпайн?

— Нет, Вилли, я так не думаю. Просто хочу предупредить, что другие могут так подумать.

Наступила долгая пауза, за время.которой ярость Нойбауэра, казалось, совершенно улетучилась.

— Он ведь убийца. Он может еще кого-то убить, — спокойно сказал он, потом мягко снял руки Мак-Элпайна со своих плеч, повернулся и вышел из станции обслуживания. С задумчивым видом глядел ему вслед Даннет.

— Возможно, он прав, Джеймс. Конечно, конечно, он одержал четыре победы на Гран При, но когда погиб его брат на гонках в Испании, вы знаете...

— Четыре победы на Гран При? И вы хотите меня убедить, что его нервы никуда не годятся?

— Я ни в чем не собираюсь вас убеждать. Я только знаю, что самый осторожный гонщик стал беспечен и опасен для других, его настырность фанатична, и другие гонщики его боятся. Они просто дают ему свободу действий, чтобы остаться в живых, не желая выигрывать у него хотя бы ярд.

Мак-Элпайн внимательно посмотрел на Даннета и сокрушенно покачал головой. Он, Мак-Элпайн, а не Даннет, признанный знаток людей, сейчас больше понимал происходящее, но Мак-Элпайн относился к Даннету и его мнению с глубоким уважением. Даннета он считал незаурядным, тонким, интеллигентным человеком и исключительно талантливой личностью. Он был уже весьма известным журналистом, когда сменил профиль своей работы и превратился из политического обозревателя в спортивного комментатора из того лишь простого резона, что стал находить политику весьма скучным занятием. Твердую принципиальность и способности трезвого аналитика, которые сделали его серьезной личностью на сцене Вестминстера, он с успехом теперь использовал в своих обозрениях с мировых гоночных трасс. Являясь постоянным корреспондентом газеты Британского национального обозрения и двух журналов по автомобилизму, британского и американского, кроме того выполняя много других работ, он быстро приобрел репутацию одного из ведущих в мире журналистов по автогонкам. Всего за два с небольшим года он, бесспорно, добился незаурядного положения. Успеху его завидовали многие из пишущей братии, а кое-кто из неудачников открыто злобствовал в его адрес по всякому поводу.

Не прибавило ему во мнении многих и то обстоятельство, что он тесно сошелся с командой «Коронадо», чем вызвал еще большие нападки на себя. Вообще на этот счет не было никаких законов, писаных и неписаных, но так не поступал еще ни один вольный журналист. И его коллеги теперь брюзжали по этому поводу. Его и их работа заключалась в добросовестном и беспристрастном изложении всего, что связано с машинами и гонщиками, борющимися за Гран При, утверждали они, на что он вполне убедительно отвечал, что именно этим и занимается. Но недовольных оттого не уменьшилось. На самом деле недовольны они были тем, что с трека Даннет первым получал сообщения от «Коронадо», а эта компания в спортивном бизнесе процветала и делала огромные успехи. Трудно было оспорить и тот очевидный факт, что написанные им статьи о команде «Керонадо» и большей частью о Харлоу могли составить внушительный том. Подогрела страсти и созданная Даннетом совместно с Харлоу книга.

— Я боюсь, что вы правы, Алекс, — сказал Мак-Элпайн. — Даже убежден в вашей правоте, но самому себе в этом не хочу признаться. Он всех заставил бояться себя. Даже меня.

Оба взглянули одновременно в сторону павильона, возле которого на скамеечке сидел Харлоу. Не придавая никакого значения тому обстоятельству, что его могут видеть, он в очередной раз наполнил стакан уже из следующей коньячной бутылки. Можно было на расстоянии разглядеть, что руки его при этом по-прежнему дрожали. Хотя протестующие крики поутихли, но разговаривать в таком шуме было все еще нелегко, а вот как стекло выбивает дробь о стекло, было даже очень слышно. Харлоу сделал приличный глоток, уперся руками в колени и бездумно уставился на свой искалеченный автомобиль.

— Еще пару месяцев назад он ни за что в жизни не притронулся бы к рюмке. Что вы намерены предпринять, Джеймс? — спросил Даннет.

— Сейчас? — Мак-Элпайн слабо улыбнулся. — Я собираюсь повидать Мэри. Надеюсь, мне позволят увидеть ее. — Он окинул взглядом станцию обслуживания: Харлоу вновь поднимал стакан, у близнецов Рэфферти был почти такой же подавленный вид, как и у Даннета, Джекобсона, Траккиа и Рори. С одинаково недобрыми лицами они бросали гневные взгляды в сторону чемпиона. Мак-Элпайн в последний раз уныло вздохнул, повернулся и тяжело направился к выходу.

Мэри Мак-Элпайн шел двадцать первый год. Большие карие глаза ее, черные как ночь блестящие зачесанные назад волосы, бледное, несмотря на то что девушка подолгу пребывала на солнце, лицо с обаятельнейшей улыбкой из всех, когда-либо сиявших на гоночных треках Гран При, были очаровательны. Все члены команды, даже молчаливый и неприязненный Джекобсон не могли устоять перед ней и были влюблены в нее, не говоря о многих других поклонниках, не менее примечательных людях, не входящих в команду. Мэри понимала это и принимала как должное, без всякого апломба, насмешки и снисходительности, чуждых ее натуре. Восхищение собой она принимала с детской непосредственностью как само собой разумеющееся признание ее достоинств.

Этой ночью, лежа в безупречно чистой, стерильной палате, Мэри Мак-Элпайн выглядела даже моложе, чем всегда, что, учитывая ее болезненное состояние, было вполне понятно. Цвет лица ее был бледнее обычного, а большие карие глаза, выражающие боль, она открывала с трудом и неохотой. Боль отразилась и в глазах Мак-Элпайна, едва только он взглянул на дочь и на ее забинтованную левую ногу, лежащую поверх простыни. Мак-Элпайн наклонился и поцеловал Мэри в лоб.

— Выспись сегодня получше, дорогая. Спокойной ночи, — сказал он.

— После всех этих таблеток, какие мне дали? Да, я постараюсь. Но, папочка...

— Что, дорогая?

— Джонни не виноват. Я знаю, что не виноват. Это все его машина. Я уверена в этом.

— Мы во всем разберемся. Джекобсон занимается машиной.

— Ты увидишь. Ты попросишь Джонни, чтобы он повидал меня?

— Не ночью же, дорогая. Мне кажется, он не совсем в порядке.

— Он... он не совсем...

— Нет, нет. Шок. — Мак-Элпайн улыбнулся. — Его тоже напичкали таблетками, как и тебя.

— Джонни Харлоу? В шоке? Я не верю в это. Трижды попадал в смертельные ситуации и никогда...

— Он видел тебя, видел, что с тобой, моя дорогая. — Мак-Элпайн сжал руку дочери. — Я еще вернусь попозже.

Мак-Элпайн вышел из палаты и отправился в регистратуру. Доктор у стойки разговаривал с медсестрой. У него были седые волосы, лицо аристократа и очень утомленные глаза.

— Вы наблюдаете мою дочь? — спросил его Мак-Элпайн.

— Мистер Мак-Элпайн? Я доктор Шолле.

— Она выглядит очень скверно.

— Нет, мистер Мак-Элпайн. Ничего сложного. Она просто находится сейчас под воздействием обезболивающих лекарств. Это чтобы снять боль, понимаете?

— Я вижу. И как долго она будет...

— Две недели. Возможно, три. Не больше.

— Еще вопрос, доктор Шолле. Почему вы не сделали ей вытяжение?

— Думается, мистер Мак-Элпайн, вы не из тех людей, кто боится правды.

— Почему вы не сделали ей вытяжение?

— Вытяжение применяют при переломах, мистер Мак-Элпайн. Ваша дочь не просто сломала лодыжку левой ноги, а — как это сказать по-английски? — лодыжка у нее раздроблена, да, размолота в порошок, и никакая хирургическая операция здесь не поможет. Будем собирать и соединять осколки кости.

— Значит, она больше никогда не согнет лодыжку. — Шолле утвердительно кивнул. — Всегдашняя хромота? На всю жизнь?

— Вы можете созвать консилиум, мистер Мак-Элпайн. Вызвать лучшего специалиста-ортопеда из Парижа. Вы имеете право...

— Нет. Все это ни к чему. Все и так ясно, доктор Шолле. От правды никуда не денешься.

— Я глубоко сочувствую вам, мистер Мак-Элпайн. Она прекрасная девушка. Но я только хирург. Чудо? Нет. Чудес не бывает.

— Благодарю, доктор. Вы очень добры. Часа через два я приду снова?



— Лучше не надо. Она проспит не меньше двенадцати часов. Или даже шестнадцати.

Мак-Элпайн понимающе кивнул.

Даннет отодвинул тарелку, так и не притронувшись к еде, взглянул на тарелку Мак-Элпайна, тоже нетронутую, затем посмотрел на самого задумавшегося Мак-Элпайна.

— Я не предполагал, Джеймс, — сказал он, — что мы не такие крепкие, как думали о себе.

— Возраст, Алекс. Он дает о себе знать.

— Да. И, кажется, очень сильно. — Даннет, придвинув тарелку, сокрушенно поглядел на еду и опять решительно отодвинул ее. — Ладно, я думаю, что это, черт возьми, все-таки лучше ампутации.

— Это так. Это так. — Мак-Элпайн поднялся. — Давай-ка пройдемся, Алекс.

— Для аппетита? Не поможет. Мне, во всяком случае.

— И мне не поможет. Я просто подумал: стоит поинтересоваться, не нашел ли Джекобсон что-нибудь.

Гараж был длинный, низкий, со стеклянным потолком, сияющий от света висящих ламп, очень чистый и пустой. Джекобсон возился в дальнем углу над изувеченным «коронадо» Харлоу, они увидели его сразу, как только со скрежетом открыли металлическую дверь. Он выпрямился, поднял руку, показывая, что заметил Мак-Элпайна и Даннета, и снова занялся осмотром машины. Даннет притворил дверь и спросил спокойно:

— Где же остальные механики?

— Вы бы уже должны знать, — ответил ему Мак-Элпайн, — что Джекобсон занимается работой над пострадавшими машинами всегда только в одиночку. Слишком низок уровень остальных механиков, считает он. Говорит, что они не заметят причину аварии или, еще хуже, уничтожат ее своей грубой работой.

Оба прошли вперед и стали молча наблюдать, как Джекобсон возится с поврежденной тормозной гидравлической системой. Но не только они наблюдали за ним. В открытой раме крыши, прямо над ними, незаметный для находящихся внизу, поблескивал отраженным светом мощных ламп некий металлический предмет. Это была восьмимиллиметровая кинокамера. Держащие эту камеру руки сейчас вовсе не тряслись. Это были руки Джонни Харлоу. Лицо его было бесстрастное и совершенно трезвое.

— Итак? — спросил Мак-Элпайн. Джекобсон выпрямился, потирая поясницу.

— Ничего. Ничего нет. Подвеска, тормоз, двигатель, трансмиссия, обода колес, управление — все о'кей!

— Однако управление...

— Косое усилие. Перелом под давлением. Иного ничего не могло быть. Все было в порядке, когда он загородил дорогу Джету. И не говорите, что в ту секунду у него отказало рулевое управление, мистер Мак-Элпайн. Совпадение есть совпадение, но такое бывает не часто.

— Значит, мы блуждаем впотьмах? — спросил Даннет.

— Все ясно как божий день, я настаиваю на этом. Водительский просчет. Старейшая причина.

— "Водительский просчет". — Даннет покачал головой. — Джонни Харлоу не допустил бы этого ни за что в жизни.

Джекобсон улыбнулся, но глаза его оставались холодными.

— Хотел бы я знать, что сказал бы на этот счет дух Джету.

— Все это нам не поможет, — проговорил Мак-Элпайн. — Пошли-ка в гостиницу. Вы даже не поели, Джекобсон. — Он взглянул на Даннета. — Стаканчик в баре перед сном, думаю, нам необходим, потом наведаемся к Джонни.

— И только напрасно потеряете время, сэр. Он в полной отключке, — уверенно сказал Джекобсон.

Мак-Элпайн внимательно посмотрел на него, потом очень медленно, после долгой паузы произнес:

— Он еще чемпион мира. Он еще номер первый в команде «Коронадо».

— Так, значит, все еще так?

— А вы хотите, чтобы было иначе?

Джекобсон направился к умывальнику, чтобы вымыть руки. Не сразу повернувшись, сказал:

— Вы здесь босс, мистер Мак-Элпайн.

Мак-Элпайн ничего не ответил. Наконец Джекобсон вытер руки, все трое вышли в полном молчании из гаража и закрыли тяжелую металлическую дверь за собой.

Наполовину высунув голову из-за конька крыши, Харлоу видел, как они шли по ярко освещенной дорожке, и, как только скрылись за углом, он сразу же, держась за V-образный изгиб крыши, осторожно скользнул к раскрытой раме и протиснулся внутрь, нащупывая ногой металлическую балку фермы гаража. Он повернул к углу, балансируя, подошел ближе к стене, достал из внутреннего кармана фонарик и направил его свет вниз. Потом устроился прочнее, внимательно осмотрелся. Джекобсон, уходя, выключил освещение, так что прыгнуть с высоты девяти футов было делом достаточно трудным.

Харлоу присел, ухватился руками за балку, повис на ней и разжал руки. Приземлился он легко и бесшумно, потом подошел к распределительному щиту, врубил освещение и направился к своему «коронадо». Он имел с собой не одну, а две камеры: восьмимиллиметровую кинокамеру и миниатюрный фотоаппарат со вспышкой.

Джонни взял ветошь, начисто протер подвески, систему подачи горючего, карбюратор и гидравлическую систему управления. Несколько раз сфотографировал каждую протертую деталь, потом вымазал тряпку маслом и грязью и быстро затер все вычищенные детали, а тряпку бросил в металлическое ведро для мусора.

Подойдя к двери, он подергал ручку, но она не открывалась. Дверь запиралась снаружи, и конструкция ее была такова, что прилагать усилия было бесполезно: Харлоу не желал оставлять следы своего посещения. Он еще раз быстро осмотрел гараж.

Слева от него к стене была подвешена деревянная лестница, которая, по всей видимости, предназначалась для мытья окон. Под ней в углу он обнаружил моток веревки.

Харлоу прошел в угол, снял лестницу, закрепив веревку за верхнюю перекладину, поднял и надел лестницу на металлическую балку, потом вернулся к двери и выключил свет. Подсвечивая себе карманным фонариком, он без труда взобрался по лестнице на балку. Оттуда после нескольких попыток ему удалось снова зацепить за крюки на стене лестницу нижней перекладиной. Отвязать канат, небрежно смотать его в бухту и бросить на прежнее место уже не представляло труда. Балансируя, он поднялся на балке во весь рост, дотянулся до открытой рамы, сделал усилие, просунул сначала голову и плечи в окно и растворился в ночной темноте.

Мак-Элпайн и Даннет долго сидели за столом в опустевшем баре, молча потягивая шотландское виски. Мак-Элпайн поднял свой стакан и улыбнулся невесело.

— Итак, мы пришли к концу этого прекрасного дня. Господи, как же я устал.

— Значит, вы окончательно решили, Джеймс. Харлоу остается.

— Это из-за Джекобсона. Он поставил меня в безвыходное положение.

Харлоу бежал по ярко освещенной улице. Внезапно он остановился. Улица была пустынна и хорошо ему знакома, но неожиданно впереди него замаячили две фигуры: два высоких человека, идущих ему навстречу. Он помедлил немного, потом быстро огляделся и нырнул в нишу перед входом в магазин. Он стоял неподвижно, прижавшись к зданию, пока те двое проходили мимо: это были Николо Траккиа и Вилли Нойбауэр, поглощенные серьезным и важным разговором. Как только они прошли мимо, Харлоу вышел из своего укрытия, проследил настороженно, когда Траккиа и Нойбауэр скроются за углом, и снова бросился бежать.

Мак-Элпайн и Даннет выпили по стакану, и Мак-Элпайн вопросительно взглянул на Даннета.

— Хорошо, я считаю, что иной раз необходимо принимать подобные решения, — сказал тот.

— Я решился, — ответил Мак-Элпайн. Они поднялись и, кивнув на прощание бармену, вышли.

Харлоу бежал в направлении неоновой рекламы отеля. Замедлив шаг, он миновал главный вход, свернул вправо на аллейку, прошел по ней до пожарной лестницы и начал подниматься сразу через две ступеньки. Его шаги были твердыми и уверенными, координация замечательной, а лицо совершенно бесстрастным. Но глаза блестели, выражая удовлетворение. В них светилась решимость все предусмотревшего человека, знающего, что ему предстоит.

Мак-Элпайн и Даннет остановились перед дверью с номером 412. Лицо Мак-Элпайна выражало тревогу и озабоченность одновременно. Лицо Даннета, как ни странно, было спокойно. Костяшками пальцев Мак-Элпайн громко постучал в дверь. Никакого ответа. Мак-Элпайн со злостью посмотрел на занывшие суставы, взглянул на Даннета и еще яростнее набросился на дверь. Даннет воздержался от комментариев, слова в данном случае были излишни.

Харлоу быстро поднялся на площадку четвертого этажа, перемахнул через перила и благополучно влез в открытое окно. Номер был маленьким. На полу валялся брошенный им открытый чемодан и все его содержимое. Возле кровати на тумбочке стояла настольная лампа, тускло освещавшая комнату, и наполовину пустая бутылка виски. Харлоу закрыл окно и осмотрел его под аккомпанемент непрекращающегося стука в дверь. Голос Мак-Элпайна был высоким и злым:

— Откройте! Джонни! Откройте, или я разнесу эту чертову дверь!

Харлоу сунул обе камеры под кровать. Сорвав с себя черную кожаную куртку и черный пуловер, отправил их следом за камерами, плеснул на ладонь немного виски и протер им лицо.

Дверь распахнулась, и показался ботинок Мак-Элпайна, которым он вышиб замок. Затем появились и Мак-Элпайн с Даннетом. Они вошли и замерли. Харлоу как был — в сорочке, брюках и ботинках — валялся на кровати, растянувшись во весь рост и находясь, по всей видимости, в стадии совершенного опьянения. Его левая рука свешивалась с кровати, а правой он все еще сжимал горлышко бутылки с виски. Мак-Элпайн с мрачным лицом, словно не веря глазам, подошел к кровати, склонился над Харлоу, с отвращением принюхался и вырвал бутылку из бесчувственной руки Харлоу. Он посмотрел на Даннета, тот ответил ему бесстрастным взглядом.

— И это величайший гонщик мира! — произнес Мак-Элпайн.

— Извините, Джеймс, но вы же сами говорили: все они приходят к этому. Помните? Рано или поздно их всех ожидает это.

— Но Джонни Харлоу?

— И Джонни Харлоу...

Мак-Элпайн кивнул, повернулся, и они вышли из номера, кое-как притворив за собой сломанную дверь. Тогда Харлоу открыл глаза, провел по ним ладонью и передернулся от отвращения.

Глава 3

Суетливые недели после гонок в Клермон-Ферране, на первый взгляд, не внесли ни малейших изменений в жизнь Джонни Харлоу. Всегда собранный, сдержанный и замкнутый, он таким и остался, разве только стал еще больше одиноким и отчужденным. Как и в лучшие свои дни, когда он находился в полном расцвете сил и купался в лучах славы, умея оставаться при этом феноменально спокойным и сохранять контроль над собой, так и сейчас он был необщителен и на все глядел ясными, бесстрастными глазами. Руки у него больше не дрожали, как бы подтверждая, что человек находится в мире с самим собой. Но так считали не многие. Большинство было уверено в закате звезды Джонни Харлоу. И крах его прямо связывали с убийством Джету и трагедией Мэри. Блеск славы первого гонщика тускнел — это чувствовали и друзья и враги.

Две недели спустя после гибели Джету Харлоу в своей родной Британии на глазах явившихся во множестве зрителей, готовых вдохновить своего кумира, опороченного французской прессой, на новые победы у себя дома, пережил тяжкое унижение, сойдя с трека в самом первом заезде. Сам он отделался легко, но «коронадо» разбил основательно. Лопнули обе передние шины, и многие считали, что одна из них вышла из строя на треке, иначе бы машина Харлоу не влетела в рощу, но другие подобного мнения не разделяли. Джекобсон в застолье энергично высказывал близким ему людям свое объяснение происшедшего, слишком часто повторяя при этом излюбленную фразу про «водительский просчет».

Еще две недели спустя в Германии на гонках Гран При — пожалуй, самых трудных из всех гонок в Европе, на которых Харлоу был общепризнанным лидером, — настроение уныния и подавленности, словно грозовая туча, окутало станцию обслуживания «Коронадо». Это было почти физически ощутимо — будто эту атмосферу можно было пощупать руками.

Гонки уже заканчивались, и последний их участник исчез за поворотом, уходя на последний круг, чтобы остановиться затем на станции обслуживания. Мак-Элпайн глядел куда-то сквозь Даннета и о чем-то тягостно размышлял. Даннет, почувствовав этот взгляд, опустил глаза и прикусил нижнюю губу. Мэри сидела рядом на легком складном стульчике. Ее левая нога была в гипсе, к спинке стула стояли прислоненные костыли. Она сжимала в руке блокнот и секундомер и, едва сдерживая слезы, покусывала карандаш от досады, не умея скрыть обуревавших ее эмоций. Позади выстроились Джекобсон, два механика и Рори. Джекобсон, должно быть, прилагал немало усилий, чтобы придать своему лицу безразличное выражение, и тем не менее оно то и дело искажалось злобной гримасой. Рыжие близнецы Рэфферти были образцом покорности, а на лице Рори застыла маска холодного презрения.

— Одиннадцатое место из двенадцати финишных! Вот так водитель! Чемпион мира — действительно ему есть чем гордиться, так я считаю.

Джекобсон поглядел на него задумчиво.

— Месяц назад он был для вас кумиром, Рори.

Рори глянул искоса на сестру. Она, все такая же поникшая, покусывала карандаш. Слезы застилали ее глаза. Рори перевел взгляд на Джекобсона и произнес:

— Так это было месяц назад.

Светло-зеленый «коронадо» подкатил к станции обслуживания, затормозил и остановился, тарахтенье двигателя смолкло. Николо Траккиа снял шлем, достал большой шелковый платок, вытер им свое рекламно-красивое лицо и принялся снимать перчатки. Он выглядел, и вполне резонно, довольным собой, потому что финишировал вторым, уступив всего на корпус лидирующей машине. Мак-Элпайн подошел к нему, одобрительно похлопал по спине.

— Прекрасный заезд, Никки. Ваши лучшие показатели — и еще на таком тяжелом маршруте. Взяли три вторых места из пяти. — Он улыбнулся. — Знаете, я начинаю думать, что мы сделаем из вас настоящего гонщика.

— Дайте мне время! Уверяю, Николо Траккиа не гонялся еще по-настоящему, сегодня он просто попытался улучшить ход одной из тех машин, которые наш шеф-механик ломает между гонками. — Он улыбнулся Джекобсону, и тот ответил ему тем же: несмотря на разницу натур и интересов, между этими двумя людьми существовало что-то общее. — Итак, когда мы через пару недель доберемся до гонок по Австрии на Гран При, я рассчитываю вас разорить на пару бутылок шампанского.

Мак-Элпайн опять улыбнулся, но ясно было, что виновник этой вынужденной улыбки вовсе не Траккиа. За один этот месяц Мак-Элпайн, который был всегда представительным человеком, заметно сдал, похудел, лицо его осунулось, морщины стали глубже, в импозантной его шевелюре прибавилось серебра. Трудно было представить, что такая драматическая перемена произошла с ним из-за внезапного и неожиданного падения его суперзвезды, но в существование других причин верить было еще труднее.

— Мы не должны забывать, — сказал Мак-Элпайн, — что в Австрии в гонках на Гран При будет выступать и настоящий австриец. Я имею в виду Вилли Нойбауэра, вы, надеюсь, не забыли о нем?

Траккиа остался невозмутимым.

— Возможно, Вилли и австриец, но гонки на Гран При в Австрии не для него. Его лучший результат — четвертое место. Я же второе место держу уже два последних года. — Он взглянул на еще один подошедший к станции обслуживания «коронадо», затем снова посмотрел на Мак-Элпайна. — И я знаю, кто придет там первым.

— Да, я тоже знаю. — Мак-Элпайн не спеша повернулся и пошел осматривать другую машину, из которой вылез Харлоу. Держа шлем в руках, тот поглядел на автомобиль и огорченно покачал головой. Когда Мак-Элпайн заговорил, то в голосе и в лице его не было ни горечи, ни гнева, ни осуждения.

— Ну, ладно, Джонни, не можешь же ты всегда выигрывать.

— Могу, но не с такой машиной, — сказал Харлоу.

— Что ты имеешь в виду?

— Нет силы в моторе.

Подошедший Джекобсон с бесстрастным лицом выслушал претензии Харлоу.

— Прямо со старта? — спросил он.

— Нет. Ни в коем случае не принимайте это на свой счет, Джек. Знаю, что вы тут ни при чем. Чертовски странно: мощность то появляется, то исчезает. В какие-то моменты я выжимал из мотора все, что можно. Но не очень долго. — Он повернулся и снова мрачно-изучающе оглядел машину. Джекобсон поглядел на Мак-Элпайна, и тот ответил ему быстрым всепонимающим взглядом.

Уже в сумерках на опустевшем гоночном треке, когда ушли последние служители, Мак-Элпайн, одиноко и отрешенно, засунув руки глубоко в карманы габардинового пиджака, недвижно, в глубокой задумчивости стоял возле павильона обслуживания «Коронадо». Однако он не был так одинок, как ему могло показаться. В стороне от обслуживающей станции «Гальяри», за углом, притаилась еще одна фигура, в черном обтянутом пуловере и черной кожаной куртке. Джонни Харлоу обладал исключительной способностью оставаться неподвижным долгое время и нередко этим пользовался в нужный момент. Сейчас на треке все казалось безжизненным.

И вдруг послышался рокот мотора гоночной машины. С включенными огнями показалась она на расстоянии, сделала вираж и, притормозив у пункта «Гальяри», остановилась возле станции обслуживания. Джекобсон выбрался наружу и снял шлем.

— Итак? — спросил Мак-Элпайн.

— Чертовщина все, что было сказано о машине. — Его тон был безразличным, но в глазах светилась ярость. — Она летит птицей. Ваш Джонни слишком впечатлительный человек. Здесь нечто другое, чем просто водительский просчет, мистер Мак-Элпайн.

Мак-Элпайн колебался. Тот факт, что Джекобсон отлично, с прекрасной -профессиональной сноровкой прошел круг, еще ни о чем не говорил, ибо он никогда не смог бы идти на таких скоростях, на каких ходят настоящие гонщики. И естественно, он не мог развивать такие сверхскорости на «коронадо», с какими ходил Харлоу. Мотор мог также давать сбои и тогда, когда предельно нагревался, а сейчас такого тоже не было, ибо Джекобсон сделал всего один круг. А может быть, скоростные и очень капризные гоночные двигатели стоимостью до восьми тысяч фунтов вообще очень своенравные создания, которые по собственной прихоти могут приходить в расстройство и восстанавливаться без всякого вмешательства людей? Джекобсон посчитал молчание размышляющего Мак-Элпайна за полную солидарность с ним.

— Вы тоже пришли к такому выводу, мистер Мак-Элпайн? — спросил он.

Мак-Элпайн не ответил на его слова ни согласием, ни несогласием.

— Оставьте пока машину. Мы пошлем Генри и двух парней с транспортером забрать ее. А пока идемте-ка обедать. Мы заработали это. И выпивку. Стаканчик не помешает. Слишком много накопилось всего за последние четыре недели.

— Не буду возражать, мистер Мак-Элпайн.

Голубой «остин-мартин» Мак-Элпайна дожидался их возле самой станции обслуживания. Молча сели они в него и поехали по треку. Шум мотора постепенно стих.

Харлоу проводил машину взглядом. Если его и тревожили выводы Джекобсона или возможная поддержка этих соображений Мак-Элпайном, то это никак не отразилось на его поведении. Он спокойно подождал, пока машина скроется в сумерках, огляделся вокруг и, убедившись в полном безлюдье, направился к станции обслуживания «Гальяри». Здесь он открыл парусиновую сумку, висевшую на плече, достал карманный фонарик с меняющимся стеклом, молоток, отвертку, слесарное зубило и разложил все это на крышке ящика. Вначале он осветил фонариком ящик и станцию обслуживания «Гальяри». Одно движение рычажка — и белый свет заменился темно-красным. Харлоу взял в руки молоток, зубило и принялся за работу.

Большая часть ящиков и коробок не были закрыты, ибо в них не хранилось ничего из того, что могло заинтересовать даже самого неприхотливого вора, взгляд его просто запутался бы в этой коллекции частей двигателей, гаек и других предметов, вполне понятных только знатоку. Если бы вор и взял что-то отсюда, то наверняка не смог бы этим воспользоваться. Те же несколько ящиков, что Харлоу пришлось распечатать, он открывал чрезвычайно осторожно.

Медлить было нельзя, и Харлоу осмотрел их за минимальное время. Тем более что он, очевидно, знал о что ищет. В некоторые ящики и коробки он просто заглянул, на другие тратил не больше минуты, и через полчаса он уже закрывал все проверенные ящики и коробки, стараясь не оставлять при этом каких-либо следов. Потом он сложил в сумку молоток и другие инструменты, сунул туда же фонарик и, словно растворившись во тьме, покинул станцию обслуживания «Гальяри». Харлоу редко проявлял эмоции, поэтому и сейчас невозможно было понять, удовлетворен ли он результатами своих поисков.

Четырнадцать дней спустя Николо Траккиа получил, как и предполагал Мак-Элпайн, свой большой приз — предмет вожделений всей его жизни. Он выиграл Гран При в Австрии. Харлоу, на которого, впрочем, никто и не надеялся, не выиграл ничего. Более того, он даже и не добрался до финиша, он, можно сказать, лишь начал гонку, сделав на четыре круга больше, чем в Англии, где вообще сошел с первого же круга.

Но начал ее хорошо. По любым стандартам, даже по его собственным, он блестяще провел старт, вырвался далеко вперед и сошел на пятом круге. Уже через несколько минут после этого его «коронадо» оказался на станции обслуживания. Когда Харлоу вылез из машины, то выглядел вполне нормально: ничего тревожного, никаких отклонений от нормы. Но руки у него были глубоко засунуты в карманы комбинезона и крепко сжаты в кулаки — в таком положении не определишь, дрожат они или нет. Он вытащил руку с раскрытой ладонью всего лишь на миг — чтобы отмахнуться от обслуживающего машину персонала, проявлявшего излишнее участие, отмахнулся от всех, кроме сидящей в кресле Мэри.

— Не надо паниковать. — Он тряхнул головой. — И не спешите. Выбило четвертую скорость. — Он стоял, мрачно поглядывая на трек.

Мак-Элпайн внимательно посмотрел на него, потом на Даннета, который кивнул, будто не замечая этого взгляда Мак-Элпайна и не сводя глаз с рук Харлоу, спрятанных в карманах комбинезона.

— Мы попробуем снять Никки. Вы можете взять его машину, — предложил Мак-Элпайн.

Харлоу медлил с ответом. Услышав рев приближающейся гоночной машины, кивнул в сторону трека. Другие тоже увидели машину на прямой. Светло-зеленый «коронадо» в стиле Харлоу промчался мимо и устремился дальше по трассе. Только через пятнадцать секунд появилась наконец голубая королевская машина Нойбауэра, принадлежащая клубу «Гальяри». Харлоу повернулся и посмотрел на Мак-Элпайна. На обычно спокойном лице его было подобие удивления.

— Снять его? Боже мой, Мак, о чем вы говорите? Пятнадцать убедительных секунд, выигранных Никки, когда я сошел с круга. Вы подумайте, чего он лишается. Наш синьор Траккиа никогда не простит ни мне, ни вам, если вы его отстраните от гонок именно сейчас. Ведь это будет его первый Гран При, о каком он так мечтал.

Харлоу повернулся и пошел прочь с таким видом, словно это обстоятельство вполне примирило его с собственным проигрышем. Мэри и Рори смотрели, как он уходит: она — со скрытым состраданием, а он — со злорадством и нескрываемым презрением. Мак-Элпайн замешкался с ответом, но вдруг тоже повернулся и зашагал прочь, только в другом направлении. Даннет сопровождал его. Оба остановились возле станции обслуживания.

— Итак? — сказал Мак-Элпайн.

— Что «итак», Джеймс? — переспросил Даннет.

— Пожалуйста, не надо. От вас я подобного не заслуживаю.

— Вы интересуетесь, заметил ли я то же самое, что и вы? Его руки?

— Они дрожали. — Мак-Элпайн покачал сокрушенно головой и надолго умолк. — Я утверждаю: они к этому приходят все. Независимо от хладнокровия, отваги или блеска славы. Я утверждаю: они все к этому приходят! А когда человек обладает хладнокровием и железной выдержкой нашего Джонни, то крушение особенно быстрое.

— И когда же наступит окончательное падение?

— Довольно скоро, думаю. И все-таки я постараюсь дать ему еще один, последний шанс на гонку за Гран При.

— А знаете ли вы, что он сейчас сделает, а затем ближе к ночи, попозже, — он стал очень хитрым.

— Думаю, что этого я знать не хочу.

— Он пойдет к своей любимой бутылке.

Голос с сильным акцентом выходца из Глазго неожиданно прервал их разговор:

— Ходят слухи, что она и в самом деле стала его любимой подружкой.

Мак-Элпайн и Даннет обернулись. Перед ними будто из ниоткуда появился маленький человечек с очень морщинистым лицом и пышными седыми усами, которые так особенно выделялись из-за контраста с монашеской тонзурой на его голове. Еще более странной казалась длинная и тонкая сигара, торчащая в уголке добродушного беззубого рта. Человечка звали Генри, он был старейшим водителем транспортера. Сигара была его отличительной чертой. О нем говорили, что он и ест с сигарой во рту, и спит.

— Подслушивал, что ли? — спросил, не повышая голоса, Мак-Элпайн.

— Подслушивал! — Трудно было определить по тону Генри, удивлен он или возмущен таким предположением. — Вы знаете отлично, что я никогда не подслушиваю, мистер Мак-Элпайн. Я просто случайно все слышал. А это совсем другое.

— И что же вы хотите нам сказать?

— А я уже все сказал. — Генри был все так же олимпийски спокоен. — Я думаю, что он гоняет машину как ненормальный и все другие гонщики как черта боятся его. Факт, боятся. Нельзя его выпускать на трассу. Он человек пришибленный, вы это видите. И в Глазго о таких пришибленных людях говорят...

— Мы знаем, что там говорят, — возразил Даннет. — Я думал, вы его друг, Генри?

— Ага, я им и остаюсь. Самый замечательный джентльмен из всех, кого я знал, прошу прощения у обоих джентльменов. Я потому и не хочу ему смерти или судебного дела.

— Вы лучше занимайтесь своей работой, следите за транспортером, Генри, а я примусь за свои обязанности и буду заниматься командой «Коронадо», — дружески посоветовал Мак-Элпайн.

Генри кивнул и повернул обратно, походкой и каждым жестом выражая неодобрение. Мак-Элпайн с таким же мрачным лицом потер щеку и произнес:

— Он, скорее всего, прав. Я действительно имею все основания думать так о гонщике.

— Что такое, Джеймс?

— Сломался. Кончился. Как сказал Генри, пришиблен.

— Пришибло кем? Или чем?

— Его пришиб парень по имени Бахус, Алексис. Парень, действующий не битьем, а выпивкой.

— И у нас есть доказательства?

— Не доказательства того, что он пьет, а отсутствие доказательств его трезвости. Мне хочется просто выругаться.

— Простите, не понимаю. Сдается мне, что вы слишком мудрствуете, Джеймс.

Мак-Элпайн кивнул и коротко рассказал об ошибке в линии своего поведения. Уже в день гибели Джету, когда Харлоу потерял выдержку до того, что даже не мог ни налить из бутылки, ни выпить стакан коньяку, Мак-Элпайн впервые догадался, что он начал прикладываться к бутылке. Само собой, не было никаких откровенных попоек, потому что тогда гонщик автоматически исключается из состава соревнующихся на треках мира, не было шумных компаний, все было скрытно и хитро. Харлоу предпочитал пить в одиночестве, выбирая для этого места укромные, где его никто не мог застать. Про это Мак-Элпайн узнал со временем, наняв для слежки за Харлоу специального человека, ходившего за ним по пятам. Однако, обнаружив слежку по своей проницательности или от везения, он ловко избавлялся от наблюдения, всякий раз исчезая из виду, поэтому следившему удалось только раза три пройти за ним до маленького винного погребка, затерянного в окружающих треки Хоккенхайма и Нюрбергринга лесах. В этих трех случаях Харлоу просто пробовал спиртное, деликатно, с завидной умеренностью потягивая содержимое маленького стаканчика, что для гонщика «Формулы-1» вовсе недостаточно, чтобы потерять свои спортивные качества. Но то, что он так успешно и тщательно старался отделаться от слежки, для Мак-Элпайна было доказательством душевной смуты, неустойчивости и скрытного пьянства Харлоу. И в довершение ко всему Мак-Элпайн поведал, что в последнее время появилось еще одно тревожное подтверждение постоянного пьянства и пагубного пристрастия Харлоу к шотландскому виски.

Даннет ничего не говорил, пока не убедился, что Мак-Элпайн, видимо, не намерен распространяться на этот счет.

— Подтверждение? — спросил он. — Какое еще подтверждение?

— Обоняние — вот какое.

— Я ни разу не почувствовал запаха, — помолчав, сказал Даннет.

— Это потому, Алексис, — доброжелательно объяснил Мак-Элпайн, — что вы совершенно не чувствуете запахов. Вы не чувствуете запаха масла, не чувствуете запаха горючего, не чувствуете запаха горящих шин. Как же вы можете почувствовать запах шотландского виски?

Даннет склонил голову в знак полного согласия.

— А вы ощутили какой-нибудь запах? — спросил он. Мак-Элпайн отрицательно покачал головой.

— Отлично, так в чем же тогда дело?

— Он избегает меня теперь, — сказал Мак-Элпайн, — а ведь мы дружили с Джонни и довольно крепко. Теперь же всякий раз, как он оказывается рядом со мной, от него несет ментоловыми таблетками. Разве это вам ничего не подсказывает?

— Ерунда, Джеймс. Это не доказательство.

— Возможно, и нет, но Траккиа, Джекобсон и Рори подтверждают то же.

— Ну и нашли беспристрастных свидетелей. Если Джонни заставят уйти, кто выдвинется в команде «Коронадо» в гонщики номер один с хорошими шансами вскоре выйти в чемпионы? Кто, как не наш Никки. Джекобсон и Джонни никогда не были приятелями и в хорошие времена, а нынче их отношения вообще ухудшились: Джекобсон недоволен поломками его машин, а еще более недоволен заявлениями Харлоу о том, что механик здесь ни при чем, потому что сразу возникает вопрос о его хорошем знании машин. Ну а что касается Рори, так он возненавидел Джонни, если говорить откровенно, потому, что злится на него из-за Мэри, из-за его отношения к ней, а больше оттого, что после всех событий она нисколько не изменила своего отношения к нему. Я подозреваю, Джеймс, что ваша дочь единственная из всех, кто безраздельно верит в Джонни Харлоу.

— Да, я знаю. — Мак-Элпайн помолчал и добавил проникновенно: — Мэри была первая из всех, кто заговорил со мной об этом.

— О, Иисус! — Даннет сокрушенно оглядел трек и опять повернулся к Мак-Элпайну. — Значит, выхода нет. Вам придется удалить его. И предпочтительно сегодня.

— Нет, Алексис. Разница между нами в том, что вы узнали все это только сегодня, а я уже какое-то время размышлял над этим. Так что имел время разобраться. Я дам ему еще одну попытку выступить на Гран При.

Станция машин в сумерках походила на последнее прибежище бегемотов доисторических времен. Огромные транспортеры для перевозки по всей Европе гоночных машин, запасных частей и передвижных ремонтных мастерских, будто фантастический образ всеобщей гибели техники, застыли во мгле. Безжизненное скопление неосвещенных машин. Таким был бы парк машин, если бы не одинокая фигура, бесшумно проскользнувшая в ворота.

Джонни Харлоу не скрывал бы своего присутствия от глаз случайно увидевшего его здесь, если таковой оказался бы. Помахивая маленькой парусиновой сумкой, он пересек автомобильную стоянку и остановился возле одного из огромных «бегемотов», на котором сзади и с боков было выведено слово «Феррари». Он даже не стал торкаться в дверь транспортера, а сразу извлек из сумки связку ключей самой причудливой формы и через несколько секунд отомкнул замок. Он влез внутрь, и дверь за ним мгновенно закрылась. Минут пять Джонни терпеливо наблюдал в одно и другое окошки, расположенные в боковых стенках транспортера, друг против друга, не видел ли кто-либо его незаконное вторжение. Судя по всему, его никто не видел. Убедившись в этом, Харлоу извлек плоский карманный фонарик из полотняной сумки, включил свет, остановился возле ближайшего к нему «феррари» и принялся внимательно его обследовать.

В тот вечер в вестибюле гостиницы собралось человек тридцать. Среди них были Мэри Мак-Элпайн и ее брат, Генри и двое рыжих близнецов Рэфферти. Все оживленно и громко обменивались мнениями.

Гостиницу отдали, на уик-энд командам — участникам международных гонок на Гран При, и гонщики особо не стеснялись в выражениях. Все уже — и гонщики, и механики — сняли свою рабочую одежду и переоделись в вечерние костюмы, — как и полагается к обеду, до которого было не так далеко. Генри среди них особо выделялся, наряженный в серый крапчатый костюм с красной розой в петлице. Даже его всегда торчащие усы были расчесаны. Мэри сидела рядом с ним и с Рори, который их несколько сторонился и читал или делал вид, что читает, журнал. Мэри сидела безмолвно, без улыбки, машинально сжимая и вертя одну из тростей, заменивших ей костыли. Неожиданно она повернулась к Генри.

— Куда исчезает Джонни вечерами? После обеда мы почти не видимся с ним.

— Джонни? — Генри поправил цветок в петлице. — Не представляю, мисс. Может быть, он завел себе другую компанию. Может быть, предпочитает есть в другом месте. Может быть, что другое.

Рори намеренно закрыл журналом лицо. По тому, как неподвижны были его глаза, можно было с уверенностью сказать, что он не читал его, весь превратившись в слух.

— Может быть, дело вовсе не в том, что где-то лучше готовят, — сказала Мэри.

— Девушка, мисс? Джонни Харлоу не интересуется девушками. — Генри хитровато глянул на нее и принял вид несколько манерный, какой, по его пониманию, и должен иметь джентльмен. — Исключая одну известную мне особу.

— Не прикидывайтесь дурачком. — Мэри Мак-Элпайн не всегда была розой без шипов. — Вы знаете, о чем я спрашиваю.

— Так о чем вы спрашиваете, мисс?

— Не хитрите со мной, Генри.

Генри принял скорбный вид непонятого человека.

— Я не так умен, чтобы хитрить с другими, мисс.

Мэри посмотрела на него проницательно и сразу отвернулась. Рори поспешно отвел глаза. Он смотрел очень сосредоточенно, но облачко задумчивости не скрывало того, что мысли у него не самые добрые.

Харлоу, чтобы не устраивать иллюминации, вынужден был пользоваться темно-красным светом фонаря, обследуя глубокие ящики с запасными деталями. Внезапно он выпрямился, поднял голову, прислушиваясь, выключил фонарик и, скользнув к окну, выглянул в него. Вечерние сумерки сменились непроглядной ночью, но желтоватый полумесяц, иногда появлявшийся из-за разрывов туч, позволял видеть окружающее. Два человека, пробираясь между транспортерами, направлялись к стоянке машин «Коронадо», расположенной в двадцати футах от места наблюдения Харлоу. В них легко можно было узнать Мак-Элпайна и Джекобсона. Харлоу осторожно приоткрыл дверь транспортера, так чтобы оставить себе путь к отступлению и чтобы в поле зрения была дверь транспортера «Коронадо». Мак-Элпайн вставлял в этот момент ключ в замочную скважину.

— Так, нет никакого сомнения, — сказал он. — Харлоу не придумал это. Четвертая скорость выведена из строя?

— Совершенно.

— Значит, он может быть оправдан? — спросил Мак-Элпайн почти умоляющим голосом.

— Это можно сделать разными способами. — Тон Джекобсона оставлял очень мало надежды.

— Это так. Я понимаю. Что же, пойдемте взглянем на эту чертову коробку.

Оба вошли внутрь, и сразу в транспортере зажегся свет. Харлоу с редкой на его лице полуулыбкой кивнул, прикрыл дверь и продолжил осмотр. Он действовал с той же предусмотрительностью, как и на станции обслуживания «Гальяри», аккуратно вскрывая ящики и коробки и с величайшей осторожностью все закрывая, не оставляя за собой никаких следов. Он работал быстро и внимательно и остановился лишь раз, когда снова услышал снаружи подозрительные звуки. Он убедился, что это Мак-Элпайн и Джекобсон вышли из транспортера «Коронадо» и направились прочь из парка машин, и снова возвратился к своему занятию.

Глава 4

Харлоу вошел в гостиницу, когда вестибюль, служивший одновременно и баром, был полон. Группа мужчин теснилась возле стойки. Мак-Элпайн и Джекобсон сидели за одним столом с Даннетом. Мэри, Генри и Рори по-прежнему оставались на своих местах. Харлоу закрыл дверь, и в это время прозвучавший гонг призвал всех к обеду. В старом отеле был заведен добрый обычай обедать всем одновременно в строго установленное время, либо не обедать вовсе. Это было громадным удобством для обслуживающего персонала и не слишком устраивало гостей.

Гости как раз поднимались со своих мест, когда Харлоу проходил через вестибюль к лестнице. Ни одна душа не поприветствовала его тепло в этот вечер, иные только холодно кивнули. Мак-Элпайн, Джекобсон и Даннет вообще не заметили его. А Мэри бросила короткий взгляд, прикусила губу и быстро опустила глаза. Два месяца назад Джонни Харлоу понадобилось бы не меньше пяти минут, чтобы добраться до первых ступенек лестницы. В этот вечер ему; никем не замеченному, понадобилось для этого всего десять секунд. Но если тревога и досада были у него на душе, то свое огорчение он умело скрывал. Лицо его оставалось бесстрастным, как у лесного индейца.

В номере он быстро умылся, причесался, извлек из шкафа бутылку шотландского виски, прошел с нею в ванную, отхлебнув, прополоскал с гримасой отвращения рот и выплюнул. Оставив почти полный стакан на умывальнике, он вернул бутылку в шкаф и спустился вниз, в столовую.

Он пришел последним. Но любому постороннему уделили бы здесь больше внимания, чем Харлоу. Он был личностью, которой теперь сторонились. В маленькой столовой оказалось людно, если не сказать тесно. За столом сидели по четверо, одна компания кое-как разместилась за двухместным столиком. Только возле одного двухместного столика было свободное место. Там сидел Генри. Губы Харлоу невольно дрогнули, но это осталось никем незамеченным, он уверенно прошел через зал к столику Генри.

— Разрешите, Генри? — спросил он.

— Буду рад, мистер Харлоу. — Генри просиял от удовольствия. Он оставался радушным на протяжении всего обеда, болтая о разных пустяках и малозначащих предметах. Харлоу почти не слушал его. Генри был не ахти каким интеллектуалом, скорее наоборот, натурой посредственной, поэтому скупые односложные ответы Харлоу вполне его устраивали. Говоря по правде, самое лучшее, чего хотел бы Харлоу сейчас, — так это чтобы Генри находился где-нибудь на расстоянии нескольких ярдов от него, но вместо этого тот, придвинувшись к нему почти вплотную, вдохновенно делился своими проблемами. Генри придавал этой встрече особое, только ему понятное значение. Он знал, что особенно презентабелен и фотогеничен именно в таком ракурсе.

Благочестивая тишина кафедрального собора, пожалуй, не могла бы соперничать с полным безмолвием, воцарившимся в столовой после появления Харлоу. Генри с удовольствием вслушивался в свой голос, когда жаловался, что его подарки жене никак не способствуют восстановлению нормальных с нею отношений. Так что с окончанием обеда Харлоу облегченно вздохнул про себя, никак не проявив этого внешне.

Он встал последним из-за стола и с безразличным видом послонялся по вестибюлю. Остановился в нерешительности посреди зала, с полным равнодушием, ленивым взглядом окинул все вокруг. Увидел Мэри и Рори, потом его взгляд задержался на Мак-Элпайне, который о чем-то переговаривался с Генри.

— Итак? — спросил Мак-Элпайн.

— Запах как от винной бочки, сэр, — убежденно заявил Генри.

— Как уроженец Глазго, вы, должно быть, хорошо разбираетесь в подобных вещах. Я присоединяюсь к вашему мнению, Генри, — кисло улыбнулся Мак-Элпайн.

Генри кивнул удовлетворенно.

Харлоу отвернулся от этих двоих. Он не слышал произносимых ими слов, но ему и не нужно было их слышать, чтобы понять, о чем шла речь. Внезапно приняв решение, он направился к выходу. Мэри видела, как он уходил; оглядевшись, она проверила, не наблюдает ли кто за ней, поднялась из-за стола и, опираясь на трости, направилась вслед за ним. Рори, в свою очередь, выждал секунд десять после ухода сестры и с безразличным видом вышел.

Пять минут спустя Харлоу уже входил в кафе, он выбрал свободный столик и сел так, чтобы видеть дверь и улицу перед ним. Подошла молодая официантка, сразу восторженно распахнула глаза и обаятельно улыбнулась. Молодежь узнавала пятикратного чемпиона Европы, где бы он ни появлялся.

— Тоник и воду, пожалуйста, — улыбнулся в ответ Харлоу.

— Прошу прощения, сэр. — Глаза ее еще больше раскрылись.

— Тоник и воду.

Официантка, мнение которой о чемпионе мира среди гонщиков, само собой, сразу же изменилось, принесла напиток. Харлоу так и сидел с ним, изредка поднимая глаза на входную дверь. Он нахмурился, когда она открылась и Мэри с выражением явной тревоги вошла в кафе. Она заметила Харлоу сразу, хромая, прошла через зал и присела к столику.

— Хэлло, Джонни, — сказала она неуверенным голосом.

— Я рассчитывал увидеть кое-кого другого.

— Ты... что?

— Ждал кое-кого другого.

— Я не понимаю. Кого?..

— Не имеет значения. — Тон Харлоу был резок, как и его слова. — Кто поручил тебе шпионить за мной?

Харлоу терял остатки выдержки.

— Ты ведь уже должна знать, что означает слово «шпион».

— Ох, Джонни! — В больших карих глазах Мэри отразилось чувство обиды, и в ее голосе тоже. — Ты же знаешь: я никогда не буду шпионить за тобой.

— Тогда как ты оказалась здесь? — Харлоу несколько смягчился.

— Тебе неприятно видеть меня?

— Я не об этом. Чего тебе понадобилось в этом кафе?

— Я просто шла мимо и...

— ...и ты увидела меня и вошла. — Он внезапно отодвинул стул и встал. — Кто здесь еще?

Харлоу направился прямо к двери, открыв ее, вышел наружу и несколько секунд глядел на дорогу, по которой пришел. Потом повернулся и посмотрел вдоль улицы. Однако заинтересовало его совсем другое направление — парадное через улицу, где он заметил фигуру, скрывающуюся в глубине подъезда. Сделав вид, что ничего не увидел, Харлоу вернулся в кафе, закрыл дверь и занял свое место.

— У тебя глаза как рентгеновские лучи, — сказал он. — Всюду матовые стекла, но ты видишь меня даже сквозь них.

— Ладно, Джонни. -Девушка выглядела очень усталой. -Я шла за тобой. Я беспокоюсь. Я очень беспокоюсь.

— С кем не бывает. Посмотрела бы ты на меня во время гонки. — Он помолчал. А потом вдруг спросил без всякой связи с предыдущим разговором: — Рори был в гостинице, когда ты уходила?

— Да. Я видела его. — Она озадаченно нахмурилась, взглянув на Джонни.

— Он видел тебя?

— Что за странный вопрос!

— Я вообще странный человек. Спроси любого гонщика на треке. Так он видел тебя?

— Конечно. Почему... почему ты так настойчиво спрашиваешь про Рори?

— Я просто беспокоюсь: не хотелось бы, чтобы парнишка таскался ночью по улице и подхватил простуду. К тому же его вполне могут и ограбить. — Харлоу, задумавшись, умолк. — А впрочем, ерунда! Пришло на ум.

— Остановись, Джонни! Остановись! Я знаю, да, знаю, что он с ненавистью смотрит на тебя с тех пор... с тех пор...

— С тех пор, как я покалечил тебя.

— Ох, Боже мой! — По ее лицу было видно, как сильно она взволнована. — Он мой брат, Джонни, но ведь он не я. Что я могу сделать... Ты и сам понимаешь, чем вызвано его недоброжелательство, ведь ты же самый добрый человек в мире, Джонни Харлоу...

— Добротой ни за что не расплатишься, Мэри.

— И все же это так. Я знаю, ты таков. Можешь ты его простить? Можешь так поступить с ним? В тебе так много доброты, больше, чем нужно. Он еще совсем мальчик. А ты мужчина. Разве он может навредить тебе?

— Ты бы видела, как опасен мог быть девятилетний мальчишка во Вьетнаме, когда в его руках оказывалось оружие.

Мэри попыталась подняться со стула. В голосе ее были слезы, слезы блестели и в глазах.

— Пожалуйста, прости меня, — сказала она. — Я не собираюсь тебе мешать. Доброй ночи, Джонни.

Он нежно взял ее руку в свою, и она так и замерла с застывшим в отчаянии лицом.

— Не уходи, — попросил он. — Я просто хотел убедиться.

— В чем?

— Странно, но это уже не важно. Забудем о Рори. Поговорим о тебе. — Он подозвал официантку. — Повторите то же, пожалуйста.

Мэри посмотрела на его наполненный стакан.

— Что это? Джин? Водка? — спросила она.

— Тоник с водой.

— Ох, Джонни!

— Что это ты заладила: «Ох, Джонни, Джонни». — Невозможно было понять по его голосу, было это сказано с раздражением или нет. — Ладно. Ты просишь не беспокоиться, а сама все делаешь, чтобы вывести меня из себя. Хочешь, я угадаю причину твоего беспокойства, Мэри? У тебя есть пять поводов волноваться: Рори, ты сама, твой отец, твоя мать и я. — Она хотела возразить, но он остановил ее жестом. — Можешь забыть о Рори и его ненависти. Через месяц ему все это покажется дурным сном. Теперь о тебе... Только не вздумай отрицать, что тебя не беспокоят наши взаимоотношения: со временем и в них все встанет на свои места. Затем о твоих отце и матери и, конечно, здесь опять речь идет обо мне. Как, все правильно?

— Ты со мной давно так не говорил.

— Ну так что, я прав?

Вместо ответа она молча кивнула.

— Твой отец. Я знаю, он выглядит не очень хорошо, даже похудел. Предполагаю, что это от беспокойства о твоей матери и обо мне, именно в таком порядке.

— Моя мама? — прошептала она. — Откуда ты знаешь об этом? Никто не знает об этом, кроме эксперта Дадди и нас с отцом.

— Предполагаю, что Алексис Даннет тоже знает об этом, ведь он верный друг, но я сомневаюсь, что он слишком уж верен. Мне рассказал об этом твой отец всего два месяца назад. Он доверял мне в те дни, тогда мы были еще дружны.

— Пожалуйста, Джонни...

— Это уже немного лучше, чем «Ох, Джонни». Он доверяет мне и сейчас, несмотря на все происшедшее. Только, пожалуйста, ни слова ему о нашем разговоре. Я ведь обещал ему никому ничего не рассказывать. Обещаешь?

— Обещаю.

— Твой отец не очень-то общителен последние два месяца. Причина ясна. В моем положении я не могу задавать ему вопросы. А тебе задам. Что вы знаете о ней с тех пор, как она уехала домой в Марсель три месяца назад?

— Ничего. Ничегошеньки, — проговорила Мэри, положив свою руку на его. — А ведь раньше она звонила по телефону ежедневно, писала каждую неделю...

— И твой отец уже все испробовал?

— Папа миллионер. Неужели ты думаешь, что он не использовал все возможности?

— Я тоже так думаю. Что я могу для вас сделать?

Мэри побарабанила пальцами по столу и, взглянув на него, тихо произнесла:

— В твоих силах устранить другую причину его беспокойства.

— В моих?

Мэри кивнула.

Мак-Элпайн в этот момент очень энергично изучал другую причину своего беспокойства. Он и Даннет остановились перед дверью гостиничного номера, Мак-Элпайн вставил ключ в замочную скважину. Даннет с опаской огляделся и сказал:

— Не думаю, что дежурный администратор поверил хоть одному вашему слову.

— Ну и что? — Мак-Элпайн повернул ключ в замке. — Я хотел получить ключ от номера Джонни, и я его получил, не так ли?

— А если бы вам его не дали?

— Я бы взломал эту чертову дверь. Я уже однажды это сделал, помните?

Они вошли в номер, заперли за собой дверь и оглядели все сначала с порога. Потом безмолвно и методично принялись осматривать комнату Харлоу, заглядывая во все мыслимые и немыслимые места, которых в гостиничных номерах, как известно, не так уж много. Три минуты, и осмотр закончился, он был настолько же успешным, насколько и малоутешительным. Двое мужчин удрученно разглядывали находки, принадлежавшие Харлоу, — четыре полные бутылки шотландского виски и пятую, наполовину пустую. Они обменялись взглядами, и Даннет выразил коротко чувства, общие для обоих.

— Иисус! — сказал он.

Мак-Элпайн только кивнул. Он вообще не смог произнести ни слова, и все это из-за обстоятельств, в которые сам себя поставил. Он сам принял решение дать Харлоу последний шанс, и в то же время сейчас перед ним были все доказательства необходимости немедленного увольнения Харлоу.

— Так что же делать? — спросил Даннет.

— Мы заберем эту чертову отраву с собой — вот что мы сделаем. — Глаза Мак-Элпайна сузились, голос звучал напряженно.

— Но он сразу заметит их отсутствие. Насколько нам известно, вернувшись, он первым делом наведается к своим бутылочкам.

— Ну так и что? Даже если он обнаружит их отсутствие? Не бросится же он к администратору и не завопит: «Я Джонни Харлоу. И у меня только что украли пять бутылок шотландского виски из номера». Он ничего не сделает и ничего не скажет.

— Конечно, он ничего не скажет. Только что он подумает при этом?

— А кого интересуют мысли начинающего алкоголика? К тому же на нас уж точно никто не подумает. Ведь если бы это сделали мы, то на него сразу должны были бы посыпаться наказания. Так что же нам делать дальше? Пока мы не скажем ему ни слова. Поэтому он будет считать, что кражу совершил случайный вор. Может, даже кто-то из команды, где найдется кое-кто, способный на мелкую кражу.

— Значит, ему уже нельзя помочь ни в малой степени?

— Маленькие поблажки закончились. Будь он трижды проклят!

— Поздно уже, милая Мэри, — сказал Харлоу. — Я больше не могу быть гонщиком. Джонни Харлоу сошел. Спросите любого.

— Я не об этом прошу. Ты знаешь. Я о твоем пьянстве.

— Моем пьянстве? — Лицо Харлоу оставалось бесстрастным. — Кто это говорит?

— Все.

— Все лгут.

С этой репликой задушевный разговор был окончен. С ресниц Мэри сорвалась слеза, упала прямо на ее ручные часы, но Харлоу не произнес ни слова. Мэри попыталась взять себя в руки.

— Я сдаюсь. Глупо было стараться, — сказала она. — Джонни, ты идешь на прием к мэру?

— Нет.

— Я рассчитывала, что ты пойдешь со мной. Пожалуйста.

— И выставить тебя страдалицей? Нет.

— Почему ты не ходишь ни на какие приемы? Ведь там встретишь каждого третьего гонщика.

— Я не каждый третий гонщик. Я Джонни Харлоу. Я изгой, отверженный. У меня деликатная и утонченная натура, и я не люблю, когда делают вид, что не замечают меня.

Мэри положила обе руки на его ладонь.

— Я буду разговаривать с тобой, Джонни. Ты знаешь, я буду с тобой всегда.

— Знаю. — Харлоу сказал это без горечи и без иронии. — Я искалечил тебе жизнь, а ты будешь со мной всегда разговаривать. Лучше быть от меня подальше, юная Мэри. Я бомба.

— Некоторые взрывы я с удовольствием принимаю.

— Нам пора уходить. Тебе уже нужно переодеваться к вечернему приему. Я провожу тебя в гостиницу. — Харлоу сжал ее руку и покраснел.

Они вышли из кафе под руку. Другой рукой Мэри опиралась на трость. Харлоу нес вторую, приноравливая свои шаги к походке девушки. Они еще медленно шли по улице, когда Рори Мак-Элпайн выскочил из своего укрытия в неосвещенном парадном напротив кафе. Он посинел и дрожал от холодного ночного воздуха. Но, судя по выражению его лица, был вполне удовлетворен: мысли его были заняты чем-то более приятным, нежели размышления о температуре. Он последовал по другой стороне улицы за удаляющимися Харлоу и Мэри, держась на почтительном расстоянии от них. У первого перекрестка свернул направо и побежал в обход.

Он вернулся в гостиницу мокрым от пота и страшно запыхавшимся, потому что ни разу не остановился за всю дорогу. Бегом миновав вестибюль, он поднялся по лестнице в свой номер, умылся, причесал волосы, поправил галстук, какое-то время постоял у зеркала, примеряя выражение покорности и печали, и, когда -удовлетворился результатом тренировки, отправился в номер отца. Он постучал, услышал что-то вроде разрешения и вошел.

Апартаменты Джеймса Мак-Элпайна были самыми комфортабельными в гостинице. Будучи миллионером, Мак-Элпайн не видел резона стеснять себя в чем-либо. Но сейчас он не мог позволить себе расслабиться. Откинувшись в удобном и мягком кресле, символе комфорта, он сидел, углубившись в одному ему ведомые размышления, и оторвался от них, когда его сын закрыл дверь за собой.

— Так в чем дело, мой мальчик? Неужели нельзя было подождать до завтра?

— Нет, папа, нельзя.

— Тогда выкладывай побыстрее. Как видишь, я занят.

— Да, папа, я понимаю. — Вид Рори был печальный и покорный. — Но я должен кое-что сообщить тебе срочно. — Он нерешительно умолк, будто собираясь с духом. — Это о Джонни, папа.

— Свои мысли о Джонни Харлоу всегда держи глубоко при себе. — За внешней строгостью в словах отца промелькнул интерес и любопытство. — Мы все знаем, что ты думаешь о Харлоу и как относишься к нему.

— Да, папа. Я об этом подумал, прежде чем решил повидаться с тобой. — Рори опять нерешительно умолк. — Ты знаешь, что говорят о Харлоу? Всякие истории о том, как он пьет, о его пьянстве.

— Так что? — Голос Мак-Элпайна никак не изменился.

Рори с трудом удавалось сохранять на лице выражение смирения: его посещение оказывалось не таким уж и легким делом, как он рассчитывал.

— Это действительно так. Он пьет, я думаю. Я видел его пьющим в пабе.

— Спасибо, Рори, можешь идти. — Мак-Элпайн помолчал. — Выходит, ты тоже был в пабе?

— Я? Шел мимо, папа. Я был снаружи. Я видел все через стекло.

— Шпионил, малыш?

— Я проходил мимо. — В голосе сына зазвучала обида. Мак-Элпайн махнул рукой. Рори повернулся, чтобы уйти, но, посмотрев отцу в лицо, не удержавшись, сказал:

— Может быть, я и не люблю Джонни Харлоу. Но зато я люблю Мэри. Я люблю ее, может, больше всех в мире. — Мак-Элпайн кивнул, он знал, что это так. — Я не хочу видеть, как ее обижают. Она тоже была в пабе с Харлоу.

— Что? — Лицо Мак-Элпайна потемнело от гнева.

— Даю голову на отсечение.

— Ты уверен?

— Я уверен, отец. Совершенно уверен. У меня хорошие глаза.

— А я не очень уверен, — машинально сказал Мак-Элпайн. Понемногу он начинал успокаиваться, гневный блеск исчез из глаз. — Ничего не хочу об этом слушать. И запомни: я терпеть не могу, когда шпионят.

— Это не шпионство, отец. — Сознание собственной правоты порой выходило у Рори за обычные рамки. — Я поступил, как настоящий детектив. Когда доброе имя команды «Коронадо» ставится на карту...

Мак-Элпайн поднял руку, обрывая поток слов, и тяжко вздохнул.

— Хорошо, хорошо, благородный маленький монстр. Скажи Мэри, что я хочу ее видеть. Но не говори для чего.

Пять минут спустя на месте Рори уже стояла Мэри. В предчувствии неприятностей вид у нее был настороженный, взгляд строптивый.

— Кто тебе сообщил об этом? — сразу спросила она.

— Это как раз и неважно. Важно, так это или нет?

— Мне двадцать лет, папочка. — Она была спокойна. — Я бы могла не отвечать на такие вопросы. Я вполне уже могу сама за собой приглядеть.

— Ты можешь? Ты можешь? А если я выброшу тебя из команды «Коронадо»? У тебя нет денег, и, пока я жив, они не появятся. У тебя нет жилья. У тебя нет матери, по крайней мере ты ничего о ней не знаешь. У тебя нет квалификации. Кто возьмет на себя такую ответственность — брать на работу калеку без квалификации?

— Хотелось бы мне, чтобы ты повторил все эти ужасные слова, сказанные в мой адрес, при Джонни Харлоу.

— Замечу, между прочим, что я не стану реагировать на все это. Я тоже был независимым в свои молодые годы и так же, как ты, не ценил авторитет родителей. — Мак-Элпайн помолчал и спросил с ничем не прикрытым любопытством: — У тебя что, любовь с этим парнем?

— Он не просто парень. Он Джонни Харлоу. — Мак-Элпайн удивленно поднял брови, услышав страстную силу ее голоса. — А на.твой вопрос я бы в свою очередь спросила: имею ли я право хотя бы на малую толику свободы, на личную жизнь?

— Хорошо, хорошо, — вздохнул Мак-Элпайн. — Согласен. Ты ответишь на мои вопросы, а я скажу, почему спрашиваю тебя. О'кей?

Она кивнула.

— Одним словом: верно это или нет?

— Если твои шпионы считают это фактом, папа, то зачем еще спрашивать меня?

— Придержи свой язык. — Напоминание о шпионах задело Мак-Элпайна за живое.

— Извинись за выражение «придержи свой язык».

— Иисус! — Мак-Элпайн с удивлением глядел на дочь, решительную и одновременно раздраженную и восторженную. — А ты, как я посмотрю, вся в меня. Я извиняюсь. Он пил?

— Да.

— Что именно?

— Не знаю. Что-то прозрачное. Он сказал, что тоник с водой.

— И ты еще водишь компанию с этим лгуном. Тоник и чертова вода! Держись от него подальше, Мэри. Если не будешь слушаться, то отправлю тебя обратно домой, в Марсель.

— Почему, папа? Почему?

— Потому, видит Бог, что у меня достаточно неприятностей, а тут еще единственная дочь связывается с алкоголиком, который обречен на верную гибель.

— Джонни? Алкоголик? Послушай, папа, я знаю, он пьет совсем немного...

Мак-Элпайн жестом оборвал ее речь и схватил телефонную трубку.

— Говорит Мак-Элпайн. Не могли бы вы попросить мистера Даннета зайти ко мне? Да. Ладно. — Он повесил трубку. -Я обещал тебе объяснить, почему я задаю тебе эти вопросы. Я сделаю это. Я вынужден это сделать.

Вошел Даннет, плотно прикрыл за собою дверь. Он выглядел так, будто несколько минут назад был на королевском приеме. Когда Даннет уселся, Мак-Элпайн попросил холодно, даже неприязненно:

— Расскажи ей, Алексис, о нем, пожалуйста.

— Почему это должен сделать я, Джеймс? — Даннету было явно не по себе, вид у него в одну минуту стал недовольный.

— Так будет покороче. Она не поверит мне, поэтому я прошу тебя рассказать, что мы обнаружили в номере у Джонни.

Мэри с недоумением переводила взгляд с одного на другого.

— Вы посмели обыскивать номер Джонни? — догадалась она.

— С лучшими намерениями, Мэри, — ответил Даннет, глубоко вздыхая, — и слава Богу, что мы так сделали. До сих пор я сам себе не могу поверить. Мы нашли пять бутылок шотландского виски в его комнате. Одна наполовину пустая.

Мэри подавленно смотрела на него. Ясно было. она поверила. Когда Мак-Элпайн заговорил вновь, голос его звучал очень проникновенно.

— Сожалею. Мы все знаем о твоем отношении к нему, Мэри. Мы, между прочим, забрали и унесли эти проклятые бутылки.

— Вы унесли бутылки? — В безжизненном голосе ее слышалось недоумение. — Но вы тем самым выдали себя? Там появится полиция. Найдут отпечатки пальцев — ваши отпечатки пальцев. Тогда...

— Неужели ты предполагаешь, — перебил ее Мак-Элпайн, — что Джонни Харлоу скажет хотя бы одной живой душе хоть слово о том, что держал у себя в номере пять бутылок виски? Иди-ка, детка, переодеваться. Нам пора на этот чертов прием, через двадцать минут выходим и, кажется, без твоего бесценного Джонни.

Мэри продолжала оцепенело сидеть, лицо ее будто окаменело, глаза не мигая смотрели на отца. Напряжение прошло, и он мягко улыбнулся ей.

— Сожалею. Все это было совершенно неожиданно, — сказал он.

Даннет придерживал дверь, пока она выходила из номера. Оба проводили ее взглядами, полными сочувствия.

Глава 5

Для всемирного братства гонщиков на Гран При, как и для завзятых путешественников, гостиница — это все. Она место для сна, еды, отдыха. Сегодня для тебя, завтра для следующего безвестного бродяги. Но недавно отстроенная вилла-гостиница Чессни на окраине Монца совершенно не соответствовала этому трюизму. Превосходный замысел, превосходная постройка и великолепный ландшафт, огромные, с массой воздуха номера, со вкусом и удобно обставленные, прекрасные легкие балконы, роскошная еда и отличное обслуживание — все заставляло думать о гостинице как о лучшем пристанище для миллионеров.

Она и должна была стать им в недалеком будущем. Пока же вилле-гостинице Чессни еще только предстояло обрести свою клиентуру, свой стиль, репутацию, традиции. Для достижения этих желанных целей и нужна была реклама, которая одинаково важна и для первоклассной гостиницы и для любого захудалого ларька.

Поскольку ни один спорт в мире не привлекает к себе столько внимания, сколько международные гонки, то владельцы гостиницы сочли благоразумным предоставить за очень малую плату виллу-дворец лучшим гонщикам на Гран При, пока они проходили трассу по Италии. Лишь немногие из гонщиков не воспользовались приглашением, никто из них не раздумывал об особых причинах такого внимания: для всех было достаточным знать, что вилла-гостиница Чессни удобнее и дешевле всех тех австрийских гостиниц, которые они с большой благодарностью покинули двенадцать дней назад. Через год, вполне возможно, им не позволят даже переночевать здесь, но это будет еще только через год.

Была пятница, последняя в августе, и был теплый вечер, еще вовсе не требовалось включать кондиционеры, которые тем не менее вовсю работали, добросовестно охлаждая воздух до прохладной температуры. Этим как бы лишний раз подчеркивалась престижность гостиницы. Чессни была местом отдыха высоких гостей.

Мак-Элпайн и Даннет сидели рядом, но почти не видели друг друга из-за высоких спинок плюшевых кресел. Оба были заняты мыслями более серьезными, чем рассуждения о погоде и температуре помещения. Они почти не разговаривали, а если и обменивались репликами, то без всяких эмоций: ничто не могло их воодушевить. Даннет завозился в кресле.

— Наш загулявший парень все еще не вернулся с трассы.

— У него есть оправдание, — ответил Мак-Элпайн. — Я надеюсь, по крайней мере, что оно у него найдется. Все-таки он добросовестный в работе человек. Он думал сделать несколько кругов на больших скоростях, чтобы проверить подвески и переключение скоростей на своей новой машине.

— По всей видимости, передать это Траккиа было нельзя? — помрачнел Даннет.

— Само собой разумеется, Алексис, и я это знаю. Так положено по протоколу. Джонни не только номер первый в команде «Коронадо», но вообще первый гонщик в мире. Наши покровители весьма чуткие и очень оперативные люди. Они очень прислушиваются к мнению общества. Единственная причина, почему они пишут названия фирм на наших машинах, заключается в том, чтобы шире продавать повсюду свою продукцию. Гонщики для них — не предмет для благодеяний, они хотят исключительно рекламы. Девяносто девять и девять десятых процента их интересов лежат вне спорта, они знать ничего не хотят и посылают к черту все, что в нем происходит. Их касается лишь то, что привлекает внимание. А сейчас все внимание привлечено к Харлоу, к одному ему. И потому Харлоу получит самую лучшую и новейшую машину. Если он ее не получит, публика потеряет веру в Харлоу, в «Коронадо» и в нашу рекламу, и вовсе не обязательно, что она будет терять веру в такой последовательности.

— Ну что же, может быть, еще не настал день чудес для нас. В конце концов, ведь никто не видел и никто не знает, что он пил в эти двенадцать дней. Может быть, он всех нас еще удивит. До гонок на Гран При по Италии осталось всего два дня.

— Тогда зачем ему эти бутылки виски, которые мы совсем недавно унесли из его номера?

— Я бы сказал, что он испытывал себя на моральную устойчивость, но я уверен, что в это вы не поверите.

— Но верите ли вы?

— Откровенно, Джеймс, нет. — Даннетом опять овладела черная меланхолия. Он помолчал и спросил: — Какие новости сообщают ваши агенты с юга, Джеймс?

— Никаких. Мне кажется, Даннет, что больше никаких надежд у меня не осталось. Четырнадцать недель прошло со дня исчезновения Марии. Это много, это слишком много для меня. Случись с ней несчастье, я бы уже знал об этом. Произошло бы с ней непредвиденное, я бы точно знал об этом. Если бы это было похищение ради выкупа, хотя это смешно, меня бы уже поставили в известность. Она просто исчезла. Пропала, утонула... понять не могу.

— Мы с тобой часто говорили об амнезии.

— Но я также часто говорил вам без ложной скромности, что Марию Мак-Элпайн слишком хорошо знают, чтобы не отыскать ее в кратчайший срок, если бы у нее и случилась потеря памяти.

— Понимаю. Мэри очень переживает происшедшее?..

— Особенно последние двенадцать дней. Это и из-за Харлоу тоже. Алексис, вы разбили ей сердце... Простите, это я разбил ее сердце, еще в Австрии. Не знал, что все так далеко зашло. Но у меня не было выбора.

— Она едет с вами на вечерний прием?

— Да. Нужно отвлечь ее от душевной смуты — вот что я себе пытаюсь внушить, а может, просто стараюсь успокоить свою совесть? Все перепуталось. Возможно, я совершаю еще одну ошибку.

— Сдается мне, что этот распрекрасный Харлоу немало здесь дров наломал. Но это его последний шанс, Джеймс. Еще одна бешеная гонка, еще одно поражение, еще одна попойка... и конец. Не так ли?

— Именно так. — Мак-Элпайн кивнул в сторону входной двери. — Вы считаете, ему нужно сказать об этом сейчас?

Даннет посмотрел туда же. Харлоу поднимался по ступеням каррарского мрамора. Он был, как обычно, безупречно одет в свой безукоризненный белый гоночный комбинезон. Молодая и очаровательная именно этой своей свежестью девушка-дежурная улыбнулась ему, когда он проходил мимо. Харлоу бросил на нее спокойный взгляд и ответил вежливой улыбкой. Он шел через вестибюль, и сотни присутствующих умолкали, когда он приближался к ним. Харлоу вроде бы ни на кого не глядел особо — ни направо, ни налево, но его проницательные глаза ничего не упустили, это можно было понять по тому, как он круто повернулся и направился вдруг к сидящим Мак-Элпайну и Даннету, даже не поглядев в их сторону.

— Ни шотландского виски, ни ментола, все ясно. Иначе он избегал бы меня, как чумы, — проворчал Мак-Элпайн.

— Наслаждаетесь тихим вечером, джентльмены? — спросил Джонни без тени иронии или сарказма.

— Угадали, — ответил Мак-Элпайн. — И думаем, что удовольствие наше увеличилось бы, если бы мы узнали, как ведет себя новый «коронадо» на треке.

— Приводим в норму. Джекобсон, большая редкость, согласился со мной, что нужны лишь небольшие изменения в регулировке скоростей и укрепление задней подвески, остальное в полном порядке. Все будет сделано к воскресенью.

— Никаких претензий с вашей стороны?

— Нет. Это прекрасная машина. Лучший из производственных «коронадо». И скоростной.

— Какова же скорость?

— Я до конца пока не выяснил. Но на круге мы дважды перекрыли рекордное время.

— Отлично, отлично. — Мак-Элпайн взглянул на часы. — Что же, пора идти. Нам остается всего полчаса на сборы.

— Я устал. Пойду приму душ, посплю часа два, затем пообедаю. Я сюда приехал ради Гран При, а не для того, чтобы вращаться в высшем обществе.

— Вы решительно не хотите пойти?

— Я ведь отказывался и раньше. Так что прецедент создан, я надеюсь.

— Но это необходимо.

— Для меня слова «обязательно» и «принудительно» звучат все же по-разному.

— Там будут три или четыре очень значительных человека, которые приехали специально с вами повидаться.

— Знаю.

Мак-Элпайн помолчал перед тем, как задать следующий вопрос.

— Откуда вам это известно? Об этом знали только Алексис и я.

— Мэри сказала мне. — Харлоу повернулся и пошел прочь.

— Неплохо. — Даннет прикусил губу. — Просто молодой ублюдок. Подошел, чтобы сообщить, что дважды на тренировке превысил рекордную скорость. Так оно и есть, я верю ему. Именно поэтому он остановился, не правда ли?

— Он дал понять мне, что остается лучшим в работе. Но это лишь половина того, что он хотел сообщить. Он сказал также, что его не интересует этот чертов прием. Что он будет говорить с Мэри, даже если это мне не нравится. И наконец, продемонстрировал, что у Мэри от него нет никаких секретов. Черт возьми, куда девалась моя непутевая дочь?

— Все-таки интересно.

— Что вам интересно?

— Сможете ли вы узнать, что таится в ее сердце.

Мак-Элпайн вздохнул и еще глубже погрузился в кресло.

— Тут вы правы, Алексис, да, правы. С каким бы удовольствием я столкнул их молодыми головами.

Харлоу принял душ, надел махровый белый банный халат, вышел из ванной и открыл дверцу платяного шкафа. Он достал отличный костюм и пошарил на верхней полке. Ясно, что он не нашел того, что искал, и его брови поднялись вверх в удивлении. Он заглянул также в буфет, но с таким же результатом. Тогда он остановился посреди комнаты, задумался и вдруг широко улыбнулся.

— Так, так, так, — прошептал он. — Вынесли вон. Умно поступили.

Застывшая улыбка на его лице тем не менее свидетельствовала, что Харлоу не очень верит своим собственным словам. Он приподнял матрац, заглянул под него, извлек оттуда полбутылки виски, осмотрел и сунул обратно. В ванной комнате он проверил бачок, вытащил из него бутылку гленфиддиха, на две трети опорожненную, поставил ее обратно и закрыл крышку бачка, сделав это весьма небрежно. Потом он вернулся в спальню, надел светло-серый костюм и принялся завязывать галстук, когда услышал снаружи мощный рев автомобиля. Тогда он выключил свет, раздвинул занавески, открыл окно и выглянул наружу.

Вереница разодетых к приему гостей вытягивалась от гостиничного входа — гонщики, менеджеры, синьоры механики и журналисты, которые должны будут давать официальный отчет о гонках, спешили занять свои места в автобусе. Харлоу увидел и тех, чье присутствие поблизости сейчас было ему нежелательно: Даннет, Траккиа, Нойбауэр, Джекобсон и Мак-Элпайн, последний вел опирающуюся на его руку Мэри. Наконец все вышли из гостиницы, дверь закрылась, и автобус, урча, покатил в ночь.

Через пять минут Харлоу был уже у стойки администратора, за которой сидела все та же хорошенькая девушка, на которую он совсем недавно, проходя наверх, не обратил никакого внимания. Он широко улыбнулся ей — коллеги, увидев это, не поверили бы своим глазам, — а она, покраснев, но быстро преодолев смущение, так и засветилась радостью, обнаружив еще и такую сторону натуры Харлоу. Для всех, кто не имел отношения к автогонкам, Харлоу оставался по-прежнему гонщиком номер один.

— Добрый вечер, — приветствовал ее Харлоу.

— Добрый вечер, мистер Харлоу, чего желаете, сэр? — Улыбка исчезла. — К сожалению, ваш автобус только что ушел.

— У меня имеется свой транспорт.

Улыбка снова сияла на лице девушки.

— Конечно, я в курсе, мистер Харлоу. Простите меня. Ваш красный «феррари». Я могу быть вам полезна?..

— Да, пожалуй. Я назову вам четыре фамилии — Мак-Элпайн, Нойбауэр, Траккиа и Джекобсон. Я хотел бы узнать, какие номера они занимают?

— Непременно, мистер Харлоу. Однако мне кажется, что все эти джентльмены сейчас в отъезде.

— Я знаю об этом. Я этого как раз и ждал.

— Не понимаю, сэр?

— Я просто хочу перед сном кое-что подсунуть им под двери. Старый обычай гонщиков.

— Ох уж эти гонщики и их вечные розыгрыши. — Бедняжка, несомненно, не видела гонщиков до нынешнего вечера, но это ей не помешало поглядеть на чемпиона со всепонимающим лукавством. — Их номера 202, 208, 204 и 206.

— Это в той последовательности, в какой я называл их?

— Да, сэр.

— Благодарю вас. — Харлоу приложил палец к губам. — Конечно, никому ни слова.

— О! Я ничего не знаю, мистер Харлоу. — Она улыбнулась ему с таинственным видом и проводила взглядом. Харлоу достаточно реалистично оценивал силу своей известности, чтобы понимать, что молчание ее вряд ли продлится до конца недели.

Он возвратился наверх в свой номер, вытащил кинокамеру из чехла, отвинтил крышку, старательно поцарапав при этом черную металлическую поверхность, поднял ее и вынул маленькую миниатюрную фотокамеру, размером не больше пачки сигарет. Положив ее в карман, он привинтил стенку большой кинокамеры на прежнее место, сунул ее в чемодан и с сомнением поглядел на маленькую холщовую сумку с инструментами, лежащую там же. Пожалуй, сегодня он обойдется и без них: там, куда он собирался идти, он найдет все, если понадобится. Однако, подумав, он все же взял сумку с собой и вышел из номера.

Он прошел по коридору к двести второму номеру — апартаментам Мак-Элпайна. Харлоу не было нужды, в отличие от Джеймса Мак-Элпайна, прибегать к хитростям, чтобы получить ключ от номера, — он располагал отличным набором ключей. Попробовав один из них, другой, он наконец без труда открыл дверь. Заперев ее за собой, разобрался сначала со своей сумкой, потом поставил ее на верх шкафа и принялся методично осматривать номер. Ничто не осталось без его внимания — ни одежда Мак-Элпайна, ни содержимое шкафов и чемоданов. Наконец он наткнулся на маленький чемоданчик, размером с кейс для бумаг, замкнутый очень крепкими, необычными по виду замками. Но Харлоу имел ключи и к самым маленьким и самым необычным кейсам. Чемоданчик открылся сразу.

Содержимое являло собой дорожный офис с массой разнообразных бумаг, накладных, квитанций, чековых книжек и контрактов: владелец «Коронадо» вел сам всю свою документацию. Харлоу не стал смотреть бумаги, внимание свое он сосредоточил на перетянутой резинкой пачке чековых. книжек. Он быстро просмотрел их и задержался на одной из страниц со всеми выписанными расходами. Он тщательно изучил ее, с явным удивлением покачал головой, поджав губы от расстройства, вытащил из кармана миниатюрный фотоаппарат и сделал восемь снимков, по два на каждую страницу. После этого он заботливо привел все в прежний вид и вышел из номера.

Коридор был пуст. Харлоу дошел до номера 204, занимаемого Траккиа, и открыл дверь тем же ключом, каким открывал дверь номера Мак-Элпайна: гостиничные ключи имеют, как правило, самые незначительные отличия, для удобства все номера открываются одним служебным ключом, который фактически и был сейчас в распоряжении Харлоу.

В комнате Траккиа вещей было гораздо меньше, чем у Мак-Элпайна, поэтому осмотр занял немного времени. Харлоу здесь также особенно заинтересовал маленький кейс для бумаг. Открыть его ему стоило минимальных усилий. Деловые бумаги, обнаруженные в кейсе, почти йе заинтересовали Харлоу, кроме небольшой красно-черной записной книжки, содержащей, похоже, зашифрованные адреса. Каждый адрес, если только это были адреса, был помечен буквой, за которой располагалось две или три линии непонятного письма. Это могло оказаться интересным, или, наоборот, не имеющим никакого значения. Харлоу поколебался, потом, недоуменно пожав плечами, все же извлек фотоаппарат и сфотографировал и эти страницы. Номер Траккиа он оставил в таком же порядке, как и номер Мак-Элпайна.

Через две минуты Харлоу уже сидел на кровати Нойбауэра с его кейсом для бумаг на коленях. Миниатюрная фотокамера его неустанно щелкала: тоненькая красно-черная записная книжица в его руках была точной копией той, что он обнаружил у Траккиа в номере.

Наконец Харлоу добрался до последнего из намеченных им объектов — номера Джекобсона. Видимо, Джекобсон оказался не таким предусмотрительным и не таким хитроумным, как Траккиа или Нойбауэр. Он имел две чековые книжки, и когда Харлоу открыл их, то опешил от неожиданности. Из зафиксированных доходов было очевидно, что для получения подобных сумм Джекобсону понадобилось бы раз в двадцать больше времени, нежели при том заработке шеф-механика, которым он располагал. В одной из книжек был список адресов на английском языке, с географией почти всей Европы. И эти детали Харлоу тщательно зафиксировал своим маленьким фотоаппаратом.

Он уже сложил бумаги в кейс и, поставив его на прежнее место, собирался уходить, когда вдруг услышал шаги в коридоре. Харлоу замер в нерешительности. Шаги приближались и стихли возле самой двери номера, в котором он находился. Джонни вытащил на всякий случаи из кармана носовой платок, чтобы завязать им лицо вместо маски, и, когда ключ стал поворачиваться в замке, успел проскользнуть в спальню, нырнуть в платяной шкаф и тихо закрыть за собой дверцу. Дверь в коридор открылась, кто-то вошел в номер.

Харлоу стоял в полной темноте. Он слышал, как кто-то двигается по комнате, но не мог даже представить, кто бы это мог быть и что он делает в номере: судя по звукам, человек занимался тем же, чем занимался только что он сам. Тогда, приладив платок так, чтобы видны были одни глаза, он завязал узел на затылке и открыл гардеробную дверь. Как в сцене из какого-нибудь спектакля, он оказался прямо перед горничной с наволочкой в руках, которую она, вероятно, только что сняла. Столкнувшись с человеком в белой маске лицом к лицу, она так и окаменела от неожиданности. Взгляд неизвестного пронзил ее, и она беззвучно, не издав вздоха, стала медленно оседать на пол. Харлоу выскочил из своего укрытия и подхватил ее прежде, чем она ударилась о мраморный бордюр, аккуратно опустил на пол и бросился к коридорной двери. Закрыв ее, он сдернул с лица носовой платок и тщательно протер все предметы, к которым прикасался в номере, включая ручки и замки кейса для бумаг. Напоследок он снял телефонную трубку и положил ее на стол. Он ушел, оставив дверь полуоткрытой.

Пробежав коридор, он не спеша спустился по лестнице к бару и сделал заказ на выпивку. Бармен поглядел на него с удивлением.

— Вы что-то сказали, сэр?

— Двойной джин и тоник, вот что я заказал.

— Да, мистер Харлоу. Очень хорошо, мистер Харлоу.

Бармен с бесстрастным лицом приготовил выпивку. И Харлоу, взяв стакан, устроился за столиком между двумя пальмами в кадках. Он с интересом наблюдал за происходящим. Совсем скоро возле коммутатора поднялась суета, девушка-телефонистка проявляла заметное нетерпение. Сигнальные лампочки на табло непрерывно мигали, но ей, видимо, не удавалось соединиться с вызываемым номером. Наконец она потеряла терпение, вызвала мальчика-рассыльного и тихим голосом что-то сказала ему. Тот кивнул и не спеша, с самым торжественным видом, отличающим всех служащих виллы-гостиницы Чессни, направился через вестибюль выполнять ее поручение.

Но когда он вернулся, у него был совсем другой вид. Он пулей миновал вестибюль и стал что-то шептать телефонистке на ухо. От его известия она даже вскочила со своего места. Буквально через секунды появился собственной персоной и сам управляющий. Харлоу терпеливо ждал, делая вид, что время от времени прикладывается к бокалу. Он знал, что большинство находящихся в вестибюле исподтишка наблюдали за ним. По его поведению они со своих мест вполне могли предположить, что он пьет безобидный лимонад или же тоник. Бармен, конечно, знал, что это не так, он знал и то, что, вернувшись с приема, Мак-Элпайн первым делом потребует доложить ему о выпивке Джонни Харлоу и показать счет, невероятный для чемпиона по тому напитку, каковой был в его руках.

Управляющий вновь появился с невозмутимым выражением лица. Он коротким, сдержанным шагом продефилировал к пульту и взялся за телефон. Весь вестибюль к тому времени уже был заинтересован происходящим. Харлоу воспользовался тем, что внимание присутствующих переключилось с него на место дежурного администратора, и поспешил выплеснуть содержимое своего стакана в кадку с пальмой. Затем он не торопясь поднялся и направился через вестибюль к выходу. Ему нужно было пройти как раз мимо управляющего. Харлоу задержался возле него.

— Какие-то затруднения? — спросил он доброжелательно.

— И очень серьезные, мистер Харлоу. — Управляющий в ожидании соединения держал телефонную трубку возле уха, но был явно польщен тем обстоятельством, что Джонни Харлоу нашел время поговорить с ним. — Взломщики! Убийцы! Одна из наших горничных подверглась жестокому нападению.

— Господи Боже! Где?

— В номере мистера Джекобсона.

— Но ведь он только наш главный механик. У него же нечего красть.

— Ага! Может быть, мистер Харлоу. Но взломщик мог и не знать об этом, не так ли?

— Надеюсь, она сможет опознать нападающего, — спросил как бы между прочим Харлоу.

— Невозможно. Она видела только, как гигант в маске выскочил из гардероба и напал на нее. Она еще утверждает, что он был с дубинкой. — Он прикрыл трубку рукой. — Извините меня. Полиция...

Харлоу с облегчением вздохнул и пошел прочь, толкнув вращающуюся дверь, повернул от выхода направо, еще раз направо, вошел в гостиницу через другие двери и, никем не замеченный, поднялся в свой номер. Здесь он вытащил кассету из своего миниатюрного фотоаппарата, заменил ее новой, вложил фотоаппарат в большую кинокамеру, завинтил заднюю крышку, добавив при этом на ее черной металлической поверхности еще несколько" царапин. Использованную кассету он положил в конверт, написал на нем свое имя и номер занимаемого гостиничного номера, отнес его вниз дежурному администратору, где к этому времени все уже успокоилось, и, попросив положить пакет в сейф, вернулся в номер.

Около часа Харлоу, сменив свой парадный костюм на закрывающий шею темно-синий свитер и кожаную куртку, сидел, терпеливо ожидая, на своей железной кровати. Затем он услышал внизу тяжелый гул дизельного мотора, тут же мелькнул в ночной тьме свет фар. Харлоу выключил свет, открыл окно и выглянул вниз. Это возвращались с приема гости. Тогда он задернул шторы, включил свет, вынул из-под матраца бутылку, прополоскал виски рот и вышел.

Он оказался внизу как раз тогда, когда первая группа вернувшихся входила в вестибюль. Мэри, опираясь одной рукой на трость, другой держала под руку отца, но как только Мак-Элпайн увидел Харлоу, то сразу передал ее руку Даннету. Мэри спокойно взглянула на Харлоу, выражение лица ее было безразличным.

Харлоу попытался пройти мимо, но Мак-Элпайн встал на его пути.

— Мэр был очень раздосадован вашим отсутствием, — сказал он.

Харлоу абсолютно не заинтересовало настроение мэра.

— Он наверняка был единственным, кто заметил мое отсутствие, — ответил он.

— Вы не забыли, что у вас с утра первый заезд на треке?

— Я хорошо помню, кто за кем стартует на тренировке. Разве я когда-либо нарушал график?

Харлоу сделал еще одну попытку пройти, но Мак-Элпайн снова заступил ему дорогу.

— Куда вы идете? — требовательно спросил он.

— Так, пройдусь.

— Я запрещаю вам...

— Вы не можете запретить мне то, чего нет в контракте.

И с этими словами Харлоу спокойно вышел. Даннет взглянул на Мак-Элпайна и принюхался.

— Воздух стал ароматнее, не так ли?

— Что-то мы все-таки просмотрели, — сказал Мак-Элпайн. — Это надо уточнить.

Мэри взглянула на одного, потом на другого.

— Значит, вы обыскивали его комнату, пока он был на треке. И не успел он уйти, как вы опять беретесь за свое. — Она выдернула руку из руки Даннета. — Не дотрагивайтесь до меня. Я сама смогу подняться в свой номер.

Хромая, она пошла дальше без них.

— Это более чем неразумно, — обиженно заметил Даннет.

— Такова любовь, — вздохнул Мак-Элпайн.

По ступенькам парадной лестницы Харлоу сбежал мимо Нойбауэра и Траккиа. Как обычно, он не перебросился с ними ни одним словом, будто не заметил их. Те, повернувшись, с интересом посмотрели ему вслед. Харлоу шел напряженно, так идут не вполне трезвые люди, которые стараются изо всех сил скрыть это. Все внимание его, казалось, было сосредоточено на собственных ногах. Нойбауэр и Траккиа понимающе переглянулись и кивнули друг другу. Тогда Нойбауэр вошел в гостиницу-виллу, а Траккиа двинулся следом за Харлоу.

Теплый воздух к ночи стал холоднее, начал накрапывать дождик. Это устраивало Траккиа. Обыватели обычно не выносят никаких атмосферных осадков, и, хотя гостиница-вилла Чессни была расположена практически в маленькой деревне, прохожие постарались при первых же каплях дождя спрятаться под крышу: возможность потерять Харлоу в людской толпе таким образом исчезла. Дождь продолжал моросить, и неожиданно для самих себя Харлоу и Траккиа, идущий следом за ним, остались одни на улице. Для преследователя Харлоу это представляло некоторую опасность, потому что тот мог в любой момент неожиданно оглянуться и заметить его, но здесь решающим было то, что Харлоу торопливо и целеустремленно шел своей дорогой, не глядя по сторонам. Поняв это, Траккиа смело сократил расстояние, разделявшее их, до десяти ярдов. В поведении Харлоу между тем обнаружилось нечто загадочное. Он вдруг начал спотыкаться, шел по кривой и даже стал покачиваться. Когда они проходили мимо дверей магазина, Траккиа успел заметить в витрине отражение закрытых глаз и трясущейся головы Харлоу. Но внезапно он приободрился, будто одернув себя, и продолжал свой путь хоть и нетвердой поступью, но решительно. Траккиа подошел на еще меньшее расстояние, лицо его выражало презрение и отвращение. Выражение это усилилось, когда Харлоу опять потерял контроль над собой, налетел на угол дома и по кривой его занесло влево.

Оказавшись вне видимости Траккиа, за углом, Харлоу, однако, утратил все явные признаки опьянения и быстро юркнул в первую же подворотню. Из кармана он извлек вещь, которую обычно не носят с собой гонщики — переплетенную в кожу дубинку с петлей для руки, нечто вроде кистеня. Харлоу сунул руку в петлю и затаился.

Он ждал совсем недолго. Едва Траккиа свернул за угол, как его лицо утратило презрительное выражение, потому что он увидел пустынную слабоосвещенную улицу. В замешательстве он ускорил шаг и буквально через мгновение оказался возле подворотни, где поджидал его Харлоу.

Гонщик на Гран При должен обладать чувством времени, аккуратностью и глазомером. Все это у Харлоу было развито в высшей степени. К тому же он был в отличной форме. Траккиа сразу потерял сознание. Даже не взглянув на него, Харлоу перешагнул через распростертое тело и бодро продолжал свой путь. Только теперь его маршрут изменился. Он прошел в обратном направлении с четверть мили, повернул влево и оказался на стоянке транспортеров. Так что, когда Траккиа придет в себя, он наверняка не будет иметь ни малейшего представления о том, куда шел Харлоу.

Джонни свернул к ближайшему транспортеру. Даже теперь, в дождь и темень, на нем без труда можно было прочитать надпись «Коронадо», сделанную двухфутовыми золотыми буквами. Он отомкнул дверь, вошел внутрь и включил сильный свет, которым пользовались механики при работе с точной техникой. Здесь не было необходимости использовать красный свет, осторожничать и опасаться: ведь никто не стал бы возражать против права Харлоу находиться в транспортере, ему принадлежащем. Тем не менее он замкнул дверь и оставил ключ в замке повернутым на пол-оборота, чтобы никто не мог отомкнуть ее снаружи. Потом он прикрыл от посторонних глаз дощечкой окно и, только проделав все это, подошел к полке с набором инструментов, чтобы выбрать нужные.

Мак-Элпайн и Даннет не впервые уже тайно осматривали номер Харлоу, и каждый раз их находки не доставляли им ни малейшей радости. Находка, сделанная на этот раз в ванной комнате Харлоу, была из того же числа. Пока Даннет держал в руке крышку сливного бачка, Мак-Элпайн вытащил оттуда бутылку солодового виски. Они какое-то время еще безмолвно глядели друг на друга, затем Даннет сказал:

— Находчивый парнишка наш Джонни. Может быть, он и под водительское сиденье своего «коронадо» сунул корзину с выпивкой. Но, я думаю, лучше оставить бутылку там, где мы ее нашли.

— Это для чего же? Какой в этом прок?

— С ее помощью мы узнаем его дневную норму. А если мы отсюда заберем бутылку, то он будет пить где-нибудь еще — ведь вы знаете, как он умеет исчезать на своем красном «феррари». И тогда мы вообще ничего не узнаем.

— Может быть, может быть. — Мак-Элпайн смотрел на бутылку почти со слезами. — Вот как поступает теперь лучший гонщик нашего времени, возможно, лучший гонщик всех времен. Вот к чему он пришел. Почему же никто не мешает опускаться таким людям, как Джонни Харлоу, Алексис? Потому что все боятся, что они доберутся до самых высот.

— Поставьте бутылку на место, Джеймс.

Всего только через две двери от них, в другом номере, был еще один несчастный человек — недавно следивший за Харлоу Траккиа, который сейчас массировал с гримасой боли свой затылок. Нойбауэр наблюдал за ним со смешанным чувством сочувствия и возмущения.

— Ты считаешь, что это работа негодяя Харлоу? — спросил он.

— Уверен. Не из моей же сумки выскочила дубинка.

— Это было легкомысленно с его стороны. Думаю, что мне надо потерять ключ от своего номера и попросить общий, рабочий.

Траккиа сразу забыл про свой больной затылок.

— Что ты задумал?

— Увидишь. Подожди здесь. Нойбауэр вернулся через две минуты, вертя на пальце кольцо с ключом.

— Решил пригласить дежурившую внизу блондинку на воскресный вечерок. Думаю потом попросить у нее ключ от сейфа, — сказал он.

— Вилли, сейчас не время ломать комедию, — произнес Траккиа со страдальческим видом.

— Извини. — Нойбауэр открыл дверь, и они проскользнули в коридор. Кругом была тишина.

Десять секунд спустя они уже были в номере Харлоу.

— А если Харлоу неожиданно вернется? — спросил Траккиа, закрывая дверь.

— Кто сильнее, как ты считаешь? Харлоу или мы? Несколько минут они все осматривали, вдруг Нойбауэр воскликнул:

— Ты был полностью прав, Никки. Наш дорогой Джонни допустил маленькую оплошность.

Он показал Траккиа кинокамеру с царапинами вокруг винтов, закреплявших заднюю крышку, извлек из кармана маленький складной нож, отвинтил ее и вынул минифотоаппарат.

— Может, возьмем это?

Траккиа мотнул головой, и сразу его лицо скривилось от боли, причиненной резким движением.

— Нет. Он сразу узнает, что здесь кто-то был.

— Так, значит, остается только одно для него, — сказал Нойбауэр.

Траккиа кивнул и опять сморщился от боли. Нойбауэр вытащил кассету, размотал пленку и приблизил ее к настольной лампе, потом не без труда вложил пленку обратно в кассету, кассету поместил в мини-фотоаппарат и вложил его снова в камеру.

— Это еще ничего не доказывает. Связаться с Марселем? — спросил Траккиа.

Нойбауэр кивнул, и они вышли из номера.

Харлоу отодвинул «коронадо» на фут и внимательно осмотрел секцию пола, подсвечивая себе карманным фонарем и стоя на коленях. На одной из продольных планок он обнаружил две поперечные линии, прорезанные насквозь на расстоянии около пятнадцати дюймов друг от друга. Харлоу провел по линии промасленной тряпкой и убедился, что это тонкая, сделанная очень острым инструментом щель. Шляпки двух гвоздей, скрепляющих эту планку, блестели ясно и отчетливо, будто новые. Харлоу подсунул в щель стамеску, и планка очень легко поднялась, открыв отверстие. Он сунул туда руку, чтобы определить глубину и длину открывшегося тайника. Слегка приподняв брови, он только этим выразил свое удивление размерами тайника. Вынув из него руку, он поднес ее к лицу и принюхался. А затем вернул планку на место, закрыл тайник, слегка стукнул стамеской по шляпкам гвоздей и грязной, промасленной тряпкой замазал щели и планку.

Сорок пять минут прошло с того времени, как Харлоу вышел из виллы-гостиницы Чессни, до его возвращения. Просторное фойе теперь выглядело полупустым, в действительности же в нем все еще находилось около сотни человек, вернувшихся с официального приема и, вероятно, ожидающих обеда. Первыми, кого увидел Харлоу, были Мак-Элпайн и Даннет, сидевшие в стороне за отдельным маленьким столиком. Через два столика от них одиноко примостилась Мэри с напитком в стакане и журналом на коленях, судя по всему, совершенно забытым. Вид у нее был отрешенный. Харлоу удивился происшедшей в ней враждебной перемене по отношению к себе. Он заметил также, что неприязнь появилась и в отношении Мэри к отцу. Рори нигде не было видно. «Наверное, опять шпионит за кем-нибудь», — решил Харлоу.

Эти трое тоже заметили Харлоу, как только он вошел. Мак-Элпайн сразу раздраженно поднялся.

— Я буду вам весьма благодарен, Алексис, если вы возьмете Мэри под свою опеку. Я пройду в ресторан. Опасаюсь, что если я останусь здесь...

— Все в порядке, Джеймс. Я понимаю... Харлоу оставался внешне спокойным, однако верно рассудил, что выражение нарочитого безразличия, проявившееся даже в походке Мак-Элпайна, адресовано именно ему. Он заволновался еще больше, увидев, что Мэри пошла ему навстречу. Не оставалось сомнений, что ее враждебность была направлена тоже против него. Она не скрывала, что поджидала его. Милой улыбки, делавшей ее любимицей всех гонщиков, как не бывало, Харлоу заметил это сразу. Он внутренне подобрался, потому что знал наперед все, что она скажет ему.

— Вы добиваетесь, чтобы все видели вас в таком состоянии? — Харлоу помрачнел. — Немедленно уходите отсюда.

— Так, хорошо. Продолжайте, продолжайте. Оскорбляйте невинного человека. Вы передо мной... Вернее, я перед вами... — сбивчиво говорил он.

— Как это противно! Трезвый человек не теряет своего лица. Посмотрите же, на кого вы похожи! Возьмите себя в руки и идите прочь!

Харлоу демонстративно оглядел себя.

— Ага! Превосходно! Приятных сновидений, чудная Мэри.

Он повернул к лестнице, преодолел каких-то пять ступенек и резко остановился, столкнувшись внезапно с Даннетом. Мгновение оба глядели друг на друга с равнодушными лицами, потом брови Даннета удивленно поднялись. Когда Харлоу заговорил, его голос был абсолютно трезв.

— Идемте, — тоном приказа сказал он.

— "Коронадо"?

— Да.

— Идемте.

Глава 6

Харлоу допил свой кофе — у него уже вошло в привычку завтракать в одиночестве у себя в номере — и подошел к окну. Прославленного итальянского сентябрьского солнца этим утром не было и в помине. Тяжелые дождевые облака закрывали небо, но земля была сухой, а воздух прозрачный — идеальная погода для гонок. Он прошел в ванную комнату, открыл настежь окно, снял с бачка крышку, вытащил бутылку виски, открыл водопроводный кран и добросовестно вылил половину бутылки в раковину. Затем поставил бутылку на прежнее место и обильно обрызгал комнату аэрозольным освежителем.

На гоночный трек он ехал в одиночестве — место рядом с ним в его красном «феррари» теперь редко было занято. Здесь уже были Джекобсон, два его механика и Даннет. Он поздоровался с ними коротко, привычно облачился в рабочий комбинезон, надел шлем и сел за руль своего нового «коронадо». Джекобсон при этом окинул его своим обычным мрачным взглядом.

— Я надеюсь, что уж сегодня-то вы покажете хорошее время в тренировочном заезде, — сказал он.

— Вот как? Я считал, что и вчера прошел круг успешно. Во всяком случае, буду стараться, — кротко ответил Харлоу и, приготовившись к старту, взглянул на Даннета. — А где же сегодня наш милейший шеф? Не помню, чтобы он когда-либо пропускал тренировочные заезды.

— Он остался в гостинице. Занят какими-то делами.

Мак-Элпайн был действительно занят делом, которое в последнее время приносило ему все больше огорчений, но становилось чуть ли не привычным. Он тщательно замерял в этот момент количество оставшегося запаса алкоголя у Харлоу. Едва он вошел в ванную комнату Харлоу, как сразу понял, что проверка уровня виски в бутылке будет простой формальностью: распахнутое окно и пропитанный освежителем воздух яснее ясного свидетельствовали, что это излишняя операция. Тем не менее Мак-Элпайн проделал все, что нужно, хотя и знал почти наверняка, что именно обнаружит, но когда он вынул из бачка наполовину пустую бутылку, лицо его все-таки потемнело от гнева. Он поставил бутылку обратно, вышел из номера и торопливым шагом, почти бегом миновал гостиничное фойе, сел в свой «остин» и поехал на трек так быстро, что его мчащийся автомобиль прохожие не успевали рассмотреть на всем пути от виллы-гостиницы Чессни до гоночного трека в Монца.

Мак-Элпайн тяжело дышал; когда оказался на обслуживающей станции «Коронадо». Первый, кого он здесь встретил, был собиравшийся уже уходить Даннет. Мак-Элпайн несколько успокоился.

— Где этот негодяй Харлоу? — спросил он грубо. Даннет не торопился отвечать. Ничего не понимая, он только покачал головой, стараясь определить, чем

Джеймс расстроен.

— Ради Господа, где этот алкаш? — Голос Мак-Элпайна дрожал от негодования. — Он не должен ни за что выходить на этот чертов трек.

— А судьба других гонщиков в Монца разве вас не интересует?

— Что вы этим хотите сказать?

— Хочу сказать, что этот записной пьяница показал сейчас на гонке время на две. и одну десятую секунды лучше рекордного. — Даннет был словно в ознобе, это по всему было видно, в голове его никак не укладывалась новость. — Невероятно. Чертовщина какая-то!

— Две и одна десятая! Две и одна десятая! — Мак-Элпайн был поражен. — Невероятно! Только подумать! На что это похоже? Невероятно!

— Спросите хронометристов. Они дважды проверяли.

— Иисус!

— Вы вроде бы недовольны тем, что узнали, Джеймс.

— Недоволен. Я расстроен чертовски. Конечно же он остается лучшим гонщиком в мире, однако в решающей обстановке у него не выдержат нервы. Сейчас это не успех гонщика, а его мастерство. Или простая хмельная храбрость. Дьявольская хмельная храбрость.

— Я что-то вас не понимаю.

— Он уничтожил полбутылки виски, Алексис.

Даннет ошеломленно уставился на него.

— Не могу этому поверить, — наконец с трудом вымолвил он. — Может быть, он вел гонку на пределе, но ангельски чисто. Полбутылки шотландского виски? Он бы убил себя наверняка.

— Хорошо еще, что на треке больше никого не было в это время. Вполне возможно, мог бы и убить кого-то.

— Но... но принять полбутылки!

— Желаете пойти и взглянуть на бачок в его ванной комнате?

— Нет, нет. Вы, надеюсь, не считаете, что я когда-либо сомневался в ваших словах? Я просто отказываюсь понимать что-либо.

— Я тоже. Ну и где же наш чемпион мира в данный момент?

— Он сказал, что на сегодня достаточно, и покинул трек. Сказал также, что завтра будет тренироваться на внутренней дорожке и если кто бы то ни было займет ее раньше него, то он прогонит любого прочь. Он сегодня ведет себя заносчиво, наш Джонни.

— Раньше он такого никогда себе не позволял. Это не заносчивость, Алексис, это чертова эйфория. Боже всемилостивый, опять у меня заботы, опять проблемы!

— Вы всегда в заботах, Джеймс.

Попади Мак-Элпайн после всего этого, в эту же субботу, на заброшенную невзрачную маленькую улочку Монца, он убедился бы, что его проблем прибавилось вдвое, если не втрое. По обе стороны тротуара, напротив друг друга, здесь расположились два неприметных кафе. Своими фасадами они очень походили одно на другое: оба обшарпанные, с потрепанными занавесками, с выставленными на улицу столиками, покрытыми несвежими скатертями; одинаково непривлекательными были и скучные голые интерьеры баров. Как обычно в таких кафе, все кабинки были разгорожены и открыты со стороны улицы.

Уютно устроившись друг против друга, у окна в одной из таких кабинок на затененной стороне улицы

Нойбауэр и Траккиа сидели перед нетронутыми стаканами. Все их внимание было сосредоточено на кафе, расположенном напротив, где, совершенно не таясь, сидели Харлоу и Даннет, каждый со стаканом в руке, занятые серьезным разговором.

— Ладно, мы их выследили, Никки. Но что из того? Ты ведь не умеешь читать по губам, не так ли? — сказал Нойбауэр.

— Мы просто ждем и смотрим. Если бы Бог дал мне талант читать по губам, Вилли! Как ты думаешь, с чего эти двое вдруг так подружились, если последнее время на публике почти не разговаривали. И с какой стати пришли сюда, на какую-то маленькую тесную улочку, вести задушевную беседу? Наверняка этот Харлоу замыслил что-то очень нечистое. У меня до сих пор ломит шею, когда надеваю на тренировке проклятый шлем. И если он, и Даннет сошлись здесь так, то, будь уверен, оба во что-то замешаны. Ведь Даннет только журналист. Что же задумали журналист и бывший гонщик?

— Бывший! Знаешь ли ты его сегодняшнее утреннее время?

— Сказал тебе — бывший, значит, бывший. Поглядишь, как он завтра на треке провалится, так же как на последних четырех гонках на Гран При.

— Да. Тут какая-то загадка. Почему это он так хорош на тренировках и сгорает на основной трассе?

— Никаких загадок. Все знают, что Харлоу спивается. Он алкаш — думаю, всем это ясно. Хорошо, если он пройдет один, может, три круга. Но восемьдесят кругов на гонках Гран При алкоголик не выдержит, для этого нужны запас жизненных сил, выносливость, реакция, железные нервы. Он сломается. — Траккиа отвел взгляд от противоположного кафе и отхлебнул из своего стакана. — Господи, чего бы я только не дал, чтобы только сидеть сейчас в соседней кабине возле этих двоих!

Вдруг Траккиа положил руку на рукав Нойбауэра.

— Может быть, это вовсе и не нужно, Вилли. Может быть, уже есть уши, слушающие их. Гляди!

Нойбауэр огляделся. Стараясь, чтобы его не заметили, в соседнюю с занятой Харлоу и Даннетом кабину пробрался Рори Мак-Элпайн. Он развязно и картинно нес в руках выпивку. Сел он так, чтобы быть спиной к Харлоу: их разделяло расстояние всего в один фут. Рори поплотнее прижался спиной к перегородке, казалось, затылком даже пытаясь вслушаться в разговор за стенкой. Вид у него был при этом такой, будто он готовился сдавать экзамен на мастера шпионажа или двойного агента. Между прочим, он действительно обладал талантом наблюдать и подслушивать, оставаясь незамеченным.

— Как ты считаешь, что этот юный Мак-Элпайн затевает? — спросил Нойбауэр.

— Здесь и сейчас? — Траккиа развел руки. — Что угодно. Одно ты должен знать наверняка, что он не с Харлоу. Я предполагаю, что сейчас он собирает против Харлоу улики. Или что-то другое. Он просто непредсказуемый дьяволенок. Клянусь, он ненавидит Харлоу. Вот уж в чью черную книгу мне бы не хотелось попасть.

— Так у нас теперь есть все, Никки?

— Нам только нужно придумать маленькую историйку, которую мы е-му расскажем. — Траккиа внимательно посмотрел через улицу. — Юный Рори, кажется, чем-то недоволен.

Рори действительно был недоволен. Его переполняло смешанное чувство досады, раздражения и озабоченности, потому что из-за высокой перегородки и глухого шума голосов посетителей кафе он никак не мог ничего расслышать из разговора в соседней кабине.

К тому же Харлоу и Даннет говорили очень тихо. Перед ними стоял прозрачный напиток со льдом и лимоном безо всякого следа джина. Даннет задумчиво разглядывал маленькую кассету с фотопленкой, почти незаметную в его ладони, потом сунул ее в карман.

— Фотография кода? Вы уверены?

— Код, я уверен. Вероятно, смешанный, там есть иностранные слова или просто набор букв. Я таких штучек не знаток.

— Я в этом тоже не смыслю. Но зато я знаю людей, которые собаку на этом съели. И еще транспортер «коронадо». Вы в этом уверены?

— Нет сомнений.

— Так выходит, что мы пригрели гадюку у себя на груди, я правильно понимаю?

— Несколько неожиданно, не так ли?

— И несомненно, Генри тоже принимает в этом участие?

— Генри? — Харлоу отрицательно помотал головой. — Могу ручаться своей жизнью за него.

— Хоть он и просто водитель, но без него ни одна поездка транспортера невозможна.

— Да.

— Значит, Генри тоже придется уйти?

— А что-нибудь лучшее вы можете предложить?

— Генри уходит временно, потому что он ничего не должен знать, а потом возвращается на старое место работы. Он, конечно, будет огорчен, но что значит одно огорчение по сравнению со всей жизнью?

— А если он откажется?

— Устроим его похищение, — деловито ответил Даннет. — Или каким-то другим способом уберем, конечно безвредным. Но он пойдет на это. У меня есть подписанная врачом справка.

— Кто-то забыл о врачебной этике?

— Комбинация с пятьюстами фунтов стерлингов — и справка о сердечной недостаточности в ваших руках, а неприступная медицинская щепетильность тает без следа.

Двое допили свои коктейли, поднялись и вышли. Сохранив дистанцию, за ними последовал и Рори. В кафе напротив Нойбауэр и Траккиа поспешили за внезапно вышедшим Рори и через полминуты догнали его. Увидев их, Рори удивился.

— Нам нужно поговорить с тобой, Рори. Ты умеешь хранить секреты? — спросил его доверительно Траккиа.

Рори выглядел заинтригованным, но от природы он был осторожен и потому не сразу открылся.

— Что за секреты?

— А ты подозрительный.

— Что за секреты?

— Джонни Харлоу.

— Тогда другое дело. — Доверие Рори Траккиа сумел завоевать одним этим признанием. — Я должен быть в курсе таких секретов.

— Хорошо, только никому ни слова. Никто не должен знать ничего. Понимаешь? — сказал Нойбауэр.

— Само собой. — Мальчишка рассчитывал узнать из разговора с Нойбауэром фантастические подробности.

— Ты когда-нибудь слышал об ассоциации гонщиков на Гран При?

— Конечно.

— Так вот эта ассоциация решила исключить Харлоу из гонок на Гран При ради безопасности водителей и зрителей. Мы хотим, чтобы для него были закрыты все гоночные трассы Европы. Ты знаешь, что он пьет?

— Кто этого не знает!

— Он пьет так много, что превратился в самого опасного гонщика в Европе. — Нойбауэр говорил проникновенно и очень убедительно. — Другие гонщики боятся, когда выходят на трек вместе с ним. Никто из них не знает, не будет ли он следующим Джету.

— Вы... вы думаете...

— Он был тогда пьян. И погиб хороший человек, Рори, потому что кто-то выпил больше полбутылки виски. Понимаешь разницу, именно это стало причиной убийства.

— Нет, ради Бога, я не хочу понимать!

— И вот ассоциация поручила нам с Вилли собрать улики. О пьянстве, конечно. Специально перед важным решением. Хочешь нам помочь?

— Вы еще спрашиваете!

— Мы понимаем, парень, мы понимаем. — Нойбауэр положил свою руку на плечо Рори — жест, выражающий сочувствие и поддержку. — Мэри ведь девушка нам всем дорогая, слишком даже. Мы сейчас видели Харлоу и мистера Даннета в этом кафе. Харлоу выпивал?

— Я вообще-то не знаю этого. Я был в соседней с ними кабине. Но я слышал, что мистер Даннет говорил о джине, и видел, что официант принес два высоких стакана, похоже, наполненных водой.

— Водой! — Траккиа сокрушенно покачал головой. — Пожалуй, там было нечто иное. Вообще-то я не верю, что Даннет... ладно, кто знает. А ты не слышал, говорили они о выпивке?

— Мистер Даннет? А разве он тоже в этом излишествует?

Траккиа ответил уклончиво, хорошо зная, что сомнение — лучший путь возбудить интерес Рори:

— Мне ничего не известно о мистере Даннете и его пристрастии к выпивке.

— Они говорили очень тихо. Я слышал совсем немного. Но не о выпивке. Они говорили о кассете с фотопленкой или о чем-то таком, что Харлоу передал мистеру Даннету. Я ничего не понял из этого.

— Это нас совсем не касается. Но все другое — да. Навостри глаза и уши, понимаешь? — сказал Траккиа.

Рори, гордый от сознания значимости своей новой роли сообщника, с большим достоинством кивнул, попрощался с обоими и пошел дальше. Нойбауэр и Траккиа раздраженно поглядели друг на друга.

— Силен негодяй! Он заснял нас на кассету и сохранил ее. Та, что мы засветили, была другой, — процедил Траккиа сквозь зубы.

Вечером того же дня Даннет и Генри тихо беседовали в дальнем углу вестибюля виллы-гостиницы Чессни. Лицо Даннета не выражало никаких эмоций. Генри выглядел растерянным, пытаясь в меру своей природной проницательности и практичности разобраться в ситуации. При этом он старался сохранить невозмутимость.

— Умеете вы все выстроить, мистер Даннет, — заметил он тоном почтительного восхищения.

— Если вы, Генри, имеете в виду, что я выразил свои мысли ясно и коротко, тогда да, я все выстроил. Так да или нет?

— Господи Иисусе, мистер Даннет, вы не оставляете человеку никакого времени для размышлений.

— Тут и думать нечего, Генри. Говорите прямо — да или нет. Согласны или отказываетесь.

— Я уж и не знаю, соглашаться ли мне, мистер Даннет. — Генри глядел пытливо.

— Почему же вам не соглашаться?

— Хотя вы и не рассеяли моих сомнений, но мне все-таки кажется, что здесь нет ни угроз, ни подвоха в мой адрес.

Даннет на всякий случай набрал побольше воздуха в легкие и посчитал до десяти.

— Что вы говорите, Генри! Ну какие могут быть угрозы человеку, у которого такая чистая в спорте жизнь, как у вас. Ведь вам не в чем себя упрекнуть, не так ли, Генри? Так ради чего я вам буду угрожать? И главное, зачем? — Даннет надолго умолк. — Так или нет?

Генри вздохнул с покорным видом.

— Будь все проклято, да ведь я ничего не теряю. За пять тысяч фунтов стерлингов и работу в вашем марсельском гараже я даже родную бабушку могу утопить в реке... Господи, упокой ее душу.

— Ну, этого от вас и не требуют. Главное, чтобы никто ничего не знал. Вот вам справка от врача. Она подтверждает, что у вас сердечная недостаточность и вы не можете больше заниматься тяжелой работой — ну, скажем, водить транспортер.

— Вообще-то последнее время я действительно чувствую себя не очень хорошо.

— И я не удивляюсь этому, когда задумываюсь о вашем трудном жизненном пути. — Даннет позволил себе улыбнуться такой фантазии.

— Будет ли мистер Мак-Элпайн знать об этом?

— Когда вы решите сами ему сказать. А сейчас возьмите вот эту бумажку.

— Он не будет против?

— Он вынужден будет примириться. У него нет выбора.

— А можно мне узнать, зачем это понадобилось?

— Нет. Вам дают пять тысяч фунтов стерлингов, чтобы вы не задавали вопросов. И не болтали. Нигде.

— Вы очень странный журналист, мистер Даннет.

— Очень.

— Я слышал, вы были чиновником в Сити. Почему же ушли оттуда?

— Эмфизема. Все мое здоровье, Генри, это из-за него.

— Что-то вроде моей сердечной недостаточности?

— Во времена стрессов и страстей, Генри, первое дело — это здоровье, самое важное для нас. Так что самое лучшее — пойти и переговорить с мистером Мак-Элпайном.

Генри поднялся, чтобы так и поступить. А Даннет составил короткую записку, написал адрес на плотном конверте, пометил на нем «Срочно и важно» в верхнем углу, вложил записку и микрофильм в конверт и тоже направился по своим делам. Он шел по коридору, когда дверь в соседний номер немного приоткрылась и чье-то лицо выглянуло оттуда. Внимательный взгляд проводил журналиста до самой лестницы.

Это был Траккиа. Потом он осторожно закрыл дверь, вышел на балкон и помахал кому-то рукой, подавая сигнал. Едва различимая фигура подняла, в знак того, что сигнал принят, руку, и Траккиа беспечно сбежал вниз по лестнице. Здесь его встретил Нойбауэр. Без слов они отправились в бар и, усевшись за столик, заказали напиток. Многие заметили их появление, потому что и Нойбауэр, и Траккиа были не менее известны, чем сам Харлоу. Но Траккиа не был бы Траккиа, если бы обеспечил свое алиби лишь наполовину.

— Я жду сообщений из Милана в пять часов. Который теперь час? — поинтересовался он у бармена.

— Ровно пять, мистер Траккиа.

— Сообщите дежурному, что я буду здесь.

К почтовому отделению вела узкая аллейка. По обеим сторонам ее стояли аккуратные типовые домики с гаражами. Дорога оказалась безлюдной — факт, который Даннет определил как примету начавшегося субботнего вечера. На протяжении ярдов двухсот впереди себя он не видел никого, кроме фигуры человека в рабочей одежде, ремонтирующего мотор автомобиля, стоящего перед открытым гаражом. По распространенной среди французов и итальянцев моде человек был в военно-морском берете, надвинутом на глаза, и лицо его, вымазанное машинным маслом и смазкой, разглядеть было делом невозможным. Вид у него был неприветливый, и Даннет невольно подумал, что такого «общительного» и пяти секунд не потерпели бы в команде «Коронадо». Но работать в «Коронадо» и чинить старый «фиат-600» — разница существенная.

Даннет проходил мимо «фиата», когда механик вдруг резко выпрямился. Даннет вежливо отступил, чтобы обойти его, но тут же увидел, как механик, одной ногой упершись в бок автомобиля для придачи броску дополнительной силы, всем весом своего тела обрушился на него. Потеряв равновесие, Даннет влетел в открытую дверь гаража. Две огромные фигуры, в черных масках на лицах и явно не расположенные к нежному обращению, тут же протолкнули его еще дальше в глубь гаража, и дверь с грохотом закрылась.

Рори сидел, погрузившись в изучение журнала комиксов, а Траккиа и Нойбауэр для полного алиби просто отбывали в баре время, когда Даннет появился в гостинице. Он привлек к себе сразу внимание всех присутствующих. Иначе и быть не могло, потому что Даннет не вошел, а ввалился как пьяный и наверняка бы рухнул, если бы его не поддержали полисмены, сопровождавшие его с обеих сторон. Из носа и рта у него шла кровь, глаза заплыли и в довершение всего на лице зияла открытая кровавая рана. Траккиа, Нойбауэр, Рори и администратор одновременно бросились к нему.

В голосе Траккиа звучала озабоченность, лицо выражало сочувствие.

— Отец небесный, мистер Даннет, что произошло с вами? — спросил он.

Даннет, преодолевая боль, безуспешно попытался улыбнуться.

— Предполагаю, что на меня напали, — сказал он не очень внятным голосом.

— Но кто это сделал?.. Кто и зачем, мистер Даннет? — восклицал Нойбауэр.

Один из полицейских поднял руки и обратился к администратору:

— Пожалуйста. Вызовите немедленно врача.

— Одну минуту. У нас здесь семь постоянных врачей. — Девушка повернулась к Траккиа. — Вы знаете номер мистера Даннета, мистер Траккиа? Если бы вы и мистер Нойбауэр взялись проводить туда офицеров...

— Нет нужды. Мистер Нойбауэр и я сами проводим его в номер.

— Сожалею. Мы должны снять показания... — начал было другой полисмен. Но сразу запнулся, как запнулся бы всякий, увидевший мрачную гримасу Траккиа.

— Оставьте ваш постоянный номер этой леди. Вас вызовут, когда доктор разрешит мистеру Даннету разговаривать, не раньше. Сейчас же он должен немедленно лечь в постель. Вам понятно?

Они все поняли, кивнули и вышли без лишних слов. Траккиа и Нойбауэр, сопровождаемые Рори, весьма обеспокоенным этим событием, проводили Даннета в номер, и, пока они укладывали его в постель, появился доктор. Это был итальянец, очень молодой, но достаточно опытный, судя по тому, как он вежливо, но настойчиво попросил их покинуть номер.

— Кому нужно было так расправиться с мистером Даннетом? — спросил Рори, едва они вышли в коридор. Молодой Мак-Элпайн кипел от возмущения.

— Кто знает? — ответил Траккиа. — Грабителям, ворам — людям, которые предпочитают грабить и калечить, а не трудиться честно. -Он метнул на Нойбауэра взгляд, так чтобы его заметил Рори. — В мире очень много скверных людей, Рори. Пусть ими занимается полиция, а не мы.

— Вы думаете, что происшедшему с ним не следует давать ход?..

— Мы гонщики, мой мальчик, — сказал Нойбауэр. — Мы не детективы.

— Я не мальчик! Мне скоро семнадцать. И я не дурак! — вспыхнул Рори, но взял себя в руки и оценивающе посмотрел на Нойбауэра. — Все это очень подозрительно. А что, если в этой истории замешан Джонни Харлоу?

— Харлоу? — Траккиа вскинул брови, показывая, что предположение Рори по меньшей мере забавно. — Оставь это, Рори... Ты ведь сам подслушивал разговор Харлоу и Даннета во время их конфиденциального тет-а-тет.

— Да, но я тогда не слышал их разговора. Я только видел, что они его вели. Может быть, Харлоу угрожал, может быть, Даннет поссорился с ним. — Рори помолчал, обдумывая эту версию, и, убеждаясь в ней все больше, вдруг заявил: — Считаю, что так и было. Харлоу расправился с ним, потому что Даннет за ним следил и угрожал ему чем-то.

— Рори, ты просто начитался ужасных детективов. Если бы Даннет следил или угрожал Харлоу, то зачем это избиение Даннета на дороге? Ведь он по-прежнему остается в его руках, не так ли? И он может опять следить или угрожать ему. Мне кажется, что здесь ты не все продумал, Рори. — Тон Траккиа был дружелюбен.

— Может быть, я это еще узнаю. Даннет сказал, что на него напали в глухой аллейке по дороге на главную улицу. Знаете ли вы, что находится в конце этой аллейки? Почтовое отделение! Может быть, Даннет шел туда, чтобы отправить нечто обличающее Харлоу. Может быть, он считал опасным оставлять у себя что-то имеющееся против него. Тогда Харлоу сделал все, чтобы Даннет не попал на почту.

Нойбауэр переводил взгляд с Траккиа на Рори. Он уже не улыбался.

— Но как это доказать, Рори? — спросил он.

— Откуда я знаю? — Рори опять начинал раздражаться. — Я много думал об этом. Попробуйте это сделать вы, вас двое, может быть, у вас меньше уйдет на это сил?

— Мы подумаем над этим. — Траккиа, глянув на Нойбауэра, стал серьезным и задумчивым. — Но ты пока об этом никому не рассказывай, паренек. Пока мы не имеем никаких доказательств, а в профессиональном кругу такие штуки расцениваются как клевета. Ты ведь понимаешь нас?

— Я же говорил вам, — Рори сказал это ядовито, — что отнюдь не дурак. Не очень-то вы хорошо выглядели бы, если бы кто-то узнал, что вы замахнулись да самого Джонни Харлоу.

— Это уж точно, — согласился Траккиа. — Плохие новости крылаты. А вон и мистер Мак-Элпайн идет сюда.

Взволнованный Мак-Элпайн и в самом деле появился в эту минуту на площадке, лицо его сильно осунулось и помрачнело за последние два месяца и почти не меняло угрюмого выражения.

— Это правда? Относительно Даннета? — с тревогой спросил он.

— Опасаюсь, что да. Кто-то сильно побил его, — ответил Траккиа.

— Боже мой, но почему?

— Грабители, должно быть.

— Грабители? Средь бела дня? Иисус, что стало с цивилизацией! Когда это случилось?

— Минут десять назад, не более. Вилли и я были в баре, когда он уходил. Было ровно пять часов, потому что я в это время ожидал телефонного звонка и спросил у бармена про время. Мы были еще в баре, когда он вернулся, и я посмотрел на часы, посчитав, что полиции это будет нужно знать. Было точно двенадцать минут шестого. За такое время он не мог далеко уйти.

— Где он сейчас?

— У себя в номере.

— Так чего же вы трое... — возмущенно начал было Мак-Элпайн.

— Но с ним доктор. Он велел нам уйти.

— Ну уж меня-то он не посмеет выставить! — заявил Мак-Элпайн и со всей решительностью направился к Даннету.

Его и в самом деле не выставили. Через пять минут появился сначала доктор, а еще через пять минут — и сам Мак-Элпайн с лицом еще более суровым и обеспокоенным. Ни с кем не заговаривая, он прошел прямо в свой номер.

Траккиа, Нойбауэр и Рори сидели за столиком у стены, когда в вестибюль вошел Харлоу. Если он и видел их, то сделал вид, что не заметил, а направился через вестибюль прямо к лестнице. Два или три раза он улыбнулся, отвечая на робкие приветствия и почтительные улыбки встречных.

— Вы должны согласиться, что нашего Джонни не особенно трогает течение всеобщей жизни, — заметил Нойбауэр.

— Вы могли бы этого и не говорить. — Рори нельзя было обвинить в злоязычии; он еще только овладевал этим искусством, хотя и очень добросовестно. — Могу поспорить, что ему вообще на все наплевать. Даже если бы дело касалось его родной бабушки, он бы, наверное, и тогда...

— Рори! — Траккиа предостерегающе поднял руку. — Ты не должен давать воли воображению. Ассоциация гонщиков на Гран-При весьма представительное собрание. У нас добрая репутация, и мы не хотим от этого отказываться. Учти, мы считаем, что ты на нашей стороне, но всякая болтовня может нам только навредить.

Рори злобно взглянул на одного, потом на другого и вышел с обиженным видом.

— Опасаюсь, Никки, что эта наша юная голова испытает — в своей жизни еще немало неприятных моментов, — заметил Нойбауэр почти печально.

— Это ему не повредит, — ответил Траккиа. — И для нас тоже будет полезно.

Предсказание Нойбауэра сбылось удивительно скоро.

Харлоу закрыл за собой дверь и посмотрел на распростертую фигуру Даннета, лицо которого, хотя его и обработали, выглядело все-таки так, будто нападение случилось всего пять минут назад. Откровенно говоря, разглядеть на этом лице вообще было мало что возможно, так оно было забинтовано и залеплено пластырем: нос распух вдвое, правый глаз заплыл, на разбитые губы наложены швы, как и на лоб. Словом, все красноречиво свидетельствовало о превратностях жизни и сложности времени. Харлоу прищелкнул языком, выражая сочувствие пострадавшему, в два шага бесшумно подкрался к двери и рывком открыл ее. Рори влетел в номер и растянулся у его ног, на прекрасном мраморе виллы-гостиницы Чессни.

Харлоу молча наклонился над ним, запустил свои пальцы в кудрявые черные волосы Рори и рывком поставил его на ноги. Мальчишка издал при этом такой пронзительный вопль, будто находился уже в агонии. Харлоу по-прежнему молча прихватил железной хваткой ухо Рори и безжалостно потянул по коридору в номер Мак-Элпайна. Он вошел, волоча Рори за собой. От боли по лицу паренька катились слезы. Мак-Элпайн, лежа на кровати, приподнялся на локте: лицо его вспыхнуло от ярости при виде того, как жестоко обращается с его единственным сыном Харлоу, но, разглядев сцену, он сразу успокоился.

— Я знаю, что теперь в большой немилости в команде «Коронадо». Я также знаю, что это ваш сын. Но если в следующий раз застану этого юного бродягу шпионящим или подслушивающим под дверью номера, то обещаю задать ему хорошую трепку, — пригрозил Харлоу.

Мак-Элпайн посмотрел на Харлоу, потом на Рори, потом опять на Харлоу.

— Не могу в это поверить. Отказываюсь верить. — Голос его звучал глухо и не очень уверенно.

— Мне дела-нет до того, верите вы мне или нет. — Запал Харлоу прошел, снова на нем была маска безразличия. — Но Алексису Даннету вы не можете не верить. Что ж, поговорите с ним. Я был в его номере, когда открыл дверь слишком неожиданно для нашего юного друга. Он так плотно прижимался к ней, что, не удержавшись, грохнулся на пол. Я помог ему встать. За волосы. Потому у него и слезы на глазах.

Мак-Элпайн смотрел на Рори без всякого сочувствия.

— Это правда?

Рори вытер глаза рукавом, словно на экзамене, сосредоточился на носках своих ботинок и упорно ничего не отвечал.

— Оставьте его мне, Джонни. — Мак-Элпайн выглядел не столько расстроенным, сколько безмерно уставшим. — Приношу извинения, что обидел вас... Я верю вам.

Харлоу кивнул и вышел. Он направился обратно в номер Даннета. Закрыв дверь, он, не обращая внимания на то, что Даннет пристально наблюдает за ним, принялся тщательно обыскивать комнату. Через пять минут, недовольный результатами своих поисков, он вошел в ванную комнату, открыл кран и пустил во всю силу воду, потом оставил дверь открытой и вернулся к Даннету. В шуме льющейся воды даже самый чувствительный микрофон не мог ясно воспринимать человеческий голос.

Не спросив разрешения, Харлоу обшаривал теперь одежду Даннета. Он наконец уложил обратно содержимое карманов, поглядел на Даннета, на его рваную рубаху и на светлую полоску, оставшуюся от часов на запястье.

— Вы не задумывались, Алексис, — наконец сказал он, — что ваша активность кому-то пришлась не по душе, и этот кто-то хочет вас припугнуть, чтобы вперед вы не были таким смелым?

— Любопытно. — Голос Даннета был едва слышен, так что не стоило принимать никакие меры против возможного подслушивания. — Почему же они в таком случае не отбили у меня смелость навсегда?

— Только дурак убивает без необходимости. А мы имеем дело не с дураками. Однако кто знает, что может случиться в один прекрасный день? Они выгребли все: мелочь, часы, запонки, полдюжины авторучек и ключи — абсолютно все. Поглядеть, они работали как профессионалы, по плану, не так ли?

— Черт с ними. — Даннет сплюнул кровью в салфетку. — Что самое плохое, так это пропажа кассеты.

Харлоу как-то непонятно поглядел на него и кашлянул виновато.

— Ладно, ничего страшного.

Единственным здоровым местом на лице Даннета был заплывший правый глаз: его-то после таких слов и обратил он со всей выразительностью и большой долей подозрительности на Харлоу.

— Что вы, дьявол вас побери, хотите этим сказать?

Харлоу с безразличным видом смотрел в сторону.

— Видите ли, Алексис, я немного виноват перед вами. Должен признаться, что кассета, о которой вы сокрушаетесь, находится сейчас в сейфе гостиницы. Та, которую у вас забрали наши приятели, не настоящая, я подменил ее.

Даннет от гнева даже потемнел лицом, насколько это можно было сделать в его положении. Он попытался приподняться, но Харлоу добродушно, но решительно прижал его обратно к кровати.

— Ладно, ладно, Алексис, не волнуйтесь, — сказал он. — Другого выхода не было. За мной следили, и я вынужден был прояснить обстановку, или бы мне пришлось все кончать, но, Бог свидетель, я не мог предположить, чем это обернется для вас. — Он помолчал. — Теперь же мне все ясно.

— В таком деле нельзя быть слишком уверенным, парень, — спокойно отвечал Даннет, хотя гнев его еще не прошел.

— Я надеюсь на то, что когда они проявят пленку, то увидят около сотни микрофотографий с чертежами газотурбинного двигателя и линий тяги. Обнаружив, что я занимаюсь простым промышленным шпионажем и делаю на этом свой бизнес, они решат, что это не противоречит их интересам. И перестанут сильно интересоваться мной.

— Ловкий пройдоха! — Даннет глядел с нескрываемым удивлением.

— Да уж, прыток. — Харлоу прошел к двери, открыл ее и обернулся. — Между прочим, имейте в виду, что это все приписали другим людям.

Глава 7

Спустя некоторое время после бурных событий на станции обслуживания «Коронадо» тяжело дышащий Мак-Элпайн и пострадавший от нападения Даннет вели какую-то конфиденциальную беседу. Лица обоих были взволнованны. Мак-Элпайн не старался даже скрывать владевшего им раздражения.

— Но бутылка оказалась пустой! — в гневе вскричал он. — Выпита полностью, до капли. Я только сейчас проверял. Иисус, не могу я выпустить его, иначе он или сам перевернется или кого другого убьет.

— Если вы его снимете с гонок, то как это вы объясните прессе? Ведь это сенсация, самый крупный международный спортивный скандал за последнюю декаду. Это будет убийственно для Джонни, для его профессионального авторитета.

— Пусть лучше он будет убит как профессионал, нежели дать ему возможность физически убивать других гонщиков.

— Дайте ему два заезда, — попросил Даннет. — И если он выйдет в лидеры, то вы перестанете к нему придираться. Он не сможет никого угробить в этой позиции. Если же не будет лидировать, то спокойно снимайте его. Что-нибудь придумаем тогда для прессы. Между прочим, вспомните, что ему удалось сделать вчера в таком же состоянии?

— Вчера он был удачлив. Сегодня...

— А сегодня слишком поздно.

— Слишком поздно?

Даже на расстоянии нескольких сотен футов рев моторов двадцати четырех стартовавших на Гран При машин, казалось, разорвал воздух ужасающим по своей ярости звуком. Мак-Элпайн и Даннет переглянулись между собой и одновременно пожали плечами, однозначно выразив тем самым свое отношение к происходящему на треке. Первым гонщиком, обогнавшим шедшего поначалу впереди Николо Траккиа, со всей очевидностью стал Харлоу на своем светло-зеленом «коронадо». Мак-Элпайн повернулся к Даннету и мрачно заметил:

— Одна ласточка еще не делает весны.

Но после восьмого круга Мак-Элпайн не без оснований засомневался в своих орнитологических познаниях. Он мог увидеть, что расслабился и Даннет, — брови его поползли вверх в удивлении. Рори не мог сдержать своей озлобленности. Только Мэри бурно радовалась, открыто высказывая свою доброжелательность.

— Уже три рекордных времени! — словно не доверяя себе, восклицала она. — Три рекордных круга из восьми!

Но к концу девятого круга в настроении присутствующих в этот день на станции обслуживания «Коронадо» произошла резкая перемена. Уже Джекобсон и Рори, стараясь выглядеть безразличными, не могли скрыть радостного возбуждения и блеска в глазах. А Мэри, волнуясь, грызла карандаш. Мак-Элпайн поглядывал мрачно и вместе с тем с глубокой тревогой.

— Сорок секунд опоздания! — восклицал он. — Сорок секунд! Уже все прошли мимо, а его все нет. Что же, Господи, могло произойти с ним?

— Может быть, стоит позвонить на контрольные пункты трассы? — спросил Даннет.

Мак-Элпайн кивнул, и Даннет принялся названивать. Первые два звонка не дали никакой информации. Он звонил уже в третий раз, когда «коронадо» Харлоу подкатил к станции обслуживания. Мотор, судя по всему, был в порядке, чего нельзя было сказать о Харлоу. Когда он вылез из машины и снял очки и шлем, глаза его были налиты кровью, руки явно для всех дрожали.

— Сожалею. Вынужден был остановиться, потому что не видел дороги. Двоится в глазах. Не знаю, как добрался сюда.

— Идите переодеваться, — грозные нотки в голосе Мак-Элпайна заставили бы содрогнуться кого угодно. — Я отвезу вас в госпиталь.

Харлоу хотел было что-то сказать, но, очевидно, передумав, резко повернулся и зашагал прочь.

— Надеюсь, вы доставите его не к нашему врачу? — тихо спросил Даннет,

— Я покажу его своему другу. Он не просто окулист, он хорошо разбирается и во всем остальном. Я потребую общей проверки состояния его организма. У нашего врача такая проверка не осталась бы в секрете даже от механиков.

— Проверка крови на алкоголь? — спросил Даннет как можно тише.

— Сейчас всего один анализ крови и требуется.

— И это будет означать конец пути для суперзвезды гонок на Гран При?

— Да. Конец пути.

Для человека, переживающего сокрушительный крах собственной карьеры, Харлоу выглядел слишком уверенно. Он спокойно расхаживал по госпитальному коридору и был вполне невозмутим. Странным было и то, что он курил сигарету. Рука с сигаретой была тверда, словно высеченная из мрамора. Харлоу задумчиво посматривал на дверь в конце коридора. За этой дверью, он знал, Мак-Элпайн беседовал о нем с доктором, добродушным почтенным бородачом. И то, что говорил врач, Мак-Элпайн воспринимал с недоверием и подозрительностью.

— Невозможно! Совершенно невозможно! Вы хотите убедить меня, что в его крови нет алкоголя? — восклицал он.

— Невозможно или возможно, но я сказал то, что есть. Мой лаборант-коллега проверял дважды. У него в крови нет ни капли алкоголя, так что вы можете не волноваться о его выносливости и долгожительстве.

— Невозможно! — Мак-Элпайн помотал головой. — Но, профессор, у меня имеются свидетельства...

— Для нас, долготерпеливых врачей, не существует ничего невозможного. Усвоение организмом алкоголя происходит с разной степенью скорости. С такой неожиданной скоростью, что для вашего молодого приятеля это...

— Но его глаза! — перебил Мак-Элпайн. — Что с его глазами? Помутневшие, налившиеся кровью...

— Этому может быть полдюжины причин.

— А его зрение?

— Его глаза вполне в нормальном состоянии. А о его зрении ничего пока сказать не могу. Бывают случаи, когда глаза сами по себе здоровы, но в глазном нерве имеются какие-то повреждения. — Врач поднялся. — Сделанных анализов недостаточно. Мне нужно провести серию проверок. К сожалению, не сейчас, потому что я опаздываю. Не сможет ли он зайти позже, скажем часов в семь вечера?

Мак-Элпайн ответил утвердительно, с чувством поблагодарил доктора и вышел. Уже подходя к Харлоу, он заметил в его руке сигарету, вопросительно посмотрел на гонщика, снова перевел взгляд на сигарету в его руке, но так ничего и не сказал. Так же молча оба покинули госпиталь, подошли к «остину» Мак-Элпайна и тронулись обратно, в направлении Монца.

Харлоу первым нарушил молчание, спросив миролюбиво:

— Поскольку я являюсь заинтересованным участником этого действа, то не могли бы вы мне сообщить, что сказал врач?

— Он еще не пришел к конкретному выводу, — сухо ответил Мак-Элпайн. — Он хочет провести серию анализов. Первый из них сегодня вечером в семь часов.

— Предполагаю, что никакой необходимости в этом нет, -так же миролюбиво заметил Харлоу.

— Как это надо понимать? — глянул на него с недоумением Мак-Элпайн.

— В полумиле отсюда есть придорожная закусочная. Остановите там, пожалуйста. Нам надо поговорить.

В семь часов вечера, когда Харлоу должен был находиться в госпитале, Даннет сидел в номере у Мак-Элпайна. Настроение у обоих было как на похоронах. В руках оба держали высокие стаканы с шотландским виски.

— Иисус! Так он и сказал? Сказал, что у него начали пошаливать нервы, что он дошел до ручки и просит тебя найти возможность расторгнуть его контракт? — спросил Даннет.

— Именно так и сказал. Не стоит больше ходить кругами, сказал он. Не надо обманывать других и тем более обманывать самого себя. Бог знает, какое ему потребовалось мужество и сила воли, чтобы сказать так.

— А шотландское виски?

Мак-Элпайн отхлебнул из стакана и надолго вперился взглядом в пространство.

— Смешно, ты не поверишь. Он сказал, что не переносит это чертово пойло и в действительности никогда его не пробовал, за что и благодарен судьбе.

Настала очередь Даннета отхлебнуть своего виски.

— Что же теперь ожидает его? Только не считайте, Джеймс, что я не представляю себе, какой это для вас удар — потерять лучшего гонщика мира! Но сейчас я все внимание сосредоточил бы на Джонни.

— Я тоже. Я очень беспокоюсь о нем. Но что делать? Что делать!

А человек, заставивший всех так волноваться все это время, являл собой образец спокойствия и бодрости. Стоя перед зеркалом в своем номере, Джонни Харлоу то насвистывал, то вдруг умолкал, улыбаясь каким-то своим мыслям. Наконец он облачился в куртку, вышел из номера, спустился в вестибюль, заказал оранжад в баре и сел за ближайший столик. Едва он успел отпить глоток, как вошла Мэри. Заметив Харлоу, она подсела к нему за столик, сжала обеими руками его руку.

— Джонни! — воскликнула она. — Ох, Джонни!

Харлоу посмотрел на нее печально.

— Отец сейчас сказал мне. Что же мы будем теперь делать? — спросила она, заглядывая ему в глаза.

— Мы?

Она глядела на него долгие секунды без всяких слов, наконец отвела глаза и сказала:

— В один день пришлось потерять сразу двух лучших друзей.

— Двух... о ком это ты?

— Я думала, ты знаешь. — И вдруг слезы потекли по ее щекам. — У Генри стало плохо с сердцем. Он решил уйти.

— Генри? Мэри, дорогая! — Харлоу ответно пожал руку девушки и посмотрел на нее в упор. — Бедный старый Генри! Что же теперь ожидает его?

— Об этом не волнуйся, все будет хорошо, — вздохнула она. — Папа позаботится о нем в Марселе.

— Тогда все действительно хорошо, ведь Генри было очень тяжело в последнее время работать.

Харлоу несколько секунд молчал в задумчивости, потом ласково освободил свою руку из все еще сжимавших ее рук Мэри.

— Мэри, я люблю тебя. Знаешь ты об этом? Подожди меня здесь немного.

Минуту спустя Харлоу уже был в номере Мак-Элпайна. Он застал здесь и Даннета, который, судя по виду, с неимоверным трудом сдерживал ярость. Мак-Элпайн выглядел откровенно расстроенным. Время от времени он сокрушенно качал головой.

— Нет, ни за какие коврижки. Нет. Ни за что не позволю. Нет, нет, нет. Это невозможно. Чемпион мира, и вдруг — водитель транспортера. Человек не должен так выставлять себя на посмешище половине Европы.

— Может быть, — в голосе Харлоу не было слышно огорчения. — Но зато другая половина ее не будет смеяться, когда узнает реальную причину моего ухода, мистер Мак-Элпайн.

— Мистер Мак-Элпайн? Мистер Мак-Элпайн! Для вас я по-прежнему Джеймс, мой мальчик! И так будет всегда!

— Не во всем, сэр. Вы можете объяснить мой уход состоянием моего зрения, можете сказать, что я остался в команде тренером. Что, в конце концов, может быть естественней? Кроме того, вам на самом деле необходим водитель транспортера.

Мак-Элпайн решительно тряхнул головой, как бы подводя черту спору.

— Джонни Харлоу никогда в жизни не будет водителем транспортера, и покончим с этим! — Он в самых расстроенных чувствах закрыл лицо руками. Харлоу бросил взгляд на Даннета, тот кивнул головой на дверь, и Харлоу, поняв его, тотчас вышел из номера.

После нескольких секунд молчания, медленно, подбирая слова, и совершенно безжизненным голосом Даннет заговорил:

— Так же вы и со мной когда-нибудь обойдетесь. Видно, нам придется проститься, Мак-Элпайн. Время нашего знакомства всегда было радостным для меня, исключая последние дни.

Мак-Элпайн опустил руки, снова поднял их и изумленно уставился на Даннета.

— Что это вы задумали? — спросил он.

— Разве не ясно? Я свое здоровье очень берегу и постоянно расстраиваться, когда вы принимаете неверные решения, больше не могу себе позволить. Этот парень живет только гонками, это единственное, что он умеет, и теперь ему, если он уйдет, в целом мире не будет места. А я напомню вам, Джеймс Мак-Элпайн, что это его стараниями за четыре кратких года «Коронадо» превратился из безвестной машины в популярный и пользующийся славой гоночный автомобиль, выигравший Гран При. Да, только благодаря ему, несравненному гонщику, гениальному парню, которому вы только что указали на дверь. Нет, Джеймс, не вы, а Джонни Харлоу сделал «Коронадо». Но вы не можете позволить, чтобы его провал был связан с вашим именем, и если он стал не нужен вам, то теперь его можно выбросить за ненадобностью. Надеюсь, вы будете хорошо спать, мистер Мак-Элпайн. Вы можете себе это позволить. У вас есть все основания гордиться собой.

Даннет повернулся, чтобы уйти. Но Мак-Элпайн со слезами на глазах, забыв про всю свою непримиримость, остановил его.

— Алексис, — позвал он. Даннет обернулся.

— Если вы будете еще разговаривать со мной так, то я разобью вашу проклятую физиономию. Я устал, я очень устал, и мне хотелось бы поспать перед обедом. Идите к нему и скажите, что он может брать любую чертову работу, какая ему понравится в «Коронадо»... достаточно с ним нянчились.

— Я был чертовски груб, — растроганно ответил ему Даннет. — Пожалуйста, простите меня. И спасибо вам большое, Джеймс.

— Не мистер Мак-Элпайн? — слегка улыбнулся Мак-Элпайн.

— Я сказал: спасибо, Джеймс.

Мужчины улыбнулись друг другу, и Даннет вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Когда он спустился в вестибюль, Харлоу и Мэри сидели все еще друг против друга, так и не притрагиваясь к напиткам. Атмосфера подавленности, уныния и безнадежности, казалось, витала над их столом. Даннет заказал виски и присоединился к Харлоу и Мэри. Широко улыбнувшись, он поднял свой стакан и произнес:

— За здоровье самого скоростного водителя транспортера в Европе.

Харлоу даже не посмотрел на свой напиток.

— Алексис, — сказал он, — сегодня вечером я что-то не настроен шутить.

— Мистер Джеймс Мак-Элпайн неожиданно переменил свое решение на противоположное. В итоге он сказал следующее: «Идите к нему, пусть он берет себе любую чертову работу в „Коронадо“, я устал с ним нянчиться». — Харлоу покачал головой, а Даннет закончил: — Бог свидетель, Джонни, я это не придумал.

Харлоу снова тряхнул головой.

— Не сомневаюсь в ваших словах, Алексис. Я просто потрясен! Как это вы смогли добиться? Ладно, ничего не говорите. Так, пожалуй, будет лучше. — Он слегка улыбнулся. — Я только не очень уверен, что хотел бы заниматься работой Мак-Элпайна.

— Джонни! — В глазах Мэри стояли слезы, но это уже не были слезы сожаления, на лице девушки не осталось и следа печали. Она встала, обняла его за шею и поцеловала в щеку. Харлоу даже не смутился.

— Так его, девочка, — сказал Даннет одобрительно. — Последнее дружеское прощание с лучшим скоростным водителем Европы.

— Что вы имеете в виду? — глянула она в его сторону.

— Транспортер отправляется в Марсель нынче ночью. Кто-то ведь его должен будет вести. Эту работу оставили для водителя транспортера.

— Мой Бог! Это я совсем упустил из виду в нашей игре. Итак?

— Вот именно. Дело требует срочности. Думаю, вам лучше всего сейчас же повидаться с Джеймсом.

Харлоу кивнул и поспешил в свой номер. Он облачился в темные брюки и свитер с высоким воротником, закрывающим шею, и кожаную куртку. На прощание зашел повидаться с Мак-Элпайном и застал его лежащим на кровати. Мак-Элпайн выглядел бледным после слишком короткого отдыха.

— Я должен тебе сообщить, Джонни, — сказал он, — что только интересы дела заставили меня принять такое решение. Твидлдам и Твидлди хорошие механики, но они не могут водить даже автопогрузчик. Джекобсон уже отправился в Марсель, чтобы подготовить все к завтрашнему дню. Я понимаю, что от тебя требую слишком многого, но мне необходимо, чтобы под четвертым номером шла новая икс-машина, запасной мотор к ней нужно доставить в Виньоль на трек не позже завтрашнего полудня, потому что трек нам предоставили всего на два дня. Тяжелая для водителя дорога, знаю, и спать придется каких-то пять часов, тоже знаю. Но мы должны занять свое место в Марселе в шесть часов утра.

— Хорошо. Но как быть с моим автомобилем?

— А... Единственный водитель транспортера в Европе, имеющий собственный «феррари». Алексис поведет мой «остин», а я лично доставлю завтра в Виньоль ваш старый ржавый гремящий драндулет. Потом вы его возьмете и отведете в наш гараж в Марселе. Только, думается мне, ненадолго.

— Я понимаю, мистер Мак-Элпайн.

— Мистер Мак-Элпайн, мистер Мак-Элпайн! Вы уверены, что все делаете верно, Джонни?

— Нисколько не сомневаюсь, сэр.

Харлоу спустился вниз, где оставил незадолго перед этим Мэри и Даннета, но уже не застал их. Тогда он поднялся в номер Даннета.

— Где Мэри? — спросил он.

— Пошла прогуляться.

— Чертовски холодный вечер для прогулок.

— Не думаю, что она в таком состоянии ощутит холод, — сухо ответил Даннет. — Эйфория — кажется, так это зовут. Повидали старика?

— Да, старик. Что сталось с ним? Действительно он превратился в старика. Постарел лет на пять за последние шесть месяцев.

— Может быть, и на все десять. Конечно, это связано с исчезновением жены. Может быть, если бы вы потеряли женщину, с которой прожили двадцать пять лет...

— Он потерял больше.

— Что вы имеете в виду?

— Я не знаю, как это точно назвать. Может быть, нервы, уверенноств в себе, энергию, волю руководителя. — Харлоу улыбнулся. — Ну ничего, со временем, — думаю, через недельку, — мы постараемся вернуть ему назад эти десять лет.

— Такого самоуверенного проходимца я еще в жизни не видывал! — восхитился Даннет. Когда же Харлоу ничего не ответил на это, пожал плечами и вздохнул: — Ладно, для чемпиона мира, считаю, вы уж не так самоуверенны. Ну, а что дальше?

— Я отправлюсь, а перед тем как уйти, извлеку из сейфа гостиницы маленькую штуку, которую доставлю нашему приятелю на улице Сен-Пьер. Это будет надежнее прогулки в почтовое отделение. Как вы считаете, не следует ли нам выпить в баре и заодно проверить, не проявит ли кто к моей персоне повышенный интерес?

— Кто же это может быть? Ведь они уже получили кассету, или это должно продолжаться?

— Все может быть. Но сейчас у них будет шанс передумать, когда они увидят, как я забираю из сейфа гостинлцы эту штуковину, вскрываю конверт, выбрасываю его, вынимаю кассету и опускаю ее в свой карман. Они поймут, что их обманули. Ведь они уже знают, как я обманул их однажды, и потому постараются сделать выводы.

С минуту Даннет глядел на Харлоу так, будто вообще до этого никогда в жизни его не видел. Когда же он заговорил, то голос его был едва слышен.

— Вы хотите нарваться на неприятности? Ведь вы сами себя загоняете в сосновый ящик.

— Ящик будет только из лучшего дуба. С золотыми накладными ручками. Ну, идемте.

Они опять спустились вниз. Даннет завернул в бар, а Харлоу направился к администратору. Пока Даннет оглядывал вестибюль, Джонни получил свой пакет, открыл его, извлек кассету и внимательно ее осмотрел, прежде чем опустить в карман своей куртки. Когда он уже поворачивался, собираясь отойти от стойки администратора, Даннет, будто случайно, оказался с ним рядом.

— Траккиа, — сказал он тихим голосом. — У него глаза чуть из орбит не вылезли. Он сразу бросился к телефонной будке.

Харлоу кивнул, толкнул вращающуюся дверь, но пройти не смог, налетев на девушку в кожаном пальто.

— Мэри? Что это ты разгуливаешь? На улице невозможно холодно, — сказал он.

— Я хотела попрощаться с тобой.

— Ты могла бы это сделать и внутри помещения.

— Тут слишком много людей.

— Мы уже завтра увидимся вновь. В Виньоле.

— Возможно ли это, Джонни?

— О! Еще один сомневающийся в моем искусстве водить машину.

— Не шути, Джонни, я вовсе не настроена шутить. Мне очень тревожно. Будто случится что-то страшное... С тобой...

— Это в тебе говорит горская кровь, — беспечно сказал он. — Откуда такая обреченность? Ты все сразу угадываешь или уж ошибаешься на все сто процентов.

— Не издевайся надо мной, Джонни. — Голос Мэри дрожал.

Он обнял ее.

— Смеяться над тобой. С тобой — другое дело! Над тобой — никогда!

— Возвращайся ко мне, Джонни.

— Обязательно вернусь, Мэри.

— Повтори. Что ты сказал, Джонни?

— Когда ускользну от шипов. — Он прижал ее крепко, быстро поцеловал в щеку и ушел в густую тьму.

Глава 8

Гигантский транспортер «Коронадо» с зажженными габаритными огнями и четырьмя сверхсильными фарами громыхал сквозь мрак по почти пустынным дорогам со скоростью, которая не вызвала бы одобрения итальянской полицейской службы, бодрствуй она этой ночью.

Харлоу выбрал ведущую на Турин автостраду, потом свернул южнее Кунео и теперь был возле Коль де Тенде, страшного горного ущелья с туннелем на вершине, который служил естественной границей между Италией и Францией. Даже в легковом автомобиле при дневном свете и нормальном сухом дорожном покрытии движение требовало здесь большого внимания: крутизна подъемов и спусков, бесконечный ряд смертельно опасных крутых поворотов по обе стороны туннеля делали путь одним из самых трудных во всей Европе. Но вести тяжелый транспортер, из которого ограничен обзор и который особенно трудно удерживать из-за его массы на дороге при дожде, было в высшей степени рискованно. Вряд ли нашелся бы кто-то с другим мнением на этот счет. Во всяком случае, двое рыжеволосых механиков, которые сидели сейчас рядом с Харлоу, думали именно так: один из них сжался в комок на переднем сиденье, рядом с водителем, другой, вконец измученный дорогой, растянулся на узкой лежанке сзади. Похоже, мужество окончательно покинуло их. На крутых поворотах они только испуганно переглядывались или вовсе закрывали глаза. Чувство страха, владевшее ими, могло соперничать только с естественным желанием выжить, невредимым выбраться из этой переделки. Одно механики понимали твердо — старый Генри водил машину совсем не так, как этот чертов гонщик на Гран При.

Если Харлоу и заметил их испуг, то никак не показал этого. Внимание его было полностью сосредоточено на управлении, он просчитывал дорогу на два или три поворота вперед. Траккиа и возможные сообщники его знали, что он везет с собой кассету, потому Харлоу не сомневался в том, что они попытаются еще раз эту кассету отнять. Где и когда они это сделают, будет зависеть от их возможностей и обстоятельств. Извилистый подъем к вершине Коль де Тенде представлял собой идеальное место для засады. Кто бы ни были его противники, Харлоу догадывался, что их база находится в Марселе. И потому он считал, что вряд ли они рискнут напасть, нарушив итальянские законы и прибавив тем самым себе забот. Он также был уверен, что никто не преследовал его от Монца. Можно было предположить, что они не знали, и каким путем он проследует. Скорее всего они будут ожидать его возле своей базы или в районе прибытия. С другой стороны, они могли предположить, что он избавится от кассеты по дороге. Так или иначе, но по всему выходило, что не было смысла рассуждать об этом сейчас. Поэтому Харлоу перестал думать обо всем этом, а сконцентрировал внимание на управлении, однако он держал себя в постоянном напряжении. До вершины добрались без всяких приключений, прошли итальянскую и французскую таможни и начали опасный и извилистый спуск по другой стороне перевала.

В Ла Жиандоли ему предстояло выбирать: следовать дальше по дороге на Вентимигилью, что позволяло пройти по новой автостраде на запад вдоль Ривьеры, или предпочесть более короткий, но извилистый путь прямо на Ниццу. Харлоу подумал о том, что по дороге на Вентимигилью придется проходить итальянскую и французскую таможни еще дважды, и решил ехать коротким путем.

Он миновал Ниццу без всяких инцидентов, прошел по автостраде мимо Канн, проехал Тулон и повернул на дорогу номер восемь в Марсель. Они были уже в двенадцати милях за Каннами, возле виллы Бюссе, когда ожидаемое случилось.

В четверти мили впереди после поворота он увидел четыре огня: два постоянных и два движущихся. Два движущихся были красными, и те, кто держал их в руках, описывали ими равномерные полукружия.

Надрывный, резкий звук мотора исчез, когда Харлоу сбросил скорость. И от этого испуганные близнецы сразу проснулись и только на секунду позднее Харлоу осознали, что означают два постоянных огня — красный и синий, мигающие попеременно: один означал «Стоп», другой — «Полиция». Рядом с огнями стояло пятеро, двое из которых вышли на середину дороги.

Харлоу пригнулся к баранке, глаза его сощурились так, что не видны стали зрачки. Он сделал четкое одновременное движение рукой и ногой, и надсадный звук большого дизеля вдвое уменьшился. Два красных огня в тот же момент перестали раскачиваться и замерли. Очевидно, размахивающие ими решили, что транспортер замедлил скорость перед остановкой.

Но в пятидесяти ярдах от них Харлоу до отказа вдавил педаль акселератора, и транспортер, намеренно скорректированный на максимальную скорость, увеличив мощность мотора, стал быстро сокращать расстояние между запрещающими огнями. Двое на дороге отскочили в сторону, увидев, что транспортер и не думает останавливаться и что маневры с двигателем нужны были лишь для того, чтобы ввести их в заблуждение.

Вот когда на лицах Твидлдама и Твидлди изобразился настоящий ужас. Но лицо Харлоу оставалось спокойным. Сквозь нарастающий рев дизеля .раздался звон стекла и скрежет ударов о металл, когда транспортер опрокинул перегораживающие путь сигнальные огни. Харлоу проскочил уже двадцать ярдов вперед, когда позади послышалась серия тяжелых ударов о заднюю стенку транспортера. Проехали еще тридцать, сорок ярдов, Харлоу бросал транспортер из стороны в сторону, несколько раз он переключал скорости и наконец врубил самую высшую. Он по-прежнему выглядел совершенно невозмутимым, чего нельзя было сказать о близнецах.

— Иисус, Джонни, что ты задумал! Уж не собираешься ли ты всех нас угробить? Ведь это же блокировка поста полиции, парень! — прокричал Твидлдам.

— Полицейская блокировка без полицейских автомобилей, без полицейских мотоциклов или полицейской формы? Зачем Господь дал вам глаза?

— Но ведь были полицейские сигналы... — сомневался Твидлди.

— Я вынужден повторить, что предпочитаю верить тому, что вижу, — мягко ответил Харлоу, — пожалуйста, не ломайте себе голову. Должен заметить также, что французская полиция не носит масок и не надевает на оружие глушители.

— Глушители? — воскликнули близнецы в один голос.

— Вы же слышали глухие удары и стук по стенкам транспортера? Полагаете, что нам вслед швыряли камнями?

— Тогда что же? Кто это? — спросил Твидлдам.

— Бандиты. Члены почетной и уважаемой профессии в этих местах. — Харлоу не мог придумать ничего лучшего для этих законопослушных, честных и, увы, тугодумных граждан Прованса. Близнецы, прекрасные механики и простодушные люди, готовы были безоговорочно поверить чему угодно, если это исходило от такой значительной персоны, как Джонни Харлоу.

— Но как они могли узнать, что мы здесь проедем?

— Они и не знали этого. — Харлоу вынужден был импровизировать дальше. — У них связь по радио с наблюдателями на постах в километре или около того по ту или другую сторону от них. Когда возникает необходимость, они все это устраивают в считанные секунды. Все очень просто: они получают данные от наблюдателя, и им нужно всего пять секунд, чтобы наладить световые сигналы и начать действовать.

— Ох и отсталые эти лягушатники, — подвел итог Твидлдам.

— Тут я с тобой согласен. Они только и могут разбойничать на дорогах, но еще не дошли до великих грабежей.

Близнецы расслабились в предвкушении сна. А Харлоу вел машину и по-прежнему тревожно и неустанно поглядывал по сторонам. Через пять минут он увидел в зеркальце заднего обзора пару сверхсильных фар, быстро приближавшихся к ним. Вначале решив перегородить своей машиной середину дороги, чтобы, сделав «коробочку» преследователю, захватить его на блокированной дороге, Харлоу тут же отбросил эту мысль как негодную. Если бандиты настроены решительно, то им ничего не стоит прострелить шины задних колес, что будет самым эффективным способом заставить транспортер остановиться.

Но человек или люди в машине, преследующей его, не проявляли враждебности. Однако, поравнявшись с транспортером, они выключили все освещение автомобиля, спереди и сзади, и включили его только тогда, когда оказались на сотню ярдов впереди, — таким образом сидящие в транспортере не смогли разглядеть номер машины.

Секундой позже Харлоу заметил другую пару сверхсильных фар, приближающихся с еще большей скоростью. Этот автомобиль не включал световой сигнал обгона, потому что оказался полицейской машиной с сиреной и мигающим синим фонарем на крыше. Харлоу довольно улыбнулся и убавил скорость, сохраняя на лице выражение благодушия, какое бывает в предвкушении интересного зрелища.

Вскоре полицейская машина, мигая синей лампой, остановилась на обочине дороги. Чуть впереди нее Харлоу узнал другой автомобиль; полисмен с блокнотом о чем-то говорил с водителем его через открытое окно дверцы. Какой именно вопрос интересовал его, можно было легко догадаться. Предел скорости во Франции установлен сто десять километров, кроме специальных автострад; водитель, когда обгонял транспортер, гнал со скоростью около ста пятидесяти. Транспортер неторопливо обошел машины, и Харлоу спокойно прочитал номер автомобиля преследователей: Р-111К.

Как и во всех крупных городах, в Марселе есть места, интересные для осмотра, и другие, не относящиеся к этой категории. Северо-западная часть Марселя, несомненно, была именно такой. Нездоровая и неприглядная, какими обычно становятся бывшие предместья, застроенные промышленными предприятиями. Улица Жерар располагалась как раз в этом районе. Она возбуждала такие же чувства, как вскочивший на глазу ячмень, — непривлекательная улица, состоящая почти сплошь из маленьких фабричек и больших гаражей. Самым большим зданием, занимающим половину ее, был гараж — чудовищное сооружение из кирпича и гофрированного железа слева от проезжей части. Над высоченной металлической дверью его буквами размером в фут было начертано единственное слово «Коронадо».

Когда Харлоу свернул транспортер на улицу Жерар, он не стал особенно останавливать свое внимание на ее неприглядном виде. Близнецы крепко спали. Харлоу подъехал к металлической двери гаража, та поднялась, и Харлоу свернул на место стоянки.

Внутренность громадного гаража восьмидесяти футов длины и пятидесяти ширины по конструкции и внешнему виду напоминала древнюю пещеру. Но порядок в нем царил необыкновенный: простор и опрятность, что для гаража немаловажно. По правую сторону от входа, у стены, но не вплотную к ней, стояли всего три машины марки «коронадо» класса «Формула-1» и за ними на подставках располагались три легко узнаваемых двигателя системы «форд-котсворт-8». Возле самой двери сбоку пристроился черный «ситроен Д-21». В левой стороне гаража размещались верстаки для работы, полностью укомплектованные нужным инструментом, а в глубине гаража можно было разглядеть ящики с запасными частями и шинами. Расположенные вверху длинные продольные балки с роликами были предназначены для подъема тяжелых частей и погрузки машин на транспортеры.

Харлоу завел транспортер внутрь и остановил его точно посредине гаража, под главной продольной балкой — местом разгрузки. Он выключил мотор, разбудил близнецов и спрыгнул на пол, оказавшись прямо перед Джекобсоном. Джонни Харлоу не проявил подобающих радостных чувств от этой встречи, но и Джекобсон не выказывал радости. Он взглянул на часы и сказал ворчливо:

— Два часа. Быстро прибыли.

— Свободная дорога. Ну а что теперь?

— Постель. У нас тут особого обслуживания нет — просто старая вилла, это сразу за углом. Утром начнется погрузка, а пока мы разгрузимся. Два здешних механика помогут.

— Джек и Гарри?

— Они уволились. — Джекобсон выглядел мрачнее обычного. — Сказали, что по дому соскучились. Всегда их тянет домой. Не по дому они скучают, а работать не хотят. Новые парни из Италии. Кажется, неплохие.

Джекобсон только сейчас заметил отметины от пуль на стенке транспортера.

— Это что за дырки здесь понаделаны? — буркнул он грубовато.

— Пули. Кто-то пытался остановить нас за Тулоном. Они оказались не очень умелыми бандитами, хотя и старались.

— Каким еще бандитам вы могли понадобиться? Что толкового можно получить от «Коронадо»?

— Ничего. Может быть, их неверно уведомили? В таких фургонах иногда перевозят большие партии виски или сигарет. Это миллион, два миллиона франков — выгодное ограбление. Как ни крути, у них ничего не получилось. Пятнадцать минут грохота по фургону, и все благополучно окончилось.

— Утром я сообщу об этом полиции, — сказал Джекобсон. — По французским законам каждый, кто не сообщил о каком-либо инциденте, сам становится его соучастником. Однако, — добавил он мрачно, — это их не заставит волноваться.

Вчетвером вышли из гаража. Харлоу мимоходом глянул на черный «ситроен» у двери. На нем был номер Р-111К.

Как и говорил Джекобсон, старая вилла сразу за поворотом оказалась и в самом деле не очень оборудована. Комната Харлоу была скверно обставлена, с узкой кроватью и покрытым линолеумом полом. В ней стояло всего два стула, причем один из них заменял прикроватный столик. Окна спальни, закрытые металлической сеткой, выходили на улицу и не имели даже занавесок. Свет в комнате был отключен, и только слабый отсвет уличных фонарей проникал сюда. Харлоу немного сдвинул сетку и выглянул наружу. Бедная, короткая, жалкая улочка выходила на улицу Жерар и была совершенно безлюдной.

Он посмотрел на часы. Светящийся циферблат показывал два часа пятнадцать минут ночи. Внезапно Харлоу вскинул голову, напряженно прислушиваясь. Ему почудилось, будто кто-то крадется по другой стороне улочки. Мягкими шагами он быстро отошел к кровати и лег на нее, растянувшись во всю длину и возблагодарив провидение за то, что на кровати был волосяной матрац и пружины не заскрипели. По всему судя, дорожная история обещала иметь продолжение. Рука Харлоу скользнула под тощую мятую подушку и вытащила дубинку. Надев петлю на правую руку, он снова сунул дубинку под подушку и замер.

Дверь приоткрылась бесшумно. Дыша глубоко и ровно, Харлоу смотрел, полуприкрыв глаза. Неясная тень появилась в дверях, различить, кто это, было невозможно. Харлоу лежал без движения, будто, в спокойном и безмятежном сне. Через пять секунд дверь тихо закрылась, так же тихо, как и открылась, и Харлоу услышал удаляющиеся шаги. Тогда он сел, задумчиво потирая подбородок, потом встал и занял наблюдательное место у окна.

Даже в ночное время в вышедшем из дома человеке ясно можно было различить Джекобсона. Он пересек улицу, и сразу черный автомобиль, маленький «рено», выехал из-за угла и остановился прямо напротив него. Джекобсон о чем-то заговорил с водителем, тот открыл дверцу и вышел из машины. Снял с себя черное пальто, тщательно сложил его и положил на заднее сиденье. В каждом движении его чувствовалась зловещая уверенность. Он похлопал себя по карманам, словно проверяя, не забыл ли чего, кивнул Джекобсону и направился через дорогу. А Джекобсон как ни в чем не бывало зашагал прочь.

Харлоу вернулся на кровать и лег вместе с дубинкой на правой руке, засунув ее под подушку и повернувшись с полуоткрытыми глазами лицом к окну. Почти сразу он увидел неясную фигуру. Она заслоняла свет с улицы, так что рассмотреть ее было невозможно. Человек вытянул правую руку и подкинул на ней, словно взвешивая, какой-то тяжелый предмет — по-видимому пистолет. Чувство нереальности не покидало Харлоу, несмотря на то, что он успел уже разглядеть даже некоторые детали. Например, круглый цилиндрический предмет на конце оружия — наверняка глушитель. Доли секунды понадобились ему для оценки происходящего. К тому времени фигура исчезла.

Харлоу с необыкновенной живостью вскочил с кровати. Дубинка, конечно, не могла сравниться с пистолетом, но это было все, что он имел. Он перебежал комнату и занял позицию у стены, в двух футах от двери.

В течение десяти долгих секунд нервного напряжения стояла невыносимая тишина. Потом в коридоре чуть скрипнула половица, на этой вилле полы не были застланы коврами. Дверная ручка повернулась на какие-то миллиметры и снова возвратилась в прежнее положение: чрезвычайно бесшумно дверь начала тихо открываться. Щель между нею и косяком понемногу увеличивалась, пока не достигла десяти дюймов. На мгновение дверь замерла, и в образовавшуюся щель осторожно просунулась голова. Появившийся был смуглолиц, у него было худое, с темной ниточкой усов лицо и черные волосы, гладко зачесанные на узкой голове.

Харлоу покрепче уперся левой ногой в половицу, поднял правую и изо всех сил ударил ею по двери возле самой замочной скважины, из которой предусмотрительно вынули ключ. Раздался сдавленный полукрик-полустон. Харлоу рванул на себя дверь, и короткий, в темном костюме человек ввалился в комнату. Не выпуская оружия, он зажимал окровавленное лицо, вернее то, что от него осталось. Нос был полностью расплющен, а о состоянии зубов и челюстей можно было только догадываться. Но Харлоу это мало заботило. Размахнувшись дубинкой, он с силой опустил ее на правый висок злоумышленника. Мгновенно человек, застонав, рухнул на колени. Харлоу взял из его безвольной руки пистолет и обыскал обмякшее тело. Он обнаружил еще нож в ножнах и отобрал и его. Нож был шестидюймовой длины, обоюдоострый, тонко отточенный и заостренный. Харлоу брезгливо сунул его в наружный карман своей кожаной куртки, потом передумал, поменял нож и пистолет местами и, ухватив незнакомца за черные жирные волосы, безжалостным рывком поставил его на ноги. Так же безжалостно он ткнул его ножом в спину, проколов одежду до тела.

— Выходи, — приказал он коротко.

Убийце ничего не оставалось, как только подчиниться. Они покинули виллу и, перейдя улицу, оказались возле маленького черного «рено». Харлоу толкнул человека на место шофера, а сам проскользнул на сиденье за ним.

— Трогай. В полицию, — сказал он.

Человек ответил что-то маловразумительное, с трудом и приглушенно.

— Не могу вести, — судя по всему, буркнул он. Харлоу вынул дубинку и опять коротко стукнул его, теперь уже в левый висок. На какое-то время убийца отключился. Наконец он начал приходить в себя.

— Веди. В полицию, — повторил Харлоу. Это была самая тяжелая поездка из всех, которые знал Харлоу. Водитель находился в полубессознательном состоянии, к тому же он вел машину только одной рукой, другой прижимая окровавленный платок к размозженному лицу. На счастье, улицы были пустынны и до полицейского участка оказалось всего десять минут езды.

Харлоу полувтолкнул, полувтащил несчастного итальянца в участок, сунул его не очень вежливо на скамью и подошел к перегородке дежурного. Двое высоких, могучих и не особенно вежливых полицейских — по форме можно было определить в одном из них инспектора, а в другом сержанта — с интересом наблюдали за его действиями, затем с некоторым даже сочувствием принялись рассматривать человека на скамейке, закрывающего руками окровавленное лицо.

— Я хочу заявить на этого человека, — произнес Харлоу.

— Думается, что это скорее ему следует заявить на вас, — хмыкнув, ответил инспектор.

— Вам, должно быть, необходимо установить мою личность? — Харлоу сделал вид, что не обратил на эти слова внимания.

Он вынул паспорт и водительское удостоверение, но инспектор махнул рукой, даже не посмотрев на них.

— Полиция знает вас в лицо лучше, чем любого преступника в Европе. Но я полагал, мистер Харлоу, что ваш спорт — автогонки, а не бокс.

Сержант, который все еще разглядывал итальянца, тронул инспектора за руку.

— Так, так, так, — сказал он. — Да ведь перед нами наш старый приятель Луиджи Легкая Рука. Правда, сейчас трудно узнаваемый. — Он взглянул на Харлоу. — Как вам удалось с ним познакомиться, сэр?

— Он пожаловал ко мне в гости. Прошу прощения, но пришлось применить к нему недозволенные приемы.

— Оправдания излишни, — остановил его инспектор. — Луиджи требуется регулярно учить уму-разуму, желательно раз в неделю. Но, кажется, в этот раз он получил вперед на месяц. А это что...

Не произнося ни слова, Харлоу извлек нож и пистолет из своих карманов и выложил их перед инспектором.

— С такими доспехами ему обеспечено минимум лет пять, — кивнул тот. — Вы будете предъявлять обвинение?

— Пожалуйста, сделайте это за меня. У меня очень много дел. Я загляну позже, если позволите. Не думаю, что Луиджи пришел меня ограбить. Думаю, он пришел меня убить. Я бы хотел выяснить, кто именно подослал его ко мне.

— Будьте уверены, мы это выясним, мистер Харлоу. — Лицо инспектора исказила гримаса, не сулившая Луиджи ничего хорошего.

Харлоу поблагодарил их, вышел, сел в «рено» и двинулся обратно. Он без угрызений совести решил воспользоваться машиной Луиджи, зная, что вряд ли тому в ближайшее время она могла понадобиться. Они потратили десять минут, чтобы добраться с Луиджи до полицейского участка. Теперь же Харлоу потребовалось всего четыре минуты тридцать секунд, чтобы поставить «рено» в пятидесяти ярдах от высоких роликовых ворот гаража «Коронадо». Дверь была замкнута, но изнутри сквозь щели пробивался свет.

Пятнадцать минут Харлоу провел в ожидании, но вот он резко сжался, пригнувшись вперед. Маленькая боковая дверь возле ворот открылась и выпустила четверых. При слабом уличном освещении, еще более слабом, чем на улице Жерар, Харлоу без всякого труда узнал в них Джекобсона, Нойбауэра и Траккиа. Четвертого он раньше не видел: наверное, это был один из новых механиков. Предоставив закрывать дверь другим, Джекобсон перешел через улицу в направлении виллы. Он не глядел по сторонам и не бросил даже взгляда в направлении черного «рено» Харлоу — слишком много таких маленьких машин бегает по улицам Марселя.

Трое других, осмотрев дверь, сели в «ситроен» и завели мотор. Машина Харлоу без света двинулась следом за ними. На шоссе они увеличили скорость, и обе машины теперь шли по городскому предместью, сохраняя постоянную дистанцию. Только однажды, когда повстречался полицейский автомобиль, Харлоу отстал и вынужден был включить свет, но он без труда нагнал оторвавшуюся машину.

Наконец они въехали в лучший район города, на широкий, с тройной полосой движения бульвар, обсаженный деревьями. Высокие виллы прятались здесь за высокими кирпичными стенами по обе стороны дороги. «Ситроен» свернул за идеально выверенный угол, и пятнадцать секунд спустя Харлоу, включив сигнал поворота, свернул туда же. Впереди, ярдах в ста пятидесяти, он увидел «ситроен», остановившийся возле виллы на перекрестке. Один из сидящих в нем вышел из машины — это был Траккиа, он направлялся к воротам с ключом в руке. Харлоу прибавил скорость и промчался мимо, но двое в «ситроене» не обратили на него никакого внимания: как раз в этот момент ворота открылись.

Харлоу свернул в первую попавшуюся боковую улицу и остановился. Выйдя из машины, он натянул на себя черное пальто Луиджи, поднял воротник и пошел обратно на бульвар с висящей на углу табличкой «Жорж Санд»: его интересовала вилла, в которую заехал «ситроен». Она называлась «Эрмитаж», уединение, — название показалось Харлоу претенциозным. Стена с этой стороны улицы была высотой футов десять и покрыта по верху вмазанными в цемент осколками стекла. Ворота же оказались высоки и сверху заканчивались острыми зубцами. Ярдах в двадцати от ворот располагалась другая вилла, старая, в стиле короля Эдуарда, со старинным балконом. Свет пробивался из нее сквозь щели в занавесках.

С предосторожностью Харлоу проверил ворота. Они оказались замкнуты. Он огляделся, чтобы убедиться, что бульвар пустынен, затем извлек связку ключей на кольце. И, изучив замок, опробовал его своими ключами. Потом сложил их обратно в карман и пошел прочь. На первый раз было достаточно.

Пятнадцать минут спустя Харлоу оставил машину на одной невзрачной маленькой улочке, почти на пешеходной дорожке. Он поднялся от нее вверх по ступеням к подъезду и не успел даже нажать кнопку звонка, как дверь открылась. Пожилой человек, толстый, с каштановыми волосами, кутающийся в китайский халат, пригласил его внутрь. Комната, в которую он ввел Харлоу, представляла собой нечто среднее между электронной лабораторией и затемненным помещением для проявления фотопленки. Она была полна внушительно выглядевшего самого современного оборудования и аппаратуры. Похоже, некоторые образцы были просто уникальны. Здесь же стояли два комфортабельных кресла с подлокотниками. Пожилой человек указал Харлоу на одно из них.

— Алексис Даннет предупредил меня, но вы явились в очень неудобное время, Джонни Харлоу. Пожалуйста, садитесь, — проговорил он.

— Я явился|к тому же по крайне неприятному делу, Джианкарло, и у меня очень мало времени, чтобы рассиживаться. — Он вытащил из кармана кассету с фотопленкой. — Как долго вы будете ее проявлять и когда можно будет получить увеличенные снимки?

— Сколько их?

— Кадров, вы имеете в виду? Шестьдесят. Беретесь или нет?

— Для меня это немного. — Джианкарло произнес это насмешливо. — Днем будет готово.

— Жан-Клод в городе? — спросил Харлоу.

— Тце! Тце! Тце! Нужен код? — Харлоу кивнул. — Да, он здесь. Я постараюсь выяснить, что он может сделать.

Возвращаясь на виллу, Харлоу обдумывал, что ему сказать Джекобсону. Можно предположить, что тот уже проверил его комнату. Отсутствие Харлоу для него, конечно, не будет неожиданностью: ни один уважающий себя убийца не оставит следов, выводящих на тех, кто его нанял, и уж тем более не оставит в комнате рядом труп — в Марселе хватает воды, а грузило достать нетрудно, если знаешь, где искать. Луиджи Легкая Рука, конечно, это знал.

Но Джекобсона хватит легкий сердечный приступ, когда он вновь увидит Харлоу сегодня в шесть утра. Если он не увидится с ним до шести, то в конце концов тот начнет размышлять, где же провел Харлоу все это время, долгие ночные часы, за кем ходил, куда и зачем. И он решил, что лучше будет встретиться с Джекобсоном сейчас.

Выбора не было. Он столкнулся с Джекобсоном, когда тот выходил из виллы. Харлоу с интересом отметил про себя, во-первых, связку ключей, висевшую на руке Джекобсона, — вне сомнения, он направлялся в гараж, чтобы сообщить о выполнении операции своим друзьям и коллегам, и, во-вторых, выражение чрезвычайного замешательства, появившееся на лице Джекобсона при виде Харлоу, представшего пред ним, должно быть, как дух покойного. Однако Джекобсон довольно быстро пришел в себя, и его обычная невозмутимость вернулась к нему.

— Четыре часа утра? — Состояние Джекобсона можно было заметить только по его неестественно громкому и напряженному голосу. — Где вас черти носят, Харлоу?

— А разве кто-то сказал, что вы мой хозяин, Джекобсон?

— А как же, черт возьми! Сейчас я твой хозяин, Харлоу. Я ищу тебя уже целый час. И уже собирался звонить в полицию.

— Вот вышло бы здорово! Я как раз возвращаюсь именно оттуда.

— Вы были... что вы сказали, Харлоу?

— Я сказал, что возвращаюсь из полиции, куда только что сдал собственными руками одного типа, который заявился ко мне ночью с пистолетом и ножом в руках. Не думаю, что он приходил рассказывать мне на ночь сказки. Он оказался не очень хорошо подготовлен к своему делу. И сейчас сам находится в госпитальной постели под наблюдением полицейского наряда.

— Войдем-ка в дом. Я хочу поподробнее узнать об этом деле, — сказал Джекобсон.

Они вошли, и Харлоу рассказал Джекобсону ровно столько, сколько, считал, ему нужно знать, чтобы не проявлять этой ночью излишней активности, и закончил рассказ словами:

— Господи, как я устал! Я усну буквально через минуту.

Он вернулся в свое спартанское убежище и сразу занял пост у окна. Не прошло и трех минут, как на улице появился Джекобсон, по-прежнему со связкой ключей на руке. Он шел в направлении улицы Жерар, по всей вероятности, к гаражу «Коронадо». Каковы были его намерения, Харлоу пока не знал и не особенно интересовался этим.

Он просто тоже вышел из дома, сел в «рено» Луиджи и поехал в противоположную сторону от той, в какую направился Джекобсон. Миновав четыре квартала, он повернул в узкий переулок, выключил мотор, проверил, заперты ли изнутри дверцы, поставил будильник на пять сорок пять и приготовился спать. По сравнению с виллой это место было не столь комфортабельным, зато более безопасным. Так считал Джонни Харлоу.

Глава 9

Когда Харлоу и близнецы вошли в гараж «Коронадо», едва рассветало. Джекобсон и один из новых механиков были уже на месте. Они выглядели усталыми, как и должны были выглядеть, как считал Харлоу.

— Кажется, вы говорили о двух ваших парнях? — спросил он.

— Один из них не появился. Как только придет, — проворчал в ответ Джекобсон, — немедленно уволю. Давайте начинать освобождать транспортер и грузиться.

Сверкающий летний день с приметами недавно прошедшего дождя был в разгаре, когда, с зажженными огнями, транспортер Харлоу выполз на улицу Жерар.

— Отправляйтесь в дорогу втроем. Я приеду в Виньоль после вас через час или два. Нужно здесь доделать одно дело, — сказал Джекобсон.

Харлоу не стал расспрашивать, что за дела у него. Во-первых, он знал, что Джекобсон обязательно солжет, о чем бы его ни спросили. Во-вторых, он полагал, что знает и его планы: Джекобсону необходимо успеть встретиться со своими сообщниками из «Эрмитажа» с улицы Жорж Санд и сообщить им о невезении Луиджи Легкая Рука. Так что ему и не нужно было ничего говорить, он просто уехал.

К большой радости близнецов, поездка в Виньоль не была повторением ужасного путешествия от Монца к Марселю. Харлоу вел машину спокойно. Сейчас у него был запас времени. К тому же он понимал, что силы его на исходе, как и способность быть сосредоточенным. Вдобавок, едва они отъехали от Марселя, пошел дождь, сначала мелкий, моросящий, потом все более усиливающийся. Несмотря на это, транспортер прибыл на место ровно в одиннадцать тридцать.

Остановив транспортер на полпути между стоянкой и большим деревенским домом, на заросшем возвышении, Харлоу выскочил из кабины. Близнецы последовали за ним. Уже шел сильный дождь, все небо затянуло тучами. Харлоу огляделся, серый — и пустынный Виньольский трек заставил его потянуться и зевнуть.

— Дом, долгожданный приют. Господи, как же я устал! И как голоден! Поглядим, чем нас нынче попотчуют.

Еда была самая неприхотливая, но все трое с жадностью набросились на нее. Пока они ели, закусочная постепенно заполнялась завсегдатаями — большей частью рабочими и служащими трека. Многие узнавали Харлоу, но большинство делали вид, что не знают его. Джонни это совершенно не тронуло. Он встал уже со своего места и направился к выходу, когда дверь неожиданно распахнулась и вошла Мэри. Она радостно улыбнулась, бросилась ему на шею и крепко поцеловала. У Харлоу даже в горле запершило от волнения и нежности к девушке. Оглядев кантину, он увидел, что все обедающие тоже смотрят с интересом на них.

— Ты как-то говорила, что очень замкнута, — заметил он.

— Конечно, благодарю за напоминание. А ты неопрятен, грязен и небрит. — Она погладила его по щеке.

— Что же еще можно сказать о лице, которого не касалась вода и бритва целых двадцать четыре часа?

— Мистер Даннет хотел бы тебя повидать в шале, Джонни. — Она улыбнулась. — Непонятно, почему он не мог прийти сюда, чтобы увидеться с тобой...

— Думаю, на это у мистера Даннета были свои причины. Возможно, он не желает, чтобы его видели в моем обществе?

Она поморщилась и, сжав его руку, сказала:

— Я так боялась, Джонни. Так боялась.

— И совершенно правильно, — сказал серьезно Харлоу. — Довольно опасное занятие вести транспортер в Марсель и дальше.

— Джонни!

— Прости.

Под дождем, почти бегом добрались они из закусочной до шале, задержались на секунду на крыльце под навесом и вошли в холл. Едва дверь закрылась за ними, Мэри потянулась к Харлоу и поцеловала его. Поцелуй этот был отнюдь не сестринский. Харлоу так и опешил, в удивлении застыв на месте.

— Я целую так только тебя одного. И никого больше, — смутилась она.

— Ты, Мэри, маленькая шалунья.

— О да! Но любящая шалунья.

— Я это предполагал. Я это так и предполагал.

С верхней площадки лестницы за ними наблюдал Рори. На лице его была гримаса лютой злобы, но все же он счел за лучшее исчезнуть, когда Мэри и Харлоу повернулись, чтобы подняться наверх. Рори все еще с болью вспоминал последнюю встречу с Харлоу.

Пятнадцать минут спустя, побрившись и приняв душ, после которого он сразу стал выглядеть свежим и бодрым, Харлоу появился в комнате Даннета. Сообщение о ночном происшествии было передано им Даннету коротко и сжато, однако при этом не осталось упущенным ничего значительного.

— И что теперь? — спросил Даннет.

— Вернусь обратно в Марсель на «феррари». Посещу Джианкарло, заберу пленки с проявленными кадрами и загляну к моему обожаемому Луиджи Легкая Рука.

— Как думаешь, он запоет?

— Подобно коноплянке. Если он заговорит, полиция забудет, что видела у него пистолет и нож, это избавит нашего приятеля от пятилетнего шитья почтовых мешков, или дробления камней в каменоломне, или чего-либо подобного. Луиджи не похож на римского патриция.

— Как вы будете отсюда добираться?

— На «феррари».

— Но я слышал, как Джеймс сказал, что...

— Что я должен оставить его в Марселе? Я решил оставить его на заброшенной ферме у дороги. Полагаю, «феррари» понадобится мне сегодня поздно вечером. Я хочу попытаться попасть на виллу «Эрмитаж». Мне нужен пистолет.

Почти пятнадцать долгих секунд Даннет сидел не шевелясь, не глядя на Харлоу, потом вытащил из-под кровати пишущую машинку, открыл ее и снял основную панель. Затем он последовательно ощупал и отжал шесть пар зажимных скоб. Под скобами оказались два автоматических пистолета, два глушителя и две запасные обоймы. Харлоу выбрал меньший пистолет, глушитель и запасную обойму. Он попробовал, как она вставляется, проверил пистолет и решительно положил его в кобуру. Рассовав все по карманам куртки и застегнув ее на «молнию», он без лишних слов покинул комнату Даннета.

Секундами позднее он был уже у Мак-Элпайна. Мак-Элпайн выглядел утомленным, посеревшим и безразличным, как обычно выглядит очень больной человек, которому поставили безнадежный диагноз.

— Едете прямо сейчас? Но вы же не выдержите, — посочувствовал он Харлоу.

— Возможно, это и случится со мной, но только завтра утром, — ответил ему Джонни.

Мак-Элпайн глянул в окно. Дождь все лил. Затем повернулся к Харлоу и проговорил:

— Погода не подходит для вашего путешествия в Марсель. Но прогноз обещает прояснение к вечеру. Вот тогда и разгрузим транспортер.

— Я подумал, вы хотите что-то сказать мне, сэр.

— Конечно да. — Мак-Элпайн замешкался. — До меня дошли слухи, что вы целовали мою дочь.

— Это бесстыдная ложь. Насколько я знаю, это она целовала меня. Между прочим, в один из ближайших дней я поймаю и побью вашего сына.

— Желаю успеха, — устало проговорил Мак-Элпайн. — У вас какие-то виды на мою дочь, Джонни?

— Я не знаю пока этого. Но она, несомненно, имеет виды на меня.

Харлоу вышел в коридор и сразу же натолкнулся на Рори. Они с минуту молча глядели друг на друга:

Харлоу — пытливо, Рори — тревожно.

— Ага! -сказал Харлоу. — Снова подслушиваешь. Должно быть, из тебя получится хороший шпион, не так ли, Рори?

— Что? Из меня? Соглядатай? Никогда! Харлоу дружелюбно обнял его за плечи.

— Рори, мальчик мой, у меня хорошие новости. Не могу скрыть, что твой отец одобрил мое желание поколотить тебя в ближайшие дни. Когда мне будет удобно, понимаешь?

Он дружески потрепал юношу за плечо, но это был, несомненно, фальшивый жест, потом улыбнулся и сошел вниз, где его ждала Мэри.

— Можно поговорить с тобой, Джонни? — спросила она.

— Конечно. Но на крыльце. Этот черноволосый молодой монстр, возможно, все места приспособил для подслушивания.

Они вышли на крыльцо и закрыли за собой дверь. Холодный дождь свирепо обрушился на них, так что они не могли видеть и вполовину.

— Обними меня, Джонни, — попросила Мэри.

— Я обниму тебя с восторгом. Для меня это будет наградой.

— Пожалуйста, перестань так шутить, Джонни. Я боюсь. Я теперь все время боюсь за тебя. Что-то скверное происходит, не так ли?

— Что происходит скверного?

— Ох, ты просто невыносим! — Она переменила разговор. — Едешь в Марсель?

— Да.

— Возьми меня с собой.

— Нет.

— Ты не очень-то со мной вежлив.

— Нет.

— Ну что ты такое, Джонни? Что ты задумал?

Она крепко прижалась к нему и сейчас же отстранилась, медленно, с недоумением. Сунув руку в его кожаную куртку, она, открыв «молнию» кармана, извлекла из него в каком-то оцепенении отливающий синевой пистолет.

— Ничего страшного, милая Мэри.

Она опять сунула руку к нему в карман и достала глушитель. В глазах у нее появились страх и тоска.

— Это глушитель, так? — прошептала она. — И ты можешь с его помощью без всякого шума убивать людей.

— Я же сказал: ничего страшного, Мэри.

— Я верю тебе, ничего не объясняй. Но... я должна сказать отцу.

— Если ты хочешь погубить своего отца, то говори. — Прозвучало это грубо, Харлоу это чувствовал, но он не знал иного пути. — Иди. Расскажи.

— Погубить моего... о чем это ты?

— Мне необходимо кое-что предпринять. Если твой отец об этом узнает, то попытается мне помешать. У него сдали нервы. А я, напротив, в очень хорошей форме.

— Так ты говоришь... я погублю его?

— Я не знаю, как он долго может выдержать такое напряжение, но если он узнает о смерти твоей матери...

— Моей матери? — Она смотрела на него неподвижно в течение долгих секунд. — Но моя мама...

— Твоя мама жива. Я знаю. И постараюсь узнать, где она находится. Если мне удастся, то я освобожу ее еще этой ночью.

— Ты в этом уверен? — Девушка неожиданно заплакала. — Ты уверен?

— Я уверен в этом, Мэри, милая. — Харлоу очень хотелось, чтобы все именно так и было.

— Но ведь существует полиция, Джонни.

— Я могу, конечно, кое-что сообщить им, но это рискованно для ее жизни.

Противоречивые чувства мучили ее. Она с ужасом глядела на пистолет с глушителем в своей руке. Потом подняла глаза на Харлоу. Он слегка кивнул, забрал у нее оружие и, положив в карман, снова задернул «молнию». Мэри оцепенело наблюдала за ним, сотом взяла его за рукава.

— Возвращайся, Джонни, — сказала она тихо.

— Конечно, я вернусь к тебе, Мэри.

Она попыталась улыбнуться. Но ей это не очень удалось.

Харлоу поднял воротник куртки, сбежал со ступенек и быстро скрылся в ночи, будто растворился в дожде. Он так и не оглянулся назад.

Час спустя Харлоу и Джианкарло, сидя в больших удобных креслах с подлокотниками в знакомой лаборатории, перебирали толстую пачку блестящих фотографий.

— А я оказался хорошим фотографом, судя по результатам работы, — заметил Харлоу.

— Несомненно. — Джианкарло кивнул. — Ваш рассказ чрезвычайно интересен. Понятно, документы, взятые у Траккиа и Нойбауэра, временно сбивают с толку, но это-то и придает им особый интерес, не так ли? Это не означает, что Мак-Элпайн и Джекобсон не заслуживают никакого внимания. Ни в коем случае. Знаете ли вы, что за последние шесть месяцев Мак-Элпайн уже выплатил свыше ста сорока тысяч фунтов стерлингов?

— Я догадывался об этом... но столько! Даже для миллионера это, должно быть, весьма ощутимо. Каковы шансы выяснить, кто этот счастливый получатель?

— К сожалению, равны нулю. Из Цюриха счета приходят только под номером. Но если доказать, что дело это криминальное, связанное с убийством, то швейцарские банки не будут укрывать преступника.

— Они получат такие доказательства, — пообещал Харлоу.

Джианкарло испытующе поглядел на него и кивнул.

— Я не удивлюсь. Что же до нашего приятеля Джекобсона, то он, оказывается, богатейший механик Европы. Адреса в его книжке — это все адреса ведущих букмекеров Европы.

— Ставит на лошадок?

Джианкарло снисходительно посмотрел на него.

— Не так трудно догадаться, по датам это хорошо видно. Вклады делались через два или три дня после гонок на Гран При.

— Так, так. Шустрый парнишка наш Джекобсон. Открывается новая перспектива замечательных возможностей, не так ли?

— Вы так считаете? Можете взять эти фотографии. У меня имеются дубликаты.

— Ну уж благодарю. — Харлоу вернул фотографии. — Каково будет, если я попадусь с этой чертовщиной?

Харлоу еще раз поблагодарил Джианкарло и попрощался с ним. Он поехал теперь в полицейское отделение. Дежурил инспектор, с которым он имел дело вчера. От его доброжелательности сегодня не осталось и следа: сейчас он был вялым и безразличным.

— Спел ли Луиджи Легкая Рука свою песенку? — спросил Харлоу.

Инспектор мрачно мотнул головой.

— Увы, наша маленькая коноплянка потеряла голос.

— Как так?

— Лечение на него не повлияло. Опасаюсь, мистер Харлоу; что вы слишком жестоко обошлись с его таким на первый взгляд мужественным лицом, пришлось давать ему болеутоляющие таблетки каждый час. Я приставил к нему наряд из четырех дежурных — двое находились в палате, Двое снаружи. Без десяти минут двенадцать прекрасная молодая блондинка-медсестра... по описанию этих кретинов...

— Кретинов?

— Ну, моего сержанта и троих его людей... Она принесла две таблетки и стакан с водой и попросила сержанта проследить, чтобы дали подопечному лекарство ровно в полдень. Сержант Флери с галантностью принял таблетки и дал их Луиджи.

— Какое это было лекарство?

— Цианид.

Был уже вечер, когда Харлоу въехал на своем красном «феррари» во двор пустой фермы к югу от аэродромного поля Виньоля. Дверь в пустой амбар была распахнута. Харлоу заехал внутрь, заглушил мотор и вышел, стараясь разглядеть что-либо в окружающей тьме. Внезапно фигура в маске из чулка возникла перед ним. Харлоу не успел даже выхватить пистолет, как человек размахнулся чем-то напоминающим кирку. Харлоу бросился вперед, неточным боковым ударом снизу попал плечом во что-то мягкое. Удар пришелся ниже грудной клетки налетчика, прямо в солнечное сплетение, так что он рухнул как подкошенный, с остановившимся дыханием.

Харлоу повалился вместес ним. Оказавшись сверху, он успел схватить его за горло, а другой попытался достать пистолет, но опять не успел.

Происходящее с ним было похоже на какой-то кошмарный сон: повернув немного голову, он увидел в тот же миг еще одну фигуру в маске и с поднятой дубинкой и тут же получил полновесный удар справа по голове. Харлоу потерял сознание. Тогда первый из нападавших поднялся на неустойчивые ноги и яростно дважды ударил ногой лежащего Харлоу в застывшее лицо. Харлоу спасло только то, что нападавший был еще слаб, иначе мог бы прикончить его. Компаньон оттащил нападавшего в сторону. Согнувшись, тот доплелся до скамьи и сел, а его напарник обыскал недвижно лежащего Харлоу, делая это тщательно и последовательно.

В амбаре было по-прежнему темно, когда Харлоу начал приходить в себя. Он шевельнулся, застонал, постепенно, опираясь на руку, постарался приподнять плечи и тело. Некоторое время он находился в таком положении, отдыхая и приходя в себя, затем неимоверным усилием заставил себя подняться на ноги, которые не слушались его и подкашивались, как у пьяного. Он провел по лицу рукой, и ему показалось, что оно напоминает сбитый войлок, по которому проехал «коронадо». Через минуту или две совершенно машинально, стараясь думать только о том, чтобы не упасть, он выбрался наружу из гаража, пересек двор и, спотыкаясь, двинулся неверной походкой к аэродромному полю.

Дождь прекратился, и небо прояснилось. Даннет только что вышел из закусочной, направляясь к шале, когда увидел шатающуюся фигуру ярдах в пятнадцати впереди себя. Он решил, что это какой-нибудь алкоголик болтается возле взлетного поля. Но, присмотревшись, замер на мгновение и вдруг бросился вперед. Он нагнал Харлоу через минуту, обхватил руками за плечи, глянул ему в лицо, которое невозможно было узнать, и ужаснулся — так оно было разбито и рассечено шрамами, а запекшаяся кровь, проступавшая из ран, превратила всю его правую сторону в неподвижную маску. Правый глаз был сплошным кровоподтеком; левую сторону лица обезобразило в неменьшей степени. Щеку пересекал шрам. Нос кровоточил, как и рот, губы были разбиты, и два зуба выбиты.

— Господь всемогущий! — пробормотал Даннет. — Боже дорогой!

Даннет полувел, полутащил бесчувственного Харлоу по дороге, затем по ступенькам и через вестибюль шале. Он уже поднимался с ним по лестнице, когда совсем не вовремя появилась Мэри. Она остановилась как вкопанная, на мгновение широко раскрыла глаза, лицо ее побледнело, и она только смогла произнести тихим неузнаваемым голосом, почти шепотом:

— Джонни! — Она всхлипнула. — Ох, Джонни, Джонни, Джонни... Что они сделали с тобой?

Подавшись вперед, она осторожно провела пальцами по кровавой маске его лица, содрогнулась, и крупные слезы брызнули из ее глаз.

— Нет времени для рыданий, Мэри. — Голос Даннета прозвучал нарочито бодро. — Теплая вода, губка и полотенце! После этого несите аптечку первой помощи! Но ни слова вашему отцу. Мы будем в комнате отдыха.

Пять минут спустя в комнате отдыха у ног Харлоу уже стоял таз с красной от крови водой, рядом валялось окровавленное полотенце. Лицо Джонни, отмытое от крови, выглядело ненамного лучше: порезы и ссадины обозначились отчетливее. Даннет не жалел йода и антисептиков, и по судорогам, искажавшим то и дело физиономию Харлоу, можно было догадаться, что боль он испытывает ужасную. В довершение всего, он, сунув палец в рот и пошатав зуб, вытащил его, разглядел с явным неудовольствием и выбросил в таз. Но когда Харлоу заговорил, ясно стало, что дух его обрел прежнее равновесие.

— Думаю, Алексис, нам нужно сфотографироваться вместе. Для моего семейного альбома. Кто из нас будет лучше выглядеть?

— Оба стоим друг друга. — Даннет внимательно разглядывал его.

— Так, так. Сдается мне, природа поработала надо мной получше, чем над вами.

— Постойте, постойте, о чем вы? — Мэри опять заплакала. — Его искалечили, его ужасно искалечили. Я позову врача.

— Не может быть и речи! — Ответ Харлоу был категоричен, в голосе его слышался металл. — Никаких врачей. Никаких швов. Позже. Но не сегодня вечером.

Мэри глазами, полными слез, смотрела на стакан бренди в руке Харлоу. Рука была каменно тверда. Она сказала без всякого упрека, начиная только сейчас все понимать:

— Вы всех нас дурачили. Расстроенные нервы у чемпиона мира, трясущиеся руки. Вы все это время всех нас дурачили!

— Да. Но, пожалуйста, выйди из комнаты, Мэри.

— Я обещаю никому ничего не говорить. Даже отцу.

— Выйди из комнаты.

— Пускай останется, — вмешался Даннет. — Я хочу сказать вам, Мэри, вы должны это знать: он ни на что не посмотрит, если вдруг вы проговоритесь. Мой Бог, если дождь, так уж ливень. Нападение на вас — это уже второе событие, — обратился он затем к Харлоу. — Пропали Твидлдам и Твидлди.

Даннет понаблюдал за реакцией Харлоу на его слова, но тот никак не отреагировал.

— Они работали на разгрузке транспортера, — просто сказал Харлоу.

— Откуда вам это известно?

— В южном ангаре. Вместе с Джекобсоном.

Даннет медленно кивнул.

— Они слишком много увидели, — уверенно продолжал Харлоу. — Слишком много. Наверное, это получилось случайно, почему — Бог его знает, они ведь не отличались наблюдательностью. Но они увидели слишком много. А как все это объясняет Джекобсон?

— Близнецы пошли завтракать, на утренний чай. Когда они не вернулись через сорок минут, он пошел их искать. С тех пор они исчезли.

— А были ли они в закусочной на самом деле? -

Даннет отрицательно помотал головой. — Тогда они отыщутся где-нибудь на дне оврага или канала. Помните Джека и Гарри из гаража «Коронадо»? — Даннет согласно кивнул. — Джекобсон сказал, что они ушли, потому что соскучились по дому. Да, они якобы уехали домой, как и Твидлдам и Твидлди. Он принял на работу двух новых механиков, но сегодня утром в гараже крутился только один. Другого не было. Я не такой наблюдательный, однако заметил это. Почему он не появился, могу догадаться: потому что я уложил его ночью в больницу.

Даннет невозмутимо слушал. Мэри во все глаза смотрела на Харлоу.

— Прости, Мэри, — продолжал Харлоу. — Джекобсон — убийца, убивающий ради своих интересов. Он переступит все ради них. Я знаю, он виновен в гибели моего брата на первых гонках Гран При этого сезона. Вот почему я ввязался в это дело. Алексис меня убедил.

— Алексис? Журналист? — Мэри произнесла это с недоверием.

Харлоу продолжал рассказывать, будто не слыша ее вопроса.

— Он хотел меня убить еще во Франции, на гонках на Гран При. Я сделал совершенно безупречные фотографии, доказывающие это. Он виноват и в гибели Джету. Затем он устроил мне ночью засаду на дороге под видом полицейской заставы, чтобы остановить транспортер. Он ответит и за убийство в Марселе сегодня.

— Кого? — тихо спросил Даннет.

— Луиджи Легкая Рука. Сегодня в больнице ему дали болеутоляющее лекарство. Боль у него с тех пор навсегда прошла. Цианид. Джекобсон был единственным, кто знал о Луиджи, я сам сказал ему, что сдал его в полицию, и он поторопился убрать напарника до того, как тот признается. Это моя вина, ведь именно я сказал об этом Джекобсону. Но в тот момент я не мог поступить иначе, у меня не было выбора.

— Не могу в это поверить! — Мэри была совершенно ошеломлена. — Я не могу в это поверить. Это просто какой-то ночной кошмар.

— Можешь не верить, это не меняет дела. Сейчас ты просто должна держаться подальше от Джекобсона. Если он что-то узнает по твоему лицу, он заинтересуется еще и тобой. Я знаю, что он заинтересуется тобой, помни, что ты получила увечье из-за Джекобсона.

Говоря это, Харлоу между делом внимательно обследовал свои карманы, поочередно выворачивая их.

— Ограбили, — подвел он итог. — Полностью. Бумажник, паспорт, водительские права, деньги, ключи от машины... Но у меня есть запасные. Все мои отмычки. — Он быстро прикинул. — Значит, понадобятся веревка, крюк и кусок брезента из транспортера. И еще...

Мэри прервала его с ужасом в глазах:

— Тебе ничего не надо... Тебе не нужно никуда идти сегодня вечером! Тебе нужно немедленно отправляться в больницу.

Харлоу посмотрел на нее спокойно, безучастно даже.

— И еще, конечно, они забрали мой пистолет. Мне нужен другой, Алексис. И немного денег.

Харлоу неожиданно поднялся, быстро и бесшумно скользнул к двери и рывком открыл ее. Рори, который, очевидно, подслушивал под дверью, приложив ухо к замочной скважине, влетел в комнату. Харлоу ухватил его за волосы, и Рори, вскрикнув от боли, оказался в один миг на ногах.

— Посмотри на мое лицо, Рори, — спокойно произнес Харлоу.

Рори взглянул, содрогнулся и смертельно побледнел.

— Это все по твоей вине, мальчик!

Внезапно он сильно ударил юношу в левую щеку. Тот наверняка слетел бы с ног при обычных условиях, но сейчас этого не случилось — рука Харлоу крепко держала его за волосы. Харлоу ударил еще раз, теперь с другой стороны, по правой щеке. Он повторял эту процедуру с методичностью метронома.

— Джонни! Джонни! Ты в своем уме? — вскричала Мэри. Она хотела броситься на него, но Даннет проворно обхватил ее сзади. Даннет нисколько не удивился происходящему.

— Я буду продолжать, Рори, — сказал Харлоу, — пока ты не почувствуешь на себе, на какую дорожку ты ступил.

Харлоу ударил еще. Рори и не пытался защищаться или сопротивляться. Его голова безвольно моталась из стороны в сторону, пока Харлоу не прекратил этот жестокий урок.

— Мне нужна информация, — сказал он наконец. — Я желаю знать истину. Сейчас же. Ты подслушал сегодня днем мой разговор с мистером Даннетом и мой вчерашний разговор, не так ли?

— Нет! Нет! Я не подслушивал. Я не подслушивал... — Голос Рори сорвался до визга, потому что Харлоу снова взялся за его воспитание.

Но через пять секунд он прекратил избиение. Плачущая Мэри, безучастно холодный Даннет — все это было ужасно.

— Я был избит теми людьми, которые знали, что я еду в Марсель за очень важными фотографиями, — холодно заговорил Харлоу. — Им очень хотелось их получить, потому что дела у них обстоят скверно. Они знали также, что я собираюсь оставить свой «феррари» в амбаре на заброшенной ферме в стороне от шоссе. Мистер Даннет был единственным из всех, кто знал об этом, о фотографиях и о заброшенной ферме. Может быть, это он им рассказал.

— Может быть... — Как и у сестры, по щекам Рори обильно текли слезы. — Я не знаю! Да, да, он мог сообщить!..

Харлоу заговорил медленно и беспощадно, опять сопровождая каждое слово веской пощечиной.

— Мистер Даннет не журналист. Мистер Даннет никогда не был бухгалтером. Мистер Даннет — господин офицер специального отдела нового Скотланд-Ярда и член Интерпола. Он может доказать, что собраны веские факты о твоем содействии преступникам. Этих фактов вполне хватит, чтобы упрятать тебя не менее чем на пять лет в исправительную колонию или тюрьму в Борстале. — Он отпустил волосы Рори. — Кому ты об этом рассказывал, Рори?

— Траккиа.

Харлоу толкнул Рори в кресло, тот сгорбился в нем, закрыв руками красное, заплаканное лицо. Харлоу поглядел на Даннета.

— Где сейчас Траккиа?

— Уехал в Марсель. Так он сказал. Вместе с Нойбауэром.

— И тот туда же? А Джекобсон?

— Уехал на своей машине... Искать близнецов... Он так сказал.

— Он, несомненно, прихватил с собой и лопату. Пойду-ка я за своими отмычками и выведу «феррари». Встретимся у транспортера через пятнадцать минут. С пистолетом. И деньгами.

Харлоу вышел. Рори, встав не очень уверенно на ноги, отправился следом за ним. А Даннет обнял Мэри за плечи, вытащил носовой платок и начал заботливо вытирать ее мокрое от слез лицо. Мэри с удивлением глядела на него.

— Вы действительно с Джонни заодно? Специальный отдел? Интерпол?

— Да, я полицейский с офицерским званием.

— Тогда остановите его, мистер Даннет! Остановите его!

— Разве вы до сих пор не изучили Джонни?

Мэри обреченно кивнула, пожала руку Даннета и спросила:

— Он против Траккиа?

— Против Траккиа. И еще против многих таких, как Траккиа. Но главный его противник Джекобсон. Когда Джонни говорит, что Джекобсон виновник гибели семи человек — значит, тот действительно виновен в гибели семи человек. Кроме того, у Джонни Харлоу есть две причины лично расправиться с Джекобсоном.

— Его младший брат? — Даннет кивнул, соглашаясь. — А другая причина?

— А вы взгляните на свою левую ногу, Мэри.

Глава 10

На объездной дороге южнее Виньоля черный «ситроен» притормозил, пропуская вперед красный «феррари» Харлоу. Когда «феррари» промчался мимо, Джекобсон, сидящий в «ситроене», задумчиво потер подбородок, повернул свою машину обратно к Виньолю и остановился у ближайшей придорожной телефонной будки.

В кантине Виньоля Мак-Элпайн и Даннет вдвоем заканчивали ужин в почти пустой обеденной комнате. Оба только что взглядом проводили до дверей уходящую Мэри.

— Что-то моя дочь загрустила на ночь глядя, — вздохнул Мак-Элпайн.

— Ваша дочь влюблена.

— Я тоже так думаю. А куда делся дьяволенок Рори?

— Не входя в подробности, скажу, что Харлоу опять поймал его за подслушиванием.

— Только не это! Неужели опять?

— Да. Произошла неприятная сцена. Я при этом присутствовал. Думаю, Рори теперь просто боится встречаться с Джонни. На самом деле Джонни в постели: прошлую ночь он совсем не спал.

— В постели? Заманчиво. Я тоже чувствую себя страшно усталым. Вы меня извините, Алексис, я пойду, пожалуй.

Он почти уже поднялся на ноги, но сразу опустился на место, потому что в комнату входил Джекобсон. Механик направился прямо к их столу. Выглядел он очень утомленным.

— Как дела? — спросил его Мак-Элпайн.

— Ноль. Я обшарил все на пять миль вокруг. Никого. Но я только что получил сообщение из полиции: двух человек видели в Боссе, похожи по всем приметам на наших скверных близнецов. Сейчас поем и отправляюсь туда. Но сначала поищу машину. У моей барахлит тормозная система.

— Возьмите мой «остин», — Мак-Элпайн протянул Джекобсону ключи.

— Прекрасно, благодарю, мистер Мак-Элпайн. А документы на машину?

— Они всегда в бардачке. Очень любезно с вашей стороны, что вы так заботитесь.

— Это ведь и мои парни, мистер Мак-Элпайн.

Даннет безразлично смотрел куда-то вдаль.

Спидометр «феррари» показывал сто восемьдесят километров в час. Но Харлоу словно забыл, что предельная допустимая скорость на дорогах Франции на семьдесят километров ниже, однако время от времени он все-таки чисто инстинктивно поглядывал в зеркало заднего обзора, хотя знал, что ни одна полицейская машина не в состоянии его догнать. Ему бросилась в глаза связка веревки, крюк и аптечка первой помощи на заднем сиденье, на полу под ним небрежно валялся кусок старого брезента.

Всего каких-то сорок минут назад «феррари» отъехал от Виньоля, а уже приближался Марсель. Спустя километр «феррари» притормозил у светофора, блеснувшего красным светом. Лицо Харлоу, покрытое синяками и залепленное пластырем до неузнаваемости, было спокойно, глаза глядели вперед уверенно и ясно, тело расслабилось. И вот это-то спокойствие оказалось разрушенным в одно мгновение.

— Мистер Харлоу, — вдруг раздался голос с заднего сиденья.

Харлоу резко повернулся и увидел Рори, голова его высовывалась из-под брезента, как из кокона. Когда Харлоу заговорил, слова его звучали медленно и недружелюбно.

— Чего тебе здесь нужно?

— Я подумал, вдруг вам понадобится помощь, не так ли. — Рори пытался говорить с вызовом.

Харлоу с трудом сдержался, чтобы не ответить грубостью.

— Я не нуждаюсь в помощи. — Из кармана он вынул несколько бумажек из денег, которые дал ему Даннет, и протянул Рори. — Триста франков. Отправляйся в ближайшую гостиницу и позвони в Виньоль, чтобы за тобой прислали машину.

— Нет, благодарю вас, мистер Харлоу. Я поступил очень скверно по отношению к вам, я понимаю. Теперь у меня есть план, предложение. Я прошу прощения у вас, однако все извинения в мире не смогут меня Оправдать. Лучший путь извиниться — это оказать помощь. Пожалуйста, мистер Харлоу.

— Послушай, паренек, сегодня ночью я встречаюсь с людьми, которые убьют тебя не задумываясь. Но я отвечаю за тебя перед твоим отцом.

Светофор переменил цвет, и «феррари» тронулся дальше. Лицо Харлоу несколько смягчилось.

— С моим отцом что-то не так, я вижу, — сказал Рори.

— Его шантажируют.

— Отца? Шантажируют? — Рори был совершенно растерян.

— Он не сделал ничего плохого. В свое время я расскажу тебе все.

— И вы хотите заставить этих людей прекратить шантаж?

— Рассчитываю на это.

— А Джекобсон — тот человек, который покалечил Мэри? Я был слеп, если мог поверить; что виноваты в этом вы. Вы с ним тоже посчитаетесь, не так ли?

— Да.

— Вы не сказали теперь «рассчитываю». Вы сказали «да».

— Так и есть.

Рори все понял. Последний вопрос он задал с показным безразличием:

— Вы женитесь на Мэри, мистер Харлоу?

— Тюремной стеной покажется все, что замыкается во мне.

— Ладно, я ведь тоже ее люблю. По-другому, но очень сильно. Если вы преследуете негодяя, который искалечил Мэри, то я тоже хочу мстить!

— Перестань болтать! — перебил его Харлоу. Теперь он вел машину молча. Наконец вздохнул примирительно и сказал: — О'кей. Но если ты обещаешь не попадаться им на глаза и быть осторожным.

— Я не буду попадаться им на глаза и буду осторожным.

Харлоу прикусил губу и тотчас передернулся от боли, задев рану. Он посмотрел в зеркало. Сидящий на заднем сиденье Рори улыбался с довольным видом победителя. Харлоу покачал головой, выражая тем самым и недоверие и безнадежность.

Десять минут спустя он остановил машину на дорожке аллеи в трехстах ярдах от улицы Жорж Санд, уложил все снаряжение в парусиновую сумку, перекинул ее через плечо и зашагал в сопровождении Рори. Физиономия Рори, секунду назад столь благодушная, выражала теперь значительность и мрачную сосредоточенность.

Ночным планам Харлоу явно не благоприятствовало появление на кристально чистом, безоблачном небе Ривьеры полной луны. Видимость была так превосходна, как бывает в зимнее послеполуденное время. Только лунные ночные тени были намного темней.

В одной из таких лунных теней и затаились Харлоу и Рори, прижавшись к стене высотой в десять футов, окружавшей виллу «Эрмитаж». Харлоу проверил содержимое сумки.

— Итак, все здесь. Веревка, крюк, брезент, бечевка, двойные с изоляцией кусачки, долото, аптечка.

— Зачем вам все это, мистер Харлоу?

— Первые три вещи понадобятся для того, чтобы преодолеть стену. Бечевкой можно связать что-то для прочности. Изолированными кусачками можно перерезать электрическую сигнализацию, хотя я еще не уверен в ее существовании. Долото необходимо, чтобы что-то вскрыть. А вот аптечка первой помощи, и сам не знаю, понадобится ли. Да прекрати же ты клацать зубами! Наши приятели услышат такой стук за сорок футов.

— Никак не могу справиться с этим, мистер Харлоу.

— Запомни же: ты будешь стоять все время здесь. Последние, кого я бы желал увидеть тут, — это полицейские, но если я не вернусь через тридцать минут, то ты идешь в телефонную будку на углу и вызываешь их срочно.

Харлоу привязал крюк к концу веревки. На этот раз лунный свет был его помощником. С первого броска крюк зацепился за ветвь дерева, росшего за стеной. Джонни осторожно подергал веревку, и крюк металлической лапой прочно впился в ветвь, затем он перебросил брезент через плечо, поднялся на пять футов, набросил ткань на битое стекло, которым был утыкан верх стены, лег на нее и внимательно осмотрел дерево, в которое вцепился крюк: от ветви до земли было около четырех футов.

— Сумку, — шепотом сказал Харлоу Рори.

Сумка поднялась вверх. Харлоу подхватил ее и бросил на землю, затем уцепился за ветвь руками и в пять секунд оказался на земле.

Ему пришлось продираться через мелкую колючую поросль. Из окон первого этажа сквозь шторы пробивался свет. Однако массивная дубовая дверь была, скорее всего, надежно заперта. Пытаться же войти через парадную дверь было равносильно самоубийству. Он пробрался к боковой стене дома, держась насколько возможно в тени. Окна первого этажа в его положении ничем не могли ему помочь — все они были надежно забраны решетками. Задняя дверь, вероятно, тоже закрыта, а единственная отмычка, которая могла бы отомкнуть эту дверь, находилась внутри дома.

Харлоу обошел и другую сторону дома. Беспокойный взгляд его ни на чем не задержался в нижних окнах. Он поглядел выше, и в глаза ему бросилось окно, которое при достаточной ловкости можно было легко открыть. Оно уже и без того было приоткрыто — немного, всего дюйма на три. Харлоу огляделся. В двадцати ярдах располагались садовый сарайчик и оранжерея. Он решительно направился к ним.

Рори между тем ходил туда и сюда вдоль стены, с сомнением поглядывая на свисавшую веревку. Наконец он решился и полез вверх.

В то время как он спрыгивал на землю по другую сторону стены, Харлоу поднимался по лестнице к окну. Включив фонарик, он внимательно обследовал его, разглядел внутри провода сигнализации, порылся в сумке, вынул кусачки и осторожно перекусил провода. Потом поднял фрамугу и, открыв окно, влез внутрь.

Через две минуты Харлоу смог убедиться, что там никого нет. Парусиновую сумку и фонарик он держал в левой руке, а пистолет с глушителем в правой. Осторожными шагами он направился в зал. Сквозь щель в двери сюда проникала узкая полоска света, слышались и голоса — один, женский, казался очень знакомым. Эту комнату Джонни решил оставить на потом. А пока он обошел все помещения первого этажа и убедился, что в них никого нет. В кухне фонарик высветил ступеньки лестницы, ведущей в подвал. Харлоу осторожно спустился туда, освещая фонариком путь: бетонные стены, бетонные ступени, затем четыре двери в глухом помещении. Три выглядели вполне обыкновенными, на четвертой имелись две массивные задвижки и торчал тяжелый ключ из замочной скважины, как в какой-нибудь средневековой темнице. Харлоу отодвинул задвижки, повернул ключ, вошел внутрь и, нащупав выключатель, зажег свет.

Это была вовсе не темница, а очень современная, хорошо оборудованная лаборатория непонятного назначения. Харлоу подошел к ряду алюминиевых контейнеров, приподнял крышку одного из них. Затем слева от себя увидел висящий на стене телефон, определил по диску, что это городской, постоял в нерешительности, пожал плечами и вышел, оставив открытой дверь и невыключенным свет.

Рори именно в тот момент, когда Харлоу поднимался по ступенькам из подвала, укрывался в глубокой тени живой изгороди. Из его укрытия хорошо просматривались фасад и боковая стена дома.

Вдруг коренастый, крепко сбитый, с чем-то бычьим в облике человек, одетый в черные брюки и черный свитер с высоким воротником, отделился от боковой стены дома. Человек, видимо, исполнял обязанности патрульного и потому заметил следы, оставленные Харлоу. Он даже замер от неожиданности, а потом бросился к приставленной к стене лестнице, осмотрел ее и побежал вокруг дома, к парадной двери. Как по волшебству, в руках у него появились два предмета — большой ключ и очень длинный нож.

Харлоу остановился в прихожей, возле двери в занятый разговаривающими людьми зал, прислушиваясь к их голосам. Он проверил глушитель на своем пистолете, сделал два стремительных шага вперед и яростно пнул полуоткрытую дверь ногой: дверь распахнулась, слетев со всех своих петель.

В комнате было пятеро. Трое удивительно похожих друг на друга и очень напоминавших братьев мужчин — сильные, крепко сбитые, холеные, черноволосые и очень смуглые. Четвертой была очень красивая блондинка. Пятым был Вилли Нойбауэр. Все завороженно уставились на Харлоу, который со своим пистолетом был явно нежеланным и неожиданным гостем.

— Поднимите руки, пожалуйста, — сказал Харлоу. Все пятеро медленно подняли руки.

— Выше. Выше.

Пятеро присутствующих в комнате вытянули руки насколько возможно.

— Что за дьявольщину вы задумали, Харлоу? — Нойбауэр очень старался выдержать грубоватый и требовательный тон, но он срывался на высокие истеричные ноты. — Я пришел по просьбе друзей...

— Это вы расскажете судье, когда я вас к нему доставлю. Судьи терпеливей, чем я. Заткнись! — прервал его Харлоу ледяным голосом.

— Берегись! — вдруг послышался испуганный крик Рори.

Харлоу, с истинно кошачьей реакцией, как и полагается гонщику, повернулся и сразу выстрелил. Черный человек, готовый со спины напасть на Харлоу с ножом, вскрикнул от боли и с недоумением уставился на свою простреленную руку. Харлоу, не обращая больше на него внимания, повернулся к остальным еще до того, как нож упал на пол. Один из братьев сунул все же свою правую руку под куртку.

— Вынь! — потребовал Харлоу.

Смуглолицый весьма поспешно вытянул правую руку вверх. Джонни предусмотрительно ступил в сторону и чуть заметным движением пистолета указал раненому, куда тот должен пройти.

— Присоединяйтесь к своим приятелям.

Постанывая от боли и поддерживая левой рукой простреленную правую, незадачливый охранник повиновался. В этот момент Рори тоже вошел в комнату.

— Спасибо, Рори, — бросил ему Харлоу. — Теперь ты чист. Вынь-ка аптечку первой помощи из этой сумки. Я говорил тебе, что она понадобится. — Он холодно оглядел компанию. — Я надеюсь, что в дальнейшем мне не придется стрелять. — Он указал пистолетом на блондинку. — Подойди сюда.

Она поднялась со стула и медленно прошла вперед. Харлоу насмешливо улыбнулся ей, но она была так подавлена или так бестолкова, что не поняла значения этой улыбки.

— Бьюсь об заклад, что вы претендуете на звание медсестры, — сказал Харлоу, — хотя покойный и неоплаканный Луиджи думал об этом иначе. Вот аптечка первой помощи. Перевяжите-ка руку вашему дружку.

— Перевязывай сам, — злобно отрезала она. Харлоу не стал повторять. Он просто сделал неуловимое движение, и глушитель пистолета прошелся по лицу блондинки. Она взвизгнула, отшатнулась и безвольно опустилась на пол: кровь струилась из глубокого пореза на ее щеке и изо рта.

— Господи! — Рори был поражен. — Мистер Харлоу!

— Довожу до твоего сведения, Рори, что эта красотка обвиняется в преднамеренном убийстве. — Он смотрел на блондинку, и ни один мускул не дрогнул на его лице, лишенном всякой жалости. — Вставай на ноги и перевяжи руку своему дружку. Затем можешь перевязать и свое лицо. Впрочем, это не моя забота. Остальным лечь лицом, вниз, руки за спину. Рори, проверь, есть ли у них пистолеты. Первый, кто шевельнется, получит пулю в затылок.

Рори обыскал пленных и с опаской поглядел на четыре выложенных им на стол пистолета.

— Они все были с пистолетами, — сказал он.

— А ты думал, что они носят пудреницы? Так, Рори. Теперь веревку. Ты знаешь, что надо делать. Вяжи их крепче и затягивай потуже узлы, не обращая внимания на кровообращение.

Рори принялея за дело с энтузиазмом и очень быстро и прочно связал всех шестерых.

— Где ключ от ворот? — потребовал Харлоу от Нойбауэра.

Нойбауэр глянул озлобленно и ничего не ответил. Тогда Джонни сунул в карман пистолет, поднял нож и, спокойно приставив его к горлу Нойбауэра, надавил слегка.

— Буду считать до трех, а потом воткну его. Раз. Два...

— В зале на столе. — Лицо Нойбауэра стало пепельным.

— Всем встать! Все за мной! В подвал.

Они спустились в подвал не без приключений: один из трех смуглолицых братьев внезапно кинулся на лестнице, ведущей в подвал, на Харлоу, пытаясь сбить его с ног. Но это было очень глупо с его стороны, потому что он тут же убедился в великолепных профессиональных качествах и реакции Харлоу. Отклонившись немного в сторону, Харлоу ударил его по уху дулом пистолета, спокойно наблюдая за тем, как тот, упав навзничь, собственной головой пересчитал половину ступенек. А по оставшимся ступеням Харлоу безжалостно провез его, ухватив за ногу.

— Побойтесь Бога, Харлоу, что вы делаете? Вы же можете убить его! — вскричал один из бандитов.

Харлоу дотащил бесчувственное тело до последней ступеньки и, только когда голова несчастного ударилась о бетонный пол, бросил его и равнодушно поглядел на протестовавшего.

— Что из того? Неизвестно, что еще вас ждет внизу!

Он завел всех в подвальную лабораторию и с помощью Рори затащил туда же бесчувственное тело.

— Лечь на пол! Рори, свяжи им лодыжки. Очень крепко свяжи, пожалуйста, — приказал Харлоу. Рори тут же с готовностью принялся выполнять доверенную ему работу. Когда он закончил, Харлоу потребовал: — Обыщи карманы и погляди, нет ли удостоверений. Кроме Нойбауэра. Нашего дорогого Вилли мы знаем.

Рори вернулся к Харлоу с целой кучей документов в руках. Он нерешительно посмотрел в сторону женщины.

— А как поступить с леди, мистер Харлоу?

— Не стесняйся с убийцей и не путай ее с леди. — Харлоу тоже поглядел на нее. — Где сумочка? — требовательно спросил он.

— У меня нет сумочки.

Харлоу опустился подле нее на колени.

— Когда я закончу работать и над другой стороной твоего лица, то ни один мужик больше не посмотрит на тебя. Правда, теперь тебе не придется вообще долго видеть ни одного мужика, потому что ни один судья не сможет обойти вниманием показания четырех полицейских, которые признают твою личность, а также отпечатки пальцев на стакане. — Он глянул на нее, многозначительно поигрывая пистолетом. — Думаю, что и надзирательницы в тюрьме не будут особенно рассматривать тебя. Ну, так где сумочка?

— В моей спальне. — В голосе ее был страх.

— Где именно в твоей спальне?

— В шкафу.

Харлоу обернулся к Рори.

— Рори, будь так добр.

— Как же я узнаю, где ее спальная комната? — спросил Рори неуверенно.

— Когда ты увидишь в комнате туалетный столик, похожий на аптечный прилавок, то можешь быть уверенным, что правильно определил, чья эта спальня. И принеси заодно те четыре пистолета, которые мы оставили в комнате наверху.

Рори ушел. А Харлоу поднялся, подошел к столу, на котором лежали удостоверения личности, и стал их с интересом просматривать. Через минуту он поднял глаза.

— Так, так, так. Марцио, Марцио и Марцио. Похоже на солидную процветающую фирму. И все с Корсики. Вспоминаю, мне уже приходилось слышать о братьях Марцио. Полиция наверняка обрадуется, получив эти документы. — Он сложил обратно бумаги, оторвал дюймов шесть от катушки липкой ленты и, прикрепив ее к столешнице, сказал:

— Вам никогда не догадаться, для чего это приготовлено.

Вернулся Рори с сумкой, похожей скорее на небольшой чемодан, чем на принадлежность дамского туалета, и с четырьмя пистолетами. Харлоу открыл сумку, проверил ее содержимое, посмотрел паспорт и расстегнул сбоку сумки «молнию» — он извлек из кармана ее еще один пистолет.

— Ну, ну, значит, Анна-Мария Пучелли носит с собой огнестрельное оружие. Не для того ли, чтобы защитить себя от нападений мерзких насильников и грабителей, покушающихся на ее честь, а заодно и таблетки цианида, которыми она потчевала покойного Луиджи? — Харлоу положил пистолет туда, откуда его извлек, бросил в сумку другие документы и все четыре пистолета, принесенные Рори. Потом извлек из сумки аптечку первой помощи, вытащил из нее очень маленькую бутылочку и высыпал белые таблетки на ладонь.

— Как раз к месту. Ровно шесть. Каждому по одной. Я желаю знать, где находится захваченная миссис Мак-Элпайн, и я желаю узнать это ровно через две минуты. А чтобы вам все было понятно, Флоренс Найтингейл, которую вы все знаете, вам кое-что объяснит.

Флоренс Найтингейл, как назвал Харлоу Анну-Марию, объяснять ничего не стала. Ее лицо просто стало белее бумаги, и от страха она постарела в десять минут на десять лет.

— Что это такое? — поинтересовался Рори.

— Цианид в сахарной облатке. Очень вкусный на пробу. Оболочка растворяется за три минуты.

— Ох нет! Вы так не поступите. — Рори, страшно побледневший, стоял будто громом пораженный. — Вы этого не сделаете. Это... это же убийство!

— Ты ведь хочешь увидеть свою мать? Так вот, это не убийство, это истребление. Так поступают со зверями, а не с людьми. Посмотри внимательно вокруг себя. Как ты думаешь, что является конечным продуктом этого прекрасного домашнего производства? — Рори с недоумением покачал головой. Он все еще был в состоянии шока и никак не реагировал на слова Харлоу. — Героин. Подумай о сотнях, о многих тысячах людей, убитых этими. Я обидел зверей, когда назвал этих выродков зверями. Они самая низшая форма из всех существующих паразитов. Я получу большое удовольствие, когда уничтожу всех шестерых.

А между тем шестеро связанных уже почти лишились чувств и исходили от страха потом, то и дело облизывая пересохшие губы. Безжалостный, ужасающий своей реальностью план Харлоу свидетельствовал о том, что он совсем не шутит.

Харлоу надавил покрепче коленом на грудь Нойбауэру, держа в одной руке таблетку и пистолет в другой. Он ударил Нойбауэра прямо в солнечное сплетение. Тот невольно вскрикнул, и Харлоу тотчас сунул в его открытый рот глушитель пистолета, так что закрыть рот Нойбауэр теперь уже не смог бы. Большим и указательным пальцем Харлоу безмолвно держал таблетку перед самым его лицом.

— Где миссис Мак-Элпайн? — спросил он и вынул пистолет изо рта Нойбауэра. Тот залопотал, парализованный страхом, что-то маловразумительное:

— Бандоль! Бандоль! Бандоль! На лодке.

— Какого типа? Где?

— В заливе. Моторная яхта. Футов сорок длины или около этого. Голубая с белым сверху", Ее название «Шевалье».

— Принеси-ка мне теперь вон тот кусочек ленты, сбоку на столе, — обратился Харлоу к Рори. Он снова ударил Нойбауэра, и пистолет опять оказался у того во рту. Харлоу сунул ему в рот таблетку. — Не верю тебе, — сказал он, заклеивая рот Нойбауэра. — Что ж, так ты не выплюнешь таблетку цианида.

Теперь Харлоу с таблеткой в руке направился к тому, кто делал попытку достать пистолет из-под куртки. Он только поставил на него колено, как тот, трясясь от страха, уже закричал:

— Что вы? Что вы? Как перед Богом клянусь, он сказал правду! «Шевалье». Бандоль. Голубая и белая. Она на якоре в двухстах метрах от берега.

Харлоу долгим взглядом посмотрел на него, потом кивнул, поднялся и направился к висящему на стене телефону. Он снял трубку и набрал семнадцать — вызов полиции. С телеграфной скоростью ему тотчас ответила срочная полицейская помощь. Он сообщил главное:

— Я говорю с виллы «Эрмитаж», что на улице Жорж Санд. Да, это та самая. В подвальной комнате вы обнаружите наркотики. Там же — лаборатория по их производству. В той же комнате найдете шестерых участников производства и распространения героина. Они не окажут сопротивления, они надежно связаны. Трое из них — братья Марцио. Я забрал у них документы, в том числе и у совершившей убийство Анны-Марии Пучелли. Документы этой ночью вы получите.

Голос в трубке что-то возбужденно спрашивал, но Харлоу это уже было неинтересно.

— Я не буду повторять, — сказал он. — Я знаю, все звонки у вас записываются на пленку, так что нет необходимости уточнять детали и задерживать меня здесь. — Он положил трубку, и Рори тотчас схватил его за руку.

— Вы получили полную информацию. Три минуты еще не прошли. Вы успеете вынуть таблетку изо рта Нойбауэра, — возбужденно заговорил он.

— Ах, это. — Харлоу ссыпал четыре таблетки обратно в маленькую бутылочку, задержал в ладони пятую. — Пять гран ацетилсалициловой кислоты. Аспирин. Потому-то я и заклеил ему рот, что не был уверен, что он не предупредит сообщников, что это всего лишь безвредный аспирин. А я не хочу, чтобы для них это было чем-то вроде проверки в духе мировых вестернов, в которых много дешевого гуманизма. Посмотри на лицо нашего красавчика: он уже ничего не боится, он просто ошалел. Впрочем, у них у всех такой вид. Ах да. — Он взял сумку блондинки и взглянул на нее. — Пожалуй, это мы прихватим лет на пятнадцать — двадцать, в зависимости от того, сколько ей присудят.

Закрыв дверь на засов и осмотрев ее, они взяли на столе большой ключ от ворот, вышли из распахнутых парадных дверей, прошли, не оглядываясь, по обсаженной деревьями дорожке и открыли ворота. Здесь Харлоу подтолкнул Рори в тень сосновых деревьев.

— Как долго мы будем здесь торчать? — спросил Рори.

— Мы должны быть уверены, что полицейские прибудут сюда первыми.

Несколько секунд спустя они уже слышали прерывистые завывания близкой сирены. Совсем скоро сирена умолкла, и в ворота виллы проскочили мелькающие огни двух полицейских машин и крытого фургона. Резко затормозив, эскорт остановился у парадных дверей, и семеро полицейских, взбежав по ступенькам, исчезли в открытых дверях виллы. Судя по всему, предупреждение Харлоу о том, что преступники связаны, не очень убедило полицейских — каждый держал в руке по пистолету.

— Так-то лучше, — откомментировал происходящее Харлоу.

Пятнадцать минут спустя он уже сидел в кресле лаборатории Джианкарло. Просмотрев пачку документов, которую он держал в руках, Джианкарло тяжело и протяжно вздохнул.

— У вас интересная жизнь, Джон. Везде, где бы вы ни появлялись. Этой ночью вы оказали нам огромную услугу. Трое, кого вы называли Марцио, братья. Обычно их считают представителями сицилийской мафии, но это совсем не так. Они уроженцы Корсики, как это мы установили. А корсиканцы смотрят на сицилийскую мафию как на шпану. Эти трое возглавляют наши криминальные списки уже много лет. Но улик они не оставляют, однако на этот раз их прихлопнули, не выскочат. Если кого обвинят в производстве героина на миллионы франков, тому не отвертеться. Ладно, добром за добро. — Он передал бумагу в руки Харлоу. — Жан-Клод сумел раскрыть код. Интересно взглянуть, не так ли?

Харлоу углубился в чтение.

— Да. Список дел Траккиа и Нойбауэра по всей Европе.

— Не менее того.

— Как побыстрее связаться с Даннетом?

Джианкарло глянул на него сочувственно.

— Я могу связаться с любым местом Франции за тридцать секунд.

В дежурном отделении полиции было не менее дюжины полицейских с других участков, когда туда доставили Нойбауэра и всех пятерых его преступных компаньонов. Нойбауэр, не теряя времени, сразу обратился к дежурному сержанту, сидящему за столом.

— Меня обвиняют. Я хочу связаться со своим адвокатом. Я имею право?

— Имеете. — Сержант кивнул на стоящий на столе телефон.

— Разговор адвоката и клиента приватный. — Вилли указал на телефон в кабинке. — Я знаю, что это разрешено. Мне хотелось бы поговорить с адвокатом оттуда. Могу я это сделать?

Сержант снова кивнул.

В роскошной квартире менее чем в полумиле от дежурного отделения полиции в это время зазвонил телефон. Траккиа лежал, облокотившись на подушки, на кушетке. Рядом с ним расположилась великолепная брюнетка в костюме Евы. Траккиа недовольно взял трубку, но, услышав голос Нойбауэра, сразу сменил гнев на милость.

— Мой дорогой Вилли! — воскликнул он. — Я неутешен. Мне нужно было неожиданно встретиться...

— Ты один? — голос Нойбауэра был официально сух.

— Нет.

— Тогда останься один.

— Жоржет, дорогая, пойди попудри-ка носик, — проворковал Траккиа. Девица недовольно поднялась и вышла. — Теперь свободен, — уже совсем иным тоном сказал он в трубку.

— Благодари судьбу, что задержался для встречи, иначе сейчас был бы вместе со мной на пути к тюрьме. Итак, слушай. — Траккиа слушал очень напряженно, его красивое лицо исказилось от гнева, пока Нойбауэр говорил ему о том, что требуется предпринять. — Итак, — заключил Вилли, — возьми винтовку и бинокль. Если он окажется там первым и выживет после встречи с Паули, ты застрелишь его, когда он будет возвращаться. Если же ты придешь первым, то жди его на борту. Пистолет выбрось в воду. Кто сейчас на «Шевалье»?

— Только Паули. Я возьму с собой Йонне. Может быть, мне понадобится сигнальщик. А ты, Вилли, не волнуйся. Завтра же мы вытащим тебя оттуда. Общение с преступниками — еще не преступление, у них нет против тебя никаких серьезных улик.

— Откуда у тебя столько самоуверенности? Откуда тебе знать, что ты сам не запачкался? Я бы не удивился, если бы узнал, что этот негодяй Харлоу подкопался и под тебя. Разделайся с ним за нас, Никки.

— Я сделаю это с удовольствием...

Харлоу говорил по телефону из лаборатории Джианкарло:

— Все аресты произвести одновременно в пять утра. Вся Европа содрогнется от страха, когда услышит о них в пять часов десять минут. Я очень тороплюсь, и потому все подробности передаст вам Джианкарло. Надеюсь увидеться с вами следующим вечером. Заканчиваю. Меня ожидает еще один визит и еще одна встреча.

Глава 11

— Мистер Харлоу, вы служите в секретном отделе или же вы специальный агент?

Харлоу мельком взглянул на Рори и опять устремил взгляд на дорогу. Он вел машину быстро, но не на пределе возможностей: казалось, что это было для него делом вовсе не обременительным.

— Я просто безработный гонщик, — ответил он.

— Да будет вам. Кого вы хотите обмануть?

— Никого. Используя твои слова, Рори, сейчас я просто протягиваю руку помощи мистеру Даннету. Соображаешь?

— Разве это так, мистер Харлоу? Я думаю, мистер Даннет делает не так уж много по сравнению с вами. Или нет?

— Мистер Даннет — координатор в этом деле. Полагаю, что в таком случае меня можно назвать исполнителем.

— Да. Но разве это справедливо?

— Я просто приглядываю за другими гонщиками на Гран При, так можно сказать, и за механиками тоже — словом, мое хобби — автогонки.

— Понимаю, — протянул Рори, хотя по виду его ясно было, что это его не очень устраивает. — Прошу простить за грубость, мистер Харлоу, но почему именно вы? Почему не за вами наблюдают?

— Правильный вопрос. Возможно, потому, что мне очень везло в последние два года, или потому, рассуждают некоторые, что я зарабатывал много денег честным путем, чтобы быть нечестным.

— Понятно. — Рори очень старался быть рассудительным. — Но почему вообще нужно было приглядывать за кем-либо?

— Потому что последний год и даже больше на международных соревнованиях на Гран При замечена подозрительная возня. Автомобили, которые лидировали, вдруг начинали проигрывать. Автомобили, которые проигрывали, вдруг получали шанс на выигрыш. На треках стали происходить непонятные случайности. Выигрывающие автомобили вдруг без всякого видимого резона сходили, когда должны были бы нормально проходить трассу. Неожиданно кончался бензин, когда его было вполне достаточно. Мистическая чертовщина происходила с двигателями, в которые не поступал бензин, или вдруг по непонятным причинам они перегревались. Гонщики могли заболеть неожиданно в самое неподходящее время. Поскольку у нас огромная популярность, слава и власть как у профессиональных гонщиков, значит, автомобиль, который приходит первым, определяет и доходы владельцев гоночных команд. Поэтому начали думать, что это они во всей этой чертовщине замешаны из желания обойти своих конкурентов.

— Но это было не так?

— Не совсем. Это скоро выяснилось, потому что производители машин и владельцы гоночных команд почувствовали, что и сами они оказываются жертвами махинаций. Тогда они обратились в Скотланд-Ярд, но там им ответили, что не могут вмешиваться в международные мероприятия. Тогда они связались с Интерполом. В результате появился мистер Даннет.

— Но как вам удалось выйти на людей Траккиа и Нойбауэра?

— Очень просто. Мы круглосуточно наблюдали за вызывающими подозрение телефонными переговорами тех, кто принимал участие в соревнованиях на Гран При, и проверяли все почтовые получения и отправления. Таким образом мы обнаружили пять гонщиков и семь или восемь механиков, которые откладывали на свои счета больше денег, чем могли бы получать. Но так было не постоянно, а от случая к случаю. Это все невозможно было привести в систему, связать с каждой гонкой, подозрения не подтверждались. А вот Траккиа и Нойбауэр откладывали денежки после каждой гонки. Мы пришли к выводу, что они получают постоянную прибыль, а это значит, что они связаны с тем, что постоянно находит спрос. Таким товаром может быть только одно.

— Наркотики? Героин?

— Конечно. — Он кивком указал вперед, и Рори прочитал надпись «Бандоль», вспыхнувшую в свете автомобильных фар. Харлоу притормозил, опустил стекло, высунул голову и огляделся. Кое-где по небу бежали облака, но в основном оно было чистым и звездным.

— Мы попадем туда не в самое лучшее время для работы, — заметил Харлоу, снова оказавшись в кабине. — Слишком хорошая видимость. Они наверняка держат охранника, может быть двух, возле твоей матери. Надежда только на то, что они не будут особенно внимательными на часах — твоя мать ведь не может сбежать, а посторонних они не ждут, — и потому они не готовятся к встрече гостей на борту «Шевалье». Да и как они могут прознать о невезении Нойбауэра и его сообщников. Но, с другой стороны, организация братьев Марцио существует так долго лишь потому, что никогда не полагается на волю случая.

— Что же, будем считать, что там есть охрана, мистер Харлоу?

— Будем считать.

Харлоу въехал в маленький городок и остановил машину, прижав ее вплотную к высокой стене строительной площадки, так чтобы ее не было видно с аллеи-дорожки, по которой они только что прибыли. Они вышли из машины и двинулись, принимая все меры предосторожности, по пустынной дорбге к гавани. Здесь они остановились и оглядели восточную часть ее.

— Это здесь? — Хотя кругом не было ни души, Рори понизил голос до шепота. — Это она?

— Несомненно, это «Шевалье».

Не менее дюжины яхт и прогулочных лодок можно было увидеть на блестевшей в лунном свете поверхности зеркально-гладкого маленького заливчика. Но ближе всех располагалась роскошная моторная яхта, около пятидесяти футов длины, с очень ясно видным голубым корпусом, белой палубой и белой полосой по бокам.

— И что теперь? — не терпелось узнать Рори. — Что мы будем делать теперь? — Он дрожал не от холода и страха, который у него прошел без следа после событий на вилле «Эрмитаж», а от возбуждения, предчувствия предстоящих волнений. Харлоу задумчиво поглядел вверх. Небо оставалось довольно ясным, однако длинные тучи двигались теперь по направлению к луне.

— Сначала надо поесть. Я проголодался.

— Есть? Есть? Но... но... я думал... — Рори указал на яхту.

— Всему свое время. В ближайший час твоя мать никуда не денется. Между тем если мы сейчас... позаимствуем лодку и отправимся на «Шевалье», то могу представить, как мы будем смотреться в этом блестящем лунном свете. Надвигаются тучи. Мы, пожалуй, немного их подождем.

— Чего будем ждать?

— Есть старая поговорка. Фестина ленте.

— Фестина — что? — Рори смотрел на него с недоумением.

— Ты и в самом деле большой неуч, который не любит заглядывать в книжки. Это латинская пословица: «Поспешай медленно».

Они двинулись вдоль берега и наткнулись на прибрежное кафе. Харлоу сначала внимательно осмотрел его снаружи и отрицательно мотнул головой. Они направились ко второму кафе, которое заметили поблизости, — оно тоже их не устроило. В третье кафе они вошли: оно подходило им. Они расположились возле занавешенного окна.

— Что тут есть такое, чего не было в другом месте? — спросил Рори.

— Вид хороший. — Харлоу сдвинул оконную занавеску. И в самом деле, из окна с этой точки обзора открывался прекрасный вид на «Шевалье».

— Вижу. — Рори изучал меню без всякого энтузиазма. — Я не хочу есть.

— Давай-ка все-таки попробуем чего-нибудь, — ободрил его Харлоу.

Через пять минут две огромные порции булабаса, тушенной в белом вине рыбы, стояли перед ними. А спустя еще пять минут порция Рори уже бесследно исчезла. Харлоу улыбнулся, взглянув на пустую тарелку и Рори с набитым ртом, но тут же улыбка его исчезла.

— Рори, гляди только на меня, не оглядывайся по сторонам. Особенно в сторону бара. Держись и говори естественно. Только что сюда вошел чурбан, которого я немного знал раньше. Это механик, который ушел из «Коронадо» через несколько недель после того, как я появился. Твой отец уволил его за воровство. Он был очень дружен с Траккиа, и, если он появился в Бандоле, можно ставить миллион против одного, что они остались по-прежнему друзьями.

Маленький черный человечек во всем коричневом, худой до того, что казался высохшим, сидел у стойки бара, полная кружка пива стояла перед ним. Не успел он сделать первый глоток, как его взгляд упал на зеркало, висящее на стене бара. Ясно разглядев Харлоу, оживленно беседующего с Рори, он даже поперхнулся и пролил пиво из кружки. Он тут же поставил ее, бросил монету на стойку и исчез, будто его и не было.

— Йонни, так, кажется, его зовут, — сказал Харлоу. — Не знаю, настоящее ли это имя. Он, должно быть, уверен, что мы его не видели или не узнали. Если он вместе с Траккиа — значит, тот уже прибыл. Возможно, Траккиа временно освободил его от дежурства, чтобы тот мог выпить, или же отправил прочь, потому что не хочет иметь на борту лишних свидетелей.

Харлоу осторожно откинул занавеску. Маленькая лодка с подвесным мотором пересекала залив, держа курс на «Шевалье». Рори вопросительно взглянул на Харлоу.

— Ишь ты какой быстрый парень наш Николо Траккиа, — сказал Харлоу. — Когда-то чрезмерная торопливость помешала ему стать отличным гонщиком. Через пять минут он будет ожидать с пистолетом поблизости, чтобы подстрелить меня, когда я буду выходить отсюда. Беги-ка побыстрее к машине, Рори. Принеси бечевку... и клейкую ленту. Думаю, они нам понадобятся. Встретишь меня где-нибудь в тихом месте ярдах в пятидесяти в стороне от главного причала.

Харлоу остался расплачиваться с официантом, а Рори отправился выполнять задание Харлоу, стараясь не выказывать при этом подозрительного нетерпения. Пока он был вблизи кафе, то еще сдерживал себя, но едва оказался на подъездной дорожке, как забыл про всякую осторожность и понесся вперед. Очутившись возле «феррари», он открыл багажник, сунул в карман моток шпагата и клейкую ленту, закрыл багажник, поколебавшись мгновенье, открыл водительскую дверцу и вынул из-под сиденья четыре автоматических пистолета. Внимательно их изучив, он выбрал самый маленький, снял его с предохранителя и, оглядевшись, опустил пистолет во внутренний карман. Спешно рассовав остальное по прежним местам, он пустился в обратный путь заметно приободренный.

Возле ведущей к причалу лестницы громоздились два ряда бочек, поднятых одна на другую. Харлоу и Рори стояли молча в их тени с пистолетами в руках. Они увидели шлюпку и услышали звук шлюпочного мотора. Вот он замедлил обороты и стих. Послышались звуки шагов на деревянных ступенях причала, затем появились две отчетливо видимые фигуры. Это были Траккиа и Йонни. У Траккиа в руках темнела дальнобойная винтовка. Харлоу выскользнул из тени.

— Ведите себя спокойно, — сказал он. — Траккиа, оружие на землю. Руки вверх и повернуться спиной ко мне. Не в моих правилах повторять: первый из вас, кто сделает малейший намек на движение, получит пулю в затылок. С четырех футов я не промахнусь. Рори, проверь, что у твоего приятеля и его дружка в карманах.

Два пистолета были результатом поисков Рори.

— Брось их в воду. Подойдите оба. Немедленно за бочки. Затем лицом вниз, руки за спину! Рори, займись приятелем Никки.

Со знанием дела, полученным от недавней интенсивной практики, Рори связал Йонни шпагатом в две минуты.

— Ты помнишь, как употребляется липкая лента? — поинтересовался затем Харлоу.

Рори это знал и использовал около двух футов липкой ленты для того, чтобы Йонни на ближайшее время надежно замолчал.

— Сможет ли он дышать? — спросил Харлоу.

— Наверное.

— Впрочем, это не имеет значения. Мы оставим его здесь. Возможно, кто-нибудь его и найдет сегодня утром. Хотя тоже не имеет значения. Встать, Траккиа.

— Но разве вы не... — заикнулся было Рори.

— Мистер Траккиа нам еще пригодится. Кто знает, вдруг есть и другие сторожа на борту яхты? Траккиа большой специалист по заложникам, поэтому превосходно поймет, зачем он нам нужен в дальнейшем.

— Это облако что-то не очень спешит закрыть луну, — заметил Рори, взглянув на небо.

— Действительно. Но теперь мы можем использовать другой шанс. Для страховки наших жизней мы отправляемся вместе с ним.

Лодка с подвесным мотором двигалась по блестевшей от лунного света воде. Траккиа сидел под прицелом пистолета Харлоу лицом к нему. Рори правил лодкой, зорко глядя вперед. До синей с белым яхты оставалась сотня ярдов.

В рулевой рубке ее крепкого телосложения человек приложил к глазам бинокль, и лицо его исказилось от гнева. Он стиснул зубы, отложив бинокль, достал из выдвижного ящика стола пистолет и, поднявшись по лестнице на крышу рубки, лег на ней, став невидимым.

Маленькая лодка подошла к яхте со стороны свисавшей плетеной лестницы на корме, и Рори надежно закрепил ее. По знаку Харлоу первым на палубу под дулом пистолета поднялся Траккиа, затем Харлоу. Рори поднимался последним. Харлоу коротким жестом приказал Рори оставаться на месте и держать под прицелом Траккиа, а сам отправился осматривать лодку.

Минуту спустя Харлоу, Рори и Траккиа, бросавший мрачные взгляды по сторонам, оказались в светлом салоне «Шевалье».

— Никого, судя по всему, — заключил Харлоу. — Думаю, миссис Мак-Элпайн находится за дверью, которую мы видим сейчас прямо перед собой. Мне нужен ключ, Траккиа.

— Стоять и не двигаться! Не поворачиваться! Бросить пистолеты! — внезапно раздался глубокий голос.

Харлоу, не поворачиваясь и не делая лишних движений, бросил пистолет. Моряк стоял в дверях салона за их спинами.

— Отлично проделано, Паули! — Траккиа блаженно улыбался.

— Мое почтение, синьор Траккиа. — Моряк подался к Рори, презрительно толкнул его в угол на маленький диванчик, так что тот закачался, и, пройдя вперед, поднял пистолет Харлоу.

— Бросьте пистолет! Живо! — голос Рори дрожал от волнения.

Паули быстро обернулся, и беспредельное удивление отразилось на его лице. Двумя нетвердыми руками Рори сжимал маленький пистолет.

— Так, так, так. Да это маленький бравый бойцовый петушок, — широко улыбнулся Паули. Он поднял свой пистолет.

Голова и руки Рори дрожали, как осиновая листва в осеннюю бурю. Он сжал губы, зажмурил глаза и нажал на спусковой крючок. В маленьком салоне яхты выстрел прозвучал громоподобно, но его заглушил продолжительный рев, который издал от боли раненый Паули. Замерев от напряжения, он глядел, как кровь струится между пальцами из правого его плеча, за которое он схватился левой рукой. Траккиа таким поворотом событий тоже был чрезвычайно ошеломлен. Одной такой перемены событий достаточно было бы, чтобы вконец упасть духом, но тут еще Харлоу нанес ему сокрушительный удар левой рукой прямо в солнечное сплетение. Траккиа согнулся вдвое. Харлоу ударил его со спины по шее, однако Никки оказался крепким малым. Он все-таки сумел прорваться к двери и выскочить на палубу. Он метнулся мимо Рори, очень бледного и обессилевшего от всех пережитых испытаний до того, что даже не поднял пистолет. И это было даже к лучшему. Харлоу, выбежавший следом за Траккиа, вполне мог стать жертвой неумелой стрельбы подростка.

Рори взглянул на раненого Паули, затем на два пистолета, валявшиеся у его ноги, покраснел и направил пистолет на Паули.

— Садись! — коротко сказал он, кивнув на диванчик в углу.

Несмотря на мучительную боль, Паули с готовностью повиновался, не зная, чего еще можно ждать от этого шалопая. Поднявшись, он двинулся неуверенно в угол салона. От боли и страдания, должно быть, синие и зеленые круги плыли у него перед глазами. Рори прихватил оба пистолета и вышел.

На палубе между тем схватка, со всей очевидностью, достигла высшего напряжения. Траккиа, ноги которого наугад молотили по палубе, а тело, прогнувшись дугой, лежало поперек поручня, так что половина его свесилась к воде, изо всех сил изворачивался, пытаясь ударить Харлоу по покрытому синяками лицу. Однако удары не достигали цели. Харлоу, сжимая ему горло, с непримиримым лицом толкал его все дальше и дальше. Неожиданно он изменил тактику и, сняв правую руку с горла Траккиа, подхватил его снизу и стал перекидывать через поручень. Траккиа закричал от ужаса, и голос его напоминал малопонятное карканье.

— Я не умею плавать! Я не умею плавать!

Если Харлоу и разобрал этот крик, то никак не отреагировал на него. Он сделал еще одно резкое движение, и, мелькнув в воздухе, тело Траккиа с шумом исчезло в воде. Худосочные тучи скрыли в этот момент остатки луны. Несколько секунд Харлоу, вынув фонарик, вглядывался в черную воду. Наконец он повернулся к Рори.

— Возможно, это и правда. Может быть, он и в самом деле не умеет плавать, — невозмутимо сказал он.

Рори сорвал с себя куртку.

— Я умею плавать! Я очень хорошо плаваю, мистер Харлоу!

Харлоу цепко ухватил его за ворот.

— Рори, в своем ли ты уме?

Рори посмотрел на него долгим взглядом, кивнул, поднял куртку и начал надевать ее.

— Паразиты? — спросил он.

— Да.

Они вернулись в салон. Паули все еще неопределенно качал головой на диванчике в углу и постанывал.

— Ключ от каюты миссис Мак-Элпайн, — потребовал Харлоу.

Паули кивнул в сторону выдвижного ящика. Харлоу вынул ключ и заодно достал аптечку из зажима на переборке. Заставив Паули под угрозой пистолета спуститься вниз, он втолкнул его в дверь первой попавшейся каюты и швырнул туда же аптечку.

— Врач будет здесь через полчаса, — сказал он. — И учти, приятель, мне совершенно неинтересно, будешь ли ты жив и здоров. — И он вышел, заперев каюту.

А в каюте напротив возле кровати сидела женщина лет сорока. Бледная и худая от длительного заточения, она все же была необыкновенно красива. И сразу же бросалось в глаза ее сходство с Мэри. Полная апатия владела ею, всем своим видом женщина выражала покорную безнадежность. Она слышала и выстрелы пистолета и топот ног по палубе над собой, но никак не реагировала на происходящее.

Вдруг ключ повернулся в замке, дверь открылась, и в каюту вошел Харлоу. Женщина не произнесла ни звука. Он сделал три шага к ней, но она только опустила голову, неподвижным взглядом уставившись в пол.

— Я пришел, чтобы отвезти вас домой. Мари, — очень мягко сказал он.

Она медленно повернула к нему голову, недоверчиво, с изумлением и непониманием поглядела на его изувеченное лицо. Затем медленно, не доверяя тому, что увидела, чуть улыбнулась дрогнувшими губами, поднялась на ноги, сделала несколько неверных шагов навстречу и вдруг обняла Харлоу, уткнувшись лицом в его плечо.

— Джонни, — прошептала она. — Мой дорогой, дорогой Джонни! Что они сделали с вашим лицом?

— Ничего страшного, все пройдет со временем, увидите, — бодро ответил Харлоу. — Все потом, сейчас не будем обо всем этом говорить. — Он успокаивающе погладил ее по спине. — Думаю, что тут найдется еще кое-кто, кто будет рад вас увидеть, Мария.

Утверждавший, что не умеет плавать, Траккиа мощно и уверенно рассекал воду. Довольно быстро добравшись до берега, он выбрался на сушу и из первой же телефонной будки заказал разговор с Виньолем. Он провел не меньше пяти минут в ожидании соединения: французское телефонное обслуживание — не лучшее в мире. Наконец ему удалось соединиться с Джекобсоном. Он был в спальной. Сообщение Траккиа о вечерних событиях и неудачах было кратким, но могло быть и еще короче, если бы он не сопровождал его набором пустых, но звучных слов.

— Вот как получилось, Джек, — закончил Траккиа. — Этот пройдоха опять всех перехитрил!

Джекобсон сидел на кровати с перекошенным от злобы лицом, но контроля над собой не потерял.

— Не все еще пропало, — проговорил он. — Ну что ж, еще одна наша козырная карта бита. Значит, нужно взять другую, не так ли? Ты понимаешь, меня? Будь в Бандоле через час. В известном месте.

— Паспорт?

— Да.

— Возьми его в спальной тумбочке. И Христа ради привези мне сухую одежду, иначе я получу воспаление легких этой ночью.

Траккиа покинул телефонную будку. Довольно улыбаясь, он пошел занять позицию в тени бочек, откуда можно было бы безопасно наблюдать за «Шевалье», и вдруг чуть ли не наступил на связанного Йонни.

— Боже мой, Йонни, я совсем забыл о тебе. — Связанный и с кляпом во рту человек смотрел на него с мольбой. Траккиа покачал головой. — Сожалею, но не могу помочь тебе. Этот негодяй Харлоу с молодым Мак-Элпайном расправились с Паули. Я только что оттуда. Через считанные минуты оба будут здесь. Вполне возможно, что Харлоу проверит, на месте ли ты. И если он это сделает и не застанет тебя, то затеет погоню и поднимет шум, если же застанет, то самое худшее — посчитает нужным продержать тебя еще какое-то время на холоде. А мы от этого выиграем время. Когда они отсюда уберутся, ты вернешься на «Шевалье». Найди сумку и собери все бумаги из двух верхних ящиков штурманского стола. Если они попадут в руки полиции, нам не поздоровится! Между прочим, деньки от этого не станут длинней. Все это отвезешь на моей машине к себе в Марсель и будешь ждать там. Если успеешь взять бумаги, то будешь спасен. Харлоу определенно не узнал тебя: здесь темно, да он и не знает твоего имени. Понятно?

Йонни мрачно кивнул и отвернулся в сторону гавани. Траккиа тоже кивнул, собираясь покинуть его, но тут послышался звук заведенного мотора — это от носа «Шевалье» отвалила лодка. Пробежав двадцать или тридцать ярдов вдоль берега, Траккиа затаился.

Лодка причалила поблизости, первым из нее выскочил Рори. Он закрепил лодку у пирса, Харлоу же помог Марии выбраться на причал и вытащил из лодки ее чемодан. Пистолет все это время был у него в руке. Траккиа, рассчитывавший устроить засаду для Харлоу, при виде всех троих благоразумно отказался от этой мысли. Он знал, что у него не было никаких шансов: Харлоу убил бы его не задумываясь.

Прежде всего Харлоу и в самом деле проверил лежащего Йонни. Склонившись над ним, произнес:

«Гляди-ка, еще держится». Потом все трое перешли дорогу, направляясь к ближайшей телефонной будке, из которой несколько минут назад звонил Траккиа, и Харлоу скрылся в ней.

Траккиа тем временем вернулся незаметно туда, где лежал Йонни. Он вытащил нож и освободил его. Йонни сел. Весь вид его выражал, что он полон решимости тут же громкими стонами выразить свою боль и страдания. Морщась от боли, он сначала растер руки: Рори ведь не очень заботился о кровообращении в них, когда стягивал шпагат. Постепенно руки обрели подвижность, тогда он сорвал клейкую ленту с лица. Он открыл уже рот, но Траккиа тут же зажал его рукой, предотвратив тем самым обильное излияние проклятий.

— Тихо, — предупредил Траккиа. — Сейчас перейдем на другую сторону. Харлоу в телефонной будке. — Он отпустил несчастного Йонни. — Когда он выйдет, я отправлюсь следом за ними, чтобы убедиться, что они покинули Бандоль. Как только мы исчезнем, садись в лодку. Иди на веслах. Совсем не нужно, чтобы Харлоу услышал звук мотора отходящей лодки и вернулся обратно.

— Мне? Грести? — хрипло переспросил Йонни. Он подвигал пальцами и передернулся. — Мои руки онемели.

— Тогда скорее оживляй их! — Траккиа выругался. — Или сам скоро онемеешь. Вот они! — Он опять понизил голос до шепота. — Харлоу вышел из телефонной будки. Замри и утихни. Этот пройдоха слышит падение листа футов за двадцать.

Харлоу, Рори и мисс Мак-Элпайн вдоль берега отправились вниз по улице, завернули за угол и пропали из виду.

— Отправляйся, — приказал Траккиа. Он проследил, как Йонни зашагал по ступенькам причала, и сам быстро двинулся вслед за ушедшей троицей. Минуты три он следовал за ними на очень приличной дистанции, но потерял из виду, когда они свернули влево за угол. Он очень осторожно выглянул из-за угла и, убедившись, что дальше глухой тупик, сразу же отпрянул назад, услышав громкий звук заведенного мотора «феррари». Траккиа бросился во тьму заросшей аллейки. «Феррари» выскочил из тупика и повернул в направлении к северу от Бандоля. А Траккиа вернулся к телефонной будке.

Ему снова пришлось ждать, когда его соединят с Виньолем. Наконец он услышал голос Джекобсона и сказал:

— Харлоу только что уехал с Рори и миссис Мак-Элпайн. Перед этим он звонил по телефону, возможно, связался с Виньолем, чтобы сообщить Мак-Элпайну, что возвращается с его женой. На твоем месте я бы уходил через черный ход.

— Не беспокойся, — уверенно ответил Джекобсон. — Я так и сделаю, уйду по пожарной лестнице. Все уже уложено в чемоданы, два паспорта у меня в кармане. Сейчас я заполняю третий. До встречи.

Траккиа повесил трубку и уже открыл дверь телефонной будки, как тут же отпрянул, застыв, словно превратившись в камень. Длинный черный «ситроен» бесшумно скользил с погашенными фарами вдоль набережной. Невдалеке от причала машина остановилась. Это была, несомненно, полицейская машина без включенных фар, без сирены, и появилась она здесь с особым заданием. Четверо полицейских в форме вышли из нее. Траккиа приоткрыл дверь телефонной будки так, чтобы выключилось автоматическое освещение, и забился в нее поглубже, опасаясь, что его могут случайно увидеть. Холодный пот покрывал его.

Четверо полицейских скрылись за бочками, там, где только что находился Йонни, двое с карманными фонарями в руках. Они вернулись секунд через десять, один из них нес что-то непонятное. Траккиа не смог разглядеть, что же нес этот третий, но он и так знал, что это шпагат и черная липкая лента, которой был связан и заклеен Йонни. Четверо полицейских, быстро посовещавшись, направились к причальной лестнице. Через двадцать секунд гребная лодка бесшумно отвалила от пристани в сторону «Шевалье».

Траккиа вышел из будки со сжатыми кулаками, лицо его было мрачным и злым, грубые ругательства срывались с его языка. Единственное цензурное слово, повторяемое им при этом, было «Харлоу». Со всей очевидностью Траккиа стало ясно, что этот «негодяй» звонил вовсе не в Виньоль, а в полицейское дежурное отделение.

Мэри переодевалась к ужину, когда в дверь к ней постучали. Она открыла и увидела Джекобсона.

— Можно ли с вами поговорить наедине, Мэри? Это очень важно, — сказал он.

Она удивленно поглядела на него и распахнула дверь, жестом приглашая механика войти. Джекобсон плотно прикрыл за собой дверь.

— Что за важность? Чего вы хотите? — удивленно спросила Мэри.

Неожиданно Джекобсон выхватил пистолет из-за пояса.

— Я попал в переделку, и сейчас мне не до соблюдения формальностей и правил приличия. Мне нужна безопасность. Соберите самое необходимое в сумку и дайте сюда свой паспорт.

— Вы с ума сошли? — спокойным голосом спросила девушка, но в глазах у нее все-таки был страх.

— Сейчас не до благоразумия.

— Но почему я?

— Начинайте собираться.

Мэри послушно вынула из гардероба маленький чемоданчик, неторопливо начала складывать в него необходимые вещи.

— Почему именно я? — повторила она свой вопрос.

— Потому что ваш возлюбленный Джонни вернется сюда через час. И с вашей матерью. Она была гарантией моей безопасности. Теперь мне необходима другая.

— Вы сказали, что Джонни... — Мэри недоверчиво уставилась на него.

— Да. Он разыскал вашу мать! — В тоне и лице Джекобсона сквозила злоба. — Он ловкий, хитрый, упорный, бессовестный молодой негодяй!

— Слышать это от вас для меня и для него высшая похвала. Я полагаю, что буду номером восемь.

— Что вы хотите сказать?

— Восемь следует за семью. Джек и Гарри, два механика в Марселе, которые слишком много узнали. Близнецы Твидлди и Твидлдам, которые тоже слишком много знали. Луиджи, которого вы отравили цианидом. Джету. Младший брат Джонни Джим, который погиб в Испании на гонках Гран При. И наконец попытка убить самого Джонни на гонках Гран При во Франции, когда вы исправляли сломанный рычаг подвески и поврежденные гидравлические тормозные шланги, за чем он вас и сфотографировал.

— Иисус! — Джекобсон был потрясен. — Кто наговорил вам всю эту ерунду?

— Это не ерунда. Это правда. Джонни мне все рассказал. Вы виноваты в смерти семерых. Разве еще одна смерть что-то будет значить для вас? — Непослушными руками она попыталась закрыть чемоданчик. — Я буду восьмой. Я это знаю. Но предупреждаю вас, мистер Джекобсон: Джонни Харлоу разыщет вас и на краю света.

Джекобсон подошел к кровати, нервно захлопнул замок на чемоданчике.

— Нам лучше поскорее уйти.

— Куда же вы хотите меня сейчас забрать?

— В Колле. Нам надо ехать. — Он угрожающе поднял пистолет.

— Лучше прикончите номер восемь прямо сейчас.

— Двигайтесь скорее. — Голос Джекобсона был резким, но в нем была и искренность. — Я не веду войну с женщинами. Вы будете свободны через двадцать четыре часа.

— Через двадцать четыре часа я буду мертва. — Она взяла свою сумочку. — Можно мне пройти в ванную комнату? Меня сейчас вырвет!

Джекобсон открыл дверь в ванную и оглядел ее. Ни окна. Ни телефона. Он пропустил Мэри в дверь. Она вошла и закрыла за собой дверь. Вынув из сумочки ручку, нацарапала несколько слов на листке туалетной бумаги, бросила его за дверь и вышла. Джекобсон ждал ее. В левой руке он держал чемоданчик, в правой, засунутой глубоко в карман куртки, пистолет.

Доплыв на лодке до «Шевалье» и поднявшись на яхту, Йонни сложил последние документы из штурманского столика в большой объемистый портфель и, оставив его на диванчике, спустился в общую каюту. Минут пять он лихорадочно запихивал в парусиновую сумку все попадающиеся под руку вещи. Затем обошел другие каюты в надежде обнаружить деньги или ценные вещи. Поиски были успешными. Найденное он складывал в ту же самую сумку. Наполнив ее и застегнув с трудом «молнию», он отправился в кают-компанию. Йонни оставалось преодолеть четыре ступеньки до конца трапа, как внезапно представшая перед его глазами картина заставила его замереть.

Четверо крупных полисменов удобно расположились на диванчике в салоне. Сержант с портфелем Йонни на коленях, облокотившись на него, целился из пистолета прямо в сердце Йонни.

— Решил переменить место, Йонни? — спросил он.

Глава 12

И вновь «феррари»' мчался сквозь тьму. Харлоу не очень спешил, он уверенно вел машину. Торопиться из Марселя в Виньоль ему вроде бы не было никакой причины. Миссис Мак-Элпайн сидела рядом с ним, набросив ремень безопасности, на заднем сиденье дремал утомленный Рори.

— Как видите, в действительности все оказалось очень просто, — проговорил Харлоу. — Джекобсон был тайным руководителем этой заурядной операции. А братья Марцио — реальными исполнителями ее. Во всяком случае, именно у Джекобсона родилась идея делать ставки на гонках на Гран При, и он подставлял меня, подкупая каждый раз не менее пяти гонщиков. Плюс столько же механиков, рисуя им будущее изобилие при условии помощи с их стороны. Он был настолько сообразителен, что не стал рисковать, предлагая мне взятки, но, оттого что я был постоянно первым, его бизнес терпел ущерб, и очень крупный. Вот почему он хотел убить меня в Клермон-Ферране. Я могу это доказать многими фотографиями и кинопленкой.

Рори сонно шевельнулся на заднем сиденье.

— Но как он мог это сделать, когда вы были на треке?

— Мне или другим. Двумя путями: радиоуправляемым детонатором, взрывающим подвеску колес, или же химикалиями, подсыпанными в тормозную систему. Предполагаю, что от взрыва детонатора ничего бы не осталось и случившееся приняли бы за несчастный случай, а не за чей-то «подарок». На снимках и кинопленке ясно видно, как Джекобсон заменяет подвеску колеса и тормозную систему.

— Выходит, поэтому он и предпочитал один осматривать испорченную машину? — догадался Рори. Харлоу кивнул утвердительно.

— Но как... как решились вы пойти на то, чтобы так скомпрометировать себя, изображая перед всеми, будто опускаетесь? — не понимала миссис Мак-Элпайн.

— Конечно, это было не очень приятно. Но я знал, что моя жизнь слишком открыта для всеобщего обозрения. Я не могу зубы почистить, чтобы об этом уже не узнали. Тогда я решил, что должен сделать что-нибудь такое, после чего на меня стали бы меньше обращать внимания: выйти из-под освещения и стать отверженным. Все это оказалось не таким уж трудным делом. А вот водителем транспортера я стал, чтобы узнать, в самом ли деле они хранят наркотики в гараже «Коронадо» или нет. Это так и оказалось.

— Наркотики?

— Пыль. Так называется на европейском жаргоне героин. Моя дорогая Мария, пыльная смерть уносит гораздо больше жизней, чем несчастные случаи на гонках, где установлен контроль за всеми. Многие добровольно идут по дороге пыльной смерти.

Мария содрогнулась от этих слов.

— Дорога пыльной смерти... И Джеймс знал об этом, Джонни?

— Шесть месяцев назад он узнал, что для этой цели используется транспортер... Однако, как ни странно, он никогда не подозревал Джекобсона. Наверное, потому, что долго работал с ним бок о бок, как я предполагаю. Тем или иным путем они должны были заставить его замолчать. Вы оказались этим залогом его молчания. Его же еще и шантажировали после вашего исчезновения, ему приходилось платить по двадцать пять тысяч фунтов в месяц, чтобы вы остались в живых.

Мария задумалась.

— А знал ли Джеймс, что я жива? — спросила тихо она.

— Да.

— Но он знал и про героин... все эти месяцы он знал. Только представьте себе, сколько людей разорилось, погибло. Представьте все это...

Харлоу взял ее правую руку и нежно пожал ее.

— Думаю, Мария, все это произошло от любви к вам.

Выскочившая навстречу машина шла с одними зажженными подфарниками. Харлоу выключил фары дальнего света. На мгновение идущая навстречу машина включила дальний свет и вновь выключила его. Водитель ее повернулся к своей пассажирке, девушке со связанными руками, которая сидела рядом с ним.

— Те! Те! Те! — насмешливо произнес Джекобсон. — Молодой рыцарь едет не в том направлении.

А миссис Мак-Элпайн в «феррари» спросила с волнением в этот момент:

— Джеймса могут привлечь за его... его соучастие в торговле героином?

— Джеймс никогда не предстанет перед судом.

— Но героин...

— Героин? Героин? — сказал Харлоу. — Рори, ты слышал, чтобы кто-нибудь здесь говорил про героин?

— Мама многое пережила в последнее время, мистер Харлоу. Я думаю, ей все просто послышалось.

«Остин-мартин» остановился возле темного кафе на окраине Бандоля. Внезапно появился окоченевший Траккиа, которого до костей проняла ночная прохлада, по-хозяйски плюхнулся на заднее сиденье «остин-мартина».

— Комплект со страховочным полисом, как вижу, — сказал он. — Ради Бога, Джейк, остановись у первой же группы деревьев, когда выедем из Бандоля. Если я немедленно не сменю мокрую одежду на сухую, то отправлюсь к праотцам.

— Хорошо. А где же Йонни?

— За решеткой.

— Иисус! — Обычно флегматичный, Джекобсон был сражен этим известием. — Как это произошло?

— Я послал Йонни покачаться на яхте, перед тем как позвонить тебе. Я велел ему привезти все бумаги и документы из двух верхних ящиков штурманского стола. Ты знаешь, какое они имеют значение, Джейк.

— Знаю, — в голосе Джекобсона прозвучал стальной холодок.

— Помнишь, я сказал тебе, что Харлоу звонил в Виньоль? Это не так. Проходимец звонил в Бандоль, в полицию. Едва я отошел от телефона, как они появились. С этим я уже ничего не мог поделать. Они отправились на «Шевалье» и схватили Йонни на месте.

— А как же бумаги?

— Один из полицейских, я видел, нес с собой объемистый портфель.

— Не сомневаюсь, что этот чертов Бандоль — очень вредное место для нас. — Джекобсон успел обрести обычную невозмутимость. Он вел машину в своей обычной показной манере, привлекая к себе внимание. Они выехали за окраину, и он продолжил разговор: — Вот, значит, как получилось. С бумагами и кассетой операция провалилась. Термине фине. Конец пути. — Он выглядел необыкновенно спокойным.

— Так что теперь?

— Операция исчезновения. Я много месяцев готовил этот план. Первая остановка будет на нашей квартире в Кунео.

— О ней никто не знает?

— Никто. Кроме Вилли. Но он не станет болтать. Кроме того, никто не знает наших имен. — Он остановился возле деревьев. — Багажник не заперт, в сером чемодане найдешь все, что нужно. Мокрую одежду оставь под деревом.

— Зачем? Новый хороший костюм и...

— А что произойдет, если при осмотре таможенники обнаружат мокрый костюм?..

— Ты прав, — согласился Траккиа, выскакивая из машины. Когда он вернулся через две или три минуты, Джекобсон уже сидел на заднем сиденье.

— Ты предлагаешь мне вести машину? — удивился Траккиа.

— Нам ведь надо торопиться, а мое имя не Николо Траккиа. — А когда Никки завел мотор, продолжил: — Мы не должны иметь неприятностей с таможенниками и полицией в Коль де Тенде. Они получат сообщение только через час. Вполне возможно, что Мэри вообще еще не хватились. Кроме того, у них нет никаких предположений о том, куда мы можем с ней направляться. У них нет резона оповещать пограничную полицию. Но во время нашего пребывания в Швейцарии могут начаться сложности.

— Как так?

— Два часа в Кунео. Там переменим «остин» на «пежо». Возьмем кое-что из вещей, другие паспорта и удостоверения. Но сначала вызовем Эриту и нашего приятеля фотографа. За час Эрита превратит Мэри в блондинку, а наш приятель очень быстро сделает нам британские паспорта. Затем двигаем в Швейцарию. Если к тому времени уже будут получены наши приметы, то парни-пограничники могут быть начеку. Если только эти кретины вообще могут быть начеку в середине ночи. Но они будут искать мужчину и брюнетку в «остин-мартине»... А увидят двух мужчин и блондинку в «пежо», с паспортами, в которых совсем другие имена.

Траккиа теперь гнал машину на предельной скорости, и ему приходилось кричать.

«Остин-мартин» прекрасная машина, но мотор ее не для обычных машин; критически настроенные знатоки недоумевали, каким образом на ней мог оказаться мотор от тракторов фирмы «Давид Браун». «Феррари» и «Ламборгини», как было известно, связывали с ним название самого скоростного грузовика Европы.

— Ты очень самоуверен, Джейк, — заметил Траккиа.

— Да, знаю.

Траккиа взглянул на сидевшую рядом с ним девушку.

— А Мэри? Видит Бог, мы не ангелы, но я бы не хотел, чтобы с ней что-то произошло.

— Ничего и не случится. Я уже говорил, что с женщинами не воюю, и сдержу свое слово. Она для нас как страховой полис нашей безопасности от погони.

— Или от Джонни Харлоу...

— Или от Харлоу. Когда прибудем в Цюрих, сходим по очереди в банк, пока один будет выписывать и получать деньги, другой посторожит заложницу. А потом мы летим в неведомые прекрасные дали.

— А не думаешь ли ты, что в Цюрихе у нас могут быть сложности?

— Никаких. Мы ведь избежали ареста, так что цюрихские друзья нас не выдадут, прикроют. Кроме того, у нас же другие имена и номерной счет в банке.

— Неведомые прекрасные дали? Это с разосланными-то по телепринту фотографиями в каждом аэропорту мира?

— Нет, только в главных по списку аэропортах. А вокруг еще масса мелких летных полей. Например, в Клотене есть частный аэродром, и у меня там водится дружок пилот. Он оформит нам маршрут на Женеву, и нам не нужно будет даже предъявлять паспорта таможенникам. Мы высадимся в каком-нибудь тихом местечке по дороге в Швейцарию. В крайнем случае, он всегда может сослаться на то, что его заставили угнать самолет. Десять тысяч швейцарских франков свое дело сделают.

— Ты все продумал, Джейк! — В голосе Траккиа слышалось искреннее восхищение.

— Я пытаюсь, — Джекобсон произнес это с необычной для него скромностью. — Я пытаюсь.

Красный «феррари» остановился возле шале в Виньоле. Мак-Элпайн обнял плачущую жену, и все же выглядел он не особенно счастливым.

Даннет подошел к Харлоу.

— Каково самочувствие, парень?

— Скверное — должно быть, переутомление.

— У меня плохие новости, Джонни. Сбежал Джекобсон.

— Он не уйдет. Я возьму его.

— Но это еще не все, Джонни.

— А что еще?

— Он увез с собой Мэри.

Харлоу застонал, израненное лицо его стало совершенно неподвижным, будто окаменевшим.

— Знает ли об этом Джеймс? — спросил он.

— Я только что сказал ему. И сейчас он, наверное, говорит об этом своей жене. — Он протянул записку Харлоу. — Я нашел это в ванной комнате Мэри.

Харлоу взглянул на листок: «Джекобсон увозит меня в Кунео». Он помолчал немного.

— Я отправляюсь следом, — сказал он.

— Но это невозможно! Вы совершенно измотаны. Вы на себя не похожи.

— Нет, ничего. Поедете со мной?

Даннет понял безвыходность положения.

— Уговорили. Но я безоружен.

— Оружие у нас имеется, — вставил Рори. Он быстро достал все четыре пистолета для подтверждения своих слов.

— У нас? — спросил Харлоу. — Ты не едешь.

— Хочу напомнить вам, мистер Харлоу, — заговорил Рори официальным тоном, — что дважды спасал вам жизнь. А Бог любит троицу. Разве я не прав?

— Ты прав, — сдался Харлоу.

Мак-Элпайн и его жена, не в силах что-либо говорить, глядели на них. На лицах их отражалась сейчас целая гамма самых противоречивых чувств — от радости до горькой растерянности.

— Алексис рассказал мне все, — произнес наконец Мак-Элпайн со слезами на глазах. — Я никогда не смогу отблагодарить вас, никогда у меня не хватит сил, чтобы окупить все, что вы сделали, и вся моя жизнь слишком коротка, чтобы оплатить вам свой долг. Вы пожертвовали своей карьерой, своим положением, чтобы вернуть Марию.

— "Пожертвовал карьерой", — хмыкнул Харлоу. — Глупости — будет другой сезон. — Он невесело улыбнулся. — Жаль только, он будет проходить без наших главных противников. — Он улыбнулся снова, на этот раз бодро. — Я привезу Мэри. С вашей помощью, Джеймс. Вас везде знают. Вы знаете всех, и к тому же вы миллионер. Есть только один путь отсюда до Кунео. Позвоните какой-нибудь крупной транспортной фирме в Ницце. Предложите им десять тысяч фунтов стерлингов за то, чтобы они блокировали дорогу со стороны Франции в Коль де Тенд. Мой паспорт забрали. Понимаете?

— Мой друг в Ницце сделает все без всяких оплат. Но для чего это, Джонни? Это ведь дело полиции.

— Нет. Мне не по душе континентальный обычай сначала изрешетить пулями преследуемую машину, а потом уже задавать вопросы. Я хочу...

— Джонни, какая разница, кто первым их остановит, вы или полиция. Эти двое меня низвергнут. То, что знают эти двое, узнают все.

— Есть еще третий человек, Джеймс, — мягко напомнил Харлоу. — Вилли Нойбауэр. Но этот никогда не заговорит. За похищение человека он получит десять лет тюрьмы. Вы плохо слушали меня, Джеймс. Звоните в Ниццу. Звоните в Ниццу сейчас же. Я все сказал. Я привезу Мэри обратно.

Мак-Элпайн и его жена еще долго стояли одни, прислушиваясь к затихающему вдали шуму мотора «феррари».

— Что он имел в виду, Джеймс? Почему он сказал, что сам привезет Мэри обратно? — допытывалась Мария у Мак-Элпайна.

— Я должен немедленно позвонить в Ниццу, — вместо ответа сказал ее муж. — Потом мы поужинаем и отправимся спать. Мы больше ничем не сможем им помочь. — Он помолчал, потом с печалью добавил: — У меня тоже есть предел возможностей. Мне не по силам то, что делает Джонни Харлоу.

— Что он имел в виду, Джеймс?

— То, что сказал. — Мак-Элпайн крепко обнял жену за плечи. — Он вернул тебя, не так ли? Он привезет и Мэри. Разве ты не знаешь, что они любят друг друга?

— Что он имел в виду, Джеймс? — настаивала Мария.

— Он имел в виду, что никто больше не увидит Джекобсона и Траккиа, — сказал Мак-Элпайн невесело.

Ночная поездка в Коль де Тенд — эта погоня на предельной скорости и с нарушением всех правил — останется, без сомнения, на всю жизнь в памяти Даннета и Рори. Харлоу всю свою волю сосредоточил на управлении машиной, по мнению же Даннета и Рори, он просто выжимал из нее все, сверх ее возможностей. Когда они мчались по автостраде между Каннами и Ниццей, Даннет, взглянув на спидометр, заметил, что он показывает двести шестьдесят километров в час, то есть сто шестьдесят миль в час.

— Можно я выскажу свою точку зрения? — спросил он.

Лишь на секунду бросил на него взгляд Харлоу.

— По делу.

— Иисус Христос Всемогущий. Вы суперзвезда. Лучший водитель всех времен. Но это уж слишком...

— Придержите язычок, — мягко оборвал его Харлоу. — Мой будущий шурин сидит сзади.

— Значит, таков ваш жизненный путь?

— Конечно. — Пока Даннет с отчаянием хватался при резких заносах за любые попадавшиеся под руку предметы, Харлоу сбросил скорость и под визг колес срезал угол на скорости почти сто миль в час, он снизил ее затем еще, до семидесяти миль. — Но вы все же должны согласиться, что это лучше, чем быть чиновником, — усмехнулся он.

— Иисус! — Ошеломленному Даннету ничего не оставалось, как закрыть рот, глаза и погрузиться в молчание. Он очень переживал.

Автострада No 204 между Ниццей и Ла Жиандоль с поворотом дороги на Вентилем была очень извилистой, с живописными крутыми поворотами и спусками, подъемами до трех тысяч футов, но Харлоу мчался так, будто ехал по ровной прямой автостраде. Вскоре не только Даннет, но и Рори закрыл глаза:

оба, конечно, были утомлены, но больше оттого, что им невыносимо было глядеть на эту бешеную гонку.

Дорога была пустынной. Прошли через Коль де Бро, проскочили Соспель на сумасшедшей скорости, влетели в Ла Жиандоль, не встретив ни одной машины, что было все же некоторым облегчением для их нервного напряжения. Затем повернули на север через Соарж, Фонтан и наконец въехали в Тенд. Едва они оставили его позади, как Деннет задвигался и открыл глаза.

— Я еще живой? — спросил он.

— Думаю, что так. Даннет протер глаза.

— А что вы говорили недавно про своего шурина?

— После этого «недавно» уже прошло много времени. — Вид у Харлоу стал задумчивый. — На мой взгляд, семейству Мак-Элпайна требуется присмотр. Я думаю, что это надо сделать официально.

— Вы уже сговорились? Помолвлены?

— Конечно нет. Я еще не спрашивал согласия Мэри. У меня для вас новость, Алексис. Машину обратно в Виньоль поведете вы, потому что я уже сейчас засыпаю. Повезете обратно нас с Мэри.

— Вы еще не спрашивали ее согласия, а уже уверены, что привезете ее обратно... — Даннет взглянул на Харлоу с недоверием и покачал сокрушенно головой. — Вы, Джонни Харлоу, самый большой наглец из всех, кого я знал в жизни.

— Не оскорбляйте достоинства моего будущего свояка, мистер Даннет, — сонным голосом проговорил с заднего сиденья Popи. — Между прочим, мистер Харлоу, если я на самом деле стану вашим шурином, смогу ли я вас звать просто Джонни?

— Можешь называть меня как угодно, дорогой, — улыбнулся Харлоу. — Только разговаривай всегда в уважительном тоне.

— Да, мистер Харлоу, Джонни. Я согласен. Смотрите, смотрите... — вскричал он.

Впереди замаячили сигнальные огни машины, петлявшей по опасным поворотам дороги на Коль де Тенд.

— Я уже давно ее заметил. Это Траккиа.

— Почему вы так решили? — Даннет поглядел туда же.

— По двум причинам. — Харлоу вдвое уменьшил скорость. — Из всех людей в Европе не отыщется и полдюжины водителей машин, которые могут по такой дороге вести машину так, как идет эта. — Он еще сбросил скорость и прошел поворот с абсолютным спокойствием владеющего собой человека, будто сидел не за рулем, а в церкви на проповеди. — А во-вторых, подобно тому, как знатоку искусства можно показать полсотни самых разных картин, и он сразу определит имена художников, — я не говорю о таких разных мастерах, как Рембрандт и Ренуар, речь идет о художниках одной живописной школы, — так по технике вождения я могу определить любого гонщика из тех, кто принимал участие в мировых состязаниях на Гран При. К тому же гонщиков на Гран При гораздо меньше, чем художников. Траккиа всегда притормаживает перед поворотом и сразу же после него внезапно наращивает скорость. — Харлоу провел «феррари» на поворот под протестующий визг колес к следующему повороту. — Это, несомненно, Траккиа.

Это был и в самом деле Траккиа. Сидящий рядом с ним Джекобсон тревожно поглядывал в заднее окно.

— Кто-то движется следом за нами, — заметил он.

— Это общая дорога. Кто угодно может ехать по ней.

— Поверь мне, Никки, это не кто угодно.

А в это время в «феррари» Харлоу сказал:

— Считаю, что нужно приготовиться. — Он нажал кнопку и открыл боковое окно. Потом достал пистолет и положил его рядом с собой. — Я буду весьма вам обязан, если никто из вас не застрелит Мэри.

— Будем надеяться, что туннель успели блокировать, — проговорил Даннет. Он тоже достал пистолет.

Туннель был действительно блокирован, прочно и основательно. Очень длинный фургон для перевозки мебели стоял по диагонали, надежно перегораживая вход в него.

«Остин-мартин» сделал последний поворот, Траккиа грубо выругался и резко остановил машину. И он, и Джекобсон в ожидании глядели в заднее окно. В глазах Мэри мелькнула надежда.

— Только не говори мне, что этот чертов ящик стоит здесь случайно! Поворачивай машину, Никки! Господи, это они! — воскликнул вдруг Джекобсон.

«Феррари» прошел последний поворот и устремился прямо на них. Траккиа сделал отчаянную попытку вырваться и развернуть свою машину, но его маневр был разгадан Харлоу, который затормозил свой «феррари» сбоку от «остина». Джекобсон, выхватив пистолет, выстрелил наугад.

— Джекобсона! — крикнул Харлоу. — Не Траккиа! Можете убить Мэри!

Окна обеих машин разом покрылись множеством трещин. Джекобсон пригнулся для безопасности, но сделал это с опозданием. Две пули вошли в его левое плечо. Одновременно Мэри, открыв дверцу, выскочила наружу так быстро, как позволяла ей раненая нога. Никто из находящихся с ней в «остине» не заметил ее исчезновения.

Траккиа, не поднимая головы, каким-то образом все же исхитрился развернуть машину и беспрепятственно помчался обратно. Четыре секунды спустя после того, как Даннет буквально втащил Мэри в машину, «феррари» рванул следом за «остином». Харлоу, не чувствуя боли, ударом кулака высадил ветровое стекло. Даннет довершил эту работу, выбивая оставшиеся осколки пистолетом.

Несколько раз за это время Мэри вскрикивала от страха, когда Харлоу бросал «феррари» в виражи на поворотах дороги к Коль де Тенд. Рори, обхватив рукой сестру, пытался без слов успокоить ее. Но чем дальше, тем очевиднее страх Мэри перерастал в ужас. Даннет, стрелявший в боковое окно, тоже выглядел не особенно бодро. Только Харлоу был, как обычно, спокоен. Со стороны можно было подумать, что машину ведет безумец, но Харлоу полностью контролировал ситуацию. Под визг покрышек на поворотах и рев работающего на пределе двигателя он спускался к Коль де Тенду так, как не решался спускаться ни один человек раньше и наверняка не будет спускаться ни один человек впредь. К шестому повороту всего только несколько футов отделяло его от «остина».

— Не стрелять! — крикнул Харлоу Даннету. Ему приходилось напрягать голос из-за дикого шума.

— Почему?

— Потому что это ничего не решит!

«Остин» шел всего лишь на корпус впереди «феррари» и сделал рискованный левый поворот на очередном зигзаге серпантина. Харлоу увеличил скорость, вместо того чтобы затормозить, взял вправо, и машина его заняла половину дороги, словно ее занесло на повороте, так что создалось на доли секунды впечатление, будто она вышла из-под контроля. Харлоу рассчитал все до последней степени: бок «феррари» с силой ударил по «остину». «Феррари», на миг приостановившийся от удара, отбросило к средней разделительной линии дороги. «Остин» же двигался по диагонали, он потерял управление и заскользил, крутясь, к самой кромке дороги, за которой начиналась шестисотфутовая чернеющая пропасть ущелья.

Харлоу выскочил из остановившегося «феррари» как раз тогда, когда раскачивающийся «остин» скрылся в ущелье. Джонни вместе с друзьями подошел к его краю, вглядываясь вниз.

Скатываясь в пропасть, «остин» все еще медленно переворачивался. Зрелище было жуткое. Минуту спустя он исчез в невидимой глубине ущелья. Короткий громоподобный взрыв донесся оттуда, и брызги оранжевого пламени озарили дорогу и стоящих на ней людей. А потом наступило безмолвие и тьма. Все четверо, замерев, стояли потрясенные увиденным и пережитым. Первой пришла в себя Мэри. Она вздрогнула, будто очнувшись, и спрятала лицо на плече Харлоу. Он обнял ее, крепко прижал к себе, но глаза его по-прежнему были прикованы к бездне, хранившей, казалось, одному только ему известные тайны...

Алистер Маклин

К югу от Явы

Глава 1

Удушающий, плотный, непроницаемый черный дым пеленой окутывал умирающий город. Каждое здание, каждый жилой дом и каждая контора, как разбомбленные, так и уцелевшие, — все было охвачено дымом и скрывалось в темной безвестности этого обволакивающего кокона. Любая улица, любая аллея и любой док были полны дымом и тонули в нем. Зеленовато-желтый и зловещий, он оказывался везде, почти не двигаясь в мягком воздухе тропической ночи.

Немного раньше, вечером, когда дым шел только от горящих городских зданий, на небе имелись широкие неровные разрывы, сквозь которые из темной пустоты светились звезды, но легкая перемена направления ветра затянула их и принесла клубящийся, слепящий дым горящей нефти из разбитых резервуаров расположенного за городом нефтехранилища. Откуда шел этот дым, никто не знал. Быть может, от аэропорта Каланг, возможно — с электростанции, а может быть, тянулся прямо через весь остров от северной военно-морской базы. Могло принести дым и с островков, на которых добывалась нефть, с Пуло-Самбо или же с Пуло-Себарок, находящихся в семи-восьми километрах в стороне. Словом, никто этого не знал. Знали только то, что каждый мог видеть. Полуночная тьма была практически абсолютной. Даже горящие здания не давали никакого света, потому что успели выгореть и полностью разрушиться. Последние догоравшие угольки светились еле заметными точками, затухая, как и жизнь самого Сингапура.

Город умирал. Казалось, тишина смерти уже охватила его. Время от времени над головой свистел снаряд и шлепался в воду или с жутким грохотом и вспышкой взрывался попадая в здания. И свист снарядов, и вспышки взрывов смягчались окутывающим все вокруг дымом, казались совершенно естественными, вписывались составной частью в отстраненную, мимолетную и отрешенную нереальность ночи, оставляя после себя еще более глубокую и напряженную тишину. Иногда за фортами Канинг и Перлз-Хилл, за северо-западной окраиной города, слышался беспорядочный треск винтовочных и пулеметных выстрелов, но и он казался отдаленным и нереальным, воспринимаясь дальним отголоском сна. В ту ночь все выглядело нереально, неправдоподобно, будто в полусне, приглушенное темнотой. Немногочисленные люди, медленно движущиеся по разбитым и пустым улицам Сингапура, выглядели бесцельно плутающими странниками. Они шли неуверенно, неслышно, словно в сомнении, брели, спотыкаясь в клубах дыма. Маленькие, безнадежно потерянные фигурки в мареве кошмара.

Небольшая группа солдат, около двадцати человек, медленно двигалась по темным улицам в направлении береговой линии. Это были очень усталые люди. Все они напоминали стариков, шли неуверенной походкой, с понурыми головами, по-стариковски сгорбившись. Они отнюдь не были стариками — самому старшему из них исполнилось не более тридцати лет. Но они устали, смертельно устали. До такой степени были измотаны, что для них в жизни уже больше ничего не имело значения, ничего. Им легче было продолжать ковылять вперед, чем остановиться. Усталые, раненые, терзаемые болезнями, они двигались механически, как будто просто перестали соображать. Однако полное моральное и физическое истощение приносило им своеобразное облегчение, стало своеобразным лекарством, утоляющим боль. Это отражалось в их пустых, потухших глазах, уставившихся в землю, под ноги. Какие бы их ни ожидали впереди физические страдания, они уже не задумывались над будущим.

По крайней мере, в тот момент они не вспоминали о кошмарах последних двух месяцев. Не помнили о лишениях, голоде, жажде, о ранах, болезнях и страхах, когда японцы гнали их по казавшемуся бесконечным Малайскому полуострову, по теперь уже разрушенной дамбе Джохор — к мнимой безопасности на острове Сингапур. Не помнили они о своих исчезнувших боевых товарищах, о криках, когда какого-нибудь ничего не подозревающего часового убивали ножом во враждебной темноте джунглей. Не помнили о дьявольских воплях японцев, берущих штурмом в самый темный час перед рассветом торопливо подготовленные позиции. Они уже ничего не помнили об отчаянных самоубийственных контратаках, предпринятых для того, чтобы на краткое время совершенно бесцельно отвоевать несколько квадратных метров земли. Такие контратаки позволяли увидеть лишь кошмарно изуродованные пытками тела попавших в плен товарищей или чуть замешкавшихся при выполнении вражеских приказов гражданских лиц. Они не помнили и своего гнева, ошеломленности и отчаяния, когда последний истребитель «брюстер», а позднее — «харрикейн» исчезал с неба, оставляя их полностью на расправу японской военной авиации. Даже крайнее недоверие к пришедшему пять дней назад сообщению о высадке японских войск на самом острове и та горечь, которую они испытали, когда у них на глазах стала рушиться тщательно взращенная легенда о неприступности Сингапура, — это тоже исчезло из их памяти. Больные, израненные и слабые, ничего-то они больше не помнили. Находясь будто в тумане, они ничего и не могли помнить. Но если они выживут, то однажды вспомнят обо всем, и память их преобразит. Пока же они продолжали двигаться вперед, опустив головы, не глядя, куда идут, и не заботясь о цели своего движения.

Но один из них все же смотрел вперед, один из них думал обо всем. Он медленно шел во главе колонны, подсвечивая себе фонариком, когда выбирал свободный проход среди загромождавших улицу обломков, и изредка сверяясь с направлением. Он был небольшого роста, худощавый и единственный в группе носил килт, а на голове — балморал.[1] Откуда взялся этот килт, знал лишь сам капрал Фрейзер. Совершенно определенно можно сказать, что он не носил его, когда отступали на юг из Малайи.

Капрал Фрейзер устал не меньше остальных. Глаза его тоже покраснели и налились кровью, лицо было серым и изможденным от какой-то болезни, то ли от малярии, то ли от дизентерии, а возможно, от того и другого одновременно. Он шел, неестественно подняв левое плечо, вздернув его прямо к уху, будто страдал от физического уродства. Но это было всего лишь результатом грубой перевязки, торопливо наложенной несколько раньше полевым медиком, пытавшимся чисто символически остановить кровь из жуткой шрапнельной раны. Правой рукой капрал держал автомат «брен», весивший десять с половиной килограммов. Его ослабленное тело едва могло нести такую тяжесть. Автомат оттягивал вниз правую руку, отчего левое плечо и поднималось прямо к самому уху.

Вздернутое плечо, криво надетый балморал и килт, хлопавший по разбитым ногам, придавали этому маленькому человеку нелепый и комичный вид. Но по сути, в капрале Фрейзере не было ничего смешного и нелепого. Для пастуха из Кернгорма лишения и тяжелый труд составляли основу всего его существования, и он еще не исчерпал последних резервов воли и выносливости. Капрал Фрейзер оставался хорошим солдатом, самым лучшим типом солдата. Для него очень много значили долг и ответственность, а собственные боль и слабость не существовали. Он думал только о людях, которые, спотыкаясь, двигались сзади, слепо следуя за ним. Два часа назад офицер, командовавший их дезорганизованной ротой на северной окраине города, приказал Фрейзеру взять всех раненых, которые могут ходить и кого можно унести, и вывести их с линии огня в тыл, в сравнительно безопасное и спокойное место. Офицер понимал, что это всего лишь символический жест, и Фрейзер тоже понимал это, так как последние оборонительные рубежи вот-вот должны были пасть и с Сингапуром все будет кончено. Еще до конца следующего дня каждый солдат на острове Сингапур будет убит или взят в плен. Но приказ есть приказ. И потому капрал Фрейзер продолжал решительно двигаться вперед, к бухте Каланг.

Иной раз, когда они подходили к не засыпанному обломками участку улицы, он делал шаг в сторону и позволял медленно бредущим людям обогнать себя. Сомнительно, чтобы они хотя бы видели его — и те, что лежали на носилках, и те раненые и больные, которые их несли. Каждый раз капрал Фрейзер дожидался последнего из группы, высокого и худого юнца со свободно болтающейся из стороны в сторону головой, постоянно бормочущего что-то прерывисто и бессвязно. Молодой солдат не страдал малярией или дизентерией, не был ранен, но выглядел самым больным из всех. Каждый раз Фрейзер брал его за руку, подталкивая в сторону основной группы. Юноша ускорял шаг, не протестуя, глядя на капрала Фрейзера совершенно равнодушными глазами без всякого проблеска мысли. И каждый раз Фрейзер с сомнением покачивал головой, а потом торопился вперед, во главу колонны.

В извилистой, заполненной дымом аллее плакал в темноте маленький мальчик. Просто малыш лет двух с половиной от роду, с голубыми глазами и белыми волосенками, с белой, покрытой грязью и слезами бледной кожей. Одетый только в тонкую рубашонку и шорты цвета хаки, с босыми ногами, он беспрестанно дрожал.

Он все плакал и плакал. Потерянный, испуганный плач непрерывно раздавался в темноте. Но рядом не было никого, кто мог бы услышать его, кого бы взволновал этот плач. Да и вряд ли кто-нибудь услышал бы его уже на расстоянии в несколько метров, так как малыш плакал очень тихо, а сдерживаемые приглушенные всхлипывания прерывались глубокими вздохами. Иногда он протирал глаза костяшками маленьких грязных кулачков, как это всегда делают усталые плачущие малыши. Так он прогонял от себя боль, когда едкий черный дым заставлял его глаза слезиться.

Малыш плакал, потому что очень, очень устал. Прошло уже несколько часов с той поры, когда его обычно укладывали в постель. Он плакал от голода и жажды. Он дрожал от холода: даже тропическая ночь может быть холодной. Он плакал от смятения и испуга, оттого что не знал, где его дом и где его мать. Две недели назад он пошел со своей старой малайской няней на ближний базар, и когда они вернулись, то на месте своего дома увидели горящие руины, весь смысл которых он не мог осознать, потому что был слишком мал. Они с матерью должны были отплыть на корабле «Вейкфилд», последнем большом корабле, уходившем из Сингапура в ту самую ночь, 29 января... Но больше всего он плакал оттого, что остался один.

Старая няня Анна полулежала на груде обломков рядом с ним, как будто спала. Многие часы она таскала его с собой по темным улицам, носила на руках последние час или два, потом положила на землю, схватилась обеими руками повыше сердца и упала со словами, что должна отдохнуть. И вот уже полчаса она лежала на земле без движения, уронив голову на плечо, с широко открытыми немигающими глазами. Немного раньше малыш раза два прикоснулся к ней, но теперь держался в стороне. Он боялся. Боялся смотреть и боялся дотронуться, не понимая причины, но смутно осознавая, что старая няня будет отдыхать очень-очень долго.

Он боялся уйти и боялся остаться. Бросив украдкой еще один взгляд сквозь растопыренные пальцы на старую женщину, он почувствовал, что больше боится оставаться рядом с ней. Не глядя куда, двинулся он по аллее, спотыкаясь о разбросанные повсюду камни и кирпичи, поднимаясь после падения и вновь начиная бежать, постоянно плача и дрожа от ночного холода. В конце аллеи высокая изнуренная фигура в ветхой соломенной шляпе оторвалась от ручек велотележки и протянула руки, пытаясь остановить ребенка. Человек не имел в виду ничего плохого. Он сам был болен — большинство сингапурских рикш умирает через пять лет работы — и все еще способен был сочувствовать другим, особенно маленьким детям. Но малыш увидел лишь высокую, внезапно возникшую из темноты угрожающую фигуру, и страх его превратился в ужас. Он увернулся от протянутых рук, побежал в конец аллеи, дальше по пустынной улице, в царящую вокруг темноту. Человек не сделал никакого движения, плотнее завернулся в одеяло и снова бессильно откинулся назад.

Медленно двигаясь вперед, спотыкаясь и так же тихо плача, как и малыш, из тьмы появились две медсестры. Они прошли мимо единственного еще горящего здания в деловом квартале города, отворачиваясь от пламени, но все равно можно было разглядеть их широкоскулые лица и раскосые глаза. Обе были китаянками, представительницами народа, который обычно не дает волю чувствам. Но они были очень молоды и оказались поблизости от места взрыва снаряда, разнесшего на куски грузовик Красного Креста недалеко от южного выезда с дороги Букит-Тимор. Они пережили сильное потрясение, еще не пришли в себя и двигались как в тумане.

За ними шли еще две медсестры, малайки. Одна была очень молода, так же молода, как обе китаянки. Другая давно миновала средний возраст. У молодой были большие черные глаза, расширившиеся от страха. Идя по улице, она все время нервно оглядывалась назад. На лице старшей была маска почти полного безразличия. Время от времени она пыталась протестовать против того, что идут они слишком быстро, но ее не понимали: она тоже сидела близко от места взрыва и, возможно временно, онемела. Раз или два она поднимала руку, пытаясь остановить идущую впереди медсестру, от которой зависел темп их движения, однако та мягко,но непреклонно заставляла ее опустить руку и продолжала быстро идти вперед.

Пятая медсестра, шедшая впереди, была высокой стройной девушкой лет двадцати пяти. Взрывом ее вышвырнуло из грузовика. Она потеряла шапочку, и густые иссиня-черные волосы все время падали ей на глаза, а она отбрасывала их назад нетерпеливым жестом. Было заметно, что это не китаянка и не малайка — у тех не бывает таких поразительно голубых глаз. Возможно, евразийка, но уж определенно не европейка. В желтеющих бликах пламени можно было увидеть длинную рваную рану на ее левой щеке.

Она возглавляла группу, но не представляла, что делать дальше. Она хорошо знала Сингапур, очень хорошо, однако в сплошном дыму и темени чувствовала себя затерявшейся в чужом городе. Ей сказали, что где-то у берега находится группа солдат, нуждающихся в срочной помощи, и если они не получат таковую этой же ночью, то, вполне вероятно, никогда ее не получат, а попадут в японский лагерь для военнопленных.

С каждой минутой становилось все вероятнее, что первыми до них доберутся японцы. Чем больше группа медсестер металась по опустевшим улицам, тем безнадежнее их предводительница себя чувствовала. Где-то против мыса Ру в бухте Каланг она должна была, как ей объяснили, найти раненых, но она не могла отыскать даже дорогу к берегу. И еще в меньшей степени представляла себе, где в такой темноте можно отыскать мыс Ру.

Прошло полчаса, час, и ее походка сделалась неуверенной, потому что отчаяние в первый раз коснулось ее. В этих бесконечных метаниях и темноте они никогда не смогут найти солдат, никогда. Со стороны их врача, майора Блекли, было совершенно неправильно надеяться на них. Но даже подумав так, девушка понимала, что это не Блекли не прав, а она сама не права: когда рассвет придет на окраины Сингапура, жизнь любого мужчины и любой женщины не будет стоить и цента, все будут, зависеть от настроения японцев. Она встречалась с ними раньше и имела все основания с горечью вспоминать об этом. Шрамы, свидетельствующие о той встрече, останутся на всю жизнь. Чем дальше от кровожадных японцев, тем лучше. Кроме того, как сказал майор, никто из тех солдат не пригоден по своему физическому состоянию находиться там, где они находятся. Почти ничего не зная об этом, девушка кивнула, соглашаясь с собственными мыслями, ускорила шаг и повернула в еще одну темную пустую улицу.

Страх и ужас, болезнь и отчаяние витали над плутающей группой солдат, над малышом и медсестрами, а также десятками тысяч других людей в ту полночь, 14 февраля 1942 года. А воодушевленные, не знающие поражения японцы прогрызали последние линии обороны города. Они ожидали рассвета, ожидали решительной атаки, ожидали кровавой бани и победы, которая должна непременно прийти. Но по крайней мере для одного человека страх, боль и отчаяние не существовали.

Высокий пожилой мужчина в освещенной свечами приемной офиса где-то к югу от форта Канинг не пережил ничего, о чем говорилось раньше. Он только ощущал быстротечность времени и понимал всю срочность дела, почти физически ощущая тяжелый груз ответственности, обрушившейся на него. Он был всецело поглощен этим и больше ни о чем не мог думать. Но бесстрастное, спокойное лицо кирпично-красного цвета с глубокими бороздами морщин под густой шапкой белых волос не отражало волновавших его чувств. Разве только задорно торчавший над щеткой седых усов орлиный крючковатый нос, блестевшие чуть ярче глаза и слегка расслабленная поза, в какой он сидел в плетенном из тростника кресле, выдавали его волнение и напряжение. Но и только. По внешнему виду Фостера Фарнхолма, отставного бригадного генерала, можно было сразу уяснить, что он находится в ладу с окружающим миром.

Дверь позади него отворилась, и в комнату вошел молодой, устало выглядевший сержант. Фарнхолм вынул изо рта трубку, медленно повернул голову и приподнял одну бровь в немом вопросе.

— Я доставил ваше послание, сэр. — Голос сержанта звучал устало, соответствуя всему его виду. — Капитан Брайсленд сказал, что прибудет немедленно.

— Брайсленд? — Седые брови сошлись над глубоко сидящими глазами. — Кто таков этот капитан Брайсленд, черт побери? Послушай, сынок, я совершенно определенно просил твоего полковника повидаться со мной. Я должен немедленно увидеть его. Немедленно, понимаешь?

— Возможно, я смогу вам помочь.

Еще один человек появился в дверях позади сержанта. Даже в неверном свете свечей были заметны налитые кровью глаза и лихорадочный румянец, пятнами покрывающий желтые щеки, но мягкий голос с уэльским акцентом был вполне вежлив.

— Вы безусловно можете помочь, — удовлетворенно кивнул Фарнхолм. — Пожалуйста, позовите сюда вашего полковника. И немедленно. Нельзя терять ни минуты.

Брайсленд покачал головой:

— Я не могу этого сделать. Он уснул впервые за трое суток. И один бог знает, что ему предстоит завтра утром.

— Понимаю. Тем не менее, я должен его увидеть. — Фарнхолм помолчал, выжидая, пока перестанет строчить расположенный вблизи тяжелый пулемет, и очень серьезно продолжил: — Капитан Брайсленд, вы даже не можете предположить, как жизненно необходима моя встреча с вашим полковником. Сингапур просто ничто, во всяком случае в сравнении с моим делом. — Он сунул руку под рубашку и вынул оттуда черный автоматический кольт калибра 0,455. — Если мне придется искать его самому, то я использую вот это. И я найду его. Но не думаю, что эта штука мне потребуется. Сообщите своему полковнику, что бригадный генерал Фарнхолм находится здесь. Он придет.

Брайсленд, колеблясь, посмотрел на него долгим взглядом, кивнул и молча повернулся. Через три минуты он вернулся и встал у двери боком, чтобы дать возможность пройти идущему следом человеку. Тот вошел в комнату.

Фарнхолм полагал, что полковнику должно быть лет сорок пять — пятьдесят. А выглядел он семидесятилетним и шел пошатываясь, как долго поживший и очень уставший человек. Глаза его сонно слипались, но все же он выдавил улыбку, когда шел через комнату, протянув руку для вежливого рукопожатия.

— Добрый вечер, сэр. Откуда вы могли появиться?

— Добрый вечер, полковник. — Поднявшийся на ноги Фарнхолм проигнорировал вопрос. — Значит, вы меня знаете?

— Я знаю о вас. Услышал о вас впервые примерно три ночи назад, сэр.

— Хорошо, хорошо, — удовлетворенно кивнул Фарнхолм. — Это сохранит массу времени. А для объяснений времени у меня нет. Перехожу прямо к делу. — Он полуобернулся, когда разорвавшийся поблизости снаряд встряхнул комнату, а взрывная волна едва не загасила свечи. Потом вновь взглянул на полковника. — Мне нужен самолет, чтобы вылететь из Сингапура, полковник. Мне неинтересно, какой будет самолет, меня не интересует, кого вам придется из него вытряхнуть, чтобы я смог попасть на борт. Мне даже неинтересно, куда он полетит — в Бирму, в Индию, на Цейлон или в Австралию. Мне это безразлично. Мне необходимо место в самолете. И немедленно.

— Вам необходимо место в самолете из Сингапура, — тупо повторил полковник деревянным голосом и без всякого выражения на лице, потом вдруг устало улыбнулся, словно улыбка стоила ему больших усилий. — Хотели бы мы все получить такое место, бригадный генерал.

— Вы не понимаете... — Медленным движением, подчеркнувшим его бесконечное терпение, Фарнхолм положил свою трубку на пепельницу. — Я знаю, что сейчас сотни раненых и больных, женщин и детей...

— Последний самолет уже улетел, — резко оборвал его полковник и провел рукой по усталым глазам. — День или два тому назад, точно не помню.

— Одиннадцатого февраля, — подсказал Брайсленд. — «Харрикейны», сэр. Они улетели в Палембанг.

— Верно, — вспомнил полковник, — «харрикейны». Улетели весьма поспешно.

— Последний самолет. — В голосе Фарнхолма не было никаких эмоций. — Последний самолет. Но... я знаю, есть и другие. Истребители «брюстеры», «вайлдебисты»...

— Все или улетели, или уничтожены. — Теперь полковник наблюдал за Фарнхолмом с некоторым любопытством в глазах. — Но если бы даже они не улетели, это не имело бы никакого значения. Селетар, Сембаванг, Тенга — японцы уже захватили все эти аэродромы. Я не знаю о судьбе аэропорта Каланг, но уверен, что все это бесполезно.

— Да-да, я понимаю. — Фарнхолм перевел взгляд на лежащий у его ног кожаный саквояж и вновь поднял глаза. — А... летающие лодки, полковник? «Каталины»?

Полковник отрицательно покачал головой, давая таким образом окончательный ответ. Фарнхолм долго, не мигая, смотрел на него. Понимающе кивнул, словно принимая сложившуюся обстановку, и взглянул на часы.

— Могу ли я поговорить с вами наедине?

— Конечно, — не колеблясь ответил полковник. Он подождал, пока дверь за Брайслендом и сержантом закроется, и еле заметно улыбнулся Фарнхолму. — Боюсь, что последний самолет все же улетел, сэр.

— Я в этом и не сомневался. — Фарнхолм начал расстегивать рубашку. Немного помолчав, он поднял глаза: — Вы знаете, кто я такой, полковник? Я имею в виду не только имя.

— Знаю уже целых три дня. Полная секретность и тому подобное. Предполагали, что вы можете оказаться в этом районе. — Впервые полковник посмотрел на своего гостя с откровенным любопытством. — Шеф службы контрразведки Юго-Восточной Азии последние семнадцать лет, разговаривает на большем количестве азиатских языков, чем кто-либо другой...

— Не нужно комплиментов. — Расстегнув рубашку, Фарнхолм снял с талии широкий плоский пояс, покрытый резиной. — Полковник, а разве вы сами не говорите на каких-либо восточных языках?

— Есть такой грех. Вот поэтому-то я и нахожусь здесь. Я знаю японский. — Едва заметная улыбка тронула губы полковника. — Думаю, что в концлагере это будет весьма кстати.

— Японский? Это может помочь. — Фарнхолм расстегнул два кармашка на поясе и выложил на стол перед собой их содержимое. — Посмотрите. Можете сказать, что это такое, полковник?

Полковник пристально взглянул на него, бросил взгляд на лежащие на столе фотостаты и фотопленки, кивнул, вышел из комнаты и возвратился с очками, увеличительным стеклом и фонарем. Три минуты он молча сидел за столом, не поднимая головы. Снаружи иногда доносились звуки разрывов, отдаленный стрекот пулеметных очередей и зловещий свист летящих рикошетом сквозь наполненную дымом ночь осколков. Но внутри комнаты было совершенно тихо. Полковник сидел неподвижно, точно каменное изваяние, и только глаза на его лице жили. Фарнхолм вытянулся в кресле с трубкой во рту, внешне совершенно невозмутимый.

Время от времени полковник поднимал голову и глядел через стол на Фарнхолма. Когда он заговорил, то его голос и руки, держащие фотостаты, слегка дрожали.

— Нет необходимости знать японский, чтобы понять, что это. Боже мой, сэр, где вы это достали?

— На Борнео. Два наших лучших агента и два голландца погибли, чтобы все это добыть. Но это теперь неважно и не имеет отношения к происходящему. — Фарнхолм попыхивал трубкой. — Сейчас имеет значение только то, что я это имею, а японцы об этом не знают.

Полковник, казалось, не слышал его. Он смотрел на бумаги в своих руках и медленно покачивал головой. Наконец он положил бумаги на стол, снял и сложил очки, зажег сигарету. Руки его все еще подрагивали.

— Фантастика... — пробормотал он. — Совершенно невероятно. Ведь подобные вещи существуют всего в нескольких экземплярах! План вторжения в Северную Австралию!

— Проработанный во всех деталях, — произнес Фарнхолм. — Порты и аэродромы высадки, сроки с точностью до минуты, задействованные войска вплоть до последнего батальона пехоты.

— Да. — Полковник смотрел на фотостаты, нахмурив брови. — Но здесь имеется что-то, что...

— Я знаю, знаю, — с горечью перебил его Фарнхолм. — У нас нет ключа. Это было неизбежно. Даты, главные и второстепенные цели зашифрованы. Они не могли рисковать и давать это открытым текстом, а японские коды невозможно раскрыть. Это под силу разве только одному маленькому старому человеку в Лондоне, который выглядит так, будто не способен написать и собственного имени. — Он помолчал и выпустил еще несколько клубов дыма. — Тем не менее, это все-таки кое-что, правда, полковник?

— Но... но как вам удалось добыть...

— Как я уже говорил, это совершенно неважно. — Сквозь напускное ленивое безразличие в звуке голоса почувствовалась сталь. Фарнхолм покачал головой и добродушно рассмеялся: — Извините, полковник. Кажется, я начинаю нервничать. Но уверяю вас, здесь нет никакого «удалось». Последние пять лет я работал только над одной проблемой — чтобы эти документы попали мне в руки в нужное время и в нужном месте. Японцы не бескорыстны. Мне удалось добыть это в нужное время, но не в самом подходящем месте. Вот почему я оказался здесь.

Полковник даже не вникал в его слова. Он смотрел на бумаги, медленно крутя головой из стороны в сторону, а когда наконец поднял глаза, лицо его было осунувшимся, расстроенным и очень старым.

— Эти документы... эти материалы бесценны, сэр. — Он взял фотостаты в руки и невидящим взглядом уставился на Фарнхолма. — Видит бог, все наши предыдущие удачи — ничто в сравнении с этими документами. В них воплощено различие между жизнью и смертью, между победой и поражением. Это... это... Боже мой, сэр, подумать только, что это значит для Австралии! Наши должны это получить. Они должны это получить!

— Вот именно, — произнес Фарнхолм. — Они должны это получить.

Полковник молча смотрел на него, усталые глаза медленно расширялись в ошеломленном осознании. Затем он откинулся на спинку стула и опустил голову на грудь. Сигаретный дым струйкой поднимался к глазам, но он этого не замечал.

— Вот именно, — сухо повторил Фарнхолм, протянул руку к фотопленкам и фотостатам и стал снова упаковывать их в водонепроницаемые карманы пояса. — Возможно, теперь вы начинаете понимать мою ранее выраженную озабоченность, э-э, воздушным транспортом из Сингапура. — Он застегнул «молнию» на поясе. — И уверяю вас, я по-прежнему крайне желаю добыть этот воздушный транспорт.

Полковник тупо кивнул, но промолчал.

— Совершенно никакого самолета? — настаивал Фарнхолм. — Даже самого разбитого, разваливающегося... — Он оборвал себя, видя выражение лица полковника. Затем попытался снова: — А подводная лодка?

— Нет.

Рот Фарнхолма плотно сжался.

— Эсминец? Фрегат? Вообще какое-нибудь военно-морское судно?

— Нет. — Полковник слегка пошевелился. — И даже никакого торгового судна. Последние из них — «Грассхопер», «Тьен Кван», «Катидид», «Куала», «Драгонфлай» и несколько более мелких каботажных судов — прошлой ночью отплыли из Сингапура. Они не вернутся. Увы, они не пройдут и ста миль. Японские самолеты постоянно летают вокруг архипелага. На борту всех этих судов раненые, женщины и дети. Большинство из них закончат свою жизнь на дне моря.

— Это лучше, чем японский лагерь для военнопленных. Поверьте мне, полковник, я знаю. — Фарнхолм снова застегнул на себе тяжелый пояс и вздохнул: — Все это очень кстати, полковник. Что будем делать?

— Ради всего святого, зачем вы здесь оказались? — с горечью сказал полковник. — Из всех мест и всех времен вы выбрали сегодняшний Сингапур. И каким же образом вам удалось сюда добраться?

— На кораблике из Банджармасина, — коротко ответил Фарнхолм. — «Кэрри Дансер» — самая разбитая посудина какую только можно себе представить. Ею управляет ловкий и опасный тип по имени Сиран. Трудно утверждать, но я готов поклясться, что он наверняка предатель, хоть и англичанин, и находится в достаточно теплых отношениях с японцами. Он утверждал, бог знает почему, что держит курс на Кота-Бару, но передумал и приплыл сюда.

— Передумал?

— Я ему хорошо заплатил. Деньги не мои, поэтому я мог себе это позволить. Мне казалось, что Сингапур будет достаточно безопасным местом. Когда я услышал по радиоприемнику, что Гонконг и острова Гуам и Уэйк пали, я находился на Северном Борнео, но вынужден был в страшной спешке уезжать. Прошло много времени, прежде чем я смог опять услышать новости, и это случилось на борту «Кэрри Дансер». Мы десять дней ожидали в Банджармасине, когда Сиран снизойдет до отплытия, — с горечью продолжал Фарнхолм. — Единственный приличный образец техники и единственного приличного человека на этом судне можно было найти в радиорубке — Сиран, вероятно, считал их необходимыми для своей нечестивой деятельности. Я был в радиорубке с этим парнем — его звали Лун — на второй день нашего плавания, двадцать девятого января, когда мы поймали сообщение Би-би-си о бомбардировке Ипоха. Естественно, я подумал, что японцы продвигаются очень медленно и у нас имеется масса времени, чтобы добраться до Сингапура и раздобыть здесь самолет.

Полковник понимающе кивнул:

— Я тоже слышал это сообщение. Бог знает кто несет ответственность за такую возмутительную болтовню. В действительности Ипох был взят за месяц до того сообщения, сэр. Когда шла эта передача, японцы находились всего в нескольких километрах к северу от дамбы, связывающей остров с материком. Господи, какое ужасное недоразумение!

— Это, пожалуй, слишком мягко сказано, — заметил Фарнхолм. — Сколько у нас осталось времени?

— Завтра мы капитулируем. — Полковник уставился на свои руки.

— Завтра!

— Мы совершенно измотаны, сэр. Ничего больше не можем сделать. У нас не осталось воды. Когда взрывали дамбу, то взорвали единственный трубопровод, по которому с материка поступала вода.

— Очень умные и проницательные парни готовили здесь нашу систему обороны, — пробормотал Фарнхолм. — Потратили на нее тридцать миллионов фунтов. Неприступная крепость. Больше и лучше Гибралтара. Ля-ля-ля... Боже, от всего этого я делаюсь больным. — Он с отвращением фыркнул, поднялся на ноги и вздохнул. — Ну ладно. Больше не о чем говорить. Пора обратно на старую добрую «Кэрри Дансер». И помоги господи Австралии!

— "Кэрри Дансер"? — удивился полковник. — Она погибнет через час после рассвета, сэр. Повторяю вам, что небо над проливами кишит японскими самолетами.

— Вы можете предложить какой-то другой выход? — устало спросил Фарнхолм.

— Да знаю я, знаю. Но даже если вам повезет, то каковы гарантии, что капитан поплывет туда, куда вам нужно попасть?

— Никаких гарантий, — признал Фарнхолм. — Но на борту очень кстати находится один голландец по имени ван Оффен. Вдвоем мы, возможно, сумеем наставить нашего достойного капитана на путь истинный.

— Вполне возможно... — Внезапно полковник подумал о другом. — А кстати, какие у вас гарантии, что он дождется, пока вы доберетесь обратно до берега?

— Вот. — Фарнхолм ткнул потертый саквояж, лежащий у его ног. — Моя гарантия и, надеюсь, моя страховка. Сиран полагает, что эта штуковина набита бриллиантами. Я использовал несколько бриллиантов, чтобы подкупить его и заставить приплыть сюда. Кроме того, он не слишком далеко отсюда. Пока он надеется, что есть хоть какой-то шанс отделить меня от этого, — он снова пнул саквояж, — то будет держаться за меня, словно я его родной брат.

— Он... он не подозревает?..

— Ни в коем случае. Он считает меня старым пьяным мерзавцем, находящимся в бегах с нечестно нажитым добром. Пришлось приложить определенные усилия, чтобы, э-э, создать такое впечатление.

— Понимаю, сэр. — Полковник принял решение и протянул руку к колокольчику. Когда появился сержант, он сказал: — Попросите капитана Брайсленда прийти сюда.

Фарнхолм поднял бровь в немом вопросе.

— Это самое большее, что я могу сделать для вас, сэр, — объяснил полковник. — Я не могу предоставить вам самолет. Не могу гарантировать, что вас не потопят еще до полудня. Но я могу гарантировать, что капитан «Кэрри Дансер» будет безоговорочно следовать вашим указаниям. Я собираюсь направить лейтенанта и пару десятков людей из Шотландского полка для сопровождения вас на борту «Кэрри Дансер», — улыбнулся он. — Они и в лучшие времена были боевыми парнями, а сейчас у них особенно свирепое настроение. Не думаю, что капитан Сиран доставит вам много сложностей.

— Уверен, что так и будет. Я страшно вам благодарен, полковник. Это очень поможет. — Фарнхолм застегнул рубашку, поднял саквояж и протянул руку. — Благодарю за все, полковник. Конечно, это звучит глупо, при том что вас ожидает концентрационный лагерь, но все равно желаю вам всего наилучшего.

— Благодарю, сэр. И... удачи вам. Видит бог, вам она потребуется. — Он взглянул на ту часть тела Фарнхолма, где скрывался пояс с фотостатами, и мрачно подытожил: — По крайней мере, у нас обоих имеется шанс.

Когда бригадный генерал Фарнхолм вновь вышел в ночную тьму, дым слегка рассеялся, но в воздухе все еще держалось странное соединение пороха, смерти и разложения, которое всякий старый солдат слишком хорошо знает. Лейтенант и группа солдат уже были выстроены снаружи и ожидали его.

Винтовочный и пулеметный огонь усилился. Видимость стала гораздо лучше, но артиллерийский обстрел прекратился полностью. Наверное, японцы не видели смысла в нанесении слишком большого ущерба городу, который на следующий день так или иначе будет им принадлежать. Фарнхолм и его сопровождающие быстро двинулись по опустевшим улицам под начавшимся легким дождем, под звуки стрельбы, постоянно ударяющие в уши, и через несколько минут оказались на берегу. Легким бризом с востока дым здесь вытягивался вверх и почти полностью исчезал.

Дыма не стало, и Фарнхолм тут же осознал нечто заставившее его сжать ручку саквояжа с такой силой, что побелели костяшки пальцев, а плечи заболели от напряжения. Маленькая спасательная шлюпка с «Кэрри Дансер», оставленная им у причала, исчезла. Его охватило ужасное предчувствие. Он быстро поднял голову и всмотрелся в море. Но на рейде не на что было смотреть. «Кэрри Дансер» исчезла, будто и не существовала вовсе. Остался только мелкий дождь, дующий в лицо легкий бриз и доносящиеся откуда-то слева негромкие жалобные всхлипывания маленького мальчика, плачущего в темноте и одиночестве.

Глава 2

Командовавший солдатами лейтенант тронул Фарнхолма за плечо и кивнул на море:

— Судно, сэр... Оно уплыло.

Фарнхолм сумел овладеть собой, и когда он заговорил, его голос звучал, как всегда, спокойно и суховато:

— Вы правы, лейтенант. Говоря словами старой песни, они оставили нас стоящими на берегу. Чертовски неловко, если не выразиться сильнее.

— Да, сэр. — Лейтенанту Паркеру показалось, что реакция Фарнхолма на происходящее была не слишком впечатляющей. — Что мы должны теперь делать, сэр?

— Действительно, вот вопрос, мой мальчик. — Несколько мгновений Фарнхолм с отсутствующим выражением стоял неподвижно, потирая пальцами подбородок. — Вы слышите что где-то рядом с водой плачет ребенок?

— Да, сэр.

— Пусть кто-нибудь из ваших людей принесет его сюда. Предпочтительно, — добавил Фарнхолм, — чтобы этот солдат был добрым, любил детей и не испугал насмерть ребенка.

— Принести сюда, сэр? — удивился офицер. — Но там повсюду сотни маленьких уличных арапчат...

Он резко оборвал свои рассуждения, потому что Фарнхолм внезапно навис над ним, глядя в упор холодными глазами из-под густых бровей.

— Надеюсь, вы не глухой, лейтенант Паркер? — заботливо поинтересовался он тихим голосом, предназначенным лишь для ушей лейтенанта.

— Да, сэр. То есть я хочу сказать, не глухой, сэр. — Паркер поспешно изменил свое прежнее впечатление о Фарнхолме. — Я тотчас пошлю солдата, сэр.

— Благодарю. Затем пошлите несколько солдат в обоих направлениях вдоль берега. Пускай пройдут по полкилометра и доставят сюда всех людей, каких встретят. Быть может, эти встречные прояснят нам причину исчезновения судна. Если будет необходимо, пусть солдаты применят силу.

— Приведут насильно, сэр?

— Как угодно, пусть только приведут. У нас сегодня, лейтенант, игра идет не копеечная. Когда вы отдадите все распоряжения, я бы хотел немного побеседовать с вами наедине.

Фарнхолм прошел несколько шагов в темноту. Через минуту лейтенант Паркер присоединился к нему. Фарнхолм раскурил новую трубку и задумчиво поглядел на стоящего перед ним молодого человека.

— Вы знаете, кто я такой, молодой человек? — резко спросил он.

— Нет, сэр.

— Бригадный генерал Фарнхолм. — И в темноте усмехнулся, явственно ощутив, как напрягся лейтенант. — А теперь, когда вы это услышали, сразу же забудьте. Запомните: вы никогда не слышали обо мне. Ясно?

— Нет, сэр, — вежливо сказал Паркер. — Но надеюсь, приказ понял достаточно хорошо.

— Это все, что вам нужно понять. И с этой минуты никаких «сэр». Знаете, чем я занимаюсь?

— Нет, сэр. Я...

— Я сказал, никаких «сэр», — перебил его Фарнхолм. — Если вы не будете так обращаться ко мне наедине, то более вероятно, что не используете этого выражения и на людях.

— Извините. Я не знаю, чем вы занимаетесь, но полковник внушил мне, что ваше дело в высшей степени важное и серьезное.

— Полковник нисколько не преувеличивал, — с чувством пробормотал Фарнхолм. — Это хорошо, очень хорошо, что вы не знаете, чем я занимаюсь. Если мы когда-либо доберемся до безопасного места, я обещаю вам рассказать обо всем, ну а сейчас чем меньше вы и ваши люди знаете, тем в большей безопасности все мы находимся. — Он помолчал, сильно затянувшись трубкой, и поглядел на краснеющий в темноте чубук. — Вы знаете, кто такой бродяга, лейтенант?

— Бродяга? — Внезапная перемена темы разговора заставила Паркера растеряться, но он тут же взял себя в руки. — Естественно.

— Хорошо. Вот кто я для вас с этого момента. И вы будете относиться ко мне именно как к такому человеку. Как к старому алкоголику и бродяге, очень желающему спасти свою шкуру. Вы должны относиться ко мне с добродушием и терпением, но презрительно. Вот ваша линия поведения. Обращайтесь со мной твердо, даже жестоко, если возникнет необходимость. Вы обнаружили меня болтающимся по улицам, когда я искал способ выбраться из Сингапура. Вы слышали от меня, что я прибыл сюда на небольшом пароходике, использующемся для сообщения между островами, и решили воспользоваться им для своих целей.

— Но судно ушло, — возразил Паркер.

— Тут вы правы, — согласился Фарнхолм, — но, вполне возможно, мы его еще найдем. Могут быть и другие, хотя я очень в этом сомневаюсь. Суть в том, что у вас всегда должна быть наготове такая история, вы всегда должны быть готовы изложить ее, что бы ни произошло. Между прочим, нашей целью является Австралия.

— Австралия... — Паркер был так озадачен, что на мгновение забылся. — Боже милостивый, сэр, это ведь за тысячи километров отсюда!

— В этом есть нечто фантастическое, — согласился Фарнхолм, — однако такова наша цель, даже если мы не сможем наложить лапу на что-то большее, чем весельная шлюпка. — Он прервался и повернулся кругом. — Как мне кажется, один из ваших людей возвращается, лейтенант.

Так оно и было. Из темноты возник солдат, три белых шеврона на его рукавах были хорошо заметны. Очень крупный человек, ростом не менее ста восьмидесяти пяти сантиметров и широкий в плечах. На руках он держал ребенка, который в сравнении с ним казался крошечным.

— Вот он, сэр. — Плотный сержант похлопал ребенка по спине. — Малыш сильно напуган, но это пройдет.

— Я в этом уверен, сержант. — Фарнхолм тронул ребенка за плечо. — И как тебя зовут, мой маленький человечек, а?

Маленький человечек быстро взглянул на него, покрепче обхватил ручонками сержанта за шею и разразился новым потоком слез. Фарнхолм поспешно отступил.

— Ну ладно, — он философски кивнул, — я никогда не имел подхода к детям. Я старый холостяк, а имя может подождать.

— Его зовут Питер, — сказал сержант деревянным голосом. — Питер Теллон. Ему два года и три месяца. Он живет на Мизор-роуд в северной части Сингапура и принадлежит к англиканской церкви.

— И он сказал вам все это? — недоверчиво спросил Фарнхолм.

— Он не сказал ни слова, сэр. Но на его шее висит медальон, где все это написано.

— Вот как, — пробормотал Фарнхолм, сочтя эту реплику единственно подходящей в данной условиях.

Он подождал, пока сержант присоединится к своим солдатам, и задумчиво посмотрел на Паркера.

— Приношу свои извинения, — искренне произнес лейтенант. — Откуда вы знали, что это белый малыш?

— Было бы чертовски забавно, если бы я этого не знал, прожив двадцать три года на Востоке. Да, вы можете найти китайского или малайского ребенка-беспризорника, но таковым он становится только по собственной воле. Вы никогда не увидите таких детей плачущими. Если же они плачут, то недолго. Азиаты всегда присматривают за своими детьми, я имею в виду, не только за своими собственными, но и за всеми детьми своей расы. — Фарнхолм помолчал и насмешливо взглянул на Паркера: — У вас имеются какие-нибудь соображения относительно того, что сделали бы японцы с этим малышом?

— Могу только догадываться, — мрачно ответил Паркер. — Я видел не много, но много всякого слышал.

— Умножьте то, что слышали, на два. Это совершенно бесчеловечная банда чудовищ. — Он резко сменил тему разговора. — Давайте вернемся к вашим людям. И постарайтесь унизить меня в их глазах, когда мы придем. Это очень нужно. Естественно, с моей точки зрения.

Прошло пять минут, затем десять. Солдаты беспокойно ходили взад-вперед, иные сидели на своих ранцах, но все молчали. Даже малыш перестал плакать. Из северо-западной части города доносилась стрельба, однако в общем ночь проходила очень тихо. Ветер переменился. Последние клубы дыма отнесло в сторону. Дождь все еще шел, шел сильнее прежнего, и ночь становилась все холоднее. Но тут с северо-востока, со стороны бухты Каланг, донеслись звуки приближающихся шагов: размеренные шаги трех шедших в ногу солдат и частый торопливый стук женских каблуков. Паркер уставился на появившихся из темноты и обратился к ведущему группу солдату:

— Что это? Кто эти люди?

— Медицинские сестры, сэр. Мы наткнулись на них, когда те бродили по берегу, — словно оправдываясь, пояснил солдат. — Считаю, что они заблудились, сэр.

— Заблудились? — Паркер уставился на высокую девушку, стоявшую ближе к нему. — Что это вы бродите здесь посреди ночи?

— Мы ищем раненых солдат, сэр. — Голос был мягкий и хрипловатый. — Раненых и больных, сэр. Но мы... мы не могли их разыскать.

— Допустим, — сухо согласился Паркер. — Вы старшая группы?

— Да, сэр.

— Пожалуйста, назовите свое имя, — сказал он уже не так строго: у девушки был приятный голос, и видно было, что она очень устала и дрожит под холодным дождем.

— Драчман, сэр.

— Послушайте, мисс Драчман, вы видели или, может, слышали что-либо о небольшой моторной лодке или каботажном суденышке где-нибудь здесь поблизости?

— Нет, сэр, — удивленно ответила та. — Все суда ушли из Сингапура.

— Очень надеюсь, что вы ошибаетесь, — пробормотал себе под нос Паркер, а громко спросил: — Знаете ли вы что-нибудь о детях, мисс?

— Что?! — ошеломленно спросила та.

— Наш сержант нашел маленького мальчика. — Паркер кивнул на ребенка, все еще находящегося на руках сержанта, но теперь укутанного в водонепроницаемый плащ, защищавший малыша от холодного дождя, — Он заблудился, устал, одинок. Зовут его Питер. Не присмотрите ли вы пока за ним?

— Конечно, присмотрю.

Когда она протянула руки за мальчиком, опять послышались приближающиеся шаги, уже слева. Не четкий шаг солдат, не легкое постукивание женских каблуков, но спотыкающаяся, шаркающая походка, какой ходят только очень старые люди. Или же очень больные. Постепенно из темноты и дождя возникла длинная неровная цепочка качающихся и спотыкающихся людей. Они безуспешно старались сохранять строй в колонне по два. Их вел маленький человек с высоко вздернутым левым плечом, с автоматом «брен», тяжело свисавшим с правой руки. Он был одет в мокрый килт, хлопавший по голым худым коленям, а на голове у него криво сидел балморал. В двух метрах от Паркера он остановился, выкрикнул команду «Стой!», проследил за тем, как опускают на землю носилки (только тут Паркер заметил, что трое его солдат помогают нести носилки), потом подбежал к замыкающему колонну шатающемуся человеку, продолжавшему бесцельно брести дальше в темноту, и остановил его. Фарнхолм посмотрел вслед шотландцу, затем оглядел больных, изуродованных и изможденных людей, стоявших под дождем каждый наедине со своими страданиями и молчаливым изнеможением.

— Боже мой! — удивленно покачал головой Фарнхолм. — Ну и оркестр у маленького волынщика!

Маленький человек в килте вернулся в голову колонны. Он неловко опустил «брен» на мокрую землю, выпрямился и приложил руку к головному убору так, что дал бы сто очков вперед любому гвардейцу на параде.

— Докладывает капрал Фрейзер, сэр, — произнес он с мягким акцентом жителя северо-восточного шотландского нагорья.

— Вольно, капрал. — Паркер уставился на него. — Не легче ли было взять оружие в левую руку?

Глупый вопрос, конечно, но вид вереницы полуживых зомби, материализовавшихся из темноты, выбил его из колеи.

— Да, сэр. Извините, сэр. Кажется, мое левое плечо вроде как сломано, сэр.

— Вроде как сломано, — повторил Паркер. Усилием воли он стряхнул с себя растущее чувство нереальности происходящего. — Какой полк, капрал?

— Арджилл и Сазерлендз, сэр.

— Конечно, — кивнул Паркер. — Я узнал вас.

— Да, сэр. Вы лейтенант Паркер, не так ли?

— Верно. — Паркер указал на строй терпеливо стоявших на дожде людей: — Вы у них старший?

— Да, сэр.

— Почему?

— Почему? — Измученное лихорадкой лицо капрала удивленно скривилось. — Не знаю, сэр. Наверное, потому, что я здесь самый подходящий человек.

— Самый подходящий... — Паркер растерянно замолчал и глубоко вздохнул. — Я имел в виду не это, капрал. Что вы делаете здесь с этими людьми? Куда с ними идете?

— На самом деле я не знаю, сэр, — признался Фрейзер. — Мне было приказано отвести их с передовой в безопасное место и по возможности получить для них медицинскую помощь, если найду ее. — Он указал пальцем в сторону непрерывной стрельбы. — Там все немного запуталось, сэр, — извиняющимся голосом закончил он.

— Да, — согласился Паркер. — Но что вы делаете здесь, на берегу?

— Ищем лодку, корабль, что-нибудь такое. — Маленький капрал продолжал говорить извиняющимся тоном. — Безопасное место — таковы полученные мною указания, сэр. И я решил попытаться отыскать такое место.

— Попытаться отыскать такое место... — Ощущение нереальности происходящего вновь вернулось к Паркеру. — Разве вы не понимаете, капрал, что, пока вы бродите, ближайшим таким местом может оказаться Австралия или Индия?

— Понимаю, сэр. — Выражение лица маленького человека не изменилось.

— Господи, дай мне силы! — Это впервые заговорил слегка ошалевший Фарнхолм. — Если вы собираетесь отправиться в Австралию на весельной шлюпке с этим... с этим... — Он указал на строй изможденных людей, не в силах отыскать подходящих слов.

— Ну да, собирался, — упрямо сказал Фрейзер. — У меня есть приказ, который я должен исполнять.

— Боже! Вы легко не сдадитесь, верно, капрал? — Фарнхолм уставился на него. — У вас в сотню раз больше шансов выжить в японском концлагере. Поблагодарите свою счастливую звезду за то, что в Сингапуре не осталось ни одного судна.

— Может, не осталось, а может, и осталось, — спокойно ответил капрал. — Вон там стоит корабль. — Он посмотрел на Паркера. — Я как раз прикидывал, как до него добраться, когда подошли ваши люди, сэр.

— Что?! — Фарнхолм выступил вперед и схватил его за здоровое плечо. — Там стоит корабль? Вы уверены?

— Конечно, уверен. — Фрейзер медленно, с достоинством высвободил плечо. — Не более десяти минут назад я слышал плеск воды от брошенного якоря.

— Откуда вы знаете? — спросил Фарнхолм. — Возможно, якорь подняли, и...

— Послушайте, приятель, — перебил его Фрейзер. — Я могу казаться глупым и даже могу сделать глупость, но я знаю, черт побери, разницу между...

— Хорошо, капрал, этого достаточно, — торопливо перебил его Паркер. — Где стоит корабль?

— За доками, сэр. Приблизительно в миле отсюда, сказал бы я. Трудновато утверждать с уверенностью, там все еще дымно.

— В доке? В бухте Кеппел?

— Нет, сэр. Мы сегодня не были вблизи бухты. Примерно в миле отсюда, прямо за мысом Малай.

Даже в темноте путь туда не должен был занять много времени — максимум пятнадцать минут. Люди Паркера взяли носилки, а оставшиеся свободными помогли ходячим раненым. Всех их, мужчин и женщин, раненых и здоровых, охватило единое чувство лихорадочной спешки. В нормальной обстановке ни один из них не возлагал бы много надежд на такой незначительный факт, как услышанный кем-то грохот, каковой мог и не оказаться бросаемым в воду якорем. Но на их умы так сильно повлияли отступления и потери последних недель, все они были настолько уверены, что еще до конца этого дня их ждет плен, плен и бог знает сколько лет безвестности, таким полным было чувство безнадежности, что даже этот маленький лучик надежды оказался для них сверкающей во тьме путеводной звездой, прорезающей своими лучами мрачное отчаяние мыслей. Однако дух больных людей намного превосходил их силы: многие из них совершенно выдохлись, хватали ртом воздух и были счастливы получить от своих товарищей поддержку. Но тут капрал Фрейзер остановился:

— Вот, сэр, я слышал звук приблизительно здесь.

— В каком направлении? — спросил Фарнхолм.

Он проследил глазами за стволом автомата капрала, но ничего не увидел: как и говорил Фрейзер, над темной водой еще клубился дым. Фарнхолм почувствовал, что рядом с ним стоит Паркер, губы которого почти касаются его уха.

— Фонарик? Сигнал?

Тихое бормотание лейтенанта было еле слышно. На мгновение Фарнхолм заколебался, но только на мгновение. Терять им было нечего. Паркер скорее почувствовал, нежели увидел кивок и повернулся к сержанту:

— Используйте ваш фонарик, сержант. Вон там. Мигайте до тех пор, пока мы не увидим ответный сигнал. До тех пор, пока не увидим или не услышим приближающуюся шлюпку. Пусть двое-трое из вас осмотрят доки, вдруг там найдется какая-то лодка.

Прошло пять минут, потом десять. Сержант монотонно включал и выключал фонарик, но со стороны темного моря ничего не появлялось. Еще пять минут прошло. Солдаты, уходившие на поиск в доки, вернулись и доложили, что ничего не нашли. Прошло следующие пять минут, дождь превратился из легкого душа в сильный ливень. И вот капрал Фрейзер откашлялся, прочищая горло, и как бы между прочим произнес:

— Я слышу, что-то приближается.

— Что? Где? — набросился на него Фарнхолм.

— Похоже на весельную лодку. Я слышу скрип уключин. Приближаются прямо к нам.

— Он прав, — возбужденно сказал большой сержант. — Господи, он прав, сэр. Я тоже слышу.

Скоро уже все могли это услышать: равномерно-медленный скрип уключин, которым сопровождалось усилие налегающих на весла гребцов. Напряженное ожидание, вызванное первыми словами Фрейзера, рухнуло и исчезло на почти осязаемой волне всеобщего облегчения, заставившего всех заговорить тихо и возбужденно. Лейтенант Паркер воспользовался шумом и пододвинулся к Фарнхолму:

— Как относительно остальных, медсестер и раненых?

— Пусть отправляются с нами, Паркер, если захотят. Обстоятельства против нас, скажите им об этом совершенно откровенно. И объясните, что это должен быть их собственный выбор. Затем прикажите соблюдать тишину и скрыться из виду. Кто бы это ни был, а это должны быть люди с «Кэрри Дансер», мы не должны их спугнуть. Как только услышите, что лодка зашуршала дном о прибрежный песок, двигайтесь вперед и захватывайте ее.

Паркер кивнул и отвернулся. Сквозь беспорядочный звук голосов прорезался его низкий и напряженный голос:

— Хорошо, возьмите эти носилки. Назад. Все назад. На другую сторону дороги. И соблюдайте тишину. Предельно соблюдайте тишину, если только снова хотите увидеть свой дом. Капрал Фрейзер!

— Да, сэр?

— Вы и ваши люди хотите отправиться с нами? Если мы погрузимся на это судно, то можем быть потоплены в первые же двенадцать часов. Я должен внести в вопрос полную ясность.

— Понимаю, сэр.

— Вы все равно отправляетесь?

— Да, сэр.

— А других вы спросили?

— Нет, сэр. — Обиженный тон капрала выразил все его презрение к подобной демократической процедуре в современной армии, и Фарнхолм ухмыльнулся во тьме. — Они тоже пойдут на корабль, сэр.

— Очень хорошо, значит, вы берете на себя ответственность. Мисс Драчман?

— Я отправляюсь, сэр, — спокойно сказала та, почему-то поднимая левую руку к лицу. — Конечно, я отправляюсь.

— А другие?

— Мы обсуждали это. — Она указала на молодую девушку-малайку, стоявшую рядом с ней. — Лена тоже хочет отправиться с нами. Трое других не видят большой разницы между этими двумя возможностями. Они в шоке, сэр. Сегодня в наш грузовик попал снаряд. Думаю, будет лучше, если они отправятся с нами.

Паркер ничего не возразил, но Фарнхолм сделал жест, чтобы тот замолчал, взял фонарь из рук сержанта и отправился к концу пирса. Лодку уже можно было различить. Она находилась менее чем в ста метрах, и ее силуэт смутно вырисовывался в свете фонаря. Даже сквозь плотную завесу дождя напряженно всматривающийся Фарнхолм видел белую пену от погружающихся в море весел, когда кто-то у руля давал команду. Наконец лодка остановилась.

— Эй, там! — окликнул Фарнхолм. — «Кэрри Дансер»?

— Да. — Низкий голос отчетливо донесся сквозь шум дождя. — Кто здесь?

— Конечно, Фарнхолм. — Он слышал, как человек у руля отдал приказ, и разглядел, как гребцы вновь быстро заработали веслами. — Ван Оффен?

— Да, ван Оффен.

— Молодец. — В голосе Фарнхолма прозвучала искренняя теплота. — Никогда не был так счастлив при виде кого-либо за всю мою жизнь. Что случилось?

Лодка теперь находилась всего в семи метрах от него, и они могли говорить нормально, не повышая голоса.

— Ничего особенного, — ответил голландец на безупречном разговорном английском с еле заметным акцентом. — Наш достойный капитан изменил свое намерение дождаться вас, и наш корабль практически отправился в путь, когда мне удалось убедить капитана не менять своего решения.

— Но... но как вы можете быть уверены, что «Кэрри Дансер» не уплывет до вашего возвращения? Боже милостивый, ван Оффен, вы должны были послать кого-нибудь вместо себя. Этому человеку нельзя доверять!

— Знаю, — невозмутимо сказал ван Оффен, направляя лодку к каменной кладке пристани. — Если судно отплывет, то отплывет без своего капитана. Он со связанными руками сидит на дне лодки, и мой пистолет упирается ему в спину. Думаю, капитан Сиран не очень счастлив.

Фарнхолм посмотрел вниз, посветив фонариком. Счастлив ли капитан Сиран, нет ли, определить было невозможно, но вне всякого сомнения это был капитан Сиран. Его одутловатое коричневое лицо оставалось, как всегда, равнодушным.

— И просто для гарантии, — продолжал ван Оффен, — я связал двух механиков по рукам и ногам и оставил их в каюте мисс Плендерлейт. Должен сказать, связал собственноручно. Они никуда не денутся. Дверь заперта, и мисс Плендерлейт находится там же с пистолетом в руках. Она никогда в жизни не стреляла, но сказала, что очень хочет попробовать. Она замечательная старая дама, Фарнхолм.

— Вы все предусмотрели! — восхищенно воскликнул Фарнхолм. — Если только...

— Ну хватит! Отойдите, Фарнхолм! — Паркер стоял сбоку от него, и мощный фонарь светил на поднятые лица в лодке. — Не будьте чертовым дураком, — резко сказал он, когда ван Оффен стал поднимать пистолет. — Уберите это. На вас нацелен десяток пулеметов и винтовок.

Ван Оффен медленно опустил пистолет и уныло поглядел на Фарнхолма.

— Это было здорово сделано, Фарнхолм, — медленно произнес он. — Находящийся здесь капитан Сиран гордился бы таким предательством.

— Это не предательство, — возразил Фарнхолм, — это британские солдаты, наши друзья. Но у меня нет выбора. Я могу объяснить...

— Заткнитесь! — энергично вступил в разговор Паркер. — Все свои объяснения отложите на потом. — Он взглянул на ван Оффена: — Мы плывем с вами, нравится это вам или нет. У вас моторная лодка. Почему вы гребете на веслах?

— Чтобы соблюдать тишину. Это совершенно очевидно. И много ли нам это помогло? — с горечью сказал ван Оффен.

— Заводите мотор, — приказал Паркер.

— Пусть меня черти заберут, если я сделаю это!

— Возможно, так и случится. Вы, скорее всего, будете мертвы, если этого не сделаете, — холодно произнес Паркер. — Вы выглядите умным человеком, ван Оффен. У вас имеются глаза и уши. Вы должны понимать, что мы находимся в отчаянном положении. Чего вы добьетесь своим детским упрямством в такой ситуации?

Ван Оффен долго молча глядел на него, затем кивнул, сильно ткнул пистолетом в ребра Сирана и отдал приказ. Через минуту двигатель ожил и мирно затарахтел, отвозя первую группу уложенных в лодку раненых солдат. За полчаса все стоявшие на причале люди оказались в безопасности на борту «Кэрри Дансер». Для этого потребовалось совершить два рейса, но они были короткими. Капрал Фрейзер правильно определил дистанцию. Судно стояло к берегу так близко, насколько позволяла глубина.

«Кэрри Дансер» стала последним судном, вышедшим из Сингапура, потому что город попал в руки японцев в тот же самый день, 15 февраля 1942 года. Судно отправилась в путь в половине третьего ночи. Ветер утих, дождь почти перестал, превратившись в мелкую морось, и над темным городом, растворившимся в ночном мраке, воцарилась тишина. Там уже не было видно огней, света, и даже стрельба совершенно прекратилась. Было неестественно тихо, тихо, как сама смерть. Но шторм должен был разразиться, когда первые солнечные лучи коснутся крыш Сингапура.

Когда в дверь постучали, Фарнхолм находился в тусклой сырой каюте кормовой части «Кэрри Дансер», помогая двум медсестрам и мисс Плендерлейт перевязывать раненых. Это была единственная ведущая в каюту дверь. Он выключил свет, шагнул наружу, тщательно закрыл за собой дверь и только потом обернулся к стоявшей в тени расплывчатой фигуре.

— Лейтенант Паркер?

— Да. — Паркер показал рукой в темноту. — Может быть, нам лучше подняться на палубу? Там нас никто не сможет подслушать.

Вместе они поднялись по железному трапу и прошли вперед. Дождь практически перестал, и море было очень спокойным. Фарнхолм наклонился через перила, наблюдая за сверкающими брызгами дорожки позади «Кэрри Дансер» и испытывая сильное желание закурить. Молчание прервал Паркер:

— У меня имеется для вас, сэр, довольно любопытное сообщение. Извините, я не должен говорить «сэр». Капрал сказал вам?

— Он мне ничего не сказал. Он ушел только пару минут назад. В чем дело?

— Кажется, наш корабль был не единственным, причаливавшим сегодня ночью в Сингапуре. Пока мы делали первый рейс к «Кэрри Дансер», подплыла еще одна моторная лодка. Подплыла и причалила меньше чем в четверти мили в стороне от нас. С британской командой.

— Ну, черт бы меня побрал! — тихо присвистнул Фарнхолм. — Кто они были и какого черта они тут делали? Кто их видел?

— Капрал Фрейзер и один из моих солдат. Они услышали звук двигателя моторной лодки — сами мы, ясное дело, ничего не слышали, так как двигатель нашей лодки заглушал другой мотор, — услышали и отправились узнать, в чем дело. В лодке было только двое, вооруженных винтовками. Говорил лишь один из них, горец, парень с Западных островов, как сказал Фрейзер, а уж он-то это знает. Весьма неразговорчивый, хотя сам задал Фрейзеру массу вопросов. Затем Фрейзер услышал, как возвращается лодка с «Кэрри Дансер», и они вынуждены были уйти. Он полагает, что один из двоих проследил за нашими, но не уверен.

— "Любопытное" — это не самое подходящее слово для характеристики вашего сообщения, лейтенант, — Фарнхолм в задумчивости прикусил нижнюю губу и уставился в море. — И у Фрейзера нет никакого понятия о том, откуда они пришли? Или что за корабль, с которого они высадились? Или куда они направляются?

— Он ничего этого не знает, — уверенно сказал Паркер. — Как говорит Фрейзер, они могли прибыть хоть с Луны.

Они поговорили еще несколько минут, и Фарнхолм прекратил обсуждение:

— Нет никакого толка в нашем разговоре, Паркер, поэтому просто забудем обо всем. Никому не нанесено никакого вреда, так что с этим покончено. Мы благополучно убрались, и только это имеет сейчас значение. — Он намеренно переменил тему разговора: — У вас все организовано?

— Да. Более-менее. Сиран намерен сотрудничать. В этом нет никакого сомнения. Его голова поставлена на карту в такой же степени, как и наши. И он это полностью осознает. Бомба или торпеда, которые достанут нас, вряд ли пощадят и его. Один мой солдат постоянно следит за ним, другой солдат следит за его помощником. А один присматривает за дежурным механиком. Большая часть моих людей спит. Бог знает, как уже давно они недосыпают. Четверо спят в каюте на полубаке и могут пригодиться в случае чрезвычайной ситуации.

— Хорошо, хорошо. — Фарнхолм кивнул в знак одобрения. — А две медсестры-китаянки и пожилая малайка?

— Они тоже находятся в центральной каюте корабля. Они очень больны и потрясены всем случившимся.

— А ван Оффен?

— Он спит на палубе под шлюпкой. Прямо у рулевой рубки, не дальше трех метров от капитана, — ухмыльнулся Паркер. — Он больше не злится на вас, но по-прежнему очень здорово настроен против Сирана. Это, по-видимому, хорошее место, раз ван Оффен спит там. Он надежный человек.

— Да, безусловно. А как с едой?

— Еда паршивая, но ее много. Хватит на неделю или даже на десять дней.

— Надеюсь, у нас будет возможность съесть все, — мрачно произнес Фарнхолм. — Еще одно. Вы внушили всем, и особенно Сирану, что я здесь очень маленький человек и единственный важный человек — это вы?

— Не считаю, что о вас думают сейчас так же хорошо, как и раньше, — скромно ответил Паркер.

— Отлично. — Почти машинально Фарнхолм дотронулся до пояса под своей рубахой. — Но не переигрывайте. Просто игнорируйте меня, когда представится случай. Между прочим, кое-что вы можете для меня сделать на своем пути вперед. Знаете, где радиорубка?

— Это за рулевой рубкой? Да, я видел ее.

— Радист по имени Вилли Лун — или что-то в этом роде — спит в ней. По-моему, он довольно приличный парень. Бог знает, почему он служит на этом плавучем гробу, но я не хочу обращаться к нему сам. Разузнайте у него, каков радиус работы его передатчика, и сообщите мне до рассвета. Возможно, мне потребуется кое с кем связаться приблизительно в то время.

— Да, сэр. — Паркер поколебался, желая задать вопрос, но потом изменил свое решение. — Самое время этим заняться. Пойду сейчас и все выясню. Спокойной ночи.

Абсолютное большинство людей очень сильно возмущались бы, приведись им быть разбуженными в половине четвертого утра, чтобы отвечать на чисто технические вопросы, касающиеся их работы. Но только не Вилли Лун. Он просто сел на койке, улыбнулся лейтенанту Паркеру, сообщил рабочую дальность своего передатчика, составлявшую всего пятьсот миль, и снова улыбнулся. На его круглом приятном лице улыбка была средоточием доброй воли и бодрости. Паркер не сомневался, что Фарнхолм был на сто процентов прав в своей оценке характера Вилли Луна. Тому здесь было не место.

Паркер поблагодарил его и повернулся к выходу, но заметил на столе возле передатчика то, что никак не ожидал увидеть на корабле, подобном «Кэрри Дансер», — круглый глазированный торт, не слишком умело изготовленный. Верхушка торта была утыкана маленькими свечками. Паркер поморгал и снова посмотрел на Вилли Луна:

— Что это, черт возьми?

— Это праздничный торт, — гордо улыбнулся ему Вилли Лун. — Его испекла моя жена. Вот ее фотография. Она сделала торт два месяца назад, чтобы он наверняка был у меня в день рождения. Красиво, правда?

— Очень красиво, — чистосердечно сказал лейтенант Паркер и посмотрел на фотографию. — Красиво, как и девушка которая этот торт сделала. Ты, должно быть, очень везучий человек.

— Да, я такой и есть. — Он снова радостно улыбнулся. — Я действительно очень везучий, сэр.

— А когда день рождения?

— Сегодня. Поэтому я и поставил торт. Мне сегодня исполнится двадцать четыре года.

— Сегодня... — Паркер покачал головой. — Ты выбрал удивительное время, чтобы отпраздновать день рождения. Удивительное со всех точек зрения. Но ведь когда-то день рождения все равно надо праздновать. Удачи, и наилучшие поздравления с днем рождения.

Он повернулся, перешагнул через комингс и тихо закрыл за собой дверь.

Глава 3

Вилли Лун умер, когда ему исполнилось двадцать четыре года. Он умер в свой двадцать четвертый день рождения, в самый разгар дня, под жестокими лучами тропического солнца, сиявшего над его головой. Белый свет, яркий беспощадный свет солнца будто насмехался над единственной свечкой, все еще горящей на праздничном торте. Желтый огонек вспыхивал и затухал, вспыхивал и затухал с монотонной регулярностью, а корабль покачивался с одного борта на другой. Тень то появлялась в окне крыши радиорубки, то исчезала. Потом опять появлялась, падала на свечу, на праздничный торт и на фотографию Анны Мей — робко улыбавшейся девушки с острова Батавия, испекшей этот торт.

Но даже умирая, Вилли Лун не мог видеть ни фотографии своей молодой жены, ни торта, ни свечки, так как он ослеп. Он не понимал, почему это случилось, ведь последний из этих сильных ударов, настигших его десять секунд назад, пришелся ему по затылку, а не по лицу. Он не видел солнечного света, не видел ключа своего радиопередатчика, но последнее вовсе не было обязательным, ибо мистер Джонсон из радиошколы Маркони всегда твердил, что никто не станет настоящим радистом, если не сможет передавать радиопослания так же хорошо в темноте, как и при свете дня. Еще мистер Джонсон говорил, что радист должен последним оставлять свой пост, покидать корабль вместе с капитаном. Вот почему рука Вилли Луна, двигаясь вверх и вниз, вверх и вниз в ритме стаккато, как это делает тренированный радист, работая с ключом, посылала один и тот же сигнал снова и снова: «SOS. Атакуют самолеты противника, 0°45' северной широты, 104°24' восточной долготы. Мы горим. SOS...»

Спину его ужасно жгло. Пулеметные пули, он не знал в каком количестве, доставляли ему большую, очень большую боль. Но лучше пусть они попадают в него, подумал он, чем в радиопередатчик. Если бы не спина, то был бы разбит радиопередатчик и не передавался бы сигнал бедствия. И не оставалось бы никакой надежды. Хороший же он был бы радист, если бы не мог передать самое важное сообщение в своей жизни... Но он посылал это сообщение, самое важное сообщение в жизни, хотя рука его сильно отяжелела и передающий ключ стал прыгать из стороны в сторону, выскальзывая из слабеющих пальцев.

В ушах слышался странный приглушенный грохот. У Вилли Луна мелькнула мысль, что это звук авиационных двигателей, или это огонь ревет на палубе, приближаясь к радиорубке, или это бурлит в голове его собственная кровь. Скорее всего, шумело в голове, ибо бомбардировщики к этому времени должны были уже улететь, выполнив свою работу, а ветра, чтобы раздуть пламя, не было. Впрочем, все это не имело значения. Действительно, ничего уже не имело значения, кроме того, что его рука должна до последнего держать ключ радиопередатчика и посылать сообщение. И оно ушло. Оно уходило снова и снова. Но теперь это был бессмысленный и беспорядочный набор точек и тире.

Вилли Лун не знал этого. Для него ничего больше не было ясным. Повсюду темнота, все смешалось, и он как будто падал, но внезапно почувствовал, как край стула упирается ему под колени. Значит, он все еще тут, все еще сидит за радиопередатчиком. Он улыбнулся своим глупым мыслям. Снова вспомнил о мистере Джонсоне и подумал что мистер Джонсон не стал бы стыдиться, увидев его сейчас. Он вспомнил о своей темной нежной Анне Мей и опять улыбнулся без сожаления. И еще вспомнил торт, такой чудесный торт, который могла испечь только она, а он даже не попробовал его. Он огорченно качнул головой и вскрикнул, когда острый скальпель агонии полоснул голову и достиг ничего не видящих глаз.

На секунду, только на секунду сознание вернулось к нему. Правая рука соскользнула с ключа. Он понимал, что отчаянно необходимо вернуть руку на ключ, но силы оставили его — рука не шевельнулась. Он двинул левой рукой, взялся ею за правую кисть, пытаясь ее поднять. Она оказалась чрезмерно тяжелой, будто прибитой гвоздями к столу. Вилли вновь смутно, коротко вспомнил о мистере Джонсоне, надеясь, что сделал все возможное. Тихо, без вздоха склонился он к столу, уронив голову на скрещенные руки, уткнувшись бровью в торт. Свечка наклонилась почти горизонтально, капающий воск образовал маленькую лужицу на полированном столе, а от свечки вверх начала лениво подниматься спиралью густая черная струйка дыма. Густой и черный дым стал стлаться по палубе и заполнять маленькую радиорубку. Темный маслянистый дым, который не мог сопротивляться жестоким солнечным лучам и скрывать три маленьких отверстия с красной каймой в спине Вилли Луна, навалившегося на стол. Огонь свечки то вспыхивал, то гас. Вот она вспыхнула еще раз и — потухла.

Капитан Френсис Файндхорн, коммодор Британско-арабской компании нефтеналивных судов и капитан судна «Вирома» водоизмещением в двенадцать тысяч тонн, последний раз постучал по барометру ногтем указательного пальца, мгновение невыразительно глядел на него и медленно отошел к своему креслу в капитанской рубке. Машинально протянув руку к вентилятору над своей головой, он направил струю воздуха прямо в лицо, поморщился, когда его ударил горячий и влажный воздух, и снова отвел вентилятор сторону, быстро, но без спешки. Капитан Файндхорн ничего никогда не делал в спешке. Даже следующие простые жесты — ему нужно было снять белую фуражку с золотым крабом и протереть носовым платком редеющие темные волосы — он проделал неспешно, с абсолютным отсутствием ненужных движений, так что каждый инстинктивно понимал эту спокойную целеустремленность и эту ненарочитую экономию движений как неотъемлемую часть характера.

За спиной послышались легкие шлепки шагов, пересекающих палубу из твердого как сталь тикового дерева. Капитан Файндхорн вновь водрузил фуражку на голову, уселся поудобнее в кресле и посмотрел на своего старшего помощника, стоявшего там же, где только что стоял он сам, и задумчиво изучающего барометр. Какое-то время капитан Файндхорн молча глядел на него и размышлял о том, что его старший помощник является классическим опровержением широко распространенного мнения, будто светловолосые и белокожие не в состоянии хорошо загореть. Полоска на шее между белой рубашкой старшего помощника и светлыми, выгоревшими на солнце почти до платинового цвета льняными волосами была цвета старого темного дуба. Старший помощник повернулся, поймал его взгляд, и Файндхорн коротко улыбнулся:

— Ну, мистер Николсон, что вы об этом думаете?

В нескольких метрах от них стоял рулевой, а когда беседу могли слышать члены команды, тон капитана при обращении к старшим офицерам всегда был весьма предупредительным.

Николсон пожал плечами и подошел к двери своей мягкой, почти кошачьей походкой, словно опасаясь сломать старые высохшие доски палубы. Он посмотрел на раскаленное медное горнило в небе, на маслянистое медно-красное сверкание морской глади, на далекую линию горизонта на востоке, где вода и небо встречались в отливающем металлом голубом блеске, и наконец поглядел на нечто стеклообразное, похожее на шар, что разрасталось к северо-востоку от корабля, постепенно надвигаясь на них. Он вновь пожал плечами, повернулся и посмотрел на капитана, и в который уже раз Файндхорн был заворожен ясными, голубыми как лед глазами своего офицера, которые стали еще выразительнее на фоне темного, загорелого лица. Он ни у кого больше не видел таких глаз и даже отдаленно похожих на эти. Они всегда напоминали капитану Файндхорну об альпийских озерах. Это раздражало капитана, ведь у него был точный логический ум, а сам он никогда не бывал в Альпах.

— Сомневаться не приходится, сэр. — Голос был мягкий, подчиняющийся без усилий (замечательное дополнение к манере ходить и держать себя), но имел особый, глубокий тембр, позволявший обладателю быть уверенным, что его легко услышат даже в полной говорящих людей комнате или на сильном ветру. Николсон указал рукой в открытую дверь: — Все признаки налицо. На барометре всего двадцать восемь и пять, на ноль семьдесят пять ниже, чем час назад. Приближается, как летящий камень. Время года неподходящее. Я никогда не слышал о тропическом шторме в этих широтах, но опасаюсь, что на нас немножко подует.

— Вы просто гений в умении смягчать выражения, мистер Николсон, — сухо сказал Файндхорн, — и не говорите о тайфуне так неуважительно: «на нас немножко подует». Тайфун может вас услышать. — Он помолчал, улыбнулся и почти весело продолжал: — Надеюсь, что он вас услышит, мистер Николсон. Он послан Богом.

— Безусловно, — пробормотал Николсон. — И дождь. Будет ведь сильный дождь?

— Будет лить как из ведра, — с удовлетворением сказал капитан Файндхорн. — Дождь, открытое море и ветер в десять или одиннадцать баллов. И навряд ли хоть одна душа в японских сухопутных силах или военно-морском флоте увидит нас этой ночью... Какой у нас курс, мистер Николсон?

— Сто тридцать градусов, сэр.

— Будем придерживаться его. Пролив Каримата мы должны пройти к полудню завтрашнего дня, а потом наши шансы поднимутся. Мы свернем с курса только если возникнет опасность встретиться с их великим флотом. И мы ни за что не повернем назад. — Глаза капитана Файндхорна оставались безмятежными. — Думаете, кто-то будет нас искать, мистер Николсон?

— Кроме пары сотен самолетов и всех кораблей в Южно-китайском море, никто. — Николсон слегка улыбнулся, улыбка коснулась морщинок у глаз и исчезла. — Сомневаюсь, что хоть кто-то из наших маленьких желтых дружков в радиусе пятисот миль не знает, что прошлой ночью мы вырвались из Сингапура. Мы — самая лакомая добыча после того, как ушел на дно «Принц Уэльский», и размах поисков будет соответствующим. Они прочешут все выходы — Макасар, Сингапур, Дуриан и Рио, и представители их высшего командования будут закатывать истерики и дюжинами бросаться на свои мечи.

— Но они никогда не догадаются проверить проливы Тжомбал и Темианг?

— Полагаю, что они достаточно разумны и делают нам честь, считая нас такими же разумными, — задумчиво произнес Николсон. — Ни один разумный человек не направит такой крупный танкер ночью через эти воды, во всяком случае не с такой осадкой, как у нас, да еще когда вокруг ни огонька.

Капитан Файндхорн склонил голову в полукивке-полупоклоне:

— У вас весьма милая манера говорить комплименты самому себе, мистер Николсон.

Николсон промолчал, повернулся и прошел на другую сторону капитанского мостика мимо рулевого и Вэнниера, четвертого помощника. Его шаги по палубе были почти не слышны, напоминая шелест падающих листьев. На дальнем конце капитанского мостика он остановился, посмотрел на находящийся вдали в солнечном мареве остров Линга, словно тающий в розовом свете, и снова повернулся. Вэнниер и рулевой молча смотрели на него усталыми глазами, пытаясь угадать, о чем он думает.

Над их головами иногда слышался приглушенный звук голосов или шаги бесцельно бродивших людей. Там, наверху, находились расчеты пулеметчиков двух башенных установок, «гочкис» 5-го калибра, удачно расположенных на палубе у бортов. Старые пулеметы, очень старые, с малой убойной силой. Они не отличались особой точностью стрельбы и годились лишь для поддержки морального духа тех, кому никогда не приходилось использовать их для защиты от противника. Позиции этих двух пулеметных установок обычно называли местами для самоубийц. Они находились в самой верхней части палубной надстройки и не имели броневой крыши. Поэтому их в первую очередь ожидал удар в случае нападения авиации противника на танкеры. Пулеметчики это знали, они были всего лишь людьми и уже несколько дней испытывали растущее беспокойство.

Однако нервная возня пулеметчиков, осторожное движение рук рулевого по рулю — все эти едва слышные звуки лишь подчеркивали странное, вынужденное молчание, которое окутывало «Вирому», подчеркивали эту обволакивающую, непроницаемую, почти осязаемую тишину. И все эти слабые звуки, то возникающие, то пропадающие, делали тишину еще более гнетущей.

Такое молчание приходит в результате сильного зноя и растущей влажности, приводящих к тому, что человек обливается потом после каждого глотка выпиваемой им жидкости. Такое молчание наступает среди очень уставших людей, которые не спали долгое-долгое время. Но еще чаще такое молчание сопровождает ожидание, ожидание с натянутыми струной нервами. А нервы каждый следующий час ожидания еще больше напрягаются. И если ожидание скоро не заканчивается, а нервы напрягаются все сильнее, то они могут сорваться, и очень болезненно. Но если ожидание кончается, то порой бывает еще хуже, ведь тогда оканчивается не только ожидание — наступает конец всему.

Моряки «Виромы» ждали долго, хотя и не очень: всего неделю назад «Вирома», с фальшивой дымовой трубой и воздуходувками, с новым именем «Резистенция» и под флагом Республики Аргентина, обогнула северную оконечность Суматры и направилась в Малаккский пролив. Но в неделе семь дней, в каждом дне двадцать четыре часа и в каждом часе шестьдесят минут. А даже одна минута может оказаться долгой, когда ожидаешь чего-то, что неизбежно должно случиться, когда знаешь, что законы теории вероятности все с большей и большей неизбежностью действуют против тебя, а конец уже невозможно надолго оттянуть. Даже минута может показаться очень и очень долгой, когда первая бомба или первая торпеда находится всего лишь в нескольких секундах от тебя, а под ногами хранится десять тысяч четыреста тонн нефти и высокооктанового бензина.

На капитанском мостике резко, настойчиво зазвенел телефон, словно ножом разрезая царившее на нем свинцовое молчание. Вэнниер, худощавый темноволосый офицер со стажем службы всего в десять недель, находился ближе всего к нему. Он обернулся, пораженный внезапностью звука, столкнул лежавший рядом с ним на ящике бинокль и сорвал трубку с аппарата. Даже сквозь загар стало видно, как его лицо начинает краснеть.

— Капитанский мостик. В чем дело? — Он хотел заговорить резко и властно, но ему это не удалось. Несколько минут он молча слушал, сказал «спасибо», повернулся и увидел стоявшего рядом Николсона. — Еще один сигнал бедствия, — быстро сказал он. Под взглядом холодных голубых глаз Николсона он всегда вел себя суетливо. — Где-то на севере.

— Где-то на севере, — повторил его слова Николсон почти дружеским тоном, но с такой интонацией, которая заставила Вэнниера поежиться. — Каковы координаты? Что за корабль? — теперь уже резко спросил Николсон.

— Я... я не знаю... я не спросил...

Николсон посмотрел на него долгим взглядом, повернулся к телефону и стал вызывать службу слежения. Капитан Файндхорн подозвал Вэнниера и подождал, пока молодой человек торопливо подошел в тот угол мостика, где стоял капитан.

— Ты знаешь, что тебе следовало спросить, — доброжелательно сказал капитан. — Почему ты этого не сделал?

— Я не думал, что это необходимо, сэр, — стал оправдываться Вэнниер, чувствуя себя неловко. — Сегодня это четвертое сообщение такого рода, предыдущие вы проигнорировали, поэтому я...

— Верно, — согласился Файндхорн. — Это вопрос приоритета, парень. Я не собираюсь рисковать ценным кораблем бесценным грузом и жизнями пятидесяти человек ради возможности подобрать парочку спасшихся с какого-нибудь местного пароходика. Но возможно, это пароход для перевозки войск или крейсер. Уверен, что это не так, но подобная возможность не исключена. И мы можем оказать посильную помощь таким кораблям без особого риска для себя. Конечно, все эти неопределенные «если» и «возможно»... Но мы должны знать, где находится посылающий нам сигнал бедствия корабль и что он из себя представляет, прежде чем примем решение. — Файндхорн улыбнулся и дотронулся до позолоченных погон на своих плечах. — Ты знаешь, для чего они нужны?

— Для принятия решений, — напряженно ответил Вэнниер. — Я сожалею, сэр.

— Забудь об этом, парень. Но одно ты должен запомнить: время от времени называть мистера Николсона «сэр». Так полагается.

Вэнниер вспыхнул и отвернулся:

— Я еще раз прошу прощения, сэр. Я обычно не забываю этого. Наверное... ну... я немножко устал и напряжен, сэр...

— Как и мы все, — спокойно добавил Файндхорн. — И к тому же не немножко. Кроме мистера Николсона. Он никогда не бывает в таком состоянии. — Он повысил голос: — Ну, мистер Николсон?

Николсон повесил трубку и обернулся.

— Судно подверглось воздушной атаке, горит и, возможно, тонет, — кратко доложил он. — Ноль градусов сорок пять минут северной широты, сто четыре градуса двадцать четыре минуты восточной долготы. Это означает, что оно находится у южного входа в пролив Рио. Название судна не разобрали. Уолтерс говорит, что радиограмма была очень короткой, очень ясной вначале, но потом качество передачи быстро ухудшилось, а потом передача превратилась в какую-то чепуху. Он считает, что радист серьезно ранен и упал на ключ радиопередатчика, потому что закончил радиопередачу каким-то сигналом, все еще исходящим с корабля. Название судна, насколько Уолтерс смог разобрать, «Кении данке».

— Никогда не слышал о таком. Странно, что он не назвал свой международный код. В любом случае ничего крупного. Это что-нибудь значит для вас?

— Совершенно ничего, сэр. — Николсон покачал головой и повернулся к Вэнниеру: — Посмотрите в книге реестров. Проверьте все названия, начинающиеся на "К". Очевидно, название принято неверно. — Он немного помолчал. Синие холодные глаза смотрели отрешенно, и мысли витали где-то далеко. Затем он опять обратился к Вэнниеру: — Посмотрите название «Кэрри Дансер». Думаю, что радиосигнал с этого корабля.

Вэнниер пролистал страницы реестра. Файндхорн взглянул на старшего помощника, слегка подняв брови. Николсон пожал плечами:

— Очень маленькая вероятность, сэр. Но такое предположение имеет смысл. В азбуке Морзе буквы "Н" и "Р" очень похожи. Так же, как "С" и "К". Раненый человек вполне мог их перепутать, даже если он хороший радист. Если же он серьезно ранен...

— Вы правы, сэр. — Вэнниер указал на страницу справочника. — Здесь имеется судно «Кэрри Дансер». Водоизмещение пятьсот сорок тонн. Построено на верфи в Клайде в тысяча девятьсот двадцать втором году. Принадлежит фирме «Сулаймия трейдинг компани»...

— Я знаю ее, — вмешался Файндхорн. — Это арабская компания, финансируемая китайцами. Порт приписки — Макасар. Компания имеет семь или восемь небольших пароходов. Двадцать лет назад владели только парой небольших лодок. Именно тогда они отказались от законной торговли, дающей малую прибыль, и занялись «интересным» товаром: оружием, опиумом, жемчугом, бриллиантами. Лишь небольшая часть такого рода бизнеса законна. Кроме того, они не гнушаются заниматься пиратством.

— Не будем проливать слез о «Кэрри Дансер»?

— О «Кэрри Дансер» слез проливать не будем, мистер Николсон. Курс сто тридцать градусов, и держитесь его.

Капитан Файндхорн направился к выходу. Инцидент был исчерпан.

— Капитан...

Файндхорн остановился, неторопливо обернулся и с любопытством посмотрел на Эванса, дежурного рулевого, темнокожего, жилистого, с худым лицом и желтыми от табака зубами. Держа руки на штурвале, он смотрел прямо перед собой.

— У вас что-то на уме, Эванс?

— Да, сэр. «Кэрри Дансер» встретилась нам на пути прошлой ночью. — Эванс бросил, взгляд на капитана и снова устремил глаза вперед. — На ней был английский флаг, сэр.

— Что?! — Файндхорн был выведен из своего обычного спокойствия. — Британский корабль? Вы видели его?

— Я не видел, сэр. Кажется, его видел боцман. Во всяком случае, я слышал, как он говорил о нем прошлой ночью. Как раз вы вернулись с берега.

— Ты уверен? Он говорил о нем?

— Никакой ошибки, сэр. — Высокий уэльский выговор был очень уверенным.

— Позовите сюда боцмана, — приказал Файндхорн, подошел к креслу, сел расслабившись и стал вспоминать минувшую ночь.

Он вспомнил, как удивился, когда обнаружил, что сопровождать его на берег в вельботе будут боцман и плотник. Вспомнил, как облегченно вздохнул, когда увидел пару короткоствольных автоматов «ли-энфидд», выступавших из-под небрежно наброшенного на них куска брезента. Он тогда промолчал. Он припомнил отдаленные звуки стрельбы, дым, окутывающий Сингапур после последней бомбардировки, — можно было сверять часы по появлению над Сингапуром японских бомбардировщиков по утрам. Вспомнил странное, необычное молчание, царящее над Сингапуром и вокруг города. Вспомнил пустые безлюдные дороги. Но не мог вспомнить, видел ли «Кэрри Дансер» или какое-нибудь другое судно под английским флагом, когда они входили в гавань. Было слишком темно, и, кроме того, они столкнулись с такими проблемами, которые мог разрешить только он, капитан. Тогда самой главной была мысль о том, как выбраться оттуда. Он узнал, что нефтяные острова Поко-Бу-кум, Пуло-Самбо и Пуло-Себарок подверглись обстрелу или должны вот-вот подвергнуться. Он не мог выяснить это точно или посмотреть на них своими глазами, потому что острова скрывало облако дыма. Последние соединения военно-морских сил ушли отсюда, и никому оказалось не нужным доставленное им топливо. Ненужным было и авиационное топливо, которое они привезли. Последние «каталины» улетели. Оставались только самолеты «брюстер-буффало» и «вайлдебисты», торпедоносцы, превратившиеся в обгорелые остовы на аэродроме Селенгар. Десять тысяч четыреста тонн легковоспламеняющегося топлива, оказавшиеся в капкане бухты Сингапура. И...

— Маккиннон, сэр. Вы посылали за мной. — За двадцать лет Маккиннон не миновал ни одного стоящего порта, побывал везде и превратился из робкого новичка в человека, имя которого на шестидесяти с лишним кораблях британско-арабской компании стало синонимом твердости, проницательности и высокого профессионализма. Но годы нисколько не изменили медленного мягкого шотландского говора. — Вы хотели узнать о «Кэрри Дансер»?

Файндхорн молча кивнул, рассматривая стоящую перед ним темную плотную фигуру боцмана. Коммодор, сухо подумал он про себя, безусловно, имеет свои привилегии: лучший первый помощник и лучший боцман в компании...

— Я видел вчера вечером их спасательную шлюпку, сэр, — невозмутимо сказал Маккиннон. — Они отплыли перед нами. Шлюпка была битком набита пассажирами. — Он задумчиво посмотрел на капитана. — Это госпитальное судно, капитан Файндхорн.

Файндхорн выбрался из кресла и встал перед Маккинноном. Оба были одинакового роста и смотрели друг другу прямо в глаза. Все остальные застыли без движения, как будто боялись прервать внезапно опустившуюся на капитанский мостик тишину. «Вирома» отклонилась от курса на один градус, потом на два градуса, на три, а Эванс ничего не делал, чтобы выправить курс.

— Госпитальное судно, — невыразительно повторил Файндхорн. — Госпитальное судно, боцман? Ведь это всего лишь небольшое каботажное судно водоизмещением примерно в пятьсот тонн.

— Верно, но его мобилизовали. Я поговорил с несколькими ранеными солдатами, когда мы с Пересом ожидали вас в нашем вельботе. Капитан этого судна был поставлен перед выбором: или потерять его, или взять курс на Дарвин. На судне находится группа людей, которые собираются присмотреть, чтобы судно отправилось именно туда.

— Продолжайте.

— Это, собственно, все, сэр. Еще до того, как вы вернулись, они отправили на борт корабля вторую шлюпку. Большинство раненых ходячие, но есть и тяжелораненые, их несли на носилках. Полагаю, там пять-шесть медсестер, среди них ни одной англичанки, и маленький мальчик.

— На борту плавучего капкана, принадлежащего «Сулаймия компани», женщины, дети и раненые. А небо над всем архипелагом забито японскими самолетами. — Файндхорн тихо выругался. — Интересно, какой идиот в Сингапуре придумал такое?

— Не знаю, сэр, — бесстрастно ответил Маккиннон.

Файндхорн бросил на него острый взгляд и отвернулся.

— Вопрос был чисто риторическим, Маккиннон, — холодно сказал он. Голос его понизился почти на октаву, и он продолжал говорить спокойно, задумчиво, ни к кому конкретно не обращаясь, словно думающий вслух человек, которому не нравятся собственные мысли. — Если мы возьмем курс на север, то наши шансы добраться до пролива Рио и снова вернуться маловероятны. Их попросту не существует. Не будем себя обманывать. Это может оказаться ловушкой и скорее всего является ловушкой. «Кэрри Дансер» оставила гавань раньше нас. Они должны были миновать пролив Рио шесть часов назад. Если это не капкан, то мы должны предполагать, что, по всей вероятности, как раз в данный момент «Кэрри Дансер» тонет или уже затонула. Если же она все еще на плаву, огонь вынудит пассажиров и команду оставить судно. Если они просто плавают вокруг и большинство ранены, то через шесть-семь часов, требующихся нам, чтобы до них добраться, в живых останутся очень немногие.

Файндхорн ненадолго умолк, закурил сигарету, вопреки установленным компанией и им самим правилам, и продолжал монотонным невыразительным голосом:

— Они могли сесть в шлюпки, если у них остались какие-то шлюпки после сброшенных на корабль бомб и пулеметных очередей. Через несколько часов все спасенные могут высадиться на одном из близлежащих островов. Каковы у нас шансы найти их в полной темноте, в центре урагана? Если только предположить, что мы окажемся достаточно сумасшедшими и примем достаточно сумасшедшее решение двинуться в пролив Рио, отказавшись от свободного пространства посредине открытого моря, так необходимого, когда мы будем в центре тайфуна.

Он раздраженно заворчал, когда сигаретный дым, спиралью поднимавшийся вверх, попал в его усталые глаза (капитан Файндхорн не оставлял капитанский мостик всю ночь), с удивлением уставился на зажатую в пальцах сигарету, словно увидел впервые, бросил ее на палубу и затушил каблуком своего белого парусинового ботинка. Потом несколько долгих секунд смотрел на погашенный окурок, наконец поднял глаза и обвел взглядом четырех мужчин, находившихся в рулевой рубке. Этот взгляд ничего не выражал: Файндхорн никогда не включил бы рулевого, боцмана и четвертого помощника в число своих советников.

— Я не вижу никакой необходимости ставить корабль, груз и наши жизни под угрозу, ловя журавля в небе.

Никто ничего не сказал, никто не шевельнулся. Снова повисло тяжелое, непроницаемое молчание с предчувствием беды. Воздух был неподвижен, и в нем не хватало кислорода, наверное, из-за приближающегося шторма. Николсон прислонился к переборке, опустив глаза на свои сжатые руки. Другие не мигая глядели на капитана. «Вирома» отклонилась от курса еще больше, на десять-двенадцать градусов и продолжала отклоняться.

С лица капитана исчезло выражение отрешенности, он взглянул на первого помощника:

— Итак, мистер Николсон?

— Конечно, вы совершенно правы, сэр. — Николсон поднял глаза, поглядел на переднюю мачту, медленно и мерно раскачивающуюся под усиливающимся ветром. — Тысяча против одного, что это ловушка, а если не ловушка, то корабль, команда и пассажиры к настоящему времени наверняка уже погибли. — Он мрачно посмотрел на рулевого, на компас и вновь обратился к Файндхорну: — Но, как я понимаю обстановку, мы уже отклонились от курса на десять градусов и продолжаем отклоняться вправо. Поэтому мы можем избавиться от многих сомнений, продолжая и дальше уклоняться вправо. Курс будет приблизительно триста двадцать градусов, сэр.

— Благодарю вас, мистер Николсон. — Файндхорн издал долгий и почти неслышный вздох. Он прошел через капитанский мостик к Николсону и открыл портсигар. — Только по этому случаю к черту правила. Мистер Вэнниер, вам известно местоположение «Кэрри Дансер». Сообщите рулевому курс, будьте так любезны.

Медленно и уверенно крупный танкер развернулся и направился обратно на северо-запад, в сторону Сингапура, в самое сердце надвигающегося шторма.

Тысяча против одного — такова была предложенная Николсоном вероятность, с которой капитан согласился и даже пошел дальше. Но оба оказались не правы. Не было никакой ловушки, «Кэрри Дансер» все еще оставалась на плаву, и судно еще не покинули люди, во всяком случае не все.

В этот знойный и безветренный день, около двух часов дня середины февраля 1942 года, судно еще не потонуло, но держаться на плаву ему оставалось недолго. Оно глубоко осело в воду, зарывшись носом в море, и накренилось на правый борт так сильно, что леера были практически в воде, то опускаясь вниз, то поднимаясь над морем, в зависимости от тяжелых волн, то накатывающих, то отступающих, словно на пляже.

Передняя мачта отсутствовала — сломана приблизительно в двух метрах от палубы. На месте трубы зияла огромная черная, еще дымящаяся дыра. Мостик стал неузнаваем, превратившись в обломки разбитых кусков металла и тому подобного, и представлял собой сумасшедший сюрреалистический силуэт на фоне сверкающего неба. Кубрик команды в носовой части судна выглядел так, будто его вскрыли гигантским ножом для открывания консервов. В борту зияли дыры, не осталось и следа от якорей, стекол в иллюминаторах или лебедок. Весь разгром, совершенно очевидно, был результатом взрыва бомбы, пробившей тонкий стальной настил палубы и проникшей в глубь корабля. Разрушительный взрыв произошел раньше, чем люди осознали случившееся. Для всех он был внезапен. Находившиеся в кормовой части жилые кубрики на верхней и первой палубах полностью и до основания сгорели. Сквозь дыры, оставшиеся после взрыва, видны были небо и море.

Казалось совершенно невероятным, чтобы люди могли выжить в этом пылающем белым жаром раскаленном металле после взрыва, который превратил «Кэрри Дансер» в обгоревший обломок, дрейфующий на юго-запад, в сторону пролива Абанг, по направлению к Суматре. И действительно, на том, что осталось от палуб «Кэрри Дансер», нигде не наблюдалось никаких признаков жизни — ни сверху, ни снизу. Опустевший, безмолвный скелет, дрейфующий в Южно-Китайском море мертвый корпус того, что когда-то называлось судном. Но на «Кэрри Дансер» осталось в живых двадцать три человека.

Двадцать три человека, однако некоторым из них жить оставалось недолго. Раненые солдаты, лежавшие на носилках, были достаточно близки к смерти еще до выхода корабля из Сингапура, а разрывы бомб и огонь пожара унесли с собой остатки еще теплившихся в них жизненных сил Весы для них склонились в противоположную сторону от появившейся ночью надежды на выздоровление. Для раненых оставалась бы хрупкая надежда, если бы их сразу вытащили из этого удушающего пекла и перенесли на плоты и в шлюпки. Но такой возможности не было. В первые секунды взрыва первой бомбы были заклинены все шесть винтов водонепроницаемой двери, дающей выход на верхнюю палубу.

За этой закопченной дымом дверью порой кричал человек — не от боли, а от страшных воспоминаний, раздиравших угасающий мозг. Порой раздавалось невнятное бормотание умирающих, которым уже не помогали успокоительные средства, которые имелись у медсестры-евразийки. Время от времени можно было различить женский успокаивающий голос, перебиваемый сердитым мужским басом. Но в основном слышались глухие стоны раненых да изредка доносились прерывистые вздохи и тихий плач малыша.

Сумерки. Короткие тропические сумерки. Море вновь стало молочно-белым от горизонта до горизонта, а вблизи казалось беловато-зеленым. Огромные зеленые стены волн с пенистым, сдуваемым ветром гребнем обрушивались на палубу «Виромы», сверкая, кипя и пенясь, скрывая крышки люков, трубопроводы и лампы, временами захлестывая даже переходы, протянутые от носа к корме на высоте двух с половиной метров над палубой. Но дальше от корабля, так далеко, насколько мог видеть глаз в опускающейся ночной мгле, блестели только белые, сглаженные ветром верхушки волн да летящие над ними брызги.

«Вирома», дрожа и напрягаясь единственным работающим на максимальных оборотах двигателем, шла через шторм на север. Она должна была следовать курсом на северо-запад, но внезапно ветер в пятьдесят узлов задул в правый борт, и движущиеся с поразительной скоростью волны сместили судно далеко на юго-запад, к Себанге. «Вирома» находилась в открытом море и испытывала постоянную, монотонную килевую и бортовую качку, когда огромные беспощадные валы обрушивались на нос, а потом обтекали судно со всех сторон. Корабль содрогался всякий раз, когда форштевень врезался в волну, а потом трепетал и напрягался каждым крохотным участком своей стошестидесятиметровой длины, когда нос поднимался, пробиваясь через бурлящую, белую от пены воду. С «Виромой» обращались сурово, очень сурово, но ведь для этого она и была построена.

На правой стороне мостика за жалким брезентовым укрытием, завернувшись в кожаный плащ и полузакрыв глаза от летящих брызг, капитан Файндхорн пытался разглядеть хоть что-то в надвигающейся темноте. Беспокойства его круглое лицо не выражало. Оно оставалось, как обычно, невозмутимым и неподвижным. Но капитан волновался, сильно волновался. Его беспокоил не шторм. Бешеное дрожание «Виромы», сильное, словно от взрывов, вздрагивание судна, когда нос полностью зарывался в массу воды, для всякого сухопутного человека стали бы нелегким испытанием, но капитан Файндхорн едва замечал все это. Танкер имел глубокую осадку и исключительно высокую остойчивость. Правда, качка от этого не становилась меньше, но все дело заключалось в ее амплитуде и скорости возвращения корабля в нормальное положение после наклона в ту и другую сторону. Система водонепроницаемых переборок давала танкеру огромные преимущества. Маленькие люки были надежно задраены. Они не нарушали гладкую поверхность стальных палуб и превращали танкер в подобие плывущей по поверхности подводной лодки. Для ветра и штормовой погоды танкер был практически неуязвим. Капитан Файндхорн знал это очень хорошо. Он водил танкер через гораздо худшие тайфуны, чем этот, и не по краю тайфуна, как сейчас, а через самое их сердце. Капитан Файндхорн беспокоился не о «Вироме».

И не о себе он волновался. Капитану Файндхорну не оставалось буквально никаких причин для личного беспокойства. Он мог на многое оглянуться и многое вспомнить, но ему нечего было ждать впереди. Старший капитан Британско-арабской компании нефтеналивных судов мог рассчитывать еще на два года службы в руководящей должности, и ни море, ни наниматели не могли предложить ему большего, разве что отставку и вполне приличную пенсию. А после ухода на пенсию ему некуда было деваться. Последние восемь лет его домом было скромное бунгало рядом с дорогой Букит-Тимор, на самой окраине города Сингапура. Бунгало это в середине января японцы разбомбили. Его сыновья в один голос утверждали, что каждого зарабатывающего на жизнь службой в море должны обследовать психиатры. Сами они с началом войны вступили в Королевские военно-воздушные силы и погибли в своих «харрикейнах»: один — над Фландрией, другой — над Ла-Маншем. А жена Элен пережила гибель второго сына лишь на несколько недель. Остановилось сердце — таково было заключение врачей, что являлось достаточно точным медицинским эквивалентом для разбитого материнского сердца. И теперь капитану Файндхорну не осталось причин для беспокойства. Лично его ничего больше не интересовало.

Но капитан Файндхорн не был эгоистом. Пустота его будущей жизни не лишила его способности беспокоиться о тех, для кого жизнь пока еще имела значение. Он думал о своей команде, о моряках, об их родителях и детях, женах и любимых. Он размышлял, имеет ли он моральное право рисковать жизнями гражданских людей, разворачивая и направляя судно в сторону противника. Он думал также о бензине и нефти в трюме, о том, существует ли оправдание для риска бесценным грузом, в котором отчаянно нуждалась его страна. Наконец, он думал о своем старшем помощнике, с которым плавал последние три года, о Джоне Николсоне. И это было самое глубокое его размышление.

Он не знал и не понимал Джона Николсона. Возможно, когда-нибудь его поймет какая-либо женщина, но капитан сомневался, сможет ли его понять какой-либо мужчина. Николсон был человеком с двумя обликами, ни один из которых не был связан с его профессиональными обязанностями и совершенно исключительной манерой их исполнения.

Капитан Файндхорн считал Николсона лучшим помощником из всех, с которыми работал за все тридцать три года командования судами. Человек разносторонне образованный, когда требовались его знания, обладавший безошибочной интуицией, когда знаний оказывалось не вполне достаточно, Джон Николсон никогда не совершал ошибок. Его полезность была почти нечеловеческой. «Нечеловеческое» — вот правильное определение, подумал капитан Файндхорн, вот скрытая сторона его характера. В обычных условиях Николсон был вежливым и предупредительным, даже снисходил до юмора. Но в экстремальных ситуациях в нем происходила резкая перемена, и тогда он становился холодным, отчужденным и, главное, беспощадным.

Между этими двумя Николсонами должна была существовать какая-то связь, какой-то общий пункт, некая причина перехода из одного характера в другой. Что это было, капитан Файндхорн не знал. Он даже не понимал сущности хрупкой связи между Николсоном и самим собой. Он не был с Николсоном в дружеских отношениях, но считал, что стоит к нему ближе, чем кто-либо другой. Оба они были вдовцами, но дело, конечно, не в этом. Просто тут имелись поразительные совпадения: жены обоих моряков жили в Сингапуре, причем жена Николсона отрабатывала свой первый пятилетний срок по контракту, а жена капитана — второй, и обе умерли с разницей в неделю и в ста метрах друг от друга. Миссис Файндхорн умерла дома от горя, а Кэролайн Николсон погибла в автокатастрофе почти рядом с покрашенными белой краской воротами бунгало капитана Файндхорна, став жертвой пьяного безумца, который не получил при столкновении ни одной царапины.

Капитан Файндхорн выпрямился, плотнее укутал шею полотенцем, стер соль с глаз и губ и взглянул на другую сторону капитанского мостика, где стоял Николсон, стоял абсолютно прямо, не прячась от дождя и ветра. Руки его легко касались поручней мостика, а внимательные голубые глаза медленно оглядывали скрывающийся в темноте горизонт. Лицо оставалось равнодушным и неподвижным. Ветер или дождь, невыносимая жара Персидского залива или сильная метель в январе на Шельде — все это не имело для Джона Николсона никакого значения. У него был иммунитет против всего этого. Погодные условия никак не воздействовали на него, оставляя его всегда равнодушным и невозмутимым. Узнать его мысли или угадать их было невозможно.

Ветер медленно, очень медленно слабел. Стремительно густея, заканчивались короткие тропические сумерки, а море все еще оставалось молочно-белым, постепенно погружаясь в темноту. Файндхорн мог видеть эту переливающуюся, светящуюся воду по левому и правому борту, мог наблюдать, как она пенится за кормой, но ничего не видел впереди. «Вирома» шла на север, прямо навстречу штормовому ветру, и проливной дождь, странно холодный после жаркого дневного зноя, летел почти горизонтально спереди и справа через мостик, тысячами иголок впиваясь в немеющее лицо и выбивая слезы из прищуренных глаз, жаля и ослепляя.

Капитан Файндхорн нетерпеливо помотал головой, стараясь стряхнуть волнение и усталость. Он позвал Николсона, но тот ничего не услышал. Файндхорн сложил рупором ладони и вновь крикнул, понимая, что в порывах ветра, грохоте волн, разбивающихся о нос корабля, и надсадном вое двигателя вряд ли его слышно. Он прошел через мостик к Николсону, тронул того за плечо и кивнул в сторону рулевой рубки. Оба направились туда и, едва войдя, сразу задраили винты входной двери. Оказавшись в сухости, тепле и почти сказочном спокойствии рубки после рева шторма, порывов ветра и дождя, они не сразу пришли в себя.

Файндхорн насухо вытер голову полотенцем, подошел к иллюминатору и всмотрелся в экран четкого вида — стеклянный диск, вращающийся с большой скоростью посредством электромотора. При нормальных дожде и ветре экран благодаря центростремительной силе оставался чистым от брызг и обеспечивал хорошую видимость, но подобный шторм и темноту нельзя было назвать нормальными условиями. Раздраженно пробурчав что-то, Файндхорн отвернулся.

— Итак, мистер Николсон, что вы скажете об этом?

— То же, что и вы, сэр. — Николсон был без фуражки, светлые волосы прилипли ко лбу. — Впереди ничего не разглядеть.

— Я имею в виду другое.

— Понимаю, — улыбнулся Николсон, с трудом удерживаясь на ногах при неожиданном крене задрожавшего судна. — Впервые за последнюю неделю мы находимся в безопасности.

— Кажется, вы правы, — кивнул Файндхорн. — Даже сумасшедший не станет искать нас в такую ночь. Драгоценные часы безопасности, Джонни, — пробормотал он, — и для нас гораздо лучше было бы использовать эти часы, чтобы увеличить разрыв между собой и братцем японцем.

Николсон взглянул на капитана и снова отвел глаза. О чем он думал, понять было невозможно, но Файндхорн, по крайней мере, знал, о чем тот должен был думать, и тихо выругался про себя. Его предложение было настолько заманчивым, что Николсону оставалось только согласиться с ним.

— Возможность выжить в таких условиях весьма мала, — вновь заговорил Файндхорн. — Поглядите, какая темень. У нас остается все меньше шансов найти кого-либо. И как вы сами сказали, мы ни черта не можем разглядеть впереди. А вот возможность напороться на риф или даже на приличного размера островок для нас весьма высока. — Он бросил взгляд в боковой иллюминатор на неистовствующий там дождь и низкую рваную тучу. — Пока все это продолжается, даже звезды увидеть нет никакой надежды.

— Наши шансы очень малы, — согласился Николсон, зажег сигарету, машинально сунул сгоревшую спичку в коробку, посмотрел на поднимающуюся в мягком свете струйку дыма и опять взглянул на Файндхорна. — Сколько человек, на ваш взгляд, могло спастись с «Кэрри Дансер», сэр?

Файндхорн взглянул в холодные как лед голубые глаза, промолчал и отвернулся.

— Если они перешли на шлюпки до перемены погоды, то уже высадились на каком-нибудь из многочисленных островов, — продолжал Николсон. — Если же они сели в шлюпки позднее, то уже погибли. Даже десяток матросов с каботажного судна не сможет справиться с одной спасательной шлюпкой. Те, кого мы еще могли бы спасти, должны по-прежнему находиться на «Кэрри Дансер». Знаю, это просто иголка в стоге сена, но все же судно — гораздо больший предмет чем плот или деревянный обломок.

Капитан Файндхорн откашлялся.

— Я ценю это все, мистер Николсон...

— Судно будет дрейфовать приблизительно на юг, — перебил его Николсон и поглядел на лежащую на столе карту. — Скорость дрейфа два-три узла. В направлении пролива Меродонг. Ближе к рассвету оно должно оказаться там. Мы можем сделать небольшой круг в пределах видимости острова Метсана и быстренько осмотреться.

— Вы делаете уж очень смелые предположения, — медленно сказал Файндхорн.

— Знаю. Я предполагаю, что судно не затонуло несколько часов назад. — Николсон слегка улыбнулся, а скорее, просто скривил губы. В рулевой рубке потемнело, и лица различались с трудом. — Что-то я сегодня чувствую некоторую обреченность. Возможно, дает о себе знать мое скандинавское происхождение. Мы доберемся туда за час-полтора. И даже в таком бушующем море понадобится не более двух часов.

— Хорошо, черт бы вас побрал, — раздраженно согласился Файндхорн. — Два часа, а потом поворачиваем обратно. — Он посмотрел на светящиеся стрелки наручных часов. — Сейчас шесть двадцать пять. Крайний срок — восемь тридцать.

Он дал короткое указание рулевому и последовал за Николсоном, державшим для него раскрытой дверь, ибо качка «Виромы» становилась довольно ощутимой и дверь удерживать было трудно. Снаружи завывал ветер. Он плотно прижал вышедших к поручням, лишая возможности вздохнуть. Потоп, обрушившийся на них, трудно было назвать дождем. Холодный как снег, острый как бритва, он, казалось, проникал до самый костей. Ветер уже не выл, а как-то особенно противно визжал, становясь пронзительным до такой степени, что закладывало уши. «Вирома» шла вперед в самом центре тайфуна.

Глава 4

Капитан Файндхорн отпустил им два часа, и не больше, "о с таким же успехом он мог дать им две минуты или два дня, потому что не было почти никакой надежды отыскать судно. Каждый знал, что это просто жест — то ли для успокоения собственной совести, то ли в память нескольких раненых солдат, нескольких медсестер и радиста, умершего с рукой на ключе радиопередатчика. Но все-таки это был безнадежный жест...

Они нашли «Кэрри Дансер» в 8 часов 27 минут, за три минуты до установленного капитаном крайнего срока. Нашли главным образом потому, что предсказания Николсона были дьявольски точны. «Кэрри Дансер» оказалась именно там, где он и предполагал, а длинная вспышка молнии в короткое ослепительное мгновение осветила обгоревший остов судна так же ярко, как солнце в полдень. И даже при этом они могли бы не увидеть судна, но внезапно ветер ураганной силы ослабел, и так же внезапно прекратился сводящий видимость до нуля ливень, словно кто-то закрыл гигантский люк в небе.

Никакого чуда во внезапном прекращении ветра и ливня не было, и капитан Файндхорн не обольщался на этот счет. В центре тайфуна (его еще называют оком тайфуна) всегда оказывается подобный мирный островок. Эта давящая тишина и полное безветрие были знакомы капитану, но при двух-трех предыдущих встречах с таким явлением вокруг него находилось открытое море и можно было идти куда захочешь, если станет совсем тяжело. А в этот раз к северу, к западу и к юго-западу пути их отхода закрывали острова архипелага. Невозможно было попасть в центр тайфуна в более неподходящее время.

Впрочем, и в лучшее время они не могли бы сделать этого. Если на «Кэрри Дансер» еще оставались живые люди, условия для их спасения не могли быть более благоприятными, чем сейчас. То, что видели моряки, глядя на судно в свете прожекторов, когда медленно подходили к нему, убеждало их в невероятности, более того, в невозможности выжить на таком обгорелом остове. В резком свете прожекторов судно казалось еще более заброшенным и покинутым, чем даже можно себе представить. Оно уже очень сильно погрузилось в воду. Большие морские волны плавно перекатывались через его палубу. Дождя и ветра не было, но волны почти не уменьшались.

Капитан Файндхорн молча смотрел на «Кэрри Дансер» пустыми глазами. В конусе света прожекторов судно покачивалось на волнах, переваливаясь с боку на бок, и центр тяжести опускался все ниже под воздействием водяной массы волн. Мертвое судно, подумал он про себя. Мертвое, насколько это возможно, но никак не желающее затонуть. Почему-то капитану пришло в голову, что он видит перед собой призрак корабля. Судно действительно походило на призрак, когда прожектора шарили по нему, освещая все новые и новые пробоины, разрушения и тому подобное. Оно смутно напоминало нечто полузабытое... ах да, «Летучий голландец», сквозь обгорелый скелет которого светило красное, будто зарешеченное солнце. То легендарное судно было не более мертвым, чем находившееся перед ним, подумал капитан. Ничто не могло быть более пустынным, более безжизненным. Он почувствовал, что рядом с ним остановился старший помощник.

— Ну вот, Джонни, — пробормотал Файндхорн. — Вот вам кандидат для Саргассова моря или где там еще оказываются мертвые корабли. Это была славная прогулка. А теперь отправимся назад.

Николсон как будто не услышал его:

— Даете распоряжение спустить шлюпку, сэр?

— Нет. — Голос Файндхорна звучал подчеркнуто безапелляционно. — Мы увидели все, что хотели видеть.

— Мы проделали для этого длительный путь. — В голосе Николсона не было никакой особой интонации. — Вэнниер, боцман, Феррис, я и еще пара матросов. Мы можем добраться до судна.

— Возможно, и доберетесь. — Держась за поручень, Файндхорн перешел к другому борту и уставился на море. Расстояние между волнами было не менее пяти метров, и выглядели они предательски. — А может быть, и не доберетесь. Я не считаю нужным рисковать чьими-то жизнями просто для того, чтобы узнать это.

Николсон промолчал. Прошло несколько секунд, и наконец Файндхорн повернулся к нему и сказал с едва уловимым раздражением в голосе:

— Ну, все еще чувствуете, как вы говорили, обреченность? В этом дело? — Нетерпеливым жестом он протянул руку в сторону «Кэрри Дансер». — Черт побери, приятель! Совершенно очевидно, что судно оставлено людьми. Оно все выгорело и разбито. Оно напоминает плавающий дуршлаг. Вы на самом деле думаете, что на этом судне кто-то мог остаться после всего им вынесенного? Если бы там кто-то остался, то увидел бы наши прожектора. Почему они не пляшут на верхней палубе, если хоть какая-то палуба там осталась? Почему не машут нам своими рубашками? — с сарказмом проговорил капитан Файндхорн.

— Понятия не имею, сэр, хотя мог бы предположить, что раненому солдату показалось бы довольно трудным, даже слишком трудным, слезть с постели и снять рубашку. Не говоря уже о том, чтобы махать ею на верхней палубе. А сержант Маккиннон говорил, что там были раненые, лежащие на носилках, — сухо пояснил Николсон. — Сделайте для меня одолжение, сэр. Несколько раз помигайте прожекторами, сделайте пару выстрелов из зенитки и выпустите несколько ракет. Если кто-то остался в живых, то это привлечет их внимание.

Файндхорн немного подумал и кивнул:

— Это меньшее, что я могу сделать. И вряд ли в радиусе пятидесяти миль отсюда есть хоть один японец. Давайте, мистер Николсон.

Но мигание прожекторами и выстрелы из зенитных орудий не принесли никакого эффекта. Вообще никакого. «Кэрри Дансер» выглядела безжизненно — плавучий выгоревший скелет, погружающийся все глубже в воду, так что волны уже перекатывались через полубак. Семь-восемь ракет, мертвенно-бледно светящихся в темноте, дугой пролетели к западу. Одна из них опустилась на «Кэрри Дансер» и несколько долгих секунд горела на палубе сильным белым светом, а потом рассыпалась и погасла. Но по-прежнему на «Кэрри Дансер» никто не подавал никаких признаков жизни.

— Ну вот и все, — осторожно произнес капитан Файндхорн. Хотя он и не питал никакой надежды, но все же был разочарован больше, чем хотел бы признаться. — Вы удовлетворены, мистер Николсон?

Прежде чем Николсон успел ответить, заговорил Вэнниер высоким от возбуждения голосом:

— Капитан, сэр! Вон там, сэр! Посмотрите...

Файндхорн взялся за перила, попрочнее встал ногами на палубу и поднес прибор ночного видения к глазам еще до того, как Вэнниер закончил фразу. Несколько секунд он был неподвижен, затем негромко выругался, опустил бинокль и повернулся к Николсону. Но тот опередил его:

— Вижу, сэр. Подводные скалы. «Кэрри Дансер» окажется на них через двадцать или тридцать минут. Это, должно быть, Метсана, а не просто риф.

— Да, это Метсана, — пробурчал Файндхорн. — Боже милостивый, я и не думал, что мы так близко. Ну что ж, это решает дело. Выключайте прожектора. Полный вперед. Держите судно по курсу девяносто градусов. Самый крутой разворот в возможно короткое время. Нам необходимо выйти из центра тайфуна немедленно. Одним небесам известно, как резко задует ветер... Что за дьявол?!

Рука Николсона сжала его локоть, и тонкие пальцы глубоко впились в мышцы. Левой вытянутой рукой он указывал пальцем в сторону кормы тонущего корабля.

— Я только что видел свет, сразу после того, как погасли наши прожектора, — тихо, почти неслышно произнес он. — Очень слабый свет, свечка или даже спичка. В иллюминаторе под палубой на корме.

Файндхорн посмотрел на него, потом вперился в темный, мрачный силуэт судна и отрицательно покачал головой:

— Боюсь, вы ошибаетесь, мистер Николсон. Вам просто померещилось, ничего больше. Сетчатка глаза может создавать странные видения после яркого света. Впрочем, возможно, какой-нибудь люк отразил гаснущий огонь одного из наших...

— Я не совершаю таких ошибок, — решительно перебил его Николсон.

Прошло несколько секунд полнейшей тишины, прежде чем Файндхорн снова спросил:

— Еще кто-нибудь видел этот огонь? — Голос его оставался спокойным и вполне равнодушным, но в нем чувствовался еле уловимый оттенок гнева.

На этот раз тишина длилась дольше, пока Файндхорн резко не повернулся на каблуках.

— Полный вперед, рулевой. И... Мистер Николсон, что вы делаете?

Николсон положил телефонную трубку, которую только что поднимал без всяких признаков спешки.

— Просто я попросил немного осветить это место, — коротко пояснил он, повернулся спиной к капитану и уставился в открытое море.

Файндхорн крепче сжал губы, сделал несколько быстрых шагов вперед, но внезапно замедлил их, когда включился бортовой прожектор. Луч пометался из стороны в сторону и остановился на кормовой надстройке «Кэрри Дансер». Еще медленнее капитан подошел к Николсону, встал рядом с ним и обеими руками ухватился за поручни, сжав их с такой силой, что это уже нельзя было объяснить желанием обрести устойчивость. Он сжимал их все сильнее и сильнее, пока в отсвете прожекторного луча пальцы не приобрели цвет слоновой кости.

«Кэрри Дансер» находилась уже всего в трехстах метрах, и не оставалось никакого сомнения, совершенно никакого. Каждый совершенно отчетливо видел, как открылся узкий люк и оттуда высунулась тонкая обнаженная рука, бешено размахивающая белым полотенцем или простыней. Рука эта внезапно исчезла, потом высунулась снова с горящей кипой то ли бумаг, то ли тряпок, держа их до тех пор, пока языки пламени не достигли кисти и рука вынуждена была отбросить этот горящий комок в море.

Капитан Файндхорн протяжно и тяжело вздохнул и, отпустив поручни, разжал руки. Плечи его обмякли, как у лишенного иллюзий усталого немолодого человека, несшего долгое время слишком тяжелую ношу. Несмотря на сильный загар, лицо его почти лишилось красок.

— Извините, мой мальчик, — не оборачиваясь, почти шепотом сказал он и медленно покачал головой из стороны в сторону. — Слава богу, вы увидели это вовремя.

Никто его и не услышал, ибо он говорил это самому себе.

Николсона уже не было рядом. Он соскользнул вниз по тиковым перилам трапа, опираясь лишь на руки и не касаясь ногами ступенек. Он исчез прежде, чем капитан снова заговорил, а когда капитан закончил свое короткое извинение самому себе, Николсон уже спускал спасательную шлюпку с талей и одновременно громко отдавал распоряжение боцману собрать спасательную группу.

С пожарным топором в одной руке и тяжелым фонарем в водонепроницаемом резиновом футляре — в другой, Николсон быстро пробирался среди обломков надстройки «Кэрри Дансер». Металлическая палуба под ногами была разворочена, сильным жаром скручена в фантастические узоры, а куски обгорелого дерева все еще тлели в разных недоступных углах. Раз или два его швырнуло качкой о переборки. Сильный жар припекал его, проникая сквозь брезентовые рукавицы, когда он упирался в переборки. Это дало ему некоторое представление о том, каково здесь было во время пожара, если металл не остыл и сейчас, после многих часов воздействия ветра и волн на корабль. «Интересно, что за груз был на судне? — мелькнуло у него в голове. — Наверное, какая-то контрабанда».

Пройдя две трети пути, он обнаружил справа все еще целую и запертую дверь. Наклонился и ботинком ударил в замок. Дверь на полдюйма подалась, но все же держалась.

Он изо всей силы ударил по замку топором, выбил дверь ногой, нажал кнопку фонаря и переступил комингс. У его ног оказались какие-то две обгорелые кучи хлама. Возможно, когда-то это были человеческие существа. А может быть, и нет. От них шел жуткий запах, ударивший ему в нос. В три секунды Николсон вылетел оттуда, прикрывая дверь топором. Тут подоспел Вэнниер с большим красным огнетушителем под мышкой и белым как бумага лицом. По расширенным в ужасе глазам офицера было ясно, что тот успел заглянуть за роковую дверь.

Николсон резко повернулся и пошел дальше по проходу. За ним двигался Вэнниер, следом — боцман с кувалдой и Феррис с ломом. Николсон еще дважды ударом ноги открывал двери и светил внутрь фонарем. Пусто. Дальше к корме стало лучше видно, так как туда навели все прожектора «Виромы». Торопливо оглядевшись вокруг в поисках лестницы или трапа и найдя лишь несколько головешек, лежащих на стальной палубе в трех метрах внизу, — деревянный трап был полностью уничтожен огнем, — Николсон обратился к плотнику:

— Феррис, вернись к шлюпке и скажи Эймсу и Догерти, чтобы они подплыли сюда любыми способами. Мы не сможем здесь поднимать больных и раненых. Оставьте свой лом.

Николсон повис на руках и легко спрыгнул вниз, на палубу, еще не закончив отдавать распоряжение. В десять шагов он пересек все пространство и обухом топора с силой ударил в металлическую дверь.

— Есть здесь кто-нибудь? — закричал он.

Секунды две-три не слышалось ни звука, а потом на него обрушился невнятный гул одновременно обращающихся к нему голосов. Николсон быстро обернулся к Маккиннону, увидел в широкой ухмылке на боцманском лице отражение своей собственной улыбки, отступил шаг назад и поводил лучом фонаря по стальной двери. Одна зажимная скоба свободно висела, раскачиваясь, словно маятник, вместе с тяжелым покачиванием «Кэрри Дансер» с борта на борт. Остальные семь скоб прочно сидели на месте.

Трехкилограммовая кувалда в руках Маккиннона казалась игрушкой. Он сделал семь ударов, по одному на каждую скобу, и по всему тонущему кораблю прокатился вибрирующий металлический звон. Наконец дверь подалась, и они вошли внутрь.

Николсон посветил фонарем на внутреннюю сторону двери, и его губы плотно сжались: только одна скоба, та самая что висела, могла быть открыта изнутри, остальные семь заканчивались гладкими заклепками. Затем он повернулся и медленно осветил лучом все вокруг.

Это был темный, холодный, сырой кубрик со скользкой металлической палубой без покрытия. Высокий человек не смог бы здесь стоять не сгибаясь. С обеих сторон были привинчены трехъярусные металлические койки без всяких матрацев и одеял. Над каждой койкой, в тридцати сантиметрах над ними, были укреплены тяжелые металлические кольца. Длинный узкий стол тянулся по всему отсеку, и по обе его стороны стояли деревянные стулья.

В кубрике находилось примерно двадцать человек. Некоторые сидели на нижних койках, один-два стояли, держась за спинки, но большинство лежало неподвижно. Те, кто лежал на койках, были солдатами, и некоторые из них выглядели так, будто уже никогда не встанут. Николсон достаточно нагляделся на мертвецов: восковые щеки, пустые глаза, безвольные тела, покрытые бесформенной одеждой. Здесь находилось также несколько медицинских сестер в рубашках цвета хаки и подпоясанных ремнями юбках да двое-трое гражданских. Все они, даже темнокожие медсестры, казались очень бледными и больными. «Кэрри Дансер», должно быть, носило по волнам еще с полудня, и жестокая качка продолжалась бесконечно долго.

— Кто здесь старший? — Голос Николсона вернулся к нему, отраженный металлическими переборками кубрика.

— Думаю, что он. Вернее, я думаю, что так думает он. — Изящная, невысокая, подтянутая пожилая дама с серебристыми волосами, стянутыми на затылке в тугой узел, и в лихо сдвинутой набок соломенной шляпке, стоявшая рядом с Николсоном, еще не утратила отблеск властности в выцветших голубых глазах, но сейчас в них читалось еще и отвращение, когда она указывала на человека, сгорбившегося рядом с полупустой бутылкой виски на столе. — Но он, конечно, пьян.

— Пьян, мадам? Я не ослышался, вы сказали, что я пьян?

Николсон подумал, что это единственный здесь человек, который не бледен и не болен. Лицо, шея, даже уши у него были кирпичного цвета, драматически контрастирующего со снежно-белыми волосами и кустистыми белыми бровями.

— Вы имели наглость... — Он поднялся, пошатываясь и одергивая руками пиджак своего белого льняного костюма. — Клянусь небом, мадам, если бы вы были мужчиной...

— Знаю, — перебил его Николсон, — вы бы отделали ее до полусмерти. Заткнитесь и сядьте. — Он снова повернулся к женщине: — Ваше имя, пожалуйста?

— Мисс Плендерлейт, Констанция Плендерлейт.

— Этот корабль тонет, мисс Плендерлейт, — быстро произнес Николсон. — Каждую минуту он дает все больший крен на нос. Приблизительно через полчаса мы сядем на скалы, и в любой момент на нас вновь может обрушиться тайфун. — Здесь уже горели два-три фонарика, и он оглядел окружающие лица. — Мы должны торопиться. Большинство из вас выглядят полумертвыми. Думаю, вы и чувствуете себя так же. Но мы должны торопиться. У нас есть спасательная шлюпка, стоящая у борта всего лишь в десяти метрах отсюда. Мисс Плендерлейт, сколько человек не в состоянии пройти такое расстояние?

— Спросите мисс Драчман. Она старшая сестра. — Совсем другие интонации в голосе мисс Плендерлейт говорили о том, что к мисс Драчман она относится в высшей степени положительно.

— Мисс Драчман... — выжидательно произнес Николсон.

Девушка в дальнем углу повернулась и взглянула на него. Лицо ее было в тени.

— Боюсь, что только двое, сэр. — Несмотря на налет напряжения, у нее был мягкий, низкий и музыкальный голос.

— Боитесь?

— Все остальные лежачие умерли этим вечером, — сказала она спокойно. — Пятеро, сэр. Они были очень больны, а погода была весьма скверной, — произнесла она не вполне твердо.

— Пятеро, — повторил Николсон, медленно и удивленно покачав головой.

— Да, сэр. — Ее рука крепче прижала стоявшего на койке рядом с ней малыша, а другой рукой она плотнее укутала его одеялом. — А этот малыш проголодался и очень устал. — Она попыталась осторожно вынуть грязный пальчик изо рта ребенка, но тот воспротивился ей, продолжая разглядывать Николсона.

— Его хорошо накормят и уложат спать в тепле сегодня ночью, — пообещал Николсон. — Ладно. Все, кто может, идите к шлюпке. Сначала самые крепкие. Будете удерживать шлюпку и усаживать в нее раненых. Сколько ранено в руку или в ногу, кроме лежащих, сестра?

— Пять, сэр.

— Нет необходимости называть меня «сэр». Вы, пятеро, подождите, когда кто-нибудь спустится в шлюпку и поможет вам погрузиться. — Он похлопал по плечу пившего виски человека: — Вы идите вперед.

— Я?! — Мужчина был просто взбешен. — Я командую здесь, сэр. Фактически я капитан, а капитан всегда оставляет корабль последним.

— Идите вперед, — терпеливо повторил Николсон.

— Скажите ему, кто вы, Фостер, — ехидно предложила мисс Плендерлейт.

— Непременно. — Он опять встал, держа одной рукой кожаный саквояж, а другой — полупустую бутылку. — Меня зовут Фарнхолм, сэр. Бригадный генерал Фостер Фарнхолм. — Он театрально поклонился. — К вашим услугам, сэр.

— Счастлив слышать это, — холодно улыбнулся Николсон. — Вперед.

За спиной у него раздалось довольное хихиканье мисс Плендерлейт, прозвучавшее неестественно громко в наступившей тишине.

— Клянусь богом, вы заплатите за это. Вы, несносный молодой... — Фарнхолм торопливо оборвал себя на полуслове и отпрянул от надвинувшегося на него Николсона. — К черту, сэр! — зашипел он. — Морская традиция. Первыми — женщины и дети.

— Знаю. Тогда мы выстроимся на палубе и все умрем как джентльмены под сопровождение оркестра. Не буду повторяться, Фарнхолм.

— Для вас — бригадный генерал Фарнхолм. Вы...

— Вас встретят салютом из семнадцати выстрелов, когда вы взойдете на борт нашего судна, — пообещал Николсон и резко толкнул все еще цеплявшегося за саквояж старика прямо в руки ожидавшего этого боцмана, который вытащил Фарнхолма наружу менее чем за четыре секунды.

Луч фонаря Николсона обследовал кубрик и остановился на сидевшем на койке укутанном в плащ человеке.

— А как относительно вас? — спросил Николсон. — Вы ранены?

— Аллах добр к тем, кто любит Аллаха, — ответил человек замогильным голосом. Темные, глубоко посаженные глаза сверкнули над орлиным носом. Он встал, высокий, величественный, и натянул на голову черную шапку. — Я не ранен.

— Хорошо. Тогда вы следующий. — Николсон направил луч фонаря дальше, осветил капрала и двух солдат. — Как вы, парни, чувствуете себя?

— О, мы отлично себя чувствуем, — ответил ловкий худощавый капрал, отводя озадаченный и подозрительный взгляд от двери, в которой только что исчез Фарнхолм, и ухмыльнулся Николсону. Эта ухмылка не скрыла налитых кровью глаз и желтизны измученного лихорадкой лица. — Сыны Британии. Мы в прекрасной форме.

— Вы лжец, — сказал Николсон добродушно. — Но благодарю вас. Вперед. Мистер Вэнниер, проводите их, пожалуйста, в шлюпку. Пусть они прыгают по одному, когда шлюпка окажется ближе к палубе. Она должна подниматься на волне до полуметра. И подстрахуйте каждого спасательным линем, на всякий случай. — Он подождал, когда широкая спина человека в плаще исчезнет в дверях, и с любопытством посмотрел на маленькую женщину, стоящую рядом: — Кто этот приятель, мисс Плендерлейт?

— Это мусульманский проповедник с Борнео. — Она неодобрительно поджала губы. — Я провела четыре года на Борнео. Каждый морской бандит, о котором я слышала, был мусульманином.

— У него, должно быть, богатая паства, — пробормотал Николсон. — Хорошо, мисс Плендерлейт, вы следующая. Затем сестры. Вы не возражаете, если задержитесь здесь ненадолго, мисс Драчман? Присмотрите, чтобы мы не причинили лишней боли раненым, когда будем переносить их на носилках.

Он повернулся, не ожидая ответа, и поспешил в дверь вслед за последней сестрой. На палубе он зажмурился от сильного света прожекторов с «Виромы», заливавших все вокруг ярким светом. Их беспощадный белый свет обрамлялся черными непроницаемыми полосами мрака. «Вирома» находилась не более чем в ста пятидесяти метрах. При таком состоянии моря капитан Файндхорн рисковал, и рисковал весьма крупно.

Через десять минут они все поднялись к борту, а «Кэрри Дансер» еще сильнее осела в воду, погрузившись полностью правым бортом. Спасательная шлюпка находилась у борта, ныряя на три метра вниз между волнами и потом поднимаясь на гребне почти до поручней «Кэрри Дансер». Находящиеся в шлюпке закрывали глаза и отворачивались, попадая в лучи прожекторов. Под взглядом Николсона капрал отпустил поручень, за который держался, и шагнул в спасательную шлюпку, где его подхватили Догерти и Эймс, и сразу же все исчезли из поля зрения. Маккиннон переставил одну из медсестер за поручни и поддерживал ее в ожидании, когда волна поднимет шлюпку.

Николсон шагнул к поручню, включил фонарь и поглядел через борт. Шлюпка билась о корпус «Кэрри Дансер», несмотря на усилия сидящих в ней не допустить этого. Обшивку спасательной шлюпки измочалило, но корпус, сделанный из прочного американского вяза, держался. Фарнхолм и мусульманский священник изо всех сил тянули держащие шлюпку веревки, стараясь помешать ей биться о корпус судна. Насколько мог судить Николсон в этой суматохе и темноте, их усилия давали на удивление хороший результат.

— Сэр, — рядом с ним оказался возбужденный Вэнниер рукой указывая в темноту, — мы почти на скалах.

Николсон выпрямился и посмотрел в сторону вытянутой руки. На горизонте еще блистали молнии, но и в интервалах между их блеском, в темноте, не представляло большого труда увидеть длинную неровную полосу бурлящей белой пены, опадающей и рассыпающейся на скалах возле берега. Не более двухсот метров до них, прикинул Николсон, максимум двести пятьдесят. «Кэрри Дансер» несло к югу со скоростью почти вдвое большей, чем он считал. На миг он замер, торопливо взвешивая имеющиеся у них шансы. Внезапно он пошатнулся и едва не упал, когда «Кэрри Дансер» с металлическим скрежетом ударилась о подводный риф и палуба сильно накренилась к левому борту. Николсон поймал взглядом Маккиннона, стоявшего на палубе широко расставив ноги и рукой придерживавшего повисшую за поручнем медсестру. Сверкнули белые зубы, глубоко посаженные глаза полузакрылись, когда он повернул голову в сторону прожектора. Николсон знал, что Маккиннон думает о том же.

— Вэнниер, — быстро произнес Николсон, — вызовите Олдиса из шлюпки. Дайте сигнал капитану, чтобы корабль держался в стороне. Скажите ему, что здесь мелководье со скалами и мы совсем рядом. Феррис, займите место боцмана. Швыряйте их туда как угодно. Нас несет вперед; если судно развернется носом к морю, то нам не удастся снять никого. Ладно, Маккиннон, за мной.

Через пять секунд оба были внизу, в кубрике. Николсон быстро обвел лучом помещение. Оставалось всего восемь человек: пятеро ходячих раненых, мисс Драчман и двое тяжелораненых солдат, вытянувшихся на койках нижнего ряда. Один из них тяжело дышал открытым ртом, стонал и ворочался в глубоком наркотическом сне. Другой лежал очень спокойно, но дыхания его почти не слышалось, а лицо было восковым. Только наполненные болью глаза показывали что он все еще жив.

— Ладно. Вы, пятеро, — Николсон указал на солдат, — скорей наружу, побыстрей. Что, черт побери, вы делаете?! — Он протянул руку к рюкзаку, который пытался надеть солдат, вырвал его и забросил в угол. — Тебе повезет, если ты спасешь свою жизнь. Какой еще багаж! Вперед наверх!

Четверо, подталкиваемые Маккинноном, быстро проковыляли в дверь. Пятый, бледнолицый юноша около двадцати лет, не двинулся с места. Широко раскрытыми глазами он глядел в никуда, беспрерывно шевелил губами, плотно прижав руки к груди. Николсон наклонился над ним.

— Ты слышал, что я сказал? — с участием спросил он.

— Это мой друг. — Даже не взглянув на Николсона, он сделал жест в сторону носилок. — Это мой лучший друг. Я остаюсь с ним.

— Господи! — пробормотал Николсон. — Сейчас не время для героизма. — Он повысил голос и кивнул на дверь. — Выходите!

Юноша беззлобно выругался, но его прервал разнесшийся по всему кораблю глухой удар, сопровождающийся резким наклоном на борт.

— Думаю, пробило водонепроницаемую переборку, сэр, — спокойно, даже обыденно сказал Маккиннон своим мягким шотландским голосом.

— Судно наполняется водой, — кивнул Николсон.

Не тратя больше времени, он наклонился над солдатом, взял его левой рукой за рубаху, резко встряхнул, поставил на ноги — и застыл от удивления, когда медсестра подбежала к нему и обеими руками схватила его за правую руку. Она оказалась высокой, выше, чем он предполагал. Волосы падали ей на глаза, и он почувствовал слабый запах сандалового дерева, исходивший от них. Но больше привлекли его потрясенное внимание глаза, точнее, один глаз, потому что фонарик Маккиннона освещал только половину ее лица. Глаза такого цвета и яркости он видел прежде лишь когда глядел на себя в зеркало. Чистая холодная голубизна, сейчас она была ледяной и враждебной.

— Подождите, не бейте его. Есть, знаете ли, и другие методы. — Голос оставался таким же мягким и певучим, но звучавшая раньше в нем уважительность сменилась почти презрением. — Вы не понимаете. Он нездоров. — Она отвернулась от Николсона и легко тронула юношу за плечо: — Понимаешь, Алекс, ты должен идти. Я присмотрю за твоим другом. Ты знаешь, что я это сделаю. Пожалуйста, Алекс.

Юноша неуверенно шевельнулся, взглянул на лежащего позади него солдата. Девушка взяла его за руку, улыбнулась и подтолкнула. Тот что-то пробормотал, неуверенно проковылял мимо Николсона и направился к выходу на палубу.

— Поздравляю вас. — Николсон кивнул в сторону двери. — Вы следующая, мисс Драчман.

— Нет. — Она отрицательно покачала головой. — Вы слышали, что я ему обещала. И вы просили меня здесь задержаться.

— Это было тогда, а не сейчас, — нетерпеливо возразил Николсон. — У нас уже не осталось времени вытаскивать раненых на носилках. С этой мокрой, скользкой палубы, наклоненной больше чем на двадцать градусов, мы их вряд ли снимем. Безусловно, вы это понимаете.

Она постояла секунду в нерешительности и повернулась, чтобы взять что-то лежащее в тени на койке.

— Поторопитесь, — резко сказал Николсон. — Бросьте ваше драгоценное имущество. Слышали ведь, что я говорил солдату.

— Это не мое имущество, — ответила она спокойно и плотнее укутала спящего ребенка. — Но для кого-то оно, наверное, очень драгоценно.

Николсон ошеломленно уставился на ребенка и покачал головой:

— Называйте меня как угодно, мисс Драчман. Я совершенно забыл о нем. Определите это как вам нравится. Для начала сойдет «преступная халатность».

— Все наши жизни целиком зависят от вас, — сказала она уже доброжелательнее. — Вы не можете упомнить обо всем.

Она прошла мимо него по резко наклоненной палубе, опираясь на койки свободной рукой.

Буквально за минуту оба тяжелораненых солдата были вытащены на палубу. Николсон нес одного, а Маккиннон другого. «Кэрри Дансер», уже глубоко осевшая на нос, продолжала идти вперед, дергаясь от каждой бьющей ей в борт волны. Николсон оценил обстановку: не более чем через минуту спасательная шлюпка потеряет свое укрытие и окажется беззащитной перед тяжелыми морскими волнами, становившимися все круче и круче на мелководье. Подбрасываемая и опускаемая волной, шлюпка почти потеряла управление в кипящем море, через планширы в нее галлонами вливалась вода. Николсон почувствовал, что и минуты не осталось. Он перелез через поручни, ожидая, когда боцман передаст ему одного из раненых. Только секунды. Только секунды. И больше невозможно будет никого принять на борт. Шлюпке необходимо отплыть от борта корабля, чтобы спастись. Секунды. И самое скверное, что почти в абсолютной темноте с «Кэрри Дансер» нужно передать тяжелораненых, умирающих людей. Судно приняло теперь такое положение, что его надстройка совершенно скрывала свет прожекторов с «Виромы».

Николсон, наклонившись вперед на ускользающей палубе, принял от Маккиннона раненого, подождал, когда боцман уцепится за его пояс, и вытянулся далеко вперед. Шлюпка показалась из темноты в узком лучике фонарика Вэнниера. Догерти и Эймс, которых надежно держали по двое солдат, сидевших на боковых скамьях, поднялись почти до уровня Николсона, потому что нос «Кэрри Дансер» все погружался и шлюпку подбрасывало все выше. Они ловко, с первой попытки подхватили раненого и опустили в шлюпку, и та сразу провалилась между волнами, окруженная светящейся кипящей пеной. Всего через шесть-семь секунд второй раненый тоже оказался в шлюпке.

Николсон окликнул мисс Драчман, но та подтолкнула вперед двух ходячих раненых, прыгнувших в шлюпку вместе, и довольно удачно. Оставался еще один солдат. Его надо передать мгновенно, мрачно подумал Николсон. «Кэрри Дансер» уже отнесло слишком далеко в море.

Но последний солдат не пришел. Николсон не мог его рассмотреть, только слышал высокий и полный страха голос метрах в пяти в стороне. Он также слышал, как мягко, но с напряжением в голосе уговаривает его медсестра. Однако ее уговоры никак не действовали на раненого.

— В чем еще, черт побери, там дело? — свирепо закричал Николсон.

Послышался смущенный шепот, и девушка крикнула:

— Минуту, пожалуйста.

Николсон перегнулся в сторону, вглядываясь вдоль борта «Кэрри Дансер», и вытянул руку, защищая от света прожекторов привыкшие к темноте глаза. «Кэрри Дансер» опять развернуло носом прямо в открытое море. Теперь корпус тонущего корабля не защищал шлюпку от волн. Николсон уже видел первые из покрытых пеной вздымающихся волн, бесшумно двигавшихся вдоль корабля одна за другой. Прожектора были направлены вдоль морской поверхности, освещая белые гребни волн, а впадины между ними оставались в темноте. Одно можно было сказать твердо: волны слишком велики и круты. Пяток таких волн — и шлюпка наберет воду по самые борта и перевернется. Или же волны зальют двигатель, и результат будет столь же катастрофическим.

Николсон опять повернулся, перегнулся через перила, крикнул Вэнниеру и Феррису, чтобы те прыгали в шлюпку, крикнул Маккиннону, чтобы тот бросил конец, и, скользя, побежал по палубе туда, где стояли солдат и девушка. Те находились на полпути между дверью кубрика и ведущим на кормовую палубу трапом.

Он не церемонился: не оставалось времени. Схватил девушку за плечи, развернул и отнюдь не дружески толкнул к борту корабля. Потом схватил солдата и потащил по палубе. Юноша сопротивлялся. Пока Николсон пытался получше ухватить его, парень внезапно нанес ему сильный удар прямо между глаз. Николсон поскользнулся на мокрой накренившейся палубе, упал, вскочил на ноги и словно кошка прыгнул на солдата, но его руку, занесенную для удара, схватили сзади. Прежде чем он освободился, солдат бросился к ведущему на корму трапу, гулко застучав каблуками по металлическим ступеням.

— Вы дурочка, — тихо сказал Николсон. — Маленькая сумасшедшая дурочка.

Он грубо выдернул руку, хотел сказать что-то еще, но увидел четкий силуэт боцмана в прожекторном свете. Тот усиленно махал ему со своего места у поручня.

Николсон больше не мешкал. Он потащил сестру по палубе, перебросил через поручни. Маккиннон схватил ее за руку, глянул на шлюпку, которая уже на две трети исчезла из виду в промежутке волн, и мрачно ждал возможности прыгнуть. Лишь на секунду он глянул назад, и по выражению отчаяния и гнева на его лице Николсон определил, что тот знает о происшедшем.

— Я нужен вам, сэр?

— Нет, — решительно сказал Николсон. — Шлюпка важнее. — Он глянул вниз на шлюпку, начинавшую свой подъем на волну, к свету. — Господи, Маккиннон, она уже почти полна воды. Угоняйте ее отсюда побыстрее.

— Есть, сэр!

Маккиннон деловито кивнул, подгадал время и прыгнул вместе с девушкой в шлюпку, где их подхватили и поддержали крепкие руки, а лодка снова провалилась в темноту между волнами. Секундой позже передний канат, извиваясь змеей, соскользнул в спасательную шлюпку, а Николсон склонился над поручнями и наблюдал за этим.

— Все в порядке, боцман? — окликнул он.

— Да, сэр. Мы уйдем в подветренную сторону.

Николсон отвернулся, не желая наблюдать, как им это удастся. Наполненная водой спасательная шлюпка в такой шторм при развороте может быть захлестнута водой, но если Маккиннон сказал, что все в порядке, значит, так оно и есть.

Он добрался до верха трапа на кормовой палубе и остановился, держась за поручень и медленно осматриваясь.

Перед ним была надстройка судна, за ней, вытянувшись в темную изящную тень на воде, находился танкер. Он виднелся лишь наполовину, но Николсон легко мог представить весь свой корабль за белым бриллиантовым сверканием его прожекторов. Но прожектора, как внезапно осознал Николсон, сияли уже не так сильно, как десять минут назад. Он подумал, что «Вирома», должно быть, уходит в море, пытаясь оказаться в стороне от мелководья. Затем внезапно понял, что, судя по размерам и неизменному положению смутно различимого силуэта, корабль не сдвигался с места. Силуэт корабля не изменился, прожектора не сдвинули своих лучей. Но казалось, прожектора потеряли свою мощь, казалось, что их поглощает и растворяет чернота моря. И еще что-то его насторожило. Море стало черным, совершенно темным, без самых малых оттенков белизны даже на гребнях волн. Николсон сразу понял: нефть.

Не могло быть никакого сомнения: море между двумя судами покрылось широким толстым слоем нефти. Наверное, «Вирома» за последние пять минут выкачала в открытое море сотни галлонов нефти. Этого хватало, чтобы уменьшить зубы самого свирепого шторма. Капитан Файндхорн наверняка увидел, как «Кэрри Дансер» уносит в море, и сразу понял, что шлюпке грозит опасность быть полностью залитой водой. Николсон рассеянно улыбнулся и отвернулся. Признавая, что разлитая нефть гарантирует безопасность шлюпки, он отнюдь не радовался той перспективе, что глаза его могут быть выедены нефтью, а уши, нос и рот забиты ею. Его полностью вымажет нефть, когда он через несколько секунд окажется за бортом. Он и юный Алекс, солдат.

Николсон быстро прошел от кормовой надстройки к носу судна. Солдат стоял там, нелепо прижавшись к поручням спиной. Николсон подошел совсем близко к нему и увидел широко распахнутые застывшие глаза, дрожащее тело, слишком долго находившееся в напряжении. Прыжок в воду с юным Алексом — просто приглашение к самоубийству, сухо подумал Николсон. Или они утонут, или солдат задушит его. Ужас придает людям нечеловеческую силу, ослабляемую только смертью. Николсон вздохнул, посмотрел через поручни вниз и включил фонарик. Маккиннон находился точно там, где и обещал быть, болтаясь с подветренной стороны носа не далее пяти метров в стороне.

Выключив фонарик, Николсон не торопясь отошел от поручней и остановился перед юным солдатом. Алекс не двинулся с места, он коротко и резко дышал. Николсон переложил фонарик в левую руку, направил его в лицо солдата и включил. Бросил короткий взгляд на белое, напряженное лицо, бескровные губы, оскаленные зубы и уставившиеся на него глаза, которые крепко зажмурились от света, — и тут же точно и очень сильно ударил солдата в челюсть. Он поймал падающего юношу, перевалил его через поручни, перебрался туда сам, секунду стоял, резко выделяясь в конусе зажженного в шлюпке фонаря (Маккиннон не спешил, пока не услышал резкий звук удара), обнял молодого солдата за талию и прыгнул.

Они ударились о воду в полутора метрах от шлюпки и сразу ушли под покрытую нефтью поверхность моря, вынырнули, тут же были вытащены в шлюпку ожидавшими их руками. Николсон при этом ругался и откашливался, пытаясь протереть словно заклеенные глаза, нос и уши. Через секунду молодой солдат неподвижно лежал у борта шлюпки. Вэнниер и мисс Драчман вытирали его кусками чистого полотенца.

Возвращение к «Вироме» было неопасным, очень коротким и торопливым. Их сильно кидало на волнах, и почти всех пассажиров укачало. Они так ослабли от морской болезни, что без посторонней помощи не могли выбраться из шлюпки, когда их наконец подняли на танкер. Через пятнадцать минут после прыжка в воду Николсон уже проверял, как укрепили шлюпку на положенном ей месте, как закрутили последний винт и завязали последний узел. Он хотел бросить прощальный взгляд на «Кэрри Дансер», но судна нигде не было видно. Оно исчезло, будто его никогда и не существовало, — наполнилось водой, соскользнуло с рифов и ушло на дно. Мгновение Николсон смотрел на темную воду, повернулся к трапу, который был рядом с ним, и медленно вскарабкался на мостик.

Глава 5

Через полчаса «Вирома», развивая двигателями максимально возможную скорость, упорно двигалась на юго-восток. Длинная, еле видная над водой тень острова Метсана проплыла справа по борту и растворилась в темноте. Как ни странно, тайфун все еще не бушевал, ураганный ветер не вернулся. Это могло объясняться только тем, что они двигаются вместе с оком тайфуна. Но когда-нибудь им придется выйти из него и прорываться сквозь тайфун.

Принявший душ, почти полностью отмывшийся от нефти. Николсон стоял у иллюминатора на капитанском мостике и тихо разговаривал со вторым помощником, когда к ним присоединился капитан Файндхорн. Он легонько хлопнул Николсона по плечу:

— Хочу переговорить с вами в своей каюте, если будете столь любезны, мистер Николсон. Вы справитесь, мистер Баррет?

— Да, сэр. Конечно. Я вызову вас, если что-то случится.

Это был полувопрос-полуутверждение, абсолютно типичный для Баррета. Гораздо старше Николсона, флегматичный и совершенно лишенный воображения, Баррет был достаточно надежен, но у него никогда не возникало желания брать на себя всю полноту ответственности, почему он до сих пор и оставался только вторым помощником.

— Сделайте это.

Файндхорн прошел через штурманскую рубку в свою каюту,которая находилась на той же палубе надстройки, что и капитанский мостик. Он закрыл дверь, задернул плотные шторы, включил свет и жестом указал Николсону на стул. Вынул из буфета пару бокалов и бутылку «Станлфаст», снял сургуч, налил в каждый бокал виски на три пальца и один из бокалов подвинул к Николсону.

— Угощайтесь, мистер Николсон. Богу известно, что вы это заслужили. И еще — несколько часов сна. Сразу, как уйдете отсюда.

— Замечательно, — пробормотал Николсон. — Как только вы отдохнете, я сразу же завалюсь спать. Вы не оставляли капитанский мостик всю прошлую ночь.

— Ладно, ладно. — Файндхорн поднял руку, шутливо защищаясь. — Мы поспорим позже. — Он глотнул виски и задумчиво взглянул на Николсона через стекло своего бокала, — Ну, мистер, что вы думаете о корабле?

— О «Кэрри Дансер»?

Файндхорн выжидательно кивнул.

— Работорговый корабль, — спокойно пояснил Николсон. — Помните пароход, остановленный британским кораблем военно-морских сил в прошлом году у острова Рас-эль-Хаад?

— Да, помню.

— Совершенно одинаковые. Практически никакой разницы. Металлические двери по всему судну на главной и верхней палубе. Большая их часть открывается только с одной стороны, снаружи. Восьмидюймовые люки — там, где они имеются. Пристяжные ремни на каждой койке. Полагаю, что база у них где-то на островах между Амоем и Макао. И у них нет недостатка в товаре.

— Двадцатый век, а? — мягко сказал Файндхорн. — Покупка и продажа человеческих жизней.

— Да, — сухо сказал Николсон, — но, по крайней мере, они оставляют своих пленников в живых. Подождите, пока они догонят цивилизованные нации Запада и начнут заниматься делом по-настоящему, крупномасштабно: отравляющие вещества, концентрационные лагеря, бомбежка городов и так далее. Дайте им время. Они пока еще любители.

— Цинизм, молодой человек, цинизм. — Файндхорн с упреком покачал головой. — Но в любом случае ваши слова совпадают с заявлениями нашего бригадного генерала Фарнхолма.

— Итак, вы побеседовали с его высочеством, — ухмыльнулся Николсон. — Он что, собирается на рассвете судить меня военно-полевым судом?

— О чем вы говорите?

— Я ему не понравился, — объяснил Николсон. — И он не сдержался и заявил мне об этом.

— Наверное, он переменил свою точку зрения. — Файндхорн вновь наполнил бокалы. — «Способный молодой человек. Очень способный, но... но импульсивный». Что-то вроде этого.

Николсон кивнул:

— Я прямо вижу, как он, в стельку пьяный и с затычками в ушах, храпит в кресле Бенгальского клуба. Но он любопытная птичка. Умело управлялся с канатом в шлюпке. Как вы считаете, насколько он фальшив?

— Ненамного. — Файндхорн подумал. — Так, самую малость. Безусловно, это отставной армейский офицер. Быть может, немного повысил себя в звании после ухода на пенсию.

— И что, черт побери, такой человек делал на борту «Кэрри Дансер»? — с любопытством спросил Николсон.

— В нынешнее время люди всех сортов внезапно оказываются в компании с самыми странными типами, — ответил Файндхорн. — И вы ошибаетесь относительно Бенгальского клуба, Джонни. Он плывет не из Сингапура. Он какой-то бизнесмен с Борнео. Довольно неопределенно говорил о своих делах. Оказался на борту «Кэрри Дансер» в Банджармасине вместе с еще несколькими европейцами, считавшими созданную японцами обстановку достаточно горячей. Судно должно было идти в Бали. Там они надеялись отыскать другой корабль, который помог бы им добраться до Дарвина, но, по-видимому, Сиран — так зовут капитана — получил по радио приказ от своих хозяев в Макасаре следовать в Кота-Бару. Старина Фарнхолм утверждает, что капитан был довольно скверным человеком. Фарнхолм дал капитану взятку, чтобы он доставил их в Сингапур, и тот согласился. Бог знает, зачем это было нужно, когда японцы уже стучались в двери, но нещепетильные люди всегда умеют воспользоваться такой ситуацией, какая возникла там сейчас. Чего они явно не ожидали, так это того, что с ними произошло. «Кэрри Дансер» конфисковали военные.

— Да, военные, — пробормотал Николсон. — Интересно, что сталось с солдатами? Маккиннон говорит, что их было не меньше двадцати. Они следили, чтобы «Кэрри Дансер» пошла в Дарвин без всяких фокусов.

— И мне интересно. — Файндхорн плотно сжал губы. — Фарнхолм утверждает, что они были размещены на полубаке.

— За одной из тех хитрых маленьких дверок, которые открываются только с одной стороны?

— Видимо, так. Вы видели ее?

Николсон покачал головой:

— Когда мы поднялись на палубу, весь полубак был практически под водой. Но наверное, этому можно верить... — Он глотнул еще немного виски и недовольно поморщился, не от выпивки, а от своих мыслей. — Приятный выбор: утонуть или сгореть. Хотелось бы мне как-нибудь встретиться с капитаном Сираном. Думаю, этого бы захотели еще очень многие люди... А как остальные наши пассажиры? Они могут что-то добавить?

Файндхорн покачал головой:

— Ничего. Слишком больны, слишком устали, слишком потрясены или просто ничего не знают.

— Все они рассортированы, вымыты и уложены спать?

— Более или менее. Они у меня разбросаны по всему кораблю. Все солдаты вместе, кроме двух очень больных парней, отправленных в медчасть. А остальные восемь размещены в курительной комнате и двух свободных каютах механиков по правому борту. Фарнхолм и священник помещены в каюте механика.

Николсон улыбнулся:

— На это стоит посмотреть: британский господин дышит одним воздухом с темнокожим язычником!

— Вы были бы удивлены, — проворчал Файндхорн. — У каждого из них есть кушетка, между кушетками стол и на нем бутылка, почти полная виски. Они хорошо ладят между собой.

— Когда я видел его в последний раз, у него оставалось полбутылки, — задумчиво сказал Николсон. — Интересно...

— Наверное, уже выпил все одним духом. Он таскает с собой объемистый саквояж. Если вы меня спросите, то, по-моему, наполнен он не чем иным, как бутылками виски.

— А остальные?

— Кто? Ах да! Маленькая старая леди в каюте Уолтерса, который забрал матрас в свою радиорубку. Старшая медсестра, которая вроде бы руководит ими...

— Мисс Драчман?

— Именно. Она с ребенком помещена в каюте юнги. Вэнниер и пятый механик переселились к Баррету и четвертому механику. Двух медсестер устроили в каюте Вэнниера, а остальных — в каюте пятого.

— Со всеми все ясно. — Николсон вздохнул, закурил сигарету и бездумно смотрел, как синий дымок поднимается к потолку. — Надеюсь только, что они не попадут из огня да в полымя. Мы снова попытаемся пройти через пролив Каримата, сэр?

— А почему бы и нет? Что еще мы...

Он умолк, когда Николсон протянул руку к зазвонившему телефону и поднес трубку к уху.

— Да?.. Каюта капитана. О, это вы, Вилли?.. Да, он здесь. Погодите минуту. — Николсон легко поднялся на ноги с телефоном в руке. — Второй механик, сэр.

Файндхорн говорил примерно полминуты, иногда подавая ворчливые реплики. Николсон подумал: чего понадобилось Уиллоуби? Голос механика звучал почти буднично, но никогда и никто не видел Уиллоуби взволнованным по какому-либо поводу. Эрнст Уиллоуби считал, что в жизни нет ничего такого, по поводу чего можно было бы волноваться. Чудаковатый, мечтательный старый простак, самый старый член судового экипажа. Его страсть к литературе могла бы сравняться разве только с крайне презрительным отношением к двигателям и ко всему, чем он зарабатывал себе на жизнь. Он был очень честным человеком и самым бескорыстным из всех, кто встречался Николсону в жизни. Уиллоуби сам этим нисколько не гордился, а возможно даже и не подозревал об этом. Он был человеком, который довольствуется тем, что имеет. У Николсона с ним было очень мало общего, особенно на первый взгляд, но, по закону притяжения противоположностей, он испытывал к старому механику большое уважение и симпатию. Уиллоуби был холостяк, снимал небольшую комнату у компании в Сингапуре, где Николсон провел немало вечеров. Кэролайн была очень высокого мнения о старом Вилли и старалась встретить механика лучшими блюдами и хорошо охлажденными напитками. Николсон глянул на свой бокал и поморщился от горького воспоминания. Внезапно он почувствовал, что капитан Файндхорн стоит и смотрит на него со странным выражением лица.

— В чем дело, мистер Николсон? Как вы себя чувствуете?

— Просто задумался, сэр. — Николсон улыбнулся и махнул рукой на бутылку виски. — Это здорово помогает освежению памяти.

— Помогите себе еще разок, не стесняйтесь. — Файндхорн взял фуражку и направился к двери. — Подождите меня здесь. Ладно? Мне нужно спуститься вниз.

Через две минуты после ухода капитана снова зазвенел телефон. Это был Файндхорн, без всяких объяснений попросивший Николсона спуститься вниз в кают-компанию. По пути Николсон встретил четвертого помощника, выходившего из рубки радиста. Вэнниер выглядел недовольным. Вопросительно подняв бровь, Николсон взглянул на него, и Вэнниер оглянулся на дверь рубки радиста с негодованием и неодобрением:

— Эта старая воительница разбушевалась, сэр.

— Кто-кто?

— Мисс Плендерлейт, сэр. Она в рубке Уолтерса. Я как раз засыпал, когда она стала стучать в переборку. Я не обратил на это внимания, тогда она пришла и стала кричать. — Вэнниер помолчал и добавил: — У нее очень громкий голос, сэр.

— Чего она хотела?

— Капитана. — Вэнниер недоверчиво покачал головой. — Она кричала: «Молодой человек, я хочу видеть капитана! Немедленно. Скажите, чтобы он пришел сюда». Потом она вытолкнула меня из рубки. Что мне делать, сэр?

— Именно то, о чем она просила, — улыбнулся Николсон. — Я буду присутствовать, когда вы ему доложите. Капитан находится внизу, в кают-компании.

Они миновали одну палубу и вместе вошли в кают-компанию, большое помещение с двумя длинными столами мест на двадцать. Сейчас помещение казалось почти пустым — в нем находилось всего трое человек, и все они стояли.

Капитан и второй механик смотрели в сторону кормы, качаясь вместе с судном. Как обычно, одетый в безупречную форму Файндхорн улыбался. Уиллоуби тоже улыбался — только это и было общим между ними. Высокий и сутулый, с морщинистым коричневым лицом и шапкой седых растрепанных волос, Уиллоуби представлял трудную задачу для портного. Его когда-то белая рубашка, мятая, с оторванными пуговицами, засаленным воротом и короткими рукавами, мешковатые брюки цвета хаки, тоже мятые, отдаленно напоминающие своими складками ноги слона и к тому же коротковатые для владельца, заношенные носки и незашнурованные парусиновые туфли создавали не лучшее впечатление. Он был небрит и, вполне возможно, не брился целую неделю.

Полуоблокотившись на буфет, на них смотрела девушка, от качки ухватившаяся руками за край стола. Вошедшие Николсон и Вэнниер могли видеть только ее профиль, но заметили, что и она улыбалась. Тонко очерченный прямой нос, широкий гладкий лоб и длинные шелковистые волосы, собранные в узел у шеи, иссиня-черные, блестящие в лучах солнца как вороново крыло. Эти волосы, цвет лица да еще высокие скулы составляли тип евроазиатской красавицы. Но если посмотреть пристально (а все мужчины провожали мисс Драчман очень пристальными взглядами), то ее нельзя было назвать типичной евразийкой: лицо не такое широкое, черты лица слишком утонченные, а невероятные глаза напоминали о европейском Севере. Николсон впервые увидел эти глаза в резком свете своего фонарика на борту «Кэрри Дансер». Тогда они были пронзительными, поразительно голубыми очень ясными и приковывающими к себе внимание. Изумительные глаза на прекрасном лице, оттененные синеватыми кругами усталости.

Она рассталась со своей шляпой и затянула куртку поясом, отметил Николсон. Чистая белая рубашка и камуфляжная куртка огромного размера с закатанными рукавами, обнажавшими изящные руки, составляли весь ее наряд. Наверняка рубашка Вэнниера. Четвертый помощник все время сидел в шлюпке с ней рядом, о чем-то тихо говорил, проявляя чрезмерную заботливость. Николсон про себя улыбнулся, попытавшись вспомнить деньки, когда сам был блестящим молодым морским офицером, готовым любому уступить свой плащ, когда был рыцарем для каждой дамы, оказавшейся в тяжелом положении. Но он не мог припомнить те дни, а может быть, у него таких дней никогда и не было.

Николсон подтолкнул Вэнниера вперед. Ему интересно было увидеть, как Файндхорн отреагирует на требование мисс Плендерлейт. Он аккуратно закрыл за собой дверь и, повернувшись, чуть не наткнулся на Вэнниера, который внезапно остановился и молча стоял в напряженной позе, стиснув кулаки, всего в метре от двери.

Все трое умолкли и повернулись к вошедшим. Вэнниер не смотрел ни на Файндхорна, ни на Уиллоуби, он уставился на медсестру широко раскрытыми глазами, приоткрыв рот от неожиданности. Мисс Драчман повернулась так, что лампа осветила левую, изуродованную сторону ее лица: от волос на виске до мягкого округлого подбородка лицо пересекал рваный полузаживший шрам. Вверху, прямо над скулой, он был с полдюйма шириной. Такой шрам выглядел бы безобразно на любом лице, но на нежном лице девушки он казался просто невозможным и вызывающе чудовищным.

Несколько мгновений она молча смотрела на Вэнниера, потом улыбнулась невеселой улыбкой. На одной щеке ее образовалась ямочка, а на другой шрам побелел рядом с уголком рта и у глаза. Она протянула левую руку и слегка тронула щеку.

— Наверное, это и в самом деле не очень красиво? — спросила она.

Вэнниер еще больше побледнел и промолчал, но тут же покраснел так, что краска залила даже шею. Ему стоило больших усилий отвести глаза от этого безобразного шрама. Он, вероятно, хотел что-то ответить, но так ничего и не сказал. Да и что тут скажешь.

Николсон быстро прошел мимо, кивнул Уиллоуби и остановился перед девушкой. Капитан Файндхорн внимательно смотрел на него, но Николсон этого не замечал.

— Добрый вечер, мисс Драчман, — спокойно, дружеским тоном поздоровался он. — Все ваши пациенты хорошо устроены, с ними все в порядке?

— Да, спасибо, сэр.

— Не называйте меня «сэр», — раздраженно сказал он. — Я вас уже просил об этом.

Он поднял руку и легко дотронулся до изуродованной щеки. Она не отклонилась, но на миг синие глаза на спокойном лице расширились.

— Полагаю, это сделали наши маленькие желтые братцы? — Голос был таким же бережным, как и рука.

— Да, — кивнула она. — Меня схватили возле Кота-Бару.

— Штык?

— Да.

— Штык с зазубринами, с какими ходят на парады, верно? — Он близко рассмотрел шрам, узкую глубокую рану на подбородке и рваные края шрама у виска. — Вы в это время лежали на земле?

— Вы очень догадливы, — медленно произнесла она.

— Как вам удалось спастись? — с любопытством спросил Николсон.

— В бунгало, которое мы использовали как полевой госпиталь, вошел большой человек. Очень большой, рыжеволосый, сказал, что он из Арджиллского полка или что-то вроде этого. Он отнял штык у ранившего меня солдата и попросил меня отвернуться. А когда я повернулась, японец лежал на полу мертвым.

— Ура арджиллцам, — пробормотал Николсон. — И кто вам зашил эту рану?

— Тот же самый человек. Он сказал, что не очень хорош в таких делах.

— Да, можно было сделать лучше, — признал Николсон. — И такая возможность остается.

— Шрам безобразен, — сказала она, повысив голос на последнем слове. — Я знаю, что он безобразен. — Она на миг опустила глаза, потом взглянула прямо на Николсона, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась не очень радостной. — Шрам вряд ли улучшает внешность, не так ли?

— Все зависит от точки зрения. — Николсон ткнул большим пальцем в сторону второго помощника. — На Вилли такой шрам выглядел бы хорошо, потому что он просто старая перечница, но вы женщина. — Он помолчал, задумчиво глядя на нее, а затем продолжал: — На мой взгляд, вы более чем хорошенькая, мисс Драчман, вы — красавица, и на вас этот шрам выглядит совершенно безобразно, извините меня за такие слова. Вы должны отправиться в Англию, — резко закончил он.

— В Англию? — Высокие скулы ее покрылись пятнами. — Не понимаю зачем.

— Да, в Англию. Я абсолютно уверен, что в этой части света нет хирургов, хорошо делающих пластические операции, но в Англии они есть. Человека два-три, не уверен, что больше. Вот эти хирурги могут так зачинить ваш шрам, что останется тоненькая полоска, которую вряд ли заметит даже партнер во время танца. — Николсон беспечно махнул рукой. — Конечно, еще придется немножко попудриться и подкраситься.

Она молча смотрела на него без всякого выражения. Потом ответила спокойно и равнодушно:

— Вы забываете, что я сама медсестра. Поэтому я вам не верю.

— "Нельзя быть твердо уверенным в том, о чем ты меньше всего знаешь", — произнес Уиллоуби.

— Что? Что вы сказали? — удивленно спросила девушка.

— Не обращайте на него внимания, мисс Драчман. — Капитан Файндхорн шагнул к ней и улыбнулся. — Мистер Уиллоуби хочет создать впечатление, что у него всегда имеется наготове подходящее изречение. А мистер Николсон и я знаем, в чем дело: он их придумывает сам по мере необходимости.

— "Будь ты так же крепок, как лед, так же чист, как снег, но и тогда не избегнешь клеветы", — покачал головой Уиллоуби.

— Не избегнешь, — согласился Файндхорн. — Но он прав в том, мисс Драчман, что вам не нужно так вот сразу выражать свое недоверие. Мистер Николсон знает, что говорит. Он сказал, что в Англии есть три таких человека. Так вот, один из трех — его дядя. — Он махнул рукой, пресекая дальнейший разговор на эту тему. — Я вызвал вас сюда не для того, чтобы обсуждать проблемы хирургии или обмениваться любезностями. Мистер Николсон, кажется, у нас кончилось...

Он резко оборвал фразу на полуслове и крепко сжал кулаки, когда над его головой, заглушая его слова, внезапно загудела сирена. Резкие, отрывистые, ударяющие по ушам звуки, заполнившие все замкнутое помещение кают-компании: два длинных гудка, один короткий, два длинных, один короткий — сигнал тревоги, требующий срочных действий.

С севера и востока вдоль далекого горизонта погромыхивал гром, сопровождаемый сверканием молний. Повсюду вокруг пролива Рио, окаймляя изнутри око тайфуна, над их головами в едва заметных облаках накапливались и падали на палубу первые, крупные, как бы пробные капли дождя. Ударяли по крыше рулевой рубки «Виромы» так тяжело, так медленно, что каждый удар можно было услышать и сосчитать. На юге и западе дождя и грома не было, только изредка над островами сверкала зарница. После дальнего отблеска зарницы темнота становилась еще непроницаемее.

Но все же не совсем. В пятый раз за две минуты наблюдатели на мостике «Виромы», прижимая к напряженным глазам ночные морские бинокли, ловили один и тот же подаваемый из тьмы к юго-западу от судна сигнал — серию из шести-семи вспышек, очень слабых, длящихся не более десяти секунд.

— Двадцать пять градусов по правому борту, — пробормотал Николсон. — Я бы сказал, что источник сигналов находится в воде. И он неподвижен.

— Во всяком случае, движение настолько незначительно, что практически его не стоит принимать во внимание. — Файндхорн опустил бинокль, протер уставшие глаза тыльной стороной ладони и вновь поднял его в ожидании новых сигналов. — Послушаем ваши размышления вслух, мистер Николсон.

Николсон усмехнулся в темноте. Файндхорн мог бы сейчас посиживать в гостиной своего бунгало, вместо того чтобы находиться здесь, в центре тайфуна, не зная, с какой стороны ждать опасности, отвечая за груз в миллион фунтов стерлингов и за шестьдесят человеческих жизней и не ведая, какую угрозу несет ему тьма.

— Сэр, сделаю все, что угодно, лишь бы вы были довольны. — Он опустил бинокль и задумчиво уставился в темноту. — Это мог бы быть маяк, бакен или буй, но это нечто иное, потому что в данном районе их нет. Вообще, мне неизвестны маяки, подающие подобные сигналы. Возможно, это потерпевшие кораблекрушение. Однако нет... Ближайший остров находится не менее чем в шести милях к юго-западу, а до огней не более двух миль.

Файндхорн подошел к двери рубки, приказал вдвое снизить скорость и вернулся к Николсону.

— Продолжайте, — сказал он.

— Это может быть японский военный корабль, эсминец или нечто подобное. Но опять-таки это не то. Только самоубийцы вроде нас способны залезть в самый центр тайфуна, вместо того чтобы бежать от него в поисках укрытия. Кроме того, любой благоразумный командир эсминца спокойно подождал бы и воспользовался преимуществом своих прожекторов на минимальной дистанции.

Файндхорн кивнул:

— Я думаю в точности то же самое. А как по-вашему, что это все-таки может быть? Смотрите, вот снова!

— Да, и еще ближе. Сигналящие находятся на одном месте. Не двигаются... Это может быть подводная лодка. Засекли нас в гидрофонах как некое большое судно, не уверены в нашем курсе и скорости и хотят, чтобы мы ответили. Хотят, чтобы мы сориентировали их «оловянную рыбку», то есть торпеду.

— В вашем голосе не хватает убедительности.

— Я не уверен ни в том, ни в другом, сэр. Просто я не беспокоюсь, сэр. В такую темную ночь, как эта, любая подводная лодка будет так подпрыгивать на волнах, что не сможет попасть и в «Куин Мэри» с расстояния в тридцать метров.

— Согласен. Вероятно, это очевидно каждому, кто не так подозрительно настроен, как мы. Кто-либо на воде, в открытой лодке или на плоту, и нуждается в помощи. Очень нуждается, но не видит никаких шансов к спасению. Передайте по внутренней переговорной связи: всем пулеметчикам занять свои места и взять под прицел это мигание. И пусть держат палец на спусковом крючке. Вызовите сюда также Вэнниера. Передайте рулевым, чтобы начали медленный поворот.

— Есть, сэр.

Николсон вошел в рулевую рубку, и Файндхорн опять поднял бинокль к глазам, но тут же раздраженно заворчал, потому что кто-то подтолкнул его под локоть. Он опустил бинокль, обернулся и узнал, кто это, еще до того, как человек произнес первое слово: даже на свежем воздухе все вокруг было насыщено парами виски.

— Что, черт побери, происходит, капитан? — спросил Фарнхолм раздраженно и ворчливо. — Что за волнения вокруг? Этот чертов ваш сигнал тревоги меня почти оглушил.

— Сожалею об этом, бригадный генерал, — ровно, вежливо и равнодушно пояснил Файндхорн. — Это наш сигнал тревоги. Мы заметили подозрительный свет. Могут возникнуть сложности. — Голос его еле заметно изменился. — Боюсь, я буду вынужден просить вас оставить меня. Никто не может находиться на мостике без моего разрешения. Сожалею, но вынужден просить вас удалиться.

— Что? — Голос Фарнхолма прозвучал так, будто ему предложили постичь нечто непостижимое. — Вы, конечно же, не думаете, что это относится ко мне.

— К сожалению, думаю.

Начал идти дождь. Капли падали все чаще и чаще, барабаня по плечам так, что капитан ощущал их тяжесть через плащ. Неизбежно придется промокнуть, а ему вовсе не по душе была такая перспектива.

— Вы должны сойти вниз, бригадный генерал.

Удивительно, но старый пьяница не протестовал. Не сказав ни слова, он резко повернулся на каблуках и исчез в темноте. Файндхорн почти физически чувствовал, что генерал не спустился вниз, а стоит в темноте возле рулевой рубки. Не то чтобы это имело значение — на мостике было полно места, но Файндхорн не желал, чтобы кто-нибудь маячил за его плечами, когда понадобится быстро двигаться, принимая стремительные решения.

Когда Файндхорн вновь поднес бинокль к глазам, то опять увидел вспышки. Они появлялись снова и снова, на этот раз гораздо ближе, но были тусклее. Вероятно, батарейка в фонаре садилась, хотя в ней еще оставалось более чем достаточно энергии, чтобы сигналы могли заметить. Не непрерывная серия вспышек, замеченных раньше, но абсолютно безошибочный сигнал SOS. Три короткие, три длинные и снова три короткие вспышки — универсальный сигнал бедствия на море.

— Вы вызывали меня, сэр?

Файндхорн опустил бинокль и оглянулся на голос:

— А, это вы, Вэнниер? Извините, что пришлось вытащить вас на эту сырость, но мне нужна быстрая помощь с сигнальным фонарем. Видели сигнал?

— Да, сэр. Насколько я понимаю, кто-то терпит бедствие.

— Надеюсь, что это так, — мрачно ответил Файндхорн. — Срочно вызовите Олдиса. Пусть запросит, кто подает сигнал. — Он обернулся к раскрывшейся двери. — Мистер Николсон...

— Да, сэр? Готовы, насколько это возможно, сэр. Все пулеметы в готовности. Но все очень возбуждены испытаниями последних дней, и я опасаюсь, что кто-нибудь начнет стрелять преждевременно. Боцман подготовил все необходимое для подъема людей на борт.

— Благодарю вас, мистер Николсон, вы все предусмотрели. А как с погодой?

— Сыро, — мрачно произнес Николсон. Он плотнее обернул полотенце вокруг шеи, прислушался к хлопанью Олдиса сигнальным фонарем и проследил за прерывистым лучом, рассекающим пелену дождя. — Сыро. Штормит. Все это нас очень скоро ожидает. Что происходит и когда по нам ударит тайфун, не имею ни малейшего понятия. Думаю, что справочник по тропическим штормам нам сейчас так же полезен, как спичка в аду.

— Вы не единственный так думаете, — признался Файндхорн. — Мы уже час и пятнадцать минут в центре шторма. Я только однажды оказывался в такой ситуации, десять лет назад, на целых двадцать пять минут. Тогда я думал, что это рекорд. — Он медленно покачал головой, отряхиваясь от капель дождя. — Это безумие. Период настоящих ураганов был шесть месяцев назад и повторится только через шесть месяцев. Во всяком случае, для урагана подобная погода не так и плоха. Словом, это не настоящий ураган в двенадцать баллов. Но он далеко не по сезону и совершенно чужероден в этих широтах в любое время года. Он вносит во все вокруг полный беспорядок. Уверен, что мы находимся в точке возвращения шторма, и почти уверен, что он разразится на северо-востоке, но окажемся ли мы в опасном квадрате или... — Он резко оборвал рассуждения и уставился на маленькую точку желтого света, мигающую сквозь туман льющегося дождя. — Передают, что тонут. Что еще он говорит, Вэнниер?

— "Ван Оффен тонет". Это все, сэр. Полагаю, что это так. Но передают неумело. «Ван Оффен».

— О господи, какая у меня удачная ночь, — снова покачал головой Файндхорн. — Еще одна «Кэрри Дансер». «Ван Оффен»... Слышал кто-либо о «Ван Оффене»? Вы, мистер Николсон?

— Никогда. — Николсон повернулся и крикнул через дверь рубки: — Вы здесь?

— Да, сэр, — прозвучал голос из темноты.

— Быстро справочник. «Ван Оффен». Два слова. Голландские. Как можно быстрее.

— Ван Оффен? Я не ослышался? Кто-то произнес «Ван Оффен»?

Невозможно было не узнать отрывистую речь выпускника Сент-Херста.[2] На этот раз в голосе звучало возбуждение. Длинная тень Фарнхолма показалась из темноты дальнего конца мостика.

— Верно. Знаете корабль с таким именем?

— Это не корабль. Это мой друг ван Оффен, голландец. Он был на «Кэрри Дансер», сел на это судно вместе со мной в Банджармасине. Наверное, он уплыл на шлюпке, когда загорелось наше судно. Насколько я могу вспомнить, там имелась только одна шлюпка. — Фарнхолм вошел в дверь и остановился на пороге, возбужденно вглядываясь вперед и не обращая внимания на барабанящий по его незащищенной спине дождь. — Возьмите его на борт, возьмите!

— Откуда мы знаем, что это не ловушка? — Спокойный деловой вопрос обрушился на Фарнхолма как холодный душ, умерявший его нетерпеливую горячность. — Может быть, это именно тот человек, ван Оффен, а быть может, и нет. Даже если это так, то откуда мы знаем, можно ли ему доверять?

— Откуда вы знаете? — сдерживая себя на последнем пределе, спросил Фарнхолм. — Послушайте, я только что разговаривал вон с тем молодым человеком, как там его зовут...

— Ближе к делу, — резко перебил его Файндхорн. — Эта шлюпка, если только это шлюпка, находится сейчас всего в двухстах метрах.

— Вы будете слушать? — почти выкрикнул Фарнхолм и продолжал спокойнее: — Почему, вы думаете, я стою здесь живой? Почему живы медсестры? Живы раненые солдаты, которых вы лишь час назад сняли с «Кэрри Дансер»? Почему, думаете, живы все, не исключая мисс Плендерлейт и священника? А причина одна. Когда капитан «Кэрри Дансер» бежал из Сингапура, спасая свою шкуру, этот человек ткнул ему в спину пистолет и заставил вернуться. И вот сейчас он там, в лодке. Мы все обязаны жизнью ван Оффену, капитан Файндхорн.

— Благодарю вас, бригадный генерал. — Файндхорн оставался спокойным и неторопливым, как всегда. — Мистер Николсон, дайте команду включить прожектор. Пусть боцман включит два прожектора, когда я дам команду. Малый ход.

Луч прожектора прорезал темноту и осветил тяжелые движущиеся волны с молочно-белой от проливного дождя поверхностью. Миг-другой луч прожектора не двигался, и в его свете дождь казался туманной завесой. Затем луч стал обшаривать округу и почти сразу поймал спасательную шлюпку, болтавшуюся на якоре вверх и вниз. Волны били ее и окатывали с упорным постоянством. В центре тропического шторма волны толклись с разных сторон, заливали шлюпку и находящихся там семь-восемь человек, которые сгибались и выпрямлялись, сгибались и выпрямлялись, вычерпывая воду, чтобы спасти свои жизни. Напрасные усилия: шлюпка уже глубоко осела в воде, опускаясь ниже с каждой минутой. Только один человек казался безразличным. Он сидел в носовой части шлюпки и смотрел на танкер, прикрывая рукой глаза от прожекторного света. Прямо над его рукой что-то белело, возможно фуражка, но на таком расстоянии было трудно определить наверняка.

Николсон спустился по трапу с мостика, пробежал к спасательной шлюпке, спустился еще ниже по трапу, ведущему к третьему трюму, уверенно пролагая путь в хитросплетениях труб, пока не оказался у борта. Фарнхолм следовал сразу за ним. Николсон положил руки на поручни и склонился над ними. Одновременно вспыхнули два прожектора. Шлюпка находилась менее чем в сорока метрах. Пойманная лучами прожекторов, она приближалась с каждым моментом. Люди в шлюпке уже были в безопасности, оказавшись с подветренной стороны, под защитой корпуса «Виромы». Они прекратили вычерпывать воду из шлюпки, развернулись на скамьях и смотрели на людей, стоявших на палубе танкера, готовясь прыгнуть и ухватиться за спущенную сеть, которая поднимет их на борт. Николсон внимательно осмотрел сидевшего на корме человека. Теперь он видел, что на голове у того не фуражка, а грубая повязка, пропитанная кровью. Он увидел кое-что еще: неестественное и неподвижное положение правой руки.

Николсон повернулся к Фарнхолму и указал на сидящего на носу человека:

— Это ваш друг сидит сзади?

— Да, это точно ван Оффен, — удовлетворенно сказал Фарнхолм. — Что я вам говорил?

— Вы были правы. — Николсон помолчал и продолжил: — По-видимому, в таких случаях он придерживается одной и той же линии поведения.

— Что вы имеете в виду?

— Я говорю о том, что он все еще держит в руке пистолет. Держит его наведенным на сидящих перед ним приятелей. Он не отрывает от них глаз все время, пока я смотрю на него.

Фарнхолм вгляделся и тихо присвистнул:

— Вы чертовски правы. Это именно так.

— А в чем дело?

— Не знаю. Не могу даже представить себе, в чем дело. Но можете мне поверить, мистер Николсон, если мой друг ван Оффен считает необходимым держать пистолет наведенным на них, значит, у него имеется для этого веская причина.

У ван Оффена была такая причина. Опершись о переборку кают-компании и держа в руке большой стакан виски, он быстро, убедительно и точно все обрисовал, пока вода стекала с одежды к его ногам. Шлюпка имела двигатель и быстро унесла сидящих в ней от горящей «Кэрри Дансер». Им удалось достичь маленького островка в нескольких милях к югу, как раз когда разразился шторм. Они затащили шлюпку на прибрежную гальку с подветренной стороны острова и укрывались под ней несколько часов, пока не прекратился ветер. После этого они увидели ракеты.

— Это были наши ракеты, — кивнул Файндхорн. — Итак, вы решили добраться до нас?

— Я решил. — Холодная улыбка коснулась карих глаз голландца, твердо смотревших на группу спасшихся. Люди, темноглазые и смуглокожие, кучкой стояли в углу. — Сиран и его маленькие друзья не очень-то хотели оказаться здесь. Они были не совсем просоюзнически настроены и знали, что в этом районе нет никаких японских кораблей. Кроме того, ракеты могли посылать с терпящего бедствие корабля. — Ван Оффен одним глотком выпил оставшееся виски и аккуратно поставил стакан на стол перед собой. — Но у меня имелся пистолет.

— Это и я увидел, — заговорил Николсон. — И затем?

— Мы направились на северо-запад. Попали в полосу сильного шторма, но это было не смертельно. Все бы ничего, но волны стали крупнее и залили двигатель. Мы вынуждены были сидеть на месте и ждать. Потом я увидел ваши огни. В такую темную ночь их видно далеко. Начнись дождь на пять минут раньше, мы бы вас никогда не увидели. Но мы увидели, а у меня имелся фонарик.

— И пистолет, — закончил Файндхорн, посмотрев на ван Оффена пристальным оценивающим взглядом. — Очень жаль, что вы не использовали его раньше, мистер ван Оффен.

Голландец криво улыбнулся:

— Не очень трудно понять, что вы имеете в виду, капитан. — Он поднял руку и, поморщившись, сорвал с головы окровавленную повязку. Ото лба к уху шел глубокий фиолетовый рваный шрам. — Откуда он у меня, по-вашему?

— Выглядит не очень красиво, — признался Николсон. — Сиран?

— Один из его людей. «Кэрри Дансер» горела. Шлюпка спущена на воду. Сиран был в ней. Оставшиеся в живых из его команды готовы были в нее погрузиться...

— Только они, эти маленькие приятные люди, — перебил Николсон.

— Только эти маленькие приятные люди, — подтвердил ван Оффен. — Я схватил Сирана за горло, перетянул через поручни, заставляя пройти по кораблю. Это была ошибка. Нужно было сразу взяться за пистолет. Я не знал, что все его люди, как говорится, одним миром мазаны. Наверное, это был скользящий удар. Я очнулся на дне лодки...

— Что? — недоверчиво спросил Файндхорн.

— Знаю. — Ван Оффен улыбнулся немного устало. — В этом мало смысла, не так ли? Они должны были оставить меня умирать. Но я оказался в шлюпке не только живым, но и с перевязанной головой. Любопытно, не правда ли, капитан?

— Любопытно — не то слово, — без всяких эмоций произнес Файндхорн. — Вы правду говорите, мистер ван Оффен? Конечно, вопрос глупый. Как бы ни было на самом деле, все равно ответите «да».

— Он говорит правду, капитан Файндхорн, — уверенно сказал Фарнхолм, и на миг в его голосе прозвучала нота, вовсе не свойственная бригадному генералу. — Я совершенно уверен в этом.

— Да? — Файндхорн, как и все остальные, уловил в голосе Фарнхолма что-то особенное. — Откуда у вас такая уверенность, бригадный генерал?

Фарнхолм небрежно махнул рукой, как человек, которого воспринимают серьезнее, чем он сам этого хотел.

— В конце концов, я знаю ван Оффена лучше всех здесь находящихся. Все в его рассказе правда. В противном случае его бы здесь не было. В этом есть доля ирландской логики, джентльмены, но, возможно, вы меня поймете.

Файндхорн задумчиво кивнул, но никак это не прокомментировал. Какое-то время в кают-компании все молчали. Тишина нарушалась лишь приглушенными ударами носа судна о подошву волны — звук этих ударов, какой-то скрипучий, неопределенный, всегда сопровождает корабль, когда тот идет в штормовую погоду. Да еще переступали с ноги на ногу члены экипажа «Кэрри Дансер».

Файндхорн взглянул на часы и повернулся к Николсону:

— Нам пора на мостик, мистер Николсон. Судя по обстоятельствам, мы вступаем в полосу шторма. Считаю, что капитана Сирана и членов его команды следует держать под охраной. — Глаза Файндхорна оставались такими же бесцветными и холодными, как и голос. — Но есть еще одна деталь, которую мне хотелось бы сначала прояснить.

Легко балансируя при корабельной качке, он не спеша подошел к команде «Кэрри Дансер». Ван Оффен вытянул руку.

— Я бы на вашем месте был с ними очень осторожен, — спокойно сказал голландец. — У половины из них ножи, и они чертовски ловко с ними обращаются.

— У вас есть пистолет. — Файндхорн протянул руку и взял оружие, засунутое за ремень ван Оффена. — Можно? — Он оглядел пистолет, увидел, что оружие стоит на предохранителе. — Кольт тридцать восьмого калибра.

— Вы разбираетесь в оружии?

— Немного.

Мягко ступая, Файндхорн подошел к ближайшему из стоявших в углу человеку, широкоплечему, высокому, со смуглым равнодушным лицом, — казалось, он давным-давно отказался от привычки выражать свои чувства. У него были тонкие усики, длинные черные бакенбарды и пустые черные глаза.

— Вы Сиран? — почти равнодушно спросил Файндхорн.

— Капитан Сиран, к вашим услугам.

В легком подчеркивании слова «капитан» и в едва заметном, чуть ли не на миллиметр, наклоне головы улавливалась дерзость. Но лицо оставалось непроницаемым.

— Формальности меня утомляют. — Файндхорн взглянул на него с внезапным интересом. — Вы англичанин, не так ли?

— Возможно. — На этот раз губы Сирана слегка изогнулись, но не в улыбке, а скорее в символическом выражении презрения, что ему отлично удалось. — Скажем, я англосакс.

— Это не имеет значения. Вы капитан, точнее, были капитаном «Кэрри Дансер». Вы бросили свое судно и бросили людей, оставили их умирать, заперев за стальными дверями. Возможно, они утонули, захлебнувшись, а возможно, сгорели, но в любом случае это вы оставили их умирать.

— Какая мелодрама. — Сиран лениво прикрыл рукой зевок, демонстрируя осторожную дерзость. — Вы забываете морские традиции. Мы сделали для этих несчастных все, что в наших силах.

Файндхорн медленно кивнул и повернулся, разглядывая шестерых спутников Сирана. Все они выглядели удрученными, но один, с тонкими чертами лица и повязкой на глазу, держался особенно нервно, словно предчувствовал что-то дурное. Он постоянно шаркал ногами, а его руки и пальцы, казалось, жили своей жизнью. Файндхорн остановился перед ним:

— Вы говорите по-английски?

Тот не ответил, только нахмурил брови, поднял плечи и раскрыл ладони в универсальном жесте непонимания.

— Вы правильно выбрали, капитан Файндхорн, — медленно протянул ван Оффен. — Он говорит по-английски почти так же хорошо, как и вы.

Файндхорн быстро поднял пистолет, приставил ко рту этого человека и довольно сильно ткнул. Тот подался назад. Файндхорн — за ним. Второй шаг прижал отступившего матроса к переборке, ладони его уперлись в препятствие, а здоровый глаз в ужасе уставился на кольт, касавшийся его зубов.

— Кто задраил дверь каюты на корме судна? — спокойно спросил Файндхорн. — Даю пять секунд. — Он сильнее нажал на кольт, и внезапный щелчок предохранителя прозвучал неестественно громко в напряженном молчании. — Раз... два...

— Это я, я! — От страха мужчина говорил невнятно. — Это я задраил дверь.

— По чьему приказу?

— Капитана. Он сказал, что...

— Кто задраил дверь на полубаке?

— Юсиф. Но Юсиф погиб.

— По чьему приказу? — безжалостно спрашивал Файндхорн.

— По приказу капитана Сирана, — Человек посмотрел на Сирана, и в глазу его засветился ужас. — Я умру за эти слова.

— Возможно, — равнодушно сказал Файндхорн, засунул пистолет в карман и подошел к Сирану. — Интересный разговор, не так ли, капитан Сиран?

— Этот человек глуп, — презрительно ответил Сиран. — Любой напуганный человек скажет что угодно, когда в лицо наведен пистолет.

— На полубаке были британские солдаты, быть может, ваши земляки. Десять, а то и двадцать человек. Думаю, вы не хотели, чтобы они помешали вам скрыться на единственной шлюпке.

— Не понимаю, о чем вы говорите. — Смуглое лицо Сирана оставалось таким же невыразительным, но голос звучал осторожно, и из него исчезла расчетливая наглость.

— И было еще около двадцати человек на корме.

Сиран хранил молчание, игнорируя изучающий взгляд Файндхорна.

— Раненые, умирающие, женщины и один маленький ребенок.

И на этот раз Сиран не сказал ничего. Гладкое лицо его оставалось таким же равнодушным, но глаза еле заметно сузились. Наконец он заговорил с напускным безразличием:

— Чего вы надеетесь добиться всей этой глупой болтовней, капитан Файндхорн?

— Ни на что я не надеюсь. — Морщинистое лицо Файндхорна помрачнело, а выцветшие глаза стали темными и непреклонными. — Дело не в надежде, Сиран, а в определенности, определенности того, что вы будете осуждены за убийство. Утром мы получим беспристрастные показания от всех членов вашей команды. Их подпишут понятые из моей команды. Я лично прослежу, чтобы вы прибыли в Австралию в целости и сохранности. — Файндхорн приподнял фуражку, собираясь уходить. — Вас будут судить справедливо, капитан Сиран, но процесс не продлится долго, а наказание за убийство всем нам, конечно, известно.

Впервые непроницаемая маска на лице Сирана дала трещину и темных глаз коснулась едва заметная тень страха, но Файндхорн этого не видел. Он уже вышел и поднимался по трапу на капитанский мостик «Виромы».

Глава 6

Безветренный и безоблачный рассвет с ослепительным небом на востоке, выглядевшим жемчужиной в своей матовой красоте, застал «Вирому» далеко к юго-востоку от пролива Рио, на двадцать миль севернее Райлфмен-Рока и почти на полпути к проливу Каримата. Большой танкер шел полным ходом, из трубы валил черный дым, а палубы дрожали от вибрации: Карродейл, старший механик, довел работу двигателя до предельной мощности и даже выжал чуть больше.

Бушевавший той длинной ночью тайфун стих. Ураганный ветер исчез, словно его никогда не было. Если бы не покрытые пятнами соли палубы и надстройки да еще внутреннее ощущение покачивания, от которого так быстро не избавиться, прошедшая ночь могла бы показаться сном. Однако пока она продолжалась, она скорее напоминала кошмар, а не сон. Особенно для капитана Файндхорна, ведшего корабль через открытое море, сквозь циклон, шторм и ураган. Он стоял на мостике бесконечные час за часом, не думая о тяжких испытаниях, выпавших на долю «Виромы», не думая об удобстве и здоровье пассажиров и команды, сосредоточившись лишь на том, чтобы оставить между Сингапуром и кораблем как можно больше миль, прежде чем наступит день и противник сможет их обнаружить.

Пастельно-розовые тени с мягкими очертаниями на востоке бледнели и исчезали. За какие-то несколько минут большой расплавленный круг солнца быстро поднялся над горизонтом, бросив широкую сверкающую связку ослепительно белых лучей на море. И эти лучи осветили что-то лежащее в стороне, в нескольких милях от Виромы. Может быть, рыбацкую лодку или небольшой каботажный пароходик. Опрокинутый корпус, черный как полночь в лучах восходящего солнца, быстро превратился в небольшую черную точку, а затем — в ничто. Капитан Файндхорн, находившийся с Барретом на капитанском мостике, смотрел и удивлялся, пока эта точка не исчезла. Возможно, это были японцы, а возможно, и нет. Возможно, на этом судне был передатчик, а может, и не был. Они все равно ничего не могли с этим поделать.

Как обычно бывает в открытом море, солнце поднималось как будто прямо в небо, вертикально вверх. К половине восьмого уже было жарко. Достаточно жарко, чтобы высушить мокрую от дождя и морских волн палубу и надстройки «Виромы». Достаточно жарко, чтобы Файндхорн повесил свой кожаный реглан и подвинулся в самый конец капитанского мостика, желая спрятаться от жары и вдохнуть полной грудью свежий утренний воздух. Этот воздух, как ему было известно, не слишком долго останется свежим. Сам Файндхорн чувствовал себя достаточно бодро, хотя в мышцах затаилась некоторая усталость. Приблизительно с половины ночной вахты, когда зубы тайфуна утратили свою остроту, Николсон убедил его пойти в каюту, где он заснул как мертвый и проспал более трех часов.

— Доброе утро, сэр. Все совсем по-другому, не так ли?

Мягкий голос Николсона, раздавшийся прямо над головой, заставил Файндхорна вздрогнуть и выйти из забытья. Он повернулся к старшему помощнику:

— Доброе, мистер Николсон. Что вам понадобилось здесь в такой ранний час?

Файндхорн знал, что Николсон спал не более двух часов, но у него был вид отдохнувшего человека, проспавшего по меньшей мере восемь часов. Не впервые Файндхорн вынужден был напомнить себе, что там, где имели значение надежность и упорство, Джон Николсон был самым подходящим человеком.

— Ранний? — Николсон взглянул на часы. — Уже почти восемь. — Он улыбнулся. — Совесть и долг, сэр. Я успел обойти всех наших безбилетных пассажиров.

— Жалоб нет? — пошутил Файндхорн.

— Думаю, что ночью большинство из них испытали воздействие плохой погоды, но других претензий нет.

— А те, кто мог бы пожаловаться на что-то еще, отлично знают, что лучше этого не делать, — кивнул Файндхорн. — Как чувствуют себя больные медсестры?

— Две китаянки и та, что постарше, чувствуют себя гораздо лучше. Две из них были в каюте с ранеными, когда я там оказался, и меняли повязки. Все солдаты в прекрасной форме и голодны, как охотники.

— Прекрасный признак, — сухо перебил его Файндхорн. — А как те два парня в медчасти?

— По словам медсестер, держатся. Думаю, они страдают от сильной боли, и это существеннее того, чем занимаются наш бригадный генерал и его приятель. Их храп слышен за десять метров, а в каюте механиков пахнет как в винном цехе.

— А мисс Плендерлейт?

— Пользуется своими конституционными правами, конечно. Ходит от одного конца трапа к другому. Англичане заблуждаются, считая себя нацией мореходов. Мисс Плендерлейт вовсю наслаждается плаваньем. И есть еще три солдата в кают-компании — капрал Фрейзер и два его подчиненных. Каждый из них удобно расположился за столом с автоматом калибра 0,303 в руках. Думаю, что они просто умоляют, чтобы Сиран или кто-то из его людей сделали более глубокий, чем необходимо, вдох и у них бы появилась железобетонная причина понаделать в этих мерзавцах массу больших дырок. Сиран и его приятели совершенно точно знают, что думают о них наши парни, поэтому совсем не дышат и моргают только одним глазом, да и то изредка.

— Я склоняюсь к тому, чтобы разделить с вами уверенность в часовых. — Файндхорн посмотрел в сторону старшего помощника со слегка ехидным выражением. — А как выглядит этим утром наш достойный капитан Сиран? Немножко притих?

— Только не он. Любой мог видеть, что он спал глубоким и спокойным сном человека с совестью новорожденного ребенка. — Николсон задумчиво поглядел в открытое море и спокойно сказал: — Если бы мне предоставили возможность, то я бы постарался, когда потребуется, оказать палачу любую помощь.

— Наверное, вы оказались бы последним в длинной очереди, — мрачно произнес Файндхорн. — Не хочу впадать в мелодраму, мистер Николсон, но думаю, что Сиран — зверь, в котором не осталось ничего человеческого, и он должен быть расстрелян так же, как расстреливают бешеного пса.

— Может быть, однажды это и случится. — Николсон покачал головой. — Сумасшедший он или нет, но довольно странный.

— Вы имеете в виду...

— Он англичанин или на три четверти англичанин. Могу на это поставить свой последний пенс. Он закончил одну из этих привилегированных частных школ, и можно безошибочно предположить, что его образование лучше, чем то, какое имел возможность получить я в свое время. Что такой человек делает, командуя мелким суденышком вроде «Кэрри Дансер»?

— Бог его знает! — пожал плечами Файндхорн. — Я могу дать вам по этому поводу десяток объяснений, и все разные. Только одно у них будет общее: все окажутся неверными. Половина авантюристов и негодяев со всего мира находятся в радиусе двухсот миль вокруг Сингапура, но он не относится ни к той, ни к другой категории, а значит, мы все еще не ответили на ваш вопрос. Откровенно говоря, я теряюсь в догадках. — Файндхорн постучал пальцем по поручню. — Он заставляет меня недоумевать, но он не единственный.

— Кто еще? Ван Оффен? Наш достойный бригадный генерал?

— Среди прочих и они, — кивнул Файндхорн. — Наши пассажиры являют собой странное сборище, но и вполовину не такое странное, как их поведение. Возьмите бригадного генерала и этого мусульманского проповедника. Они невероятно толстые. Это необычно.

— Невероятно. Двери Бенгальского и Сингапурского клубов будут перед ним навечно закрыты. А слово «закрыто» будет написано крупными буквами, — усмехнулся Николсон. — Если о его поведении станет известно в высших военных эшелонах, многих это повергнет в шок, а кое-кто просто помрет. Я имею в виду огромное количество апоплексических ударов во всех лучших барах Востока, причем одеревеневшие руки будут судорожно сжимать последнюю рюмку. Бригадный генерал Фарнхолм берет на себя страшную ответственность.

Файндхорн едва заметно улыбнулся:

— И вы все еще считаете, что он тот, за кого себя выдает?

— Нет, сэр. И вы тоже так не думаете. Вроде большая шишка, но вдруг делает и говорит нечто такое, что совершенно не соответствует этому амплуа. Его нелегко отнести к какой-то определенной категории. С его стороны подобное неосторожно.

— Очень, — сухо пробормотал Файндхорн. — И к тому же есть еще один приятель, ван Оффен. Какого дьявола Сиран так заботился о его здоровье?

— Трудно себе представить, — признался Николсон. — Особенно при том, что сам ван Оффен проявлял о здоровье Сирана не слишком много заботы, угрожая проделать дырку в его спине и так далее. Но я склонен верить ван Оффену. Он мне нравится.

— Я тоже ему верю. Но Фарнхолм не только верит ему, он знает, что ван Оффен говорит правду. А когда я спросил его, откуда он все это знает, то он стал увиливать от разговора и выдвигал такие причины, которые не могли бы убедить пятилетнего ребенка. — Файндхорн устало вздохнул. — Почти такие же странные и неубедительные, как те, которые назвала мне мисс Плендерлейт, объясняя свое желание увидеть меня, когда я пришел в ее каюту — вы с Сираном как раз заканчивали вашу дискуссию.

— Значит, вы все же пошли к ней, — улыбнулся Николсон. — Сожалею, что я упустил такое зрелище.

— Вы знали об этом?

— Вэнниер сказал мне. Я буквально вытащил его из каюты и отправил к вам с посланием мисс. Что она рассказала?

— Прежде всего, вообще отрицала, что посылала за мной. Но тут же сообщила, что хотела бы послать телеграмму своей сестре в Англию, когда мы прибудем в ближайший порт. Наверняка все это она придумала тут же, при мне. Она чем-то была взволнована. Думаю, сначала собиралась сообщить мне что-то, но потом передумала. — Капитан Файндхорн пожал плечами, словно сбрасывая с себя эту заботу. — Вы знали, что Плендерлейт тоже бежит с Борнео? Она была директором школы для девочек и оставалась там до последних трагических дней.

— Знаю, у нас с ней этим утром был долгий разговор на палубе. Она все время называла меня «молодым человеком» и заставляла вспоминать о том, вымыл ли я за ушами. — Николсон задумчиво поглядел на капитана. — Чтобы добавить вам забот о всяких проблемах, расскажу кое-что такое, о чем вам неизвестно. У мисс Плендерлейт прошлой ночью в каюте был гость. Джентльмен.

— Что? Она вам об этом сказала?

— Милостивый боже, нет, конечно. Мне об этом сообщил Уолтерс. Он валялся на своей кровати прошлой ночью, когда отстоял вахту, и услышал стук в дверь каюты мисс Плендерлейт. Стук осторожный, но он услышал. Его кровать в радиорубке находится рядом с дверью. Уолтерс сказал, что он был очень удивлен и только поэтому попытался подслушать у двери, но ничего особенного не услышал, так как оба говорили шепотом. Один из голосов был низким, совершенно определенно мужским. Таинственный посетитель находился в каюте около десяти минут.

— Полуночные встречи в каюте мисс Плендерлейт. — Файндхорн никак не мог оправиться от удивления. — Что она, ненормальная?

— Только не она, — усмехнулся Николсон и категорически мотнул головой. — Она — воплощенная респектабельность. Любому ночному визитеру она прочитала бы целую лекцию, назидательно грозя указательным пальцем, и отправила бы его восвояси, посоветовав стать более дисциплинированным и впредь вести себя достойнее. Но насколько я понимаю вместо подобной лекции был тихий, но оживленный разговор.

— У Уолтерса имеются какие-нибудь догадки, кто бы это мог быть?

— Совершенно никаких. Утверждает только, что слышал мужской голос и что сам чертовски хотел спать, а потому не стал особенно задумываться над происходящим.

— Понятно. — Файндхорн снял фуражку и вытер загорелую лысину платком. Было только восемь часов, но солнце уже начинало припекать. — Во всяком случае, у нас слишком много других забот, чтобы еще и об этом беспокоиться. Я просто не могу разобраться во всех сложностях. Такая странная публика. С кем ни заговоришь, каждый оказывается оригинальнее предыдущего.

— Включая мисс Драчман? — спросил Николсон.

— Боже милостивый, нет! Я бы их всех отдал за эту девушку. — Файндхорн вновь надел фуражку и медленно покачал головой. Глаза его глядели куда-то далеко. — Ужасный случай, мистер Николсон. Как ужасно изуродовали ее лицо эти чертовы мясники! — Взгляд его снова стал сосредоточенным, и он внезапно взглянул на Николсона. — Много ли правды в том, что вы говорили прошлой ночью?

— Немного. Я не очень в этом разбираюсь, но шрам стянется и затвердеет гораздо раньше, чем кто-то сможет что-нибудь с ним сделать. Кое-что, конечно, сделать можно, но ведь хирурги не волшебники.

— Черт побери, мистер, вы не имели права пробуждать в ней надежду на чудо. — Файндхорн был настолько близок к гневу, насколько это позволяла его флегматичная натура. — Боже мой, только подумайте о той минуте, когда она разочаруется в своих надеждах.

— "Ешьте, пейте и веселитесь",[3] — негромко сказал Николсон. — Вы еще надеетесь, что когда-нибудь вновь увидите Англию, сэр?

Файндхорн уставился на него, сведя брови к переносице, затем понимающе кивнул и отвернулся.

— Забавно, что мы все еще мыслим категориями мирной и нормальной жизни, — пробормотал он. — Извините, мой мальчик, извините. Я как-то ни о чем серьезном не успел задуматься с тех пор, как поднялось солнце. Маленький Питер, сестры, все остальные... но главным образом ребенок и эта девушка. Не знаю даже почему. — Он помолчал, оглядывая безоблачный горизонт, и сообщил с категорической непоследовательностью: — Замечательный сегодня день, Джонни.

— Замечательный день, чтобы умереть, — мрачно произнес Николсон, поднял глаза, поймал взгляд капитана и улыбнулся. — Время ожидания тянется медленно, но японцы — маленькие вежливые джентльмены. Спросите о них у мисс Драчман. Они всегда были вежливыми маленькими джентльменами. Не думаю, что они заставят нас ждать слишком долго.

Но японцы заставили их ждать. Они заставили их ожидать долгое-долгое время. Возможно, и не такое уж долгое, если говорить о секундах, минутах и часах. Но когда отчаявшиеся люди слишком долго мучаются неизвестностью, постоянно ожидая неизбежного, тогда секунды, минуты и часы теряют свое значение единиц измерения времени и становятся тесно связанными с острым чувством ожидания неизбежности. Итак, секунды тянулись, становились минутами, так же нескончаемо тянущимися, и растягивались в часы — час, еще час. По-прежнему небо оставалось пустым. По-прежнему на линии сверкающего горизонта ничего не возникало, ничто не меняло ее гладкой неподвижности.

Файндхорн знал, что их должны искать сотни кораблей и самолетов. Почему противник так долго не появляется, было выше его понимания. Он только мог предполагать, что японцы проверили этот район минувшим днем, когда «Вирома» повернула назад, на помощь «Кэрри Дансер», и теперь прочесывают морские пространства далее к югу. А быть может, они решили, что «Вирома» затонула во время тайфуна. Но когда такое объяснение пришло ему на ум, Файндхорн отбросил его как самообман. Он знал, что японцы не подумают ничего подобного... Какова бы ни была причина «Вирома» по-прежнему плыла на юго-восток по широким просторам пустого моря, под таким же просторным и пустым небом.

Прошел час. И еще один. Наступил полдень. Сверкающее жгучее солнце плыло прямо над их головой в горниле неба. И впервые в душе капитана Файндхорна зашевелилась робкая надежда. Пролив Каримата и Яванское море — и после этого они могут осмелиться снова думать о доме. Солнце преодолело зенит, миновал полдень, вновь потянулись минуты: пять, десять, пятнадцать, двадцать. Каждая из минут длилась дольше предыдущей, и вместе с ними, с минутами, росла надежда. Но в двадцать четыре минуты после полудня надежда превратилась в пыль. Длинное ожидание закончилось.

Пулеметчик на полубаке первым заметил далеко на юго-западе маленькую черную точку, родившуюся из раскаленного пекла над горизонтом. Несколько секунд она казалась неподвижной, черная бессмысленная точка, зависшая в воздухе. Потом почти сразу она стала побольше и росла в размерах с каждым вздохом наблюдающих за ней. Теперь она не была бессмысленной. Она приобретала очертания, становясь все заметнее на сверкающем горизонте, пока не стали различимы контуры фюзеляжа и крыльев. А затем стали ясно видны все детали, так ясно, что невозможно было ошибиться. Это был японский истребитель «зеро», снабженный дополнительными баками с горючим, увеличивающими дальность полета. Когда наблюдатели с «Виромы» опознали его, до них донесся через всю неподвижную тишину моря и отдаленный рев авиационного двигателя.

Ровно гудя, «зеро» секунда за секундой снижался, держа курс прямо на них. Сначала показалось, что пилот хочет пролететь прямо над «Виромой», но менее чем за милю от танкера он резко лег на правое крыло и стал описывать над ним круг на высоте около ста семидесяти метров. Он не пытался атаковать, и с «Виромы» не прозвучало ни одного выстрела. Приказ капитана Файндхорна пулеметчикам был ясным: стрелять только в целях самозащиты. Количество боеприпасов у них было ограничено, и потому их надо было приберечь для бомбардировщиков, которые неизбежно должны появиться. Кроме того, всегда оставался шанс, что пилот может быть обманут написанным на борту новым именем «Сиюшу Мару» и большим флагом с восходящим солнцем, заменившими название «Резистенция» и флаг Аргентинской республики, бывшие на нем два дня тому назад. Приблизительно один шанс из десяти тысяч, мрачно подумал Файндхорн. Риск и совершенная непредсказуемость действий — вот что позволило «Вироме» продвинуться так далеко. Но они уже исчерпали все возможности.

Почти десять минут «зеро» продолжал кружить над «Виромой» на расстоянии полумили. С юго-запада появились еще два самолета, также истребители «зеро». Ревя двигателями, они присоединились к первому. Дважды самолеты сделали круг над кораблем, затем первый вышел из строя и пролетел взад-вперед вдоль судна чуть ли не в ста метрах. Фонарь его кабины был отодвинут назад, так что наблюдатели на мостике могли рассмотреть лицо, то немногое, что не было скрыто под шлемом, очками и ларингофонами. А пилот, в свою очередь, рассматривал каждую деталь судна. Вот он сделал резкий вираж в сторону и присоединился к другим. В доли секунды они построились в линию, покачали крыльями, насмешливо приветствуя корабль, и удалились на северо-запад, постепенно набирая высоту.

Николсон позволил себе бесшумно сделать глубокий вдох и обратился к Файндхорну:

— Этот тип никогда не узнает, как ему повезло. — Он указал пальцем вверх, на позицию «гочкисов». — Даже наши торговцы хлопушками, сидящие там наверху, могли бы превратить его в обломки.

— Знаю, знаю. — Опираясь спиной на дверь ходовой рубки,Файндхорн смотрел вслед исчезающим истребителям. — И чего хорошего мы бы этим достигли? Просто потратили бы драгоценные боеприпасы, вот и все. Он не принес нам никакого вреда. Весь вред, какой он мог нам принести, он уже принес задолго до того, как приблизился к нам. Наш вид, вплоть до последней заклепки, наши координаты, курс скорость — все это его штаб получил по радио раньше, чем он к нам приблизился. — Файндхорн опустил бинокль и тяжело повернулся. — Мы не можем ничего изменить в нашем виде и координатах, но мы можем кое-что сделать относительно курса. Двести градусов, мистер Николсон, если вы будете так любезны. Попробуем добраться до пролива Макклсфилд.

— Есть, сэр. — Николсон помедлил. — Думаете, есть какая-то разница, сэр?

— Никакой, — чуть-чуть устало ответил Файндхорн. — Где-то в радиусе двухсот пятидесяти миль отсюда тяжело груженные бомбардировщики — обычные, пикирующие, торпедоносцы — уже взлетают десятками с японских аэродромов. Жизненно важным сейчас для них остается только престиж. Если мы скроемся, то японцы станут посмешищем в их драгоценной восточно-азиатской сфере совместного процветания. Они не могут себе позволить потерять его. — Файндхорн посмотрел прямо на Николсона спокойными, печальными и отрешенными глазами. — Я сожалею, Джонни. Сожалею о маленьком Питере, девушке и обо всех остальных. Они нас добьют, это точно. Они потопили «Принца Уэльского» и «Рипалс». Уничтожат и нас. Они окажутся здесь немногим более чем через час.

— Тогда зачем менять курс, сэр?

— Тогда зачем вообще хоть что-нибудь делать? Это даст нам, может быть, еще десять минут до того, как они появятся. Жест, мой мальчик. Знаю, что пустой, но все-таки жест. Даже теленок поворачивается и бежит, прежде чем стая волков разорвет его на части. — Файндхорн немного помолчал и улыбнулся. — И говоря о телятах, Джонни, вы могли бы отправиться вниз и увести наше маленькое стадо в загон.

Через десять минут Николсон вновь был на мостике. Файндхорн выжидательно посмотрел на него:

— Всех отправили в загон безопасности, мистер Николсон?

— Боюсь, не всех, сэр. — Николсон дотронулся до трех золотых нашивок на своем рукаве. — Нынешние солдаты отличаются довольно сильным неподчинением старшим по званию. Слышите что-нибудь, сэр?

Файндхорн удивленно посмотрел на него и прислушался:

— Шаги. Словно наверху топает целый полк.

Николсон кивнул:

— Капрал Фрейзер и два его весельчака, сэр. Когда я им приказал отправиться вниз, в буфетную, капрал попросил меня пойти куда подальше. Думаю, он оскорбился. Они могут управиться с тремя винтовками и автоматом. Подозреваю, что они принесут в десять раз больше пользы, чем те две личности с «гочкисами», находящиеся наверху.

— А остальные?

— То же относится и к другим солдатам. Все они уже бросились наверх со своим оружием. Никакой героики, все четверо мрачные и задумчивые. Прямо дети. Раненые все еще находятся в медсанчасти. Они слишком плохи, чтобы их переносить куда-то. Впрочем, там так же безопасно, как и в любом другом месте, я думаю. И с ними две сестры.

— Четверо? — нахмурился Файндхорн. — Но я думал...

— Их было пятеро, — признал Николсон. — Пятый — тяжелый случай. Какой-то Алекс, не знаю его фамилии. Он бесполезен. Он весь сплошной комок нервов. Я затащил его вместе с другими в буфетную. Все остальные на месте. Старый Фарнхолм не слишком хотел покидать каюту механика, но когда я сказал, что буфетная — единственный отсек в надстройке, в котором дверь не открывается наружу, а переборки металлические, а не деревянные, что две стальные плиты защищают сверху, а три — каждую из боковых сторон, то он мигом оказался там.

Файндхорн скривился:

— Таков наш храбрый вояка. Большая шишка — наш оплот, но только не тогда, когда начинают греметь орудия. Это оставляет неприятное впечатление, Джонни, и совершенно не соответствует его характеру. Подобные люди в этом мире отличаются одной особенностью: они не знают, что такое страх.

— Не знает этого и Фарнхолм, — убежденно сказал Николсон. — Я бы мог об этом крепко поспорить, но думаю, что он очень сильно чем-то обеспокоен. Очень, очень сильно. — Николсон покачал головой. — Странный старик, сэр. У него есть какая-то очень личная причина прятаться в убежище, но она не имеет ничего общего со спасением его собственной шкуры.

— Вероятно, вы правы, — пожал плечами Файндхорн, — однако вряд ли это имеет какое-либо значение. Во всяком случае, не сейчас. Ван Оффен с ним?

— В кают-компании. Он счел, что Сиран со своими приятелями может использовать это неподходящее время и создать суматоху. Пока он держит их под дулом пистолета, те ничего не предпримут. — Николсон еле заметно улыбнулся. — Ван Оффен производит на меня впечатление очень толкового и знающего джентльмена.

— Вы оставили Сирана и его людей в салоне? — Файндхорн поджал губы. — Эта каюта прямо для самоубийц. Она полностью открыта для штурмовых атак и не имеет ни одной металлической плиты для защиты.

Это был не столько вопрос, сколько утверждение. Файндхорн подтвердил его выжидательным взглядом, но Николсон только пожал плечами и отвернулся, осматривая северную часть горизонта, ярко освещенную лучами солнца. Взгляд его холодных голубых глаз наполнился безразличием.

Японцы вернулись в двадцать минут третьего в большом количестве. Было бы достаточно и трех-четырех самолетов. Но японцы послали пятьдесят. Они не делали никаких пробных заходов, не делали предварительно никакого высотного бомбометания — вытянутый вираж на северо-запад и массированная атака с солнечной стороны. Рассчитанная, тщательно спланированная атака пикирующих бомбардировщиков и истребителей «зеро», атака, в которой мастерство и точность выполнения плана были превзойдены лишь целеустремленной свирепостью и жестокостью. С того момента, как первый «зеро» спланировал на уровень палубы и пули его сдвоенного пулемета ударили по мостику, и до того момента, как последний торпедоносец набрал высоту, отвернув в сторону, чтобы спастись от взрыва своей собственной торпеды, прошло только три минуты. Но эти три минуты превратили «Вирому» из самого лучшего танкера англо-арабского флота, из двенадцати тысяч тонн безупречной стали со всеми винтовками, автоматами и пулеметами на палубе, ведущими огонь в слабой надежде оказать сопротивление нападавшему противнику, в разбитые, пылающие, покрытые клубами дыма обломки, где умолкло все оружие, замолчали все двигатели, а команда умирала или уже была мертва. Беспощадная и бесчеловечная резня имела лишь одно преимущество: немилосердная ярость атаки компенсировалась ее благословенной скоростью.

Резня, но направленная не на корабль, а главным образом на людей, которые на нем находились. Летчики, очевидно имевшие строгий приказ, выполнили его блестяще. Они сосредоточили удары на двигателе, на капитанском мостике, полубаке с позициями пулеметчиков. Двигатели понесли страшный урон. Две торпеды и самое малое десяток бомб попали в машинное отделение и палубу над ним. Половина кормы была разворочена, и в кормовой части корабля практически никто не выжил. Из всех стрелков остались в живых только двое: Дженкинс, бывалый моряк, стрелявший из пулемета с полубака, и капрал Фрейзер. Капралу тоже, по-видимому, оставалось недолго: половину его искалеченной левой руки оторвало, он был слишком слаб и потерял слишком много крови, потому что в момент ранения потерял сознание и не мог зажать артерию, чтобы остановить кровотечение.

На мостике лежали навзничь, распластавшись на палубе под защитой бронеплиты, полуоглушенные взрывом, ударами и разрывами снарядов Файндхорн и Николсон, смутно понимавшие значение атаки, причину появления и применения такого количества бомбардировщиков и мощного сопровождения истребителей «зеро». Они также понимали, почему мостик чудесным образом остался неповрежденным, почему ни одна торпеда не поразила заполненные нефтью танки, то есть не попала в цель, в которую невозможно было не попасть, и почему у «Виромы» вырвали сердце. Враги пытались спасти «Вирому» и уничтожить команду. Неважно, что у корабля разбиты нос и корма, — девять огромных трюмов с нефтью не повреждены, а полубак имел достаточную плавучесть. Возможно, была течь, но корабль все же оставался на плаву. И если бы они могли быть уверены, что из команды «Виромы» никто не выживет и не сможет взорвать или затопить разбитый корабль, значит, они получили бы десять тысяч тонн горючего, миллионы галлонов высококачественного топлива для их кораблей, танков и самолетов.

Потом, совершенно внезапно, почти непрерывный рев и вибрация от взрывов торпед прекратились, гул двигателей тяжелых бомбардировщиков затих в отдалении, и относительная тишина оглушила почти так же болезненно, как и только что утихший грохот. Николсон осторожно потряс головой, приходя в себя от последствий удара о железную палубу, от пыли, в которой он задыхался. Напрягшись, уперся ладонями и коленями в палубу, взялся за дверную ручку и поднялся на ноги. Но тут же опять рухнул на палубу, а пушечные снаряды, свистя, пролетели над его головой и взорвались внутри рубки, наполнив ее грохотом, стальными осколками и дымом.

Несколько секунд Николсон оставался распростертым на палубе лицом вниз, зажимая уши руками. Полуоглушенный, он локтями пытался закрыть голову и ругал себя за свое легкомыслие, за то, что преждевременно поднялся на ноги. Нельзя было предполагать хоть на секунду, что все японские самолеты сразу же улетели. Они просто обязаны были оставить несколько самолетов для уничтожения любого, кто еще жив, кто уцелел, кто хотя бы шевельнулся на палубе и способен лишить их приза. Эти самолеты, истребители «зеро», останутся в небе над кораблем до тех пор, пока позволяют им дополнительные баки с горючим.

Медленно, на этот раз двигаясь с крайней осторожностью, Николсон снова поднялся на ноги и высунулся из окна рубки с разбитыми стеклами. Озадаченный, он некоторое время пытался сориентироваться в положении и обстановке на корабле. Тень от передней мачты помогла ему понять, что произошло. Торпеда, должно быть, оторвала или повредила киль, ибо «Вирома», быстро теряя курс и скорость, уже почти остановилась, повернулась на сто восемьдесят градусов и двигалась теперь в том направлении, откуда пришла. И почти одновременно Николсон увидел еще кое-что, отчего положение «Виромы» переставало иметь значение. Он увидел кое-что делавшее бессмысленным наблюдение самолетов за кораблем.

Со стороны пилотов бомбардировщиков это было не ошибкой в расчетах, а простым невежеством. Когда они бомбили полубак бронебойными снарядами, намереваясь уничтожить пулеметы и пулеметчиков и рассчитывая, что там прячутся остальные члены команды, они не знали и никак не могли знать, что грузовой отсек под палубой полубака не был пуст. Этот отсек был целиком заполнен десятками тысяч галлонов высокооктанового авиационного бензина, предназначенного для аэропорта Селенгар, уже превращенного в закопченные обломки.

Языки пламени поднимались на тридцать-сорок метров в спокойное, безветренное небо, образуя огромный огненный столб, такой светлый, так яростно горящий и бездымный, что был практически невидим в ярком сиянии солнца. Это были не просто языки пламени, но широкая и сверкающая струя сверхнагретого воздуха, сужавшаяся с высотой, изгибаясь и уходя высоко в небо исчезающим бледно-голубым дымом. Время от времени очередная бочка с топливом взрывалась где-то глубоко в трюме, густое облако дыма закрывало почти невидимое пламя и так же быстро пропадало. Николсон знал: пожар только начинается. Когда огонь будет устойчивым и бочки начнут взрываться десятками, авиационный спирт в топливном резервуаре номер девять взорвется, словно огромный склад боеприпасов. Николсон уже ощутил, как жар пламени припекает ему лоб. Еще несколько секунд оглядывал он полубак, пытаясь оценить, сколько осталось до этого времени, но, увы, узнать или даже догадаться было невозможно. Могло оставаться всего две минуты а могло и двадцать минут — после двух лет войны живучесть танкеров, их нежелание погибать стали почти легендарными, — однако определенно не более двадцати минут.

Внезапно внимание Николсона привлекло движение среди трубопроводов на палубе, прямо за передней мачтой. Это был человек в синих легких брюках, который, спотыкаясь и падая, шел к ведущему на мостик трапу. Он был, очевидно, контужен и все время тер рукой глаза, словно не слишком хорошо видел. Ему удалось добраться до трапа и быстро подняться по нему к надстройке с мостиком. Теперь Николсон ясно видел его. Это был Дженкинс. Но его увидел и кое-кто другой, и у Николсона осталось время только на то, чтобы отчаянно крикнуть, предупредить и самому броситься на палубу, слушая, сжав кулаки, барабанную дробь крупнокалиберных пулеметов истребителя «зеро», вошедшего в глубокое пике и обрушившего огонь на палубу.

На этот раз Николсон не поднимался на ноги. Встать на ноги внутри капитанской рубки, как он понял, было отличным способом совершить самоубийство. Единственной причиной подняться являлась необходимость выяснить, что же случилось с Дженкинсом. Но смысла смотреть туда, в сущности, не было. Дженкинс должен был воспользоваться имевшимся у него временем, рискнуть и броситься вперед. Но он мог быть ослеплен и не увидеть, где для него спасение. У него оставалось всего два выхода: бежать и быть убитым или остаться на месте и сгореть.

Николсон потряс головой, отгоняя дым и запах кордита, резко сел и осмотрел разгромленную рубку. В ней кроме него находились еще четверо, хотя минуту назад их было трое. Боцман Маккиннон появился сразу после того, как мостик прошила пулеметная очередь. Полусогнувшись, неестественно скорчившись, он лежал на палубе штурманского отсека с картами, опираясь на локоть, и осторожно осматривался. Он не был ранен, но старался не рисковать, прежде чем сделать следующее движение.

— Пригнитесь, — настойчиво посоветовал ему Николсон. — Не вставайте, иначе лишитесь головы. — Ему самому собственный голос показался хриплым и осипшим, звучащим словно из другого мира.

Вахтенный рулевой Эванс сидел на палубе, прислонившись к штурвалу, и громко и безостановочно ругался со своим мягким уэльским акцентом. Кровь капала с длинного пореза на лбу прямо ему на колени, но он этого не замечал, занимаясь перевязкой левой руки. Что за рана у него на руке, Николсон определить не мог, но всякая новая белая полоска, оторванная от рубашки и обвязанная вокруг руки, тут же пропитывалась яркой кровью.

Вэнниер лежал в дальнем углу. Николсон прополз по палубе и осторожно поднял его голову. У четвертого помощника был порезан стеклом висок. Других повреждений вроде бы не наблюдалось. Он был без сознания, но дышал спокойно и ровно. Николсон осторожно опустил его голову на палубу и обернулся к Файндхорну. Капитан сидел, наблюдая за ним с противоположной стороны мостика, упираясь спиной в переборку и ладонью в палубу. «Старик выглядит немного побледневшим, — подумал Николсон. — Он давно уже не юноша и физически не годится для подобных игрищ».

— Он просто потерял сознание, сэр, — указал Николсон на Вэнниера. — Ему повезло так же, как и всем нам. Все живы, хотя чувствуют себя не очень-то сладко.

Николсон старался говорить пободрее. Когда он замолчал, Файндхорн сделал попытку встать, опираясь на руки всем своим весом, отчего у него побелели ногти.

— Осторожно, сэр, — быстро предупредил капитана Николсон, — оставайтесь на месте. Кое-кто шныряет вокруг, выискивая вас.

Файндхорн кивнул, расслабился и откинулся назад, упираясь в переборку. Он молчал. Николсон внимательно поглядел на него:

— С вами все в норме, сэр?

Файндхорн опять кивнул и попытался что-то сказать, но вместо этого тяжело и странно закашлялся. Внезапно его рот покрылся яркой кровавой пеной, и струйка крови потекла по подбородку на белоснежную рубашку. Николсон мгновенно оказался на ногах, перебежал, спотыкаясь, через рубку и упал на колени рядом с капитаном.

Файндхорн улыбнулся ему, снова хотел что-то сказать, но лишь закашлялся, и снова изо рта у него хлынула кровь, яркая артериальная кровь, резко контрастирующая с побелевшими губами. Глаза капитана болезненно затуманились.

Быстро и методически Николсон осмотрел его и сначала не заметил никакой раны. Затем нашел ее. Поначалу он принял ранку за одну из капель крови, упавших на рубашку Файндхорна. Небольшое, незаметное отверстие, круглое и обрамленное кровью. Это первое, что потрясло Николсона, — такая маленькая дырочка, выглядевшая совсем безвредно. Почти в центре груди капитана, но немного левее и выше сердца.

Глава 7

Мягко и осторожно Николсон взял капитана за плечи и повернулся, чтобы позвать боцмана, но Маккиннон уже опускался на колени рядом с ним, и один взгляд на подчеркнуто бесстрастное лицо Маккиннона подсказал Николсону, что рана на рубашке капитана кровоточит. Не ожидая никаких указаний от Николсона, Маккиннон достал нож, одним ловким движением распорол рубашку капитана, сложил нож и разорвал рубаху вдоль. Мгновение он осматривал спину капитана, поднял глаза на Николсона и покачал головой. Так же аккуратно, как и раньше, Николсон опустил капитана, и тот опять спиной навалился на переборку.

— Безнадежно, джентльмены, а? — хриплым напряженным шепотом пробормотал Файндхорн, борясь с клокочущей в горле кровью.

— Довольно скверно, но есть надежда, — ответил Николсон, тщательно подбирая слова. — Очень больно, сэр?

— Нет. — Файндхорн на секунду закрыл глаза и опять открыл их. — Пожалуйста, ответьте на мой вопрос. Ранение сквозное?

Голос Николсона зазвучал отрешенно, почти как в клинике:

— Нет, сэр. Как мне кажется, пуля задела легкое и застряла в ребрах, в спине. Нужно будет ее откопать, сэр.

Слово «задела» не отражало истины, и только в полностью оснащенной операционной можно было бы провести подобную операцию в груди. Но если Файндхорн и понимал это, то ничем не выдал себя, ни жестом, ни выражением лица. Он надсадно кашлянул и попытался улыбнуться.

— Раскопки могут подождать. Как корабль, мистер Николсон?

— Погибает, — отрывисто бросил Николсон. Он указал большим пальцем в сторону огня. — Пятнадцать минут, если нам повезет, сэр. Там вы можете увидеть языки пламени. Разрешите спуститься вниз, сэр?

— Конечно. О чем я думаю?

Файндхорн попытался подняться на ноги, но Маккиннон прижал его к палубе, произнося успокоительные слова и глядя на Николсона в ожидании указаний. Однако указания пришли не от старшего помощника, а в виде нарастающего гула авиационного двигателя, очереди пулемета с самолета и пуль, летящих над их головами в разбитое окно. Очередь через всю рулевую рубку продырявила дверь. Файндхорн перестал делать попытки подняться и откинулся к переборке, глядя на Маккиннона с жалким подобием улыбки.

Николсон спустился вниз по трапу и прошел в дверь кают-компании. Ван Оффен сидел на палубе у двери с пистолетом в руке. Он не был ранен. Когда дверь открылась и вошел Николсон, он поднял глаза:

— Здорово шумят, мистер Николсон. Конец?

— Более или менее. Боюсь, что с кораблем все кончено. В небе еще летают два-три «зеро» и ищут, где бы выпить последнюю каплю крови. Что, какие-то сложности?

— С ними? — Ван Оффен презрительно махнул пистолетом в сторону команды «Кэрри Дансер». Пятеро лежали на палубе, скорчившись от страха, еще двое распростерлись под столами. — Они слишком озабочены своими драгоценными шкурами.

Николсон двинулся дальше, к другой двери.

— Корабль тонет, выгоните наших друзей на верхнюю палубу и держите их пока в проходе. Не открывайте дверей...

Николсон внезапно умолк на середине предложения. Деревянная крышка люка в буфетную была прошита очередью, а за ней слышался плач маленького ребенка.

Через три секунды Николсон был в коридоре и схватился за ручку двери, ведущей в буфетную. Ручка повернулась, но дверь не открывалась — то ли заперта, то ли ее заклинило. Как подарок судьбы, перед каютой пятого механика висел противопожарный лом. Николсон изо всех сил ударил им по замку двери. С третьего удара замок отлетел, и дверь распахнулась.

В каюте было полно дыма, все горело, было поломано и разбито, сильно пахло виски. Наружный воздух быстро вытянул дым. Николсон увидел двух медсестер, сидевших на палубе почти возле его ног: Лену, молодую девушку-малайку с ужасом в темных глазах, и рядом мисс Драчман с бледным, напряженным, но спокойным лицом. Николсон опустился на колени возле нее.

— Где малыш? — хрипло спросил он.

— Не беспокойтесь, маленький Питер в безопасности. — Она мрачно улыбнулась ему и приоткрыла тяжелую металлическую дверь одного из шкафов. Изнутри, завернутый толстым одеялом, смотрел на него расширенными от страха глазами ребенок.

Николсон протянул руку, слегка потрепал малыша по белым волосенкам и, глубоко вздохнув, резко встал.

— Ну, слава богу, — улыбнулся он девушке. — Спасибо, мисс Драчман. Чертовски умная идея. Вынесите его в проход, иначе он здесь задохнется.

Он повернулся и недоверчиво уставился на живописную картину: молодой солдат Алекс и священник вытянулись на полу бок о бок и, кажется, оба без сознания. Фарнхолм как раз поднимался после осмотра головы священника. Исходивший от него запах виски был таким густым, словно им пропиталась вся его одежда.

— Что, черт побери, здесь происходит? — ледяным голосом осведомился Николсон. — Вы что, не можете обойтись без бутылки и пяти минут, Фарнхолм?

— Вы очень самонадеянны, молодой человек, — донесся голос из дальнего угла буфетной. — Не следует приходить к скоропалительным выводам.

Николсон всмотрелся в полумрак. Освещения не было, потому что японцы уничтожили генераторы. Он едва различил очертания хрупкой фигуры мисс Плендерлейт, сидевшей с выпрямленной спиной, опираясь на холодильник и склонив голову к рукам. Деловитое пощелкивание вязальных спиц казалось неестественно громким. Не веря своим глазам, Николсон глядел на нее.

— Что вы делаете, мисс Плендерлейт? — Ему самому его голос показался напряженным и недоверчивым.

— Вяжу, естественно. Вы что, никогда не видели, как вяжут?

— Вяжете... — протянул пораженный Николсон. — Конечно, вяжете. — Николсон одобрительно кивнул. — Если об этом узнают японцы, то завтра же попросят перемирия.

— О чем это вы говорите? — деловито осведомилась мисс Плендерлейт. — Только не убеждайте меня, что и вы тоже растерялись.

— Тоже?

— Как этот несчастный молодой человек. — Она указала на молодого солдата. — Мы приделали несколько подносов к люку, когда вошли сюда. Вы знаете, люк-то деревянный. Бригадный генерал подумал, что так можно защититься от пуль, — очень четко и точно поясняла мисс Плендерлейт, отложив в сторону вязание. — Когда в корабль попали первые бомбы, этот молодой человек пытался выскочить наружу. Бригадный генерал быстренько запер дверь, а молодой человек стал отдирать подносы, собираясь вылезти через люк. Э... э... священник попытался его оттащить, когда в люк ударили пули.

Николсон взглянул на Фарнхолма:

— Мои извинения, бригадный генерал. Он мертв?

— Слава богу, нет. — Фарнхолм выпрямился стоя на коленях, временно забыв о своей выучке в Сент-Херсте. — Сотрясение мозга и несколько царапин, вот и все. — Взглянув на молодого солдата, он сокрушенно покачал головой. — Чертов молодой болван!

— А в чем дело?

— Он ударил священника бутылкой виски. Бутылка разбилась. Наверное, посуда была плохого качества. Чудовищное разбазаривание добра, просто невероятное.

— Вытащите его наружу, пожалуйста. И все остальные — отсюда к палубе! — Николсон оглянулся на только что вошедшего. — Уолтерс, я совершенно о вас забыл. У вас все в порядке?

— Порядок, сэр. Кажется, радиорубка разгромлена. — Уолтерс выглядел несколько бледным и усталым, но, как обычно, целеустремленным.

— Теперь она нам не нужна. — Николсон был рад появлению Уолтерса, надежного и знающего человека. — Выведите всех отсюда на шлюпочную палубу, в коридор или в какую-нибудь каюту, но не на открытое место. На сборы пара минут.

Уолтерс криво улыбнулся:

— Мы готовимся к маленькой прогулке, сэр?

— В самое ближайшее время. Чтобы несколько застраховаться от опасности, — пояснил он, а сам подумал, что Уолтерсу наверняка ясно, что иначе они просто все сгорят заживо, а корабль пойдет ко дну.

Он быстро вышел из помещения, но тут же зашатался и чуть не упал, потому что сильный взрыв по правому борту так тряхнул корабль, что нос «Виромы» выскочил из воды и весь корпус сильно вздрогнул. Машинально Николсон схватился за дверь, удержал мисс Драчман, которая упала на него вместе с Питером, поставил ее на ноги и быстро повернулся к Уолтерсу:

— Отменяю последний приказ. В каюты никому не заходить. Ведите всех наверх и проследите, чтобы оставались там.

Четырьмя прыжками Николсон преодолел коридор и через несколько секунд уже был на палубе. Остановившись на верху металлического трапа, который вел вниз, на главную палубу, он посмотрел в сторону кормы.

Жар обрушился на него волной, как физический удар, невольно выдавив слезы из глаз. «Тут уж не пожалуешься, что огонь не виден», — мрачно подумал он. Клубы маслянистого тяжелого дыма поднимались в небо на сотни метров, с каждой секундой все выше и выше. Дым тяжелым покрывалом повис над кораблем. Однако у основания, на уровне палубы, дыма практически не было, но пламя стояло мощной стеной метров на восемнадцать в диаметре и на двенадцать вверх, распадаясь на десяток столбов, извивающихся жадных языков, которые устремлялись вверх, превращаясь в черный дым. Прежде всего от сильного жара Николсону захотелось закрыть не лицо, а уши. С расстояния сорока пяти метров рев огня был почти невыносим.

Еще один просчет японцев, мрачно подумал он. Бомба, предназначенная для двигателя, попала в резервуар с дизельным топливом, взрывная волна вывела дизель из строя и ударила по первому танку, который сейчас пылал. Находившиеся в нем четверть миллиона галлонов горючего вспыхнули и воздушным горячим дыханием через переборки воспламенили соседние танки. Даже если бы у них осталось хоть какое-то оборудование для тушения пожара и способные им пользоваться люди, то и тогда управиться с этим адом, поглощавшим любого приблизившегося к нему на пятнадцать метров, было бы лишь достойным слабоумного самоубийственным жестом. Тут Николсон услышал кроме ровного гудения пожара смертоносный звук — высокий воющий гул идущего на форсаже авиационного двигателя. Он на мгновение увидел заходящий с правого борта, на уровне мачты, «зеро» и бросился назад, в открытую позади дверь, а выпущенные из авиационной пушки снаряды разорвались там, где он был двумя секундами раньше.

Ругая себя за оплошность, Николсон поднялся на ноги, закрыл дверь и огляделся. Коридор и буфетная были пусты: Уолтерс не из тех, кто попусту тратит время. Николсон торопливо прошел через коридор и кают-компанию к ведущему на шлюпочную палубу трапу. Тут он наткнулся на Фарнхолма, тащившего вверх по трапу молодого солдата. Николсон молча помог ему, пока Уолтерс не встретил их и не перехватил у него ношу. Николсон поглядел в сторону радиорубки:

— Всех известили, Спаркс?

— Да, сэр. Араб Джонни сейчас подойдет, а мисс Плендерлейт упаковывает сумку, словно собирается отправиться на пару недель в Борнмаунт[4] отдохнуть.

— Да, я заметил, она не из тех, кого можно легко обескуражить.

Николсон осмотрел переднюю часть коридора. Сиран и его люди сгрудились возле ведущего в штурманскую рубку трапа с растерянным и испуганным видом. Конечно, растерянный вид у всех, кроме самого Сирана. Несмотря на полученные раны и порезы, его коричневое лицо оставалось по-прежнему невозмутимым. Николсон быстро глянул на Уолтерса:

— А где ван Оффен?

— Не имею понятия, сэр. Не видел его.

Николсон подошел и встал перед Сираном:

— Где ван Оффен?

Сиран пожал плечами и молча скривил порезанные губы в подобие улыбки. Николсон ткнул его пистолетом, в солнечное сплетение, и улыбка исчезла с загорелого лица.

— Еще немного, и ты умрешь, — спокойно сказал Николсон.

— Он поднялся наверх, — кивком показал Сиран на трап. — Минуту назад.

Николсон обернулся:

— Есть оружие, Спаркс?

— В каюте, сэр.

— Возьмите его. Ван Оффен не должен был оставлять этих типов. — Он подождал, пока вернется Уолтерс. — Нет никаких причин, чтобы не расстрелять эту шайку. Сгодится малейший предлог.

Он поднялся по трапу, преодолевая сразу по три ступеньки, пробежал через штурманскую и рулевую рубки. Вэнниер пришел в себя. Он мотал головой, пытаясь избавиться от головокружения, но уже достаточно окреп, чтобы помочь Эвансу перевязать руку. Маккиннон и капитан все еще оставались там же.

— Видели ван Оффена, боцман?

— Он был здесь минуту назад, сэр. Поднялся наверх.

— Наверх? Что ему там... — Николсон замолк: времени для расспросов не оставалось. — Как вы себя чувствуете, Эванс?

— Я чертовски зол, сэр, — ответил Эванс, подтверждая эти слова своим видом, — Если бы я мог добраться до этих убийц...

— Хорошо, хорошо... — улыбнулся Николсон. — Вижу, что вы будете жить. Оставайтесь с капитаном. Как вы, четвертый помощник?

— Теперь уже о'кей, сэр. — Вэнниер был очень бледен. — Просто ударился головой.

— Ладно. Возьмите с собой боцмана и проверьте шлюпки. Только первую и вторую. Третья и четвертая разбиты... — Он взглянул на капитана. — Вы что-то сказали, сэр?

— Да, — ответил Файндхорн слабым голосом, но все же четче, чем говорил раньше. — Третья и четвертая разбиты?

— Разбиты бомбами в щепки, а потом и щепки сгорели, — ответил Николсон без всякого огорчения. — Очень добросовестная работа. Первый танк горит, сэр.

Файндхорн покачал головой:

— У нас есть надежда, мальчик?

— Никакой. Абсолютно никакой. — Николсон снова обратился к Вэнниеру: — Если обе шлюпки пригодны для путешествия, то возьмем обе. — Он поглядел на Файндхорна, взглядом пытаясь получить подтверждение. — Не хочу, чтобы Сиран и его головорезы оказались в одной шлюпке с нами, когда наступит ночь. — Файндхорн молча кивнул, и старший помощник продолжал: — Прихватите побольше одеял, пищи, воды, оружия и боеприпасов. Сколько сможете найти. И комплекты аптечек для оказания первой медицинской помощи. Все это в лучшую лодку, нашу, ясно, четвертый?

— Ясно, сэр.

— И еще одно. Когда закончите, подготовьте носилки для капитана и постарайтесь, чтобы вас не изрешетили. Они чуть было не убили меня пару минут назад. И ради бога, поспешите. У вас всего пять минут.

Николсон двинулся к двери рулевой рубки и замешкался там в поисках опоры. Его ударила жаркая волна, словно из открытой печи, но он не обратил на это внимания. Жар его не убьет, во всяком случае пока. Но «зеро» убьют, если у них будет возможность. Все «зеро» кружили в полумиле над «Виромой», наблюдая и выжидая.

Он бегом преодолел пять шагов до трапа в рулевой рубке. Одним прыжком миновал три ступеньки и резко остановился, едва удержавшись, чтобы не упасть. Ван Оффен, с окровавленным лицом и залитой кровью рубашкой, как раз начинал спускаться, то ли поддерживая, то ли таща на себе капрала Фрейзера, который был очень плох, но изо всех сил старался не потерять сознание. Сквозь темный загар на искаженном болью лице проступала мертвенная бледность человека, потерявшего много крови. Правой рукой он поддерживал обрубок своей левой руки, разорванной и растерзанной. Такую ужасную рану мог нанести только пушечный снаряд. Наверное, он терял теперь не так много крови: ван Оффен наложил ему жгут прямо над локтем.

Николсон встретил их на полпути, схватил капрала и снял его, полумертво висящего, с ван Оффена, а тот стал подниматься обратно на крышу рулевой рубки.

— Куда вы направляетесь, приятель? — громко крикнул Николсон, чтобы его можно было услышать в гуле пламени. — К черту все, мы оставляем корабль! Возвращайтесь обратно.

— Нужно посмотреть, не остался ли там кто-нибудь живой! — крикнул в ответ ван Оффен, добавив что-то еще, кажется, насчет оружия, но Николсон не расслышал этого за ревом двух мощных очагов пожара и сразу отвлекся другим.

«Зеро» осталось только три или четыре. Они больше не кружили над кораблем, но поочередно пикировали на среднюю часть надстройки корабля. Не было нужды воображать, какой удобной мишенью являлись сейчас Николсон и его товарищи. Покрепче ухватив капрала Фрейзера, Николсон торопливо указал свободной рукой в море.

— У вас нет никакого шанса пробраться к пулеметным установкам. Вы просто сумасшедший дурак! — закричал он.

— Позаботьтесь лучше о себе! — крикнул ван Оффен и исчез.

Николсон больше не мешкал. Ему действительно нужно было позаботиться о себе. Он находился всего в нескольких шагах и нескольких секундах от двери в рулевую рубку, но Фрейзер мешком повис на нем, а примерно через шесть секунд, не более, «зеро» сделает из него решето. Он уже слышал надсадный высокий вой двигателей, приглушенный ревом пламени, но по-прежнему звучащий угрожающе, и поэтому не осмеливался поднять глаза. Он знал, где будут истребители: всего в двухстах метрах, с пулеметом, нацеленным в его незащищенную спину. Дверь в рулевую рубку была закрыта, а он мог ее лишь подвинуть левой рукой. Внезапно дверь распахнулась. Боцман схватил капрала Фрейзера, а Николсон просто нырнул туда, бросившись на пол и невольно зажмурившись в ожидании пулеметной очереди в спину. Он перекатился подальше от двери в безопасное место. Раздался короткий грохот, самолеты прошли в нескольких метрах над рулевой рубкой, но не прозвучало ни одного выстрела.

Николсон недоверчиво потряс головой и поднялся на ноги. Возможно, пилота ослепили дым и огонь. Или, что тоже вполне вероятно, истребители израсходовали все боеприпасы: боекомплект на борту истребителя был ограничен. Но теперь это не имело никакого значения. Фарнхолм уже был на мостике и помогал Маккиннону отнести солдата вниз. Вэнниер ушел, но Эванс по-прежнему оставался с капитаном. Тут распахнулась дверь штурманской рубки, и лицо Николсона застыло в недоверчивой гримасе.

Перед ним возник почти обнаженный человек, прикрытый лишь лохмотьями бывших когда-то синими брюк, все еще дымящимися и тлеющими. Брови и волосы человека были сожжены, грудь и руки покраснели и покрылись волдырями. Он тяжело дышал. Грудь высоко и часто поднималась от прерывистого дыхания, ему явно не хватало воздуха. Лицо было очень бледным.

— Дженкинс! — Николсон невольно подался к вошедшему, схватил за плечи, но сразу отпустил, потому что тот поморщился от боли. — Как, черт возьми... Я видел пикирующие самолеты...

— Кого-то заперли, и он не может выбраться, сэр, — перебил его Дженкинс. — В машинном отделении, — пояснил он торопливо и настойчиво, но отрывисто, делая вдох после каждого слова. — Я оказался на люке и услышал, что в него стучат, сэр.

— Вот почему вы убрались оттуда, так? — тихо спросил. Николсон.

— Нет, сэр. Заклинило задрайки, — устало мотнул головой Дженкинс. — Не мог их открыть, сэр.

— К люку приделана ручка-трубка, — зло сказал Николсон. — Вы знаете это так же хорошо, как и я.

Дженкинс молча показал ему свои ладони. Николсон поморщился. На ладонях совсем не осталось кожи. Просто красное мясо, сквозь которое белела кость.

— Боже милостивый! — Николсон на миг замер, глядя на руки, потом посмотрел в полные боли глаза. — Мои извинения, Дженкинс. Идите вниз и ждите у рулевой рубки.

Кто-то тронул его за плечо, и он быстро повернулся.

— Ван Оффен! Надеюсь, вы знаете, что кроме того, что вы чертов идиот, вы еще и самый удачливый человек на свете?

Высокий голландец опустил на пол две винтовки, автоматический карабин, боеприпасы и выпрямился.

— Вы были правы, — тихо сказал он. — Напрасно потратил время. Все погибли. — Он кивнул вслед удаляющемуся Дженкинсу. — Я слышал, что он сказал. Люк находится прямо перед мостиком, не так ли? Я схожу туда.

Николсон взглянул в его спокойные серые глаза и кивнул:

— Если хотите, пойдем вместе. Понадобится помощь, чтобы освободить того, кто там заперт.

В проходе внизу они наткнулись на Вэнниера, согнувшегося под тяжестью охапки одеял.

— Как шлюпки, четвертый? — быстро спросил Николсон.

— Замечательно, сэр. Их даже не поцарапало. Будто японцы их специально оставили в целости и сохранности.

— Дареному коню в зубы не смотрят, — пробормотал Николсон. — Действуйте, четвертый. Не забудьте о носилках для капитана.

Внизу, на главной палубе, жар был почти удушающим. Оба не сразу смогли вдохнуть раскаленный воздух. Бензин полыхал еще сильнее, чем пять минут назад. Рев пламени почти заглушал серию взрывов: от сильного жара лопались металлические емкости с горючим. Николсон отметил все это мимоходом, уголком сознания. Он остановился у водонепроницаемой переборки и постучал по люку концом полуметровой трубки, служившей рычагом крышки. Ожидая ответа, он низко склонился к люку. Со лба его непрерывно падали капли пота. Воздух был сух до предела, словно поджаренный. Металл так нагрелся, что жар от палубы чувствовался даже через подошвы ботинок. Капли пота испарялись и исчезали, едва коснувшись крышки люка... И тут внезапно, так что они вздрогнули, хотя и напряженно ожидали этого, раздался очень слабый стук снизу. Его ни с чем нельзя было спутать, и Николсон больше не ждал. Люк был прочно задраен, и, наверное, его заклинило ударной волной взрыва. Пришлось раз десять сильно ударить по двум заклиненным винтам молотком, который он прихватил на этот случай. Последний винт сломался с первого удара.

Из глубины машинного отделения хлынул поток горячего зловонного воздуха, но ни Николсон, ни ван Оффен не обратили на это никакого внимания, напряженно вглядываясь в темноту. Ван Оффен включил фонарик, и они увидели покрытые нефтью волосы карабкающегося по трапу человека, потом к ним протянулись две сухие руки. И вот уже этот человек оказался рядом, невольно пытаясь защититься рукой от жара пышущего огня. Он с головы до ног был залит нефтью.

— Вилли! — удивленно произнес Николсон, глядя на него.

— Именно так, — ответил Уиллоуби. — Собственной персоной. Добрый старый Вилли. «Вот они, златовласые юноши и девушки...» и так далее, но только не престарелые вторые механики. Не обычные смертные, как мы. — Он стер с лица нефть, натекавшую с волос. — Не пойте печальных песен по Уиллоуби.

— Но что, черт побери, вы делали... Не имеет значения. Все это подождет. Пойдемте, Вилли, нельзя терять времени. Мы оставляем корабль.

Уиллоуби жадно хватал воздух, пока они поднимались на мостик.

— Куда мы направляемся?

— Подальше от корабля, насколько это будет возможно, — мрачно сказал Николсон. — Он может в любой момент взорваться.

Уиллоуби отвернулся, прикрывая глаза рукой.

— Это всего лишь бензин, Джонни. Всегда есть шанс, что он просто выгорит, а не взорвется.

— Горит первый резервуар.

— Скорее в шлюпки, и как можно быстрее, — поторопил Уиллоуби. — Старый Вилли выживет и еще повоюет.

За пять минут обе шлюпки загрузили всем необходимым и приготовили к спуску на воду. Все уцелевшие люди «Виромы», включая раненых, столпились в ожидании. Николсон взглянул на капитана:

— Все готово. Приказывайте, сэр.

Файндхорн слегка улыбнулся, но и это потребовало от него усилий, потому что улыбка превратилась в гримасу боли.

— Не время заниматься субординацией. Командуйте вы, мой мальчик. — Он закашлялся, прикрыв глаза, потом поглядел на помощника: — Самолеты, мистер Николсон. Они нас изрешетят, когда мы будем спускаться на воду.

— Зачем им беспокоиться, если на воде мы будем для них еще лучшей мишенью? — пожал плечами Николсон. — У нас нет выбора, сэр.

— Конечно. Не принимайте всерьез эту глупость. — Файндхорн в изнеможении закрыл глаза и откинул голову.

— Самолеты нас не побеспокоят, — сказал со странной уверенностью ван Оффен и улыбнулся Николсону. — Вы и я могли бы дважды умереть. Они или не хотят стрелять, или у них нечем стрелять. Могут быть и другие причины, но времени мало, мистер Николсон.

— Времени мало, — кивнул Николсон и сжал кулаки, когда тяжелый рев заставил задрожать весь корабль. Палуба внезапно стала уходить у них из-под ног, наклоняясь к носу корабля. Николсон схватился за стойку, стараясь удержаться, и мимоходом улыбнулся ван Оффену. — Действительно, мало времени, ван Оффен. Не стоило доказывать нам это с такой убедительностью. — Он повысил голос: — Все в шлюпки!

И раньше надо было спешить, но теперь все пошло в лихорадочном темпе. Лопнули переборки второго танка. Один или два резервуара дали протечку в море: «Вирома», уходя под воду, оседала на нос. Но быстрота была опасна. Николсон отчетливо понимал, что ненужная спешка и понукание посеют панику среди неопытных пассажиров, в лучшем случае приведут к суматохе. Маккиннон и ван Оффен оказались просто кладом в такой ситуации. Они направляли и рассаживали пассажиров по местам, переносили и укладывали на дно шлюпки раненых, спокойно и подбадривающе обращаясь ко всем. В шлюпке приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга через ужасающий рев пламени — страшный, пугающий звук, сплетенный из визга, рвущего нервы и заставляющего стискивать зубы, и низкого протяжного звука, похожего на треск рвущегося коленкора, только усиленный в тысячу раз.

Жара перестала быть просто неприятной и стала обжигающей. Два огромных потока пламени — светло-голубое пламя горящего бензина на носу и кроваво-красное пламя горевшей на корме нефти — начали распространяться по всему кораблю, стараясь слиться в одно. Дышать стало невозможно. В горле у всех пересохло. Но тяжелее всех было Дженкинсу, когда сверхнагретый воздух смертельным дыханием касался его обгорелой кожи и кровоточащих ладоней. Меньше всех страдал юный Питер Теллон. Маккиннон взял в буфетной большое шерстяное одеяло, окунул его в раковину с водой, а затем обернул малыша с головы до ног.

Через три минуты обе шлюпки были на воде. Шлюпка по левому борту, с Сираном и шестерыми из его команды, спустилась первой. Их было мало, все целые и невредимые, им понадобилось меньше времени для погрузки. Но прежде, чем вернуться к правому борту, Николсон пронаблюдал, как они опускаются, и понял, что им потребуется больше времени, чтобы отойти от горящего судна. Они никак не могли разобраться в оснастке, хотя Николсон и попытался им все объяснить, насколько позволяло время. Двое подрались, остальные орали во все горло. Николсон равнодушно отвернулся. Пускай сами разбираются. Если не смогут, то мир от этого будет только чище. Он дал им то, в чем они отказали малышу, — шанс спастись.

Не прошло и минуты, как Николсон, последним покидавший корабль, стал спускаться по канату с узлами в свою шлюпку, номер один, которая была уже на воде. Он оглядел набитую пассажирами и грузом шлюпку и подумал, как трудно будет в такой шлюпке отойти от корабля на веслах, особенно когда в ней всего трое-четверо способных управляться с веслами. Но едва его ноги коснулись скамьи, двигатель зачихал, захлебнулся, снова зачихал и заработал с тихим гудением, едва слышным в реве пожара.

За минуту они далеко отошли от борта «Виромы», описывая полукруг против часовой стрелки вперед по ходу, мимо полубака. Между шлюпкой и горящим судном было уже пятьдесят метров, а жар пламени по-прежнему был силен. Обжигало глаза, схватывало горло. Но Николсон продолжал удерживать шлюпку на том же расстоянии, подгребая веслами возможно ближе к судну. Как-то сразу и внезапно длинный борт «Виромы» закончился, и они увидели вторую спасательную шлюпку. Целых три минуты назад ее спустили на воду, а находилась она лишь в двадцати метрах от борта корабля. Сирану наконец удалось навести порядок отборными ругательствами и тяжелым, подхваченным в шлюпке металлическим крюком, который он употреблял, колотя всех без разбору. Двое из его команды лежали и стонали на дне шлюпки, а третий был занят онемевшей, в тот момент бесполезной рукой. У Сирана оставалось лишь трое для управления шлюпкой на крутых волнах. На первой шлюпке Николсон сжал губы и глянул на Файндхорна. Капитан верно истолковал этот взгляд, тяжело и неохотно кивнул.

Через полминуты Маккиннон бросил бухту тонкого троса во вторую шлюпку через разделявшее их водное пространство. Сиран собственноручно поймал и прикрепил трос к мачте. Почти сразу же взревел мотор первой шлюпки и потащил обе шлюпки подальше от горящего судна в открытое море.

Через пять минут они уже удалились от корабля на пятьсот метров. Моторная шлюпка, тянущая еще и вторую на буксире, давала не более трех с половиной узлов в час, но и каждый пройденный метр уводил их от опасности. Истребители все еще кружили, но не делали попыток атаковать связанные между собой шлюпки.

Прошло еще две минуты. Пожар на «Вироме» все возрастал, становился мощнее. Пламя на полубаке уже не растворялось в ярком солнечном свете. Густая пелена дыма из двух кормовых резервуаров распространилась более чем на четверть квадратной мили морской поверхности, и лучи тропического солнца не могли проникнуть в черноту дыма. Это темное покрывало скрыло два огромных столба пламени, сливавшихся друг с другом с фантастической быстротой и неумолимостью.

После зрелища первобытной стихии пожара, пожиравшего корабль, людская смерть казалась мелкой и неубедительной. Прямо у мостика внезапно поднялся вверх столб белого пламени на шестьдесят, восемьдесят, сто метров — и исчез так же внезапно, как и появился. По морской поверхности прокатился рокот взрыва, эхом ушедший в пустоту пространства, и вернулась тишина. Конец наступил быстро, спокойно, без всяких театральных эффектов. С некоторой даже торжественностью «Вирома» плавно погрузилась в глубину моря и исчезла с поверхности. Уставший, смертельно раненный корабль принял все, что мог, и теперь счастлив был отправиться на покой. Люди в шлюпках смотрели на это молча, слушая мягкое шипение воды, льющейся в раскаленные докрасна трюмы. Они увидели уходящие под воду концы двух мачт, несколько пузырей на поверхности. Вот и все. Никаких плавающих обломков в покрытом разводами бензина и нефти море. Все выглядело так, будто «Виромы» вовсе никогда не существовало.

Капитан Файндхорн повернулся к Николсону с окаменевшим лицом, с пустыми, лишенными всякого выражения глазами. Все в шлюпке смотрели на него сочувственно, прямо или искоса, но он совершенно не замечал этих взглядов, погрузившись в безмерное равнодушие.

— Курс тот же, мистер Николсон, если вы будете так любезны. — Голос капитана звучал тихо и хрипло, но лишь из-за слабости и потери крови. — Курс двести градусов, как я припоминаю. Наша цель остается прежней. Мы должны достичь пролива Макклсфилд за двенадцать часов.

Глава 8

Проходили часы, бесконечные часы под безветренным синим небом и палящими лучами тропического солнца. Все так же первая шлюпка упорно шла на юг со второй шлюпкой на буксире. Обычно на спасательной шлюпке имеется запас горючего, которого хватает примерно на сто миль при скорости в четыре узла. Поэтому мотор используется лишь при чрезвычайных обстоятельствах: уйти побыстрей от тонущего корабля, найти уцелевших при кораблекрушении или спасти утопающих и поддержать шлюпку на плаву в сильный шторм. Но Маккиннон проявил сообразительность и забросил в шлюпку несколько дополнительных канистр бензина. Даже учитывая возможную плохую погоду, у них было более чем достаточно бензина, чтобы добраться до Лепара, острова размером примерно с остров Шеппей, оставшийся справа по борту, когда они проходили пролив Макклсфилд. У капитана Файндхорна за плечами был пятнадцатилетний опыт плавания в районе этого архипелага, и он знал остров достаточно хорошо. Но еще важнее, что он знал, где на Лепаре можно достать бензин, причем в неограниченном количестве. Е