Book: Субъект. Часть четвертая



Субъект. Часть четвертая

Андрей Но

Субъект. Часть 4

Глава 10

Силки пространства и времени

В момент, когда это произошло, соседний город пребывал в счастливом неведении. Тут стоял сонливый осенний вечер. Солнце садилось раньше, чем обычно, обнаженные деревья в одиночестве хандрили, детские площадки пустовали. Смотреть в окно уже было неинтересно.

И все же на глазах тех немногих, кто смотрел сейчас в свое окно, мрачное небо над горизонтом внезапно заалело. Где-то там, далеко, беззвучно стал разрастаться красный, слепящий шар. Звук дошел до них на два или три удара сердца позже, чем ожидалось. Стекла в старых домах брызнули осколками, дряхлые рамы вдавило внутрь квартир. Испуганно заверещали на стоянках автомобили. Электричество во многих районах вырубило, и те погрузились во тьму, в которой выразительнее проступили смертоносные очертания грибовидного облака, стремительно растущего над небосклоном.

Городские улицы пронзил затяжной вой воздушной сирены, поднялся небывалый переполох. Никто не обратил внимания на прочертившее небо огненным следом нечто бесформенное, отсюда похожее на комету, что пролетело высоко над головами и врезалось в будку на крыше одного из девятиэтажных домов, пробив ее насквозь.

Обломки кирпичей сыпались на страшно покореженное тело. Глаза ослепли от мощнейшего, непредназначенного для человека перепада давления, но и без них, обрывками чувств я отчетливо видел ад, который после себя оставил.

Не-е-ет!..

Город, в котором я родился, жил, знакомился с людьми… Левую половину тела стягивало и сморщивало от тяжких ожогов… Щека, вместе с частью волос на голове сгорели…

Не-ет!..

Города, который я знал, больше нет… Ноги не слушались… Правая рука была погнута в дугу и не шевелилась… И близких, что в нем жили, тоже…

Не-ет!..

Спасшиеся благодаря мне девушки… лучший друг… его жена… ни в чем неповинные родители… Все органы были перемешаны в безжизненную кашу… Легкие были похожи на рванье…

Нет…

Шея сломана… Спинной мозг поврежден… Прежняя связь с телом навсегда потеряна… Марта, так и не дождавшись меня, погибла… Будущего не произойдет…

– Не-е-ет! – беззвучно простонал я, каким-то чудом раскрыв вывихнутый рот. Я не чувствовал своего тела, не видел ни того, что от него осталось, ни того, что располагалось вокруг. Своего стона я тоже не расслышал, так как слух был серьезно поврежден. От меня не осталось ничего… Ничего, кроме моих способностей.

Я воспринимал себя со стороны алиеноцептивно. Это до жути напоминало программу трехмерного моделирования, где из линий, посреди бескрайней, чернющей пустоты, была спроектирована фигура человечка. Притом, у проектировщика, судя по всему, было весьма туманное представление о том, как должен был выглядеть человек. Планетарная скорость со мной жестоко обошлась…

Я не мог пошевелиться. Но мое тело состояло из материи, поэтому я заставил его это сделать. Нога фигуры из линий сдвинулась то ли сама, то ли по чужой воле. Я будто управлял героем в незаконченной, непрорисованной и непродуманной демоверсии какой-то компьютерной игры от третьего лица. Казалось жутким допустить, что этим героем как раз таки являюсь я. Уж больно неудобным было управление. Уж больно неиграбельно выглядела его модель. Слишком незавидная предыстория была у этого персонажа, чтобы хотелось за него играть… Но игра уже началась и выхода из нее, как такового, не было.

Неуклюже поднялась рука и, слепо пошарив в воздухе, рухнула на изувеченное лицо фигурки. И в этот же миг по-новому вспыхнула боль в скуле, заставив схлопнуться мой обзор от третьего лица в одну точку. На этой точке сейчас лежал какой-то инородный предмет. Сложно было поверить, что это моя рука, ведь я ее не чувствовал. Тактильная и болевая чувствительность остались только на лице, да на отрезке шеи, что был выше места ее перелома. Я до сих пор не мог, ну не мог поверить в происходящее!..

Как же так вышло… Еще пару минут назад я предвкушал близкую победу над Айсбергом, а далее – спокойную и размеренную жизнь, которую в этот раз могла бы уже скрасить девушка, которую я видел раньше только в грезах… Это было бы для меня чем-то совершенно новым, чем-то… взрослым. Пусть и взрослеть я никогда не спешил.

Но теперь спешить было некуда. Всего этого нет, а сам я был хуже, чем мертв. Я был привязан к этому мертвому телу, заключен в него, как осужденный – в клетку. Заброшен в груду покореженного металлолома и непослушного мяса, центр управления которого не хватало смелости перечеркнуть. А за что еще мне оставалось держаться? Я с горькой задумчивостью наблюдал со стороны за своим мозгом. Страшный трехсекундный полет он как-то пережил. Нет… Он, кажется, вообще остался невредимым!.. Видимо, намертво зафиксировал конфигурацию из составляющей его материи. А толку… Я неуверенно взвел пружину ментальной гильотины для избавляющего от мук удара по самому себе. Но что-то во мне противилось.

Буквально десять минут назад, я бы рассмеялся над такими понятиями как судьба и предназначение. Но сейчас, на грани ухода в небытие, мой мозг цеплялся за любое оправдание в пользу жизни. Хотя бы в таком виде. Ведь я, несмотря на все, выжил. А значит, в этом был какой-то смысл. А может, это вообще было частью чьей-то задумки… Пусть так…

Отрывистыми, как у робота, угловатыми движениями, фигура попыталась встать. Получилось далеко не с первого раза. Она путалась в их последовательностях. Наконец, ей удалось неровно замереть на двух ногах. Чудом выжившее чувство равновесия в мозгах подтвердило, что голова в самом деле зависла над землей, а сам я, стало быть, нахожусь в положении стоя.

Первый шаг был мелким, ничтожным. Управление опорно-двигательным аппаратом столь непривычным способом, как бы со стороны, было делом невероятно сложным, быстро ввергающим в отчаяние. Голова будто была взгромождена на кучу криво сцепленных между собой протезов, что слушались мои команды через раз. А сам я был по-прежнему слеп, глух, начисто отрезан от мира ощущений. Это не жизнь.

Я стоял посреди черной, объемной пустоты, а на меня со всех сторон обрушивался алиеноцептивный мусор. Одни звуковые волны чего стоили. Они перебивали друг друга, как старые супруги, низкочастотные давились, поглощая коротковолновые, а высокоамплитудные искажали пространство, отчего локации вокруг, и без того невнятные, похожие, скорее, на наброски самих себя карандашом, становились размытыми. И, тем не менее, в том, что их наполняло, я приблизительно разобрался. Кажется, я был сейчас на крыше жилого дома. Рядом валялось нечто похожее на разбитую спутниковую тарелку. А внизу бегали люди. Паника была беспочвенна, ведь их город вовсе не был задет…

И все же странно, как мне хватило сил спровоцировать столь мощный взрыв, который смог поглотить весь город. Неужто мне удалось настолько разогнать частицы, настолько разогреть окружающую среду, что начался ядерный синтез? Такое происходит только в недрах звезд, люди еще до такого… Хотя, а…Ах-х…

В памяти с непростительным опозданием всплыл диалог с нейрохирургом, когда я впервые оказался в Айсберге. Он точно говорил что-то про наработки термоядерного реактора у них в подвалах. Теперь все сходится. Если бы я только это вспомнил раньше, то не позволил бы себе так рисковать… Но уже поздно.

Пошатываясь от безысходности, я не знал в какую сторону мне ковылять. Везде одни и те же бессмысленные, светящиеся линии, монументальные геометрические фигуры и проносящиеся мимо каракули. Увижу ли я это когда-нибудь в прежнем свете…

Решившись, я зашагал обратно к разрушенной будке, чтобы спуститься в подъезд. Одна из квартир была пуста. Плюс ко всему, стопки вещей в шкафах, столы, подоконники были подернуты месячным слоем пыли, воздушные слои в комнатах уравновешены, а трубы, в целях безопасности, перекрыты, что предполагало мне недосягаемость хотя бы ближайшие несколько дней. Обязательно выбрал бы место поуединеннее, да только не был сейчас способен далеко уйти.

Спускался по этажам невыносимо медленно, как инвалид, решивший без посторонней помощи выйти на прогулку. Все двери, что только попадались на пути, были открыты – люди, как услышали городскую сирену, не мешкая, бросили все как есть и покинули свои жилища.

Наконец, я очутился напротив двери, что мне нужна. Чуть отсыревшая от долгого неиспользования фурнитура замка пришла в действие и скособоченная фигура, споткнувшись о порог, ввалилась внутрь. Это была однокомнатная квартира, но с очень странной прихожей, что разделяла единственную комнату и кухню нецелесообразно длинным коридором. Недолго подумав, я заставил тело идти в зал, где угадывался просторный и мягкий параллелепипед, на который оно рухнуло, взбив искрящуюся в алиеноцептивном спектре пыль. Что дальше?

Сейчас секунду за секундой я заставлял себя жить. Существовать. К этому невозможно было привыкнуть. Хотя мне начало казаться, будто в слепо вращающиеся глаза стал пробиваться свет. Глядишь, и зрение вернется. Чтобы убедиться, что этого не произойдет, я уцепился обеими руками за повод протянуть хотя бы до утра. Кстати, насчет рук…

Та самая, что была однажды сломана в предплечье, теперь была согнута в дугу. По-видимому, мои обновленные кости вобрали в себя столько металлов, что сломаться уже попросту не могли. Разве что погнуться. Немного покорпев, я все же вернул своей парализованной конечности былую, анатомически правильную форму. Привел в порядок ребра. Расправил сплющенный таз. Вклинил на место нижнюю челюсть. Органы внутри туловища были перемешаны и плавали в нем мертвым грузом. Что с ними делать я не знал. Все они нужны были для поддержания жизни в организме, для его адаптации к окружающей среде, для поглощения из нее энергии и защиты от ее обитателей. Все они были винтиками в этих сложнейших механизмах…

Но, несмотря на полное отсутствие кровоснабжения и иннервации, мой мозг поддерживал в них жизнь удаленно. Только для чего? Тело нужно было для перемещения в пространстве и для различных физических манипуляций, без которых мозгу не выжить. Но сейчас всему этому альтернативой служила моя способность. Странно, что голова до сих пор самостоятельно не отделилась от тела, как от бесполезного груза. Ведь живем мы, чтобы выжить, и моих способностей вполне будет достаточно, чтобы пережить всех, даже без конечностей. Ах да… Живем мы не только ради самого факта жизни, но и экспансии генетического материала. А разместить в голове его производственную фабрику довольно-таки непросто… Теперь, кажется, понятно, почему мое тело еще не начало гнить.

Я понемногу осматривался вокруг себя и квартиры. Паника на улице подутихла, люди возвращались к себе по домам. Было непривычно и жутко смотреть, как человекообразные фигуры поднимаются по зависшим посреди нигде платформам и линиям, захлопывают за собой чуть более яркие, чем пустота прямоугольники и расслабляются, наверняка чувствуя себя сокрытыми и защищенными от бесконечности. Но на деле они по-прежнему оставались в этой бескрайней черной пустоте. И из нее же они и состояли. Изолированная от остальных отключенных органов чувств алиеноцепция нагнетала жуть и вселенскую безысходность.

Но пытаясь отвлечься от этого зрелища, я спохватывался, что единственным убежищем от него могут быть только мои мысли. Обо мне, о содеянном мной, о том, с чем я остался наедине… И это казалось гораздо нестерпимей, поэтому я вынужден был блуждать вниманием где угодно, лишь бы подальше от себя.

* * *

Стрелки часов клонились вверх. Электричество в городе возобновили. Усилием воли я включал и выключал свет в комнате, замечая с каждым разом все больше разницы между тьмой и светом в своих понемногу восстанавливающихся глазах. Местоположение лампы я уже смутно различал. Вещи в комнате постепенно обретали форму.

Чтобы не сойти с ума, я приказал своему телу встать и прогуляться до кухни. Наблюдать за собой со стороны приходилось уже меньше, так как у меня снова появилась какая-никакая возможность смотреть на мир через глазницы, пусть и было все как в воде, еле различимо, словно на дне глубокого озера, мутные вещи появлялись в поле зрения неожиданно, но все же психологически так было куда уютнее. Так снова можно было выдвинуть предположения, что я жив.

Предположения… Сейчас все мои ничтожные ощущения опирались только на них. Кухонные принадлежности и интерьер я различал только по мере приближения к ним своих подслеповатых глаз. К сожалению, предположения о том, что за предмет передо мной, проявлялись в моих глазах гораздо раньше самого предмета. Поэтому приходилось подключать воображение.

Глянув в окно, я не без труда убедился, что уже наступила ночь. Мерклое, светящееся пятнышко застыло прямо над углом соседней крыши, между будкой и антенной. Многие не спали, а застыли в напряженных позах у себя дома, будто размышляя, или же окаменели перед телевизором. Какая-то машина бессмысленно кружила вокруг дома, проезжая мимо пустой детской площадки. Прижимаясь щекой к стеклу, я запоздало почувствовал в нем трещину – последствия ударной волны взрыва. В мыслях опять грозой озарилось произошедшее. Я судорожно попытался взворошить в себе хоть что-то светлое, имеющее смысл, надежду, стимул двигаться вперед, чтобы прикрыться от этой смертной тоски, но такого не нашлось.

В отчаянии я вспомнил про прилежащее ядро, уже было приготовился его простимулировать, чтобы скорее забыться, простить себя, смириться со случившимся, пересмотреть все на другой, щадящий лад, адаптироваться к невозможному, но… Чувство вины оказалось куда сильнее страха перед страданием. Я заслужил это. И я не должен от этого убегать. Хоть раз. Всегда в своей жизни я старался убежать от проблем, а если они и казались неизбежными или они заключались во мне самом, я их старался попросту игнорировать. Разукрашивать. Заслонять их чем-то своим, ярким, вымышленным, лишь бы не видеть…

Но только не принимать такими, какие они есть. В этом была моя главная слабость, идущая прямиком из детства, сразу после того как…

Я дернулся, отлетев от окна, грубо выпнутый из собственных воспоминаний. Нельзя туда соваться, нельзя… запретил… ни под каким предлогом туда не заходить… скорее отвлечься… На пол полетела сушилка для столовых приборов. Вилки и ножи, будто привлекая к себе внимание, звонко запрыгали по паркету. Я не сразу обнаружил, что зачем-то с ожесточением тыкаю в кнопки на микроволновке. Пальцы будто не принадлежали мне и я, словно через грязное, толстое стекло наблюдал за тем, как рука сотрясает печку. В лопнувшие барабанные перепонки ворвался бесконечно далекий, слабый писк устройства. Вместе с тем, я ощутил в другой комнате какой-то подозрительный алиеноцептивный шорох.

Сориентировавшись, я понял, что это звук, исходящий от телевизора. Но кто его включил… Борясь с дурными, необъяснимыми предчувствиями, я медленно побрел в зал.

И какой только умник проектировал планировку квартиры, – в который раз с раздражением подумал я, сосредоточенно заставляя свои ноги волочиться по бессмысленно длинному коридору, напоминающему тоннель в один конец. Наконец-то долгожданный поворот… Телевизор к этому моменту уже стих. Не видя ничего перед собой, я ковылял к нему… Как вдруг врезался животом в кухонный стол.

С несколько минут я его озадаченно разглядывал, убеждаясь, что полуслепые глаза не врут. Но нет… Осмотревшись, я узнал интерьер кухни, из которой только что пришел. Как же так вышло. Должно быть, дезориентировался в этом глупом коридоре, пока думал над тем, кто же его таким мог спроектировать…

Развернувшись, я пошел обратно. Ходьба давалась тяжело. Но в этот раз я ревностно следил, чтобы моя траектория не отклонялась ни на градус. Снова поворот и вот я уже снова стою на кухне. Изумление было настолько сильным, что в глазах прояснилось на два тона резче. Нет, это точно не было дезориентацией.

Вернувшись в коридор, я разглядел в конце него стелящийся на пол и стены лунный свет, просачивавшийся в окна зала. Но ведь луна была видна только из кухни… А окна зала выходили на противоположную сторону дома…

Чуть ли долетев дотуда, я убедился, что зала действительно там нет. Мне становилось по-настоящему дурно. Мне не удавалось увидеть даже краешек ванны, который, по идее, должен там быть, если по ту сторону так же располагалась кухня, но все скрывалось за углубленным поворотом и проверить своими глазами можно было только преодолев его, что, в свою очередь, скрывало от глаз только что оставленное место. Эта квартира будто издевалась надо мной.

Но что казалось более странным, я по-прежнему продолжал алиеноцептивно воспринимать зал, телевизор, кровать, на которой недавно лежал, журнальный столик, роговые очки и пульт на нем…

Я отдал предпочтение пульту от телевизора, взяв его под крыло своей воли и заставив воспарить над столиком. Та-ак… Значит, в зал я не могу попасть. И даже увидеть его краешек из-за угла этого ненавистного коридора – тоже. Однако у меня с ним оставалась некая связь и если мне удастся перетащить сюда хотя бы один предмет, являющийся частью зала, это будет означать, что выход на него, а значит, и выход отсюда, какой-никакой таки существует…



Воодушевившись, я заставил пульт лететь через коридор, прямо ко мне, но мгновение спустя я недоверчиво приближал к глазам столовую ложку. Постучал ей о стол. Звук был железным. Все оставшиеся чувства, включая незнающую промахов алиеноцепцию, указывали на то, что передо мной кусок декоративного металла.

– Да что же это такое, – прорычал я, невольно сворачивая ложку в крендель. – Что здесь происходит…

Не придумав ничего лучше, я решил для начала отследить момент, когда ложка превращается в пульт и наоборот. Я отправил испорченный столовый прибор обратно, в этот раз медленно и плавно, остро реагируя на малейшие алиеноцептивные помехи, что исходили от этого предмета-оборотня. И вот, стоило ему только преодолеть сердце коридора, как я ощутил нечто вроде оптической иллюзии. Как если бы ракурс моего восприятия сместился, и я внезапно понял, что вместо ложки все это время манипулировал пультом.

Так это и было пультом, как это можно было не заметить!.. Пульт излучал свойственные его форме и строению потоки информации, что отметало любые сомнения в его подлинности. Правда, в некоторых местах он был покореженным, как если бы на него неаккуратно сели. Но я ведь отчетливо помнил, что только что держал в руках мельхиоровую ложку!

Я направил пульт обратно ко мне с настолько малой скоростью, что казалось, будто он парит на месте. Когда он подобрался к центру коридора, я напряг все фибры своих чувств до предела, но так и не заметил никаких изменений, кроме собственного озарения, что снова смотрю на ложку и, как оказалось, все это время воспринимал ее не так, как следовало бы.

Это напоминало двойственные картинки, которые то и дело меняли свою суть, стоило их интерпретировать чуть иначе. Но одно дело картинка на бумаге, а это метаморфозы на глубочайшем уровне. Я нарек бы это молекулярной реконфигурацией, если бы заметил хоть малейшую перестройку в ее структуре. Но и ее не было. Стоило пульту-ложке пересечь коридор, как меня раз за разом осеняло, что это и было изначально тем самым предметом, который я все не мог узреть. Разве что пульт мне пока так и не удалось увидеть собственными глазами, только алиеноцептивно.

С нарастающим отчаянием я переносил из зала на кухню предметы один за другим. Телевизор был преобразован в точно такую же микроволновку. Штора, как оказалось, была скатертью. А кусок обоев, что я сорвал в порыве злости, предстал передо мной в виде шелестящего целлофанового пакета. В мою голову бросилась совершенно безумная догадка – а что если я и сам являюсь кем-то не тем, стоит мне только перейти в другую кухню?… Силой мысли прогнав воздух через голосовые связки, я издал скрипучий крик. Но в алиеноцептивном отображении зала не всколыхнулось ни малейшей звуковой волны…

Как же мне отсюда выбраться!.. Я чувствовал себя птицей, запертой в клетке… Птицей… Ну конечно!..

Чуть не запутавшись в неслушающихся ногах, я бросился к окну. Оно открылось навстречу моему нетерпеливому порыву. В лицо дохнуло прохладой ночи. Интересно, неужели и на той кухне ночь будет такой же?… Не размениваясь на ходьбу, я перенес себя за шкирку в другую кухню, но и там окно уже было распахнуто кем-то настежь.

Значит, у нас теперь и на юг ведут два противоположных направления, – с холодком подумал я. А что будет, когда они уткнутся друг в друга, обогнув земной шар. Или теперь весь мир стал жуткой пародией на зеркальное отображение?… А может, центр коридора не иначе как точка соприкосновения двух идентичных квартир, городов… Стран, планет. А может, даже и вселенных.

Я неуклюже дернул головой, стараясь вытряхнуть не умещающиеся в ней мысли и мой взгляд упал на луну. Она по-прежнему висела над углом соседнего дома между будкой и антенной. А внизу наворачивала круги мимо детской площадки чья-то машина. Несмотря на то, что ниже шеи чувствительности у меня больше быть не могло, я все равно ощутил, будто во внутренностях закопошились скользкие, ледяные угри.

Это невозможно…

Люди в соседних квартирах по-прежнему стояли все в тех же позах, в которых их застал полчаса назад.

Я сплю…

Стрелки часов в зале все так же клонились вверх, не дотягивая до полуночи. Похоже, я застрял не только в пространстве, но и во времени. Надо было оставаться в зале. И вскоре бы уже наступило раннее утро…

Горько прикрыв глаза, я заставил себя перевалиться через подоконник. Прохладный ночной ветер с готовностью бросился навстречу, сопротивляясь моему желанию разбиться. Сквозь тьму не удавалось разглядеть площадку, на которую мне предстояло упасть, поэтому с торможением я временил. Даже если ошибусь, не рассыплюсь. В какой-то мере, я даже вожделел ощутить еще немного встряхивающей и отрезвляющей боли, но… Спустя несколько затяжных секунд ничего не произошло.

Ветер так же растрепывал волосы, а я по-прежнему испытывал чувство свободного падения, но… Пора бы уже!..

Я развернулся в воздухе через плечо, чтобы оглядеться, и удивлению моему не было предела.

Окна стояли на месте, как если бы я относительно них не падал. Подняв же взгляд повыше, я еле разглядел окно, из которого вывалился, так как оно сильно уменьшилось в размерах и удалялось с каждой секундой вместе с участком стены под ним, что, словно геометрический фрактал, обрастала все новыми и новыми квадратными метрами, общая площадь которых удлинилась уже в несколько десятков раз.

Усилием воли я молниеносно поднялся обратно в свою загадочную тюрьму. С силой и недоверием я всматривался в эти проклятые четыре стены и во мне впервые заговорил самый настоящий страх перед замкнутым пространством. Впервые, потому что с самого детства, когда однажды застрял в лифте и был из него благополучно эвакуирован, я знал, что любую замкнутость была возможность разомкнуть, но эту… Это ведь и не было по сути замкнутым пространством. В том и ужас, что замыкающие меня границы находились где-то за пределом моего понимания…

Я был заперт в куске пространства. В нем не было решеток или еще каких непроницаемых барьеров. Любое мое движение, любая попытка бегства отсюда сопровождалась производством бесконечно повторяющегося паттерна, который не разбить, не обойти, не применить против него силу…

Без особой надежды я открыл входную дверь в квартиру, но за ней предсказуемо располагался все тот же коридор, как если бы я только что зашел домой с лестничной площадки. Повинуясь моему внезапному порыву ярости, стена коридора в соседней квартире лопнула, обдав бетонной крошкой, словно шрапнелью. Рывком устранив облако густой пыли, что затмевала образовавшуюся дыру, я убедился, что за стеной кроется точно такой же, очередной коридор.

Я обессилено разжал все ниточки, которыми себя держал, и мое тело обмякшей кучей растеклось по полу. Что ж, если это не сон, то теория доктора Оксмана, гласящая о виртуальном происхождении нашего мира, сейчас не казалась такой уж бредовой. Не было сомнений, что я оказался в некой пространственной ловушке. Главный вопрос, что меня сейчас терзал – была ли она подстроена для меня по чьей-то воле или это какой-то необъяснимый сбой в нашей не до конца изученной реальности…

А если подстроена, то за что? И если сбой, то как его исправить?…

И в каком из этих двух случаев у меня было больше шансов на освобождение?…

Лежа на полу, словно кальмар, выброшенный на берег, я отстраненно размышлял. Спешить явно некуда, ведь застрял я здесь, по-видимому, надолго. Если не навсегда.

В чем же суть этой ловушки, – тупо повторял я в мыслях, глядя на дыру в стене, за которой, словно в двух наставленных друг на друга зеркалах, бесконечно повторялась эта же квартира. В том, что у нее нет как таковых границ. Нет границ, на которые я мог бы хоть как-то повлиять. То, что ограничивает меня, ускользает от внимания. Ускользает…

Я уткнулся тяжелым взглядом в край коридора, за угол которого не было возможности заглянуть. А что если…

Несмотря на нереальность происходящего, что не стеснялось удивлять, у меня не было банальной возможности увидеть две комнаты, кухню и зал, одновременно, они были скрыты друг от друга особенностями планировки квартиры. Конечно, оба направления вели сейчас только на кухню, но почему планировка не позволяла сделать это очевидным. Что если ее особенность здесь неспроста…

Я перенесся в сторону кухни и направил взгляд на стену коридора, точно в то место, за которым должен был по идее скрываться зал или еще одна отзеркаленная кухня. Стены взорвались, дым торопливо развеялся. Проплыв над обрушенной стеной, я снова очутился в коридоре, как если бы только что зашел в квартиру через выбитую дверь. Вот и нашлась уязвимость в ловушке.

Она готова на что угодно, лишь бы не позволить мне увидеть две комнаты одновременно. К чему этот запрет? Уж не является ли он ключом к освобождению…

Значит, теперь нужно как-то обойти этот запрет… Но как? В поисках ответа я забрел в ванну. В ней я еще не был, вдруг что-то упустил. Вспыхнул свет, и в зеркале возникло нечто, заставившее отшатнуться. Точь-в-точь иллюстрация из книг о мучениках, что восстали из ада. Даже с расплывающимся зрением было видно достаточно, чтобы задаться вопросом, как эта развалина еще живет, на каких потусторонних силах держится…

Стараясь на себя не смотреть, я обвел взглядом помещение. Обыкновенный совмещенный санузел, стандартная чугунная ванна, потрескавшееся от долгого неиспользования мыло… Зубная щетка тошнотворного желтоватого оттенка… Запашок хлора…

Зеркало снова приковало к себе внимание. Не отражение в нем, а сами его возможности… Ну конечно!.. Болты со скрипом выскользнули из своих гнезд, и зеркало поплыло в коридор вслед за мной. Действуя по наитию, я поставил его в угол таким образом, чтобы издалека была возможность увидеть в нем хотя бы краешек отражения кухни.

Отойдя в другой конец коридора, я зашел в ванную и проделал то же самое и со вторым зеркалом, поставил его под тем же углом, что и первое. Но мне не посмотреть на них одновременно. Нужно больше зеркал.

Вернувшись через дыру в стене в предыдущую квартиру, я сорвал оттуда еще пару зеркал, за ними еще несколько. Чуть не заблудился, возвращаясь в коридор с уже настроенными отражателями. Неизвестно сколько я провозился, выстраивая зеркала между собой так, чтобы многократно отраженное двойное изображение с обеих сторон сфокусировалось на одном единственном, в центре коридора. Повернув его еще на полградуса, я таки добился необходимой симметрии. Наконец-то я увижу то, что здешние правила так стремились держать порознь. Я посрамлю их.

В зеркале отражалась абсолютная неразбериха. Напряженно вглядываясь, я все же смог в этих бесконечных геометрических преломлениях нашарить краешек второй кухни. Или зала. Или кухни.

Или зала.

Или…

Глава 11

Бесконечный шанс

Я был нигде. Ни одного события, ни единого раздражителя, ни малейшего намека на реальность. Я не стоял, но и не падал. Назвать себя зависшим в чем-либо тоже не мог. Это было чем-то большим, чем просто пустота, при условии, что в этом месте присутствовали понятия «больше» или «меньше». Да и слово «место» подразумевает нечто обособленное координатами. А здесь же их я бы и не рискнул искать.

Пробыв здесь целую вечность, отсчет начала которой нельзя было засечь, я внезапно ощутил, увидел, услышал нечто грандиозное на фоне абсолютного нуля. Найти это оказалось несложным, ведь это было единственным событием, распространившимся по всему, чего здесь нет. Оно еще не началось, как я был рядом с ним, внутри него. Я был им.

Это был просто шар. Я не знал его размера, так как не с чем было сравнить. Но не было четкой убежденности, что это точно шар, это могло быть чем угодно. То ли оно непрерывно меняло форму, то ли оно ее вовсе не имело, а форма шара не более чем каприз моего воображения, что привыкло наделять все формой и именем…

Но не было никаких сомнений, что этот… этот объект был извращением в системе абсолютного порядка. Он нарушал здешний покой!.. И тут шар начал делиться. Правда, половины почему-то не уступали ему размером…

Но куда более странным было то, что все изменения с ним не сменяли друг друга последовательно, как это было бы в реальной жизни. Все эти изменения выходили за пределы одного момента. Нечто вроде кинопленки, на каждом кадре которой отображались все поэтапные превращения, коим подверглись эти формы, устремилось в неизвестном направлении. Все это происходило с удобной для меня скоростью, я мог пересматривать все предыдущие положения этих тел, мог созерцать их начальный и заключительный этапы деления разом.

Последний, он же данный, не имел постоянной формы, он менялся вместе с все удлиняющейся кинолентой. И вот, наконец, объект полностью разделился на два таких же. Кинолента приостановилась. И тут же от точки ее возникновения прорезались еще три кинопленки, которые стали оплетать, как плющ, первую, основную.

Приглядевшись, я обнаружил, что в новых лентах истории шара фундаментально отличались от их первоначальной версии. В одной из них шар не разделился и вообще остался неизменным. Во второй он разделился, но половинки снова воссоединились в целое. В третьей же это деление застыло в самой середине.

Когда эти три ленты поравнялись с самой первой, началась нешуточная гонка, в которой, конечно же, лидировала основная из четырех, она же и не отклонялась ни на йоту от заданного пути, в отличие от ее соседок, которые, казалось, разлетелись бы в стороны, если бы не притяжение превосходства первой.

Ринувшись вслед, я заметил, что каждая из трех лент разветвилась на еще три. И лишь основная шла ровно, уверенно прокладывая истинную историю судьбы этого шара. В ней отображалось нечто предсказуемое – два шара разделились так же, и их стало четыре. В кинолентах же по соседству развивалась совсем другая история. Та, в которой субстанция застыла посреди деления, преобразовалась в три альтернативных истории, в одной из которых она таки разделилась, в другой вернулась в прежнюю форму, а в третьей не подверглась никаким изменениям. Я не стал вглядываться в остальные. И без того понял, что передо мной все возможные вариации судьбы этого шара, которые могли бы произойти, не будь на их месте то, что сосредоточилось в центре.

От каждой из этих спиралеобразных лент, буквально от каждого их сегмента засвидетельствованных изменений отпочковывались и змеились все новые и новые судьбы, любой из моментов имел собственное развитие, неуклонно множащиеся вариации, что распространялись вдоль материнских линий в геометрической прогрессии. Издалека это уже напоминало остроконечный конус, что формировался, начиная от макушки, расширяясь все больше и больше, не оставляя места пустоте. Отслеживать отдельные события становилось невозможным. Это было хуже, чем стараться уследить за несколькими условно пронумерованными муравьями в муравейнике. Безуспешнее, чем пытаться пройти взглядом лабиринтную головоломку, размеры которой не умещались в глазах. Тщетнее, чем надеться отыскать начало и конец в ленте Мёбиуса.

Рост конуса все набирал скорость, а разветвления с ожесточением пронизывали друг друга, заплетаясь в гордиевы узлы. Чем это закончится… Зачем я здесь?

Не успел я задать себе этот вопрос, как меня вбросило в пучину этих извивающихся сорняков. Все застилало бесконечное полотно красок. Они казались многогранными, сверхобъемными, трансцендентными… Не хватало слов, чтобы это описать. Не хватало… Мучительная мысль, привычка довершать формулировку даже самого неописуемого образа… В мыслях замелькали воспоминания, ассоциации, изысканные литературные метафоры… И тут же неподалеку разверзся водоворот переливающихся неземных оттенков, в который я без раздумий заворожено нырнул. Красочные фигуры завращались вокруг, стали увеличиваться, открывая в себе новые грани, а за ними и подграни, а затем…

…из одной из щелей междугранья полилось свечение, резонирующая, потусторонняя песнь. Было в ней нечто щемяще знакомое. Я метнулся в эту щель, которая поначалу казалась не шире, чем расстояние между рельефными линиями на подушечке пальца, но по мере приближения, она разрослась до планетарных масштабов. Я опять сновал среди ниточек происходящего и того, что могло бы произойти. Сумасшедшее ощущение, как если бы каждая точка в пространстве обзавелась тремя, пятью, тысячью такими же по соседству. Зрительные или же неизвестно какие нервы, служившие мне в этом месте восприятием, пылали от интенсивности метающихся по ним импульсов, перегруженных информацией. Среди всего этого невыносимого визуального дребезжания, я вычленил шарик, отдаленно напоминающий главный атрибут в кабинете географии. Еще раньше, чем успел подумать о движении к нему, я уже навис над ним, а он – надо мной. Я вернулся домой.

Но в то ли время, что мне нужно?… Рядом не пролетали спутники, а поверхность континентов не горела огнями мегаполисов… Вторгнувшись в то, что должно было быть атмосферой, я очутился в жутком информационном вихре из сигналов, колебаний и волн. Материя меня игнорировала. Я был меньше, чем привидение. Никаких чувств, как прежде. Только алиеноцепция, возведенная в абсолют.



Каждый предмет, каждый его кусочек вещал код из особой последовательности трепета и колыхания частиц, что его составляли. Даже если бы мог расшифровать эти послания, я бы все равно запутался, так как шли они непрерывно, со страшной скоростью, с удивительной регулярностью рассылая новости о себе для всех, кто мог это воспринять. Однако мне все же удалось немного сориентироваться в месте, в которое попал.

Стоя, а точнее, зависнув над землей во избежание погружения в кору, я осматривался. Не было сомнений, что подо мной земля, а не вода, горный хребет или очередной атмосферный слой. Материя подо мной была плотной, однородной. Грунт. Мерзлый грунт, так как по мере погружения в него, колебания частиц усиливались, подсвечивая контраст уровней промерзшей почвы. А вот и тонкая прослойка снега, местами утоптанного, так полагаю… А вот и деревья, что будто стояли над зеркальной гладью, так как их корни, глубоко уходящие под землю, сильно походили на их же голые кроны. Было здесь и еще кое-что, невнятное, неоднородное, кипящее миллиардами реакций, превращений, обменов и замещений. Люди!

Но было сложно даже определить их пол. Сигналов, что улавливал, было настолько много, что я не успевал в них разобраться. Вот бы прежнюю возможность видеть глазами!.. И тут мое восприятие, как по команде, стало незамедлительно меняться. То меня застлали вибрирующие линии, пронизывающие пустоту, то цифры, беснующиеся или же сгруппированные в отдельные дроби, то пульсирующие отголоски эха электромагнитных полей, то гаммы малоинформативных излучений…

Я чуть не сошел с ума, пока, наконец, не получил, что хотел. Мир в блеклых, но привычных красках. Скудность цветового спектра с лихвой компенсировалась повышенной кадровой частотой, колыхания деревьев, и движения людей казались плавней, четче. К моему бескрайнему изумлению, передо мной стоял собственной персоной знаменитый поэт, живший в позапрошлом веке. Александр Сергеевич Пушкин. Не узнать его было невозможно. Его брови были сосредоточенно сдвинуты, а в руке зажат мушкет, что проникал сквозь место, где по идее должна быть локализована моя голова.

Грянул выстрел и комок крупных, организованных ядер врезался в правую руку противника, разъединяя целые сообщества частиц, что дисциплинированно сцепились между собой, строго соблюдая всю энергетическую иерархию электромагнитных полей его тела. Часть биоматериала начала неуклонно покидать свои законные места, самоотверженно перебираясь в другой мир условий, что не позволит им остаться в прежнем виде. Кровь закапала на снег.

Переключив внимание на выстрелившего, я запоздало уловил глобальные сбои во внутреннем мире его реакций. Сердце взахлеб гоняло кровь, недоумевая с каждым сокращением, когда ее приходило все меньше и меньше, а давление, толкающее ее к нему – падало.

Опустив пронизывающий взгляд ниже, я обнаружил разрушенные кости таза. Кровь скапливалась в брюшной полости. Учитывая уровень медицины этих лет, прогноз был очевиден и неблагоприятен, и о нем знала вся история мирового сообщества. Другой вопрос – при чем здесь я? Как я здесь оказался и главное зачем? Что может общего быть между мной и этим поэтом, особенно если брать во внимание, что поэзию я никогда не воспринимал всерьез?

Я отрешенно наблюдал за его корчами и подбежавшим секундантом, не понимая, какое отношение это могло иметь ко мне. Мерцающие рядом еле заметные нити в воздухе, про которые совсем забыл, тускло поблескивали заманчивыми исходами иного развития событий. А может, я здесь для того, чтобы предотвратить его смерть?… Я посмотрел на них изменившимся взглядом. Почему бы и нет?…

Нитей было невероятно много, я слился с выбранной наобум. Раздался выстрел. Легендарный поэт скрючился, мушкет выскользнул из обессилевшей руки. Когда подбежавший секундант стал поднимать раненого, послышалось сдавленное бормотание, свидетельствующее о еще более неблагоприятном прогнозе, чем предыдущий.

– Ноги… Мои ноги…

В самом деле, только хуже. Значит, рука стрелка дрогнула вправо. Не дожидаясь дальнейшего удручающего развития событий, я влился в следующую нить. Снова выстрел. Вновь Пушкин падает навзничь. Я перекочевывал из одной истории в другую, но ситуации различались лишь в мельчайших деталях, суть оставалась прежней.

Я решил поискать нити, что соседствовали подальше. В первых двух, что подвернулись, исход был таким же безрадостным, а вот в третьей мушкет противника дал сбой. Громко щелкнув, он вверг в недоразумение стрелка, а на другой стороне я отчетливо услышал прерывистый выдох. Ну, наконец-то… Теперь все в руках Пушкина. Я уже было поверил, что в этот раз он выйдет из дуэли победителем, но как бы ни так…

Вместо того чтобы разглядеть в подобном стечении обстоятельств добрый знак, вмешательство сил свыше, он проявил ослиное благородство, признав сбой в мушкете уважительной причиной для внеочередного выстрела.

Испытав злостное удовлетворение, когда этот герой таки получил свою пулю в грудь, я все же возобновил поиски альтернатив, но на сей раз, игнорируя столь незначительные изменения в истории. Я решил углубиться в прошлое. И опять, не успев даже подумать о возможных трудностях в попытках отрегулировать свой путь в извивающейся вермишели мелких явлений, я тут же оказался там, где надо. Точнее, там, где должен быть, если полагаться на правильное истолкование моих желаний этим всемогущим гидом из параллельных миров.

Озираясь в поисках цели моего межпространственного прыжка, я пришел к выводу, что в этот раз нахожусь посреди торговой площади. При этом наводняли ее личности не столь галантной наружности и поведения, которое было присуще поэту и кругу лиц, в котором он пребывал. Я с недоумением вглядывался в угрюмых людей, в грязные окна, сквозь деревянные стены бараков, но так и не увидел знакомого лица.

Уже почти потеряв всякую надежду отыскать поэта, я решил плюнуть на эту сомнительную задачу и попытаться найти выход из этого места, из этого времени, из этого состояния, хотя бы для начала вернуться в ту злополучную квартиру, с которой все началось, но тут мое внимание приковал некий субъект. С самого моего появления здесь, он сидел буквально у носа и штопал грязный сапог. Его лицо было нездешнего, смуглого оттенка, а нос широким, приплюснутым, как у африканца. И все же, в этих грубых и не обремененных интеллектом чертах лица чем-то отдавало несостоявшимся поэтом. Быть не может. Это, походу, и был Пушкин, но уже в другом проявлении его генотипа. Соответственно, он никогда и не писал ничего и, по сути, был никем и ничем. Курчавый негр поднял уставшие глаза и уставился куда-то в пространство, в дебрях которого был локализован я. Меня он, конечно же, не видел. Глянув напоследок на его испещренное морщинками и складками лицо, я вновь нырнул в спутанный клубок из параллельных миров.

А это уже становилось интересно. Продираясь сквозь бесчисленные альтернативы, напоминающие выпотрошенные магнитные ленты из кассет, я акцентировал свое желание на том, что предотвратило бы именно смертоносный конфликт, но никак не формирование самой личности, результат становления которой, собственно, и придавал мне мотивацию отсрочить ее смерть.

Декорации сменились. Застывшие фигуры сгруппировались вокруг какого-то события. Царила тишина, однако, атмосфера была перенасыщена каким-то невесомым, но, в то же время, тяжелым продуктом эмоциональных реакций, что являл собой общую черту всех людей, что собрались здесь. Послойно охватив всю территорию, я подтвердил свои догадки о похоронной церемонии. С облегчением заметив знакомую фигуру среди присутствующих, я исключил, что хоронят поэта. Рядом с ним стоял его противник. Между ними не чувствовалось никакого напряжения. Все их внимание и переживания были направлены к трупу какой-то женщины, что смирно лежал в толще взрыхленной земли в центре круга скорбящих.

Кажется, данный инцидент нейтрализовал напряжение между этими двумя, а значит, альтернатива найдена. Как бы теперь ее поставить на замену истинному ходу явлений… Ответ не заставил себя ждать.

По наитию, я ухватил все доступное мне пространство недоступным доселе притяжением и ринулся к ведущей и насыщенной цветами киноленте. Пробиваясь сквозь толщу блеклых нитей, еле удерживая отчаянно вырывающийся из моего влияния привлекательный расклад вещей, я довольно-таки быстро отыскал сердцевину реального хронолога. Единственный уверенный в себе и в том, что его наполняло, он непреклонно прокладывал себе путь вдаль, расталкивая бледные потоки того, чему не быть. Не быть, но лишь без вмешательства свыше.

Как будто учуяв мои намерения, он завибрировал так, что я по-настоящему потерял координацию своего намерения. Пустоту заполнил жуткий резонансный гул, отдаленно напомнивший мне воздействие инфразвуковых пушек солдат Айсберга. Пусть я и не осознавал в полной мере, что сейчас представляла из себя моя сущность, и можно ли было вообще хоть чем-то на нее повлиять, но этот гул доставлял моему мышлению страшный дискомфорт. Я чувствовал, что забываю о намерении, мысли теряли между собою связь и логику, они распадались, как бусины разорванного ожерелья. Задача казалась невозможной. Но пусть и запутавшийся, уже и не зная зачем, я все равно уперто продолжал двигаться, словно безмозглая половая клетка, по инерции, к нему навстречу.

Привлекательная, но стеснительная нитка в кулаке моей воли до последнего норовила выскользнуть, будучи неуверенной в адекватности своей истории. Столкновение и замещение было сопровождено ярчайшей вспышкой, свет от которой почему-то вернулся обратно сразу, не пожелав устремиться в стороны, кичась скандально-грандиозной новостью, которую в себе нес. Кажется, коллапс не произошел. Избранная мною нить уже приобрела уверенность и растворилась в организованном пучке реальных событий, а то, что еще недавно было вместо нее, апатично скользило рядом, потеряв все свои краски и актуальность.

* * *

Еще некоторое время полюбовавшись своим вкладом в историю, я осмотрелся по сторонам. Это было не так просто, так как сторон было более четырех, пространство казалось мультимерным, и представляло собой сплошной комок извивающихся и ползающих друг по другу змей разной окантовки и окраски. Они разбухали изнутри, расталкиваемые бесконечно плодящимися альтернативами. Они вытесняли пустоту, загоняя ее в угол своей бескрайности. Расстояние между реальными частицами было переполнено их же фантомными копиями.

Мне невольно вспомнились школьные уроки ядерной физики, которую я хоть и не особо любил, но все же не мог не запомнить картинку со стандартной моделью строения атома. Она висела над классной доской, и я частенько от безделья буравил ее взглядом. Я точно помнил, с каким придыханием учитель ведала нам о межатомных пустотах, которые ученые всего мира до сих пор не могут объяснить. Видите ли, между ядром и витающими вокруг него электронами была чудовищно огромная, по меркам частиц, дистанция, но чем это было обусловлено, никто не знал.

Но глядя сейчас на эти бурно размножающиеся копии, что заполоняли межатомное пространство, как сорняк, вытесняя и отдаляя ядра друг от друга все дальше и дальше, я чувствовал, что становлюсь первым, кто наталкивается на этот волнующий ответ. Так вот что скрывается в пустоте. Копии того, что ее уже наполняло.

Вселенная расширяется. Но не от какого-то там большого взрыва. А от резервных историй каждой человеческой судьбы, каждой частички, что ее составляла, весь ее путь в бесконечных вариациях с не менее бесконечными ее взаимодействиями с другими, ей подобными. Этот сорняк их отдалял и уже, судя по всему, заставлял трещать по швам рамки дозволенного расстояния между субатомными частицами. И уловить эти изменения было нельзя. Никак. Потому что и глаза, и измерительные приборы, способные зарегистрировать это, изменяются точно так же. Самое понятие «единица измерения» расширяется вместе с вселенной, не отклоняясь от заданных пропорций.

Мне невольно вспомнился тот странный сон, когда я мучился у себя дома на кровати с подстреленной ногой. Вспомнились летающие люди в громадном улье. Их возможности. Их кончина. Прямо на их расползающихся глазах мир стал разрываться, словно все его молекулы одновременно перенапряглись и лопнули. А что если это было не просто кошмаром, а предзнаменованием… Когда-нибудь, величина гравитационных, электромагнитных и других сил более не способна будет скомпенсировать растущую дистанцию между их источниками, и тогда все попросту лопнет и в одночасье исчезнет.

Точнее, материя то останется, вот только в виде однородной взвеси. Любое взаимодействие будет исключено, частицы станут аутистами. Отшельниками, что блуждают в одиночестве. И не проскользнет искры реакций между ними боле. Не будет ни тепла, ни холода, ни черного, ни белого… И только неугомонные копии альтернативного и уже не имеющего смысла будущего будут производиться с той же завидной стабильностью, отвешивая пинки своим же оригиналам, заставляя их бесцельно бродить среди своих собратьев по несчастью.


Плавая в гиперпространстве и, угрюмо размышляя о вечном, я чуть было не забыл о настоящем. О себе и своих проблемах. Увиденное потрясло меня настолько, что загадочная тюрьма, разрушение родного города и все остальные, предшествующие этому приключения будто незаметно отошли на второй план и затерялись. Все это казалось старым и полузабытым сном, который даже и не мне то снился, а какому-то знакомому, что решил им поделиться обрывками, в общих чертах.

Я тут же пожалел о том, что это вспомнил. Так было прекрасно не думать ни о чем, пока гулял по параллельным мирам… Мне ведь почти удалось забыться, но сейчас снова все произошедшее так живо всплыло… Минуточку…

А что если я здесь как раз таки для того, чтобы искоренить свою ошибку…

Мысли мгновенно прояснились. Значит, мне удалось спасти Пушкина. Я понял здешний механизм и осознал невероятные возможности этого места. А значит, теперь я изменю и свою судьбу. Но с какого момента…

На подземном перроне? Не дать моей руке выскользнуть из стиснутых ладоней Марты? Нет. Какие в том месте могут быть альтернативы… Ничто не заставит меня оттуда уйти, не дав опрокинуть перед этим Айсберг. На тот момент я был слишком одержимым, непоправимым. Тот я уже не имел и не заслуживал никакого шанса.

Тогда, быть может, вернуться в офис моего несостоявшегося начальника Технополиса?… Отказаться от предложения Марты пойти с ней в таинственную организацию, с которой все началось?… Сказать им, что это была выдуманная мной шутка, чтобы привлечь внимание газет?… Остаться со своими нераскрытыми способностями наедине?… Но разве пришла бы мне в голову подобная мысль тогда, под ее завораживающим взглядом? Тогда, когда я устал от всего этого опостылевшего мира и жаждал чего-то нового и неизведанного?… Сомневаюсь, что такая альтернативна в моей голове найдется…

Я вспоминал все переломные события этого умопомрачительного года. Столько всего произошло… Но ни ничего из этого не подходило. Правда, я надолго завис на моменте, который, конечно, вряд ли мог бы изменить мою судьбу, но все равно мне страстно захотелось туда хотя бы просто вернуться еще раз… Забыться в том месте и ничего больше не решать…

Хвойный лес. Сине-красный традиционный наряд. Большие и застывшие голубые глаза, как у вспугнутой лани… Но стал бы я там что-нибудь менять? Смог бы пройти мимо… Или хотя бы остаться уже после того, что сделал? Вряд ли. Я больше себе не доверял…

Я не тот человек, которому можно было бы позволить оставить себе эти способности и ждать, что он поступит с ними мудро. Я должен предотвратить их появление. Нужно вспомнить место. Парк… Карусель… Очень похожа на башню Ворденклиф, которую я когда-то видел на иллюстрации в учебнике… Девушка в очереди… Мальчик, что случайно спровоцировал меня на нее посмотреть… Усатый отец, что вел его за руку… Я должен в этот момент отвернуться… Думаю, такая альтернатива там должна быть…

Пучина извивающихся событий с подозрительной готовностью разверзлась, желая меня сглотнуть. Из нее веяло потусторонней мелодией, привлекательной и жужжащей, как хор трансформаторных будок… И все же в этой мелодии было что-то не так, что-то незнакомое… Хотя рассуждать что здесь так, а что нет, с моей стороны было чересчур самоуверенно, ведь все происходило на интуитивном уровне, я не давал вдумчивый отчет своим предположениям о том, что меня могло там ждать… Я не знал, на чем они основывались, а значит, и медлить с межпространственным прыжком смысла нет. Надо довериться логике этого места…

Решившись, я занырнул в предложенный водоворот событий. Всего один головокружительный миг и вот я стою на тротуаре незнакомой улицы. Это был не парк. Дома выглядели несколько старомодно. Позади раздался визг тормозов и глухой, неприятный звук удара. Ссохшееся от старости, туго обтянутое кожей лицо распластавшегося на дороге человека мне казалось смутно знакомым. Он со стоном ощупывал ребра. Пальцы длинные, узловатые, одет с иголочки. Выскочивший из машины таксист причитал что-то на незнакомом языке и выглядел ужасно напуганным. И все же среди его слов я разобрал имя…

– Никола Тесла…

Так вот, кто это был. Знаменитый на весь научный мир Никола Тесла… Оказывается, это его я не мог вспомнить. Но сейчас эти усы, высокие залысины и заостренное лицо всплыли в моей памяти и точно наложились на портрет в учебнике, как раз возле той самой иллюстрации башни Ворденклиф… Это же одно из его многочисленных творений… И оно, отдаленно напоминающее ту карусель, с которой сверзнулся, не имеет ничего общего с моей проблемой… Как же глупо вышло…

Теперь вдруг стало очевидным, как я вышел сначала на знаменитого поэта. Стало быть, логика этого места игнорировала прямые и целенаправленные желания. Она воспринимала в качестве запроса лишь самые отдаленные, случайно промелькнувшие ассоциации в уме, как это было с Пушкиным, когда я возжелал подобрать самую изящную описательную формулировку тому, что меня окружало. Тогда я подумал о великом и могучем русском языке, дарующем таковую возможность и, как следствие, косвенно проскользнула мелкая и впаянная в подкорку еще в начальной школе ассоциация с исторической персоной, что заложила в красоту этого языка существенную основу. Вот как это здесь работало…

А теперь этот ученый. Конечно, его я уважал. По сути, все значимые достижения двадцатого века принадлежат ему и последователям его незаконченных или забракованных трудов. И, тем не менее, насколько известно, ученый прожил долгую, плодотворную жизнь и выжал из себя все, что мог, под старость став чудаковатым. В последние годы он вообще стал утверждать, что общается с инопланетным разумом, а все его революционные идеи не иначе как черпал из межвселенских каналов, настраивая свой мозг, подобно радио, на нужную частоту. В общем, он был уже невероятно стар и безумен, так что такой несчастный случай можно даже назвать счастливым избавлением. Я бы мог и ему выиграть пару лет жизни, но… Сейчас я желал предотвратить именно свою судьбу, и ничью больше. Кто знает, сколько я здесь пробуду… На других время терять больше нельзя.

Я ринулся обратно, просочившись в первый же подвернувшийся омут событий, но меня выбросило снова на этот переулок. Снова визг тормозов, глухой удар, ученый отлетает и растягивается на дороге. Подавив неприятные подозрения, я сконцентрировался на совсем уж отдаленных от этой ситуации мыслях, в которых точно не могло проскочить ни малейшей ассоциации с Николой Теслой и всем тем, что на него намекало. В пространстве неохотно проявился лениво вращающийся запасный выход, в него я с облегчением нырнул, но вел он, как оказалось, обратно. Мне это начинало не нравиться.

Это чем-то напоминало свойство той квартиры, из которой я каким-то образом бежал сюда. Но как бы ни вышло так, что из огня да в полымя. Еще некоторое время пометавшись среди нитей параллельных миров, я окончательно убедился, что просто так покинуть это место нельзя. Возможно, я здесь не случайно. Что ж, попробую и его историю поправить.

Я стал скрупулезно копаться в альтернативных исходах этой сцены. Но все заканчивались одним. Что самое странное, они между собой, сколько бы я не приглядывался, не различались. Даже в незначительных мелочах. Хотя кое-что все же менялось. И это было время, оставшееся до трагедии. Его становилось все меньше и меньше, с каждой новой обследованной мной нитью судьбы. Это была неизбежность даже по меркам мультивселенной вторых шансов.

Я в отчаянии попытался нырнуть в самые отдаленные и молодые нити, но это ничего не меняло. Времени до аварии почти не осталось. Я пытался остановить ученого самостоятельно, но без толку… Даже солнечный свет казался материальнее меня, а я был невзрачнее призрака, беспомощнее камешка, которому довелось попасть под воздействие всепожирающего притяжения нейтронной звезды…

Не совсем представляя, как это сможет нам помочь, я захватил сцену с уже произошедшим событием, как и в прошлый раз, и попытался с ним нырнуть в общую паутину всех историй, чтобы заменить реальный, идентичный этому хронолог. Я действовал по наитию свыше, совершенно не зная, что мне удастся изменить тем же самым развитием обстоятельств.

Я вновь завис над Теслой, который, со свойственным ему мечтательным взглядом, не глядя перед собой, спешил через дорогу, не замечая надвигающийся наперерез автомобиль. В моем кулаке воли был зажат все вырывающийся хронолог-близнец, что ни на йоту не отличался от предстоящего. Предстоящего… Но еще не свершившегося!.. Меня осенило.

Я не могу остановить ученого, но могу попробовать показать, что его ждет. В этот момент мне вдруг захотелось поверить в его старческие россказни про то, как он мог связываться с неким информационным полем. Что если это и был один из способов…

Как будто сполна поняв все мои намерения, скрученная история в тисках моего контроля завизжала. Это напоминало до предела натянутую струну, на которую шло беспрерывное воздействие сумасшедшего скрипача. Изо всех сил, под которыми в этом месте подразумевались лишь мои желания, я потянул бешено упирающееся откровение к голове гениального ученого. Оставалась буквально пара секунд, я тянул, как мог, да и он еще торопился вперед, к своей смерти, да так, что не угнаться.

В последний момент я таки нагнал его и уместил в черепе все то, что ждало секундой позже. Это будто бы попало в клетку, об стенки которой начало неистово биться, но тут же растворилось, усвоилось цепким и всеядным разумом ученого. Он замер как вкопанный.

Машина пронеслась в нескольких сантиметрах от него. Никола Тесла все стоял и смотрел выпученными глазами прямо перед собой. Его рот приоткрылся, едва сдерживая растущую дрожь в дыхании. Я устало и довольно все еще плыл над ним по инерции недавно прилагаемого усилия. Все еще не верил, что мне удалось это предотвратить. Я был доволен результатом. Ведь Тесла, сделавший весь наш современный век, как никто другой это заслуживал.

Ученый внезапно вскинул голову и уставился прямо на меня. Я удивленно уставился в ответ, затем подозрительно оглядел свою сущность. Но ничего не изменилось. Формально меня здесь не было. Я снова перевел на него взгляд. Он продолжал пожирать вниманием то место, где по идее должен был быть локализован я. Я чувствовал, что растворяюсь. Меня вытягивало из этого сегмента истории. По-видимому, это место не было в восторге от моих вмешательств и чуть ли не за руку, как нашкодившего ребенка, тянуло отсюда прочь.

* * *

Меня снова выплюнуло в вестибюль гиперпространства. Вроде бы все было так же, грани мультимиров переливались, альтернативные истории страшно плодились, но меня не покидало необъяснимое чувство, что мне здесь не рады. Желания, перерастающие в действия, стопорились, моя сущность тяжелела, перемещаться становилось все сложнее. Я чувствовал, что следующий прыжок будет последним.

В мыслях вскипели жаркие картины падения последнего оплота Айсберга. Плавящаяся, как мороженое на солнце, бронетехника. Медленно проваливающиеся под землю останки здания. Болота магматической, сверхраскаленной жижи бурлили жирными, нетерпеливыми пузырями. Если бы я не был знаком с этой сценой и не знал, кто за ней стоит, я бы счел, что оказался на поверхности негостеприимной Венеры. Погода здесь была чрезвычайно свирепой, отчего стоял превосходящий понимание информационный шум. Он перекрывал всю видимость ниточек альтернативных вселенных, искажая их местоположение, сливая их в прессованную кашу, делая неотличимыми.

Тем временем, под землей, в эпицентре термоядерного реактора уже стала зарождаться невыносимая энергия, словно маленькое солнце, которое быстро росло. В порыве отчаяния я метался от одной нити к другой, но они меня к себе не подпускали, будто отпружинивая мои желания. И вдруг все замедлилось. Я почувствовал чье-то присутствие. Как если бы здесь был кто-то подобный мне, что так же был уполномочен гулять между этими бесчисленными мирами.

В сердце разрастающегося солнца под осевшей землей начало комкаться и сжиматься пространство. Оно становилось каким-то неправильным, не вписывающимся в гармонию непрерывности нашего мира. Всё, что было вокруг, а именно оплавленные стенки реактора, термоизолирующие сплавы, подвальные своды и прочее, стало растягиваться, всасываясь в центр этого казуса пространства. Это напоминало черную дыру. Вскоре потянуло и меня следом за развороченной территорией Айсберга, жалкими останками отряда и грудой спекшихся кирпичей. Я не сопротивлялся. Готов поспорить, что если бы я сейчас находился в прежней, материальной оболочке своего тела, то смог бы испытать яркие и невыразимые, но, судя по происходящему, весьма кратковременные ощущения. Все экстремально растягивалось и тут же сжималось, скручивалось до невообразимо плотных скоплений частиц, что перемешивались в коктейле еще не произошедших, катастрофических событий.

Наконец, всю эту эмульсию выплеснуло вместе со мной в какую-то совершенно незнакомую местность. Мгновенно оценив окрестности, я предположил, что нахожусь в безлюдной тайге. Но не успел я ничего толком разглядеть, как раздался чудовищный взрыв. Плотная стена крепких деревьев прильнула к мерзлой почве, но это не спасло их от температуры и давления, оно вырвало их с корнями, а подхватившая ударная волна тут же разрывала их в клочья. Вслед за ними полетели целые пласты взрыхленной местности, насквозь пронзенные лучами исключительно яркого света…

Глава 12

Время Героя

…яркого света, что по-прежнему прорезывался сквозь веки. Разлепив отекшие глаза, я еще некоторое время непонимающе разглядывал кусок стены над кроватью, на которой лежал. Кусок обоев в одном месте был содран. Сон!.. Значит, это был всего лишь сон? Или нет…

Переведя взгляд на окно, я зажмурился от полуденного солнца. Стрелки часов не пытались это оспорить. Я захотел вскочить с кровати, потянуться до хруста костей, но тело не шевельнулось. Угрюмо вспомнив, что парализован, я поочередно поднял свои конечности невидимыми лесками и вынудил себя встать.

Но все же я был немного рад, что хотя бы зрение частично вернулось. Комната выглядела смазано, однако мне вполне удалось разглядеть очки на столике. Я оценивающе заставил их подняться в воздух. Эксцентричные, с хищно загнутыми уголками оправы. Водрузив их на нос, я смутно удивился, насколько точно они мне подошли.

А в дальнем углу коридора одиноко стояло зеркало. Все-таки это не было сном. В ванной на стене, где оно должно было крепиться, зияли четыре штифтовых гнезда. На раковине лежала желтая зубная щетка. Не мог же мне приснится ее настоящий цвет… Ведь я не заходил в ванную до тех пор, пока не оказался заперт в куске пространства. На кухне валялись разбросанные столовые приборы, среди которых я узнал ту самую погнутую ложку и рядом сломанный пульт. Перевернутый набок телевизор.

Шагнув к окну, я окинул тревожным взором пустую детскую площадку. Желтые листья лениво кружились на дороге, гонимые слабым ветерком. Люди спокойно и даже немного скучающе шли по своим делам. Как будто ничего вчера и не происходило. Я стал присматриваться внимательнее. Но никаких следов катастрофического события, ничего такого не бросалось в глаза. Зато в них бросилось отсутствие трещинки на стекле, которую вчера почувствовал, прижавшись щекой.

С трудом сдерживая распирающую в груди радость, я пошел копаться в шкафу. Армейская накидка, в которой сюда прилетел, а точнее, жалкие обрывки, еле прикрывающие срам, которые от нее остались, не позволили бы мне сойти за своего среди людей. А мне нетерпелось расспросить их, убедиться, что мой город остался цел и невредим. И пусть они переспрашивают, принимая меня за шутника, пусть не понимают о чем речь… Я мечтал сейчас, чтобы они крутили пальцем у виска мне вдогонку. Пусть же все это останется только во мне, моим альтернативным и более недействительным воспоминанием…

Вещей на полках оказалось не так уж много, а тех, что подошли бы по размеру и того меньше. Поначалу они мерещились мне непомерно большими, явно не моего размера, но стоило их только надеть, как ощущение исчезло.

Я облачился в строгий, порядком затасканный костюм, поверх накинул осеннюю куртку, а на голову нахлобучил шерстяную кепку-шестиклинку, как можно сильнее надвинув козырек на обгоревшую часть лица и шевелюры.

Старухи, сидящие возле подъезда, провожали меня сварливым взглядом. Хоть я и наловчился шагать парализованным телом, используя способность, моя ходьба все равно пока что отдавала странной и слегка пугающей неестественностью. Но вряд ли для них объяснением всему этому станет что-то еще, кроме треклятых наркотиков.

Встречные, как мне казалось, не были настроены на разговор. Более того, глядя на их лица, меня порой посещало ощущение уже виденного. Но разглядеть внимательнее не удавалось – что-то их отвлекало, они разворачивались ко мне затылком, или вдруг начинали куда-то спешить. Мне пришлось осилить целый квартал, прежде чем подвернулся добродушный, расхаживающий прогулочным шагом прохожий. Я поравнялся с ним и прокашлялся.

– Кхм, простите…

Он участливо повернулся.

– Да-да?

– А вчера, мм… ничего странного здесь не происходило?

– Странного? Гм, дайте-ка подумать… Если не считать странным, что налог на инфраструктуру в прошлом месяце возрос на два процента, а дыры во-о-он на той дороге в обещанный день так и не начали латать, то, пожалуй, ничего… И ведь обратите внимание, администрация клялась, что…

– Нет, – перебил я его, пока он не вошел во вкус, – в соседнем городе ничего не происходило?

Перебитый на полуслове прохожий разочарованно смолк и нахмурился.

– Без понятия. Ближайшие города ведь далеко отсюда. Вы, должно быть, не местный?

– Да, – поколебавшись, ответил я.

– И как у вас там? Такие же дороги? Городская администрация так же не исполняет надлежащее ей в срок?…

– Простите, я должен идти…

Со следующим прохожим я не стал ходить вокруг да около, сразу спросил про свой город, на что получил в ответ крайне недоуменный взгляд.

– Э-э… Вы уж простите, но не силен я в географии… Не слышал о таком.

– Что?! Да они же в одной области находятся, они соседи! – вскричал я, указав пальцем в место, где вчера разросся красный шар.

Лицо прохожего стало подозрительным. Он задержался в разговоре со мной еще ровно настолько, чтобы объяснить, что никогда не видел смысл в подобных дурачествах, тем более что на вид я вроде взрослый…

Следующие встречные точно так же не имели ни малейшего понятия о городе, в котором я жил. Все как один, сначала рассматривали это как шутку. Но чем больше они вглядывались в мое озабоченное лицо, на котором угадывались серьезные ожоги, чем больше они подмечали полное отсутствие с моей стороны невербальных жестов во время разговора, что свойственны всем нормальным людям, тем явственнее им становилось не по себе, у некоторых вдруг появлялись срочные дела и они поскорее уходили.

Когда десятый по счету человек усомнился, что такой город существует, я не выдержал и решил убедиться во всем сам. Подо мной быстро пролетали неблагополучные окраины, мелколесья, поля, извилистая речка, снова бескрайние поля, бесконечный лес… Но нигде не было моего города!.. Даже какого-либо намека на населенный пункт.

Однако вскоре леса закончились и на горизонте забрезжили высокие дома, дымящие башни. Покружив над городом, я убедился, что это другой. Между ним и тем, в котором я расспрашивал прохожих, где-то должна была находиться моя родина, но ее будто там никогда и не было. Дикая, незастроенная местность.

Мне показалось, что я схожу с ума. Разодрав на себе костюм, я еще раз осмотрел изувеченное тело. Вот они, следы последствий взрыва!.. Вот мутный шрам от дырки в руке, которую вчера прошила насквозь крупнокалиберная пуля, заряженная в ствол на территории, которую я сейчас не могу найти… Где же мне искать близких…

В полном смятении я приземлился на незнакомую площадь чужого города. Я чувствовал себя абсолютно потерянным, не знал куда идти. Улицы были пусты. Одинаковые дома и рекламные вывески повторялись. Плюхнувшись на лавку, я тоскливо уставился на одну из светодиодных витрин. Лампочки загорались в середине, а следом за ними те, что по бокам и дальше… Мне это что-то напомнило.

Место, где я менял судьбы. Я вспомнил, с чего все начиналось. Один шар поделился на два, а те еще на четыре. В итоге все это превратилось в бесконечное полотно миров. Странно, и почему шарики не уступали размером предыдущему… Откуда брался материал.

Отсутствующе глядя на витрину, я пытался понять, как же все-таки туда попал… Да, как уже выяснилось, это точно не было обычным сном. Но так ли это место работало, как я предполагал? Ведь мой город исчез, будто его никогда и не было. То ли я предотвратил его уничтожение, то ли само появление. Хотя, по правде, я ведь так и ничего не смог сделать тогда со взрывом… Там был кто-то еще и именно он что-то изменил… Это ему надо задавать вопросы…

Я вспомнил, как несостоявшуюся катастрофу засосало вместе со мной в какую-то воронку и нас вынесло в дикую местность, вроде той, над которой я сейчас рыскал в поисках дома. Может, произошла замена? Куда, в таком случае, перенесся мой дом…

Надо было все же поспрашивать прохожих вдобавок и про последние деньки поэта с ученым, а там, глядишь, и прояснился бы результат моих потусторонних вмешательств. Хотя, от этих вопросов они наверняка шарахались бы еще сильнее. Я перевел взгляд на улочку через дорогу… Пока я был поглощен мыслями, она заметно оживилась. Вид на важно идущих людей перекрывали проносящиеся по магистрали автомобили. Внезапно одно лицо приковало мое внимание. Я сощурился, забыв, что на мне очки. А фигура, тем временем, как назло уже скрывалась за поворотом.

Вскочив с лавки, я побежал по воздуху, едва соприкасаясь с землей. Притворяться простым смертным было некогда, достаточно видимости, что перебираю ногами. Оказавшись на углу дома, за который свернула знакомая фигура, я стал напряженно всматриваться поверх голов. Вот она!

Она шла так быстро, будто чувствовала, что за ней следят и как назло пыталась поскорее скрыться. Я стал проталкиваться к ней, встречных становилось все больше, а их поведение на дороге – глупее и неповоротливее. Добежав до места, где видел ее последний раз, я обнаружил ее уже в соседнем переулке, заворачивающей за очередной дом. Как же быстро она движется!..

Идя напролом, я пересек магистраль, игнорируя возмущенно сигналящие машины. Фигуру я уже отслеживал алиеноцептивно, так как она скрылась из поля зрения. Вот она уже заходит в подъезд и поднимается по ступенькам. Не догнать. А если и догоню, то вполне ожидаемо буду воспринят за какого-нибудь маньяка. Но выход есть.

Не обращая внимания на изумленные выкрики свидетелей, я вознесся с места прямо до окна пятого этажа, которое гостеприимно открылось мне навстречу. В зале сидела какая-то бабка перед телевизором, что оглушительно завизжала, завидев меня на подоконнике. Мельком взглянув на ее голосовые связки, я заставил ее заткнуться и быстро последовал к выходу из квартиры на площадку. Едва я вышел, как из-за лестничного пролета показалась фигура, которую я все не мог догнать.

Проходя мимо, девушка мазнула по мне равнодушным взглядом и стала подниматься дальше. Я вспомнил эти глаза. В памяти всплыло неудачное знакомство с двумя девицами в парке накануне падения с карусели. Это с ней я тогда разговаривал. Но ничего не вышло, так как подошел амбал, и нам с другом пришлось ретироваться.

Но это и не было важно. Сейчас на всю округу она была единственным доказательством того, что мой город вовсе не выдуман.

– Эй! – негромко окликнул ее я, – привет…

Девушка хмуро покосилась на меня через плечо, но ничего не ответив, поднималась дальше. Видимо, ее так часто окликают.

– Постой! Прошу… – я поднялся на три ступеньки вслед за ней, – ты помнишь меня?

Ее лицо растеряно смягчилось, она посмотрела на меня другим взглядом. Я стоял к ней немного боком, чтобы скрыть сожженную часть лица.

– Весенний день в парке… Я тогда еще так глупо пытался познакомиться, помнишь… Притворялся знакомым… А ты якобы должна была вспомнить…

Лицо девушки снова отвердело.

– Занятно. Но, по-моему, именно это вы сейчас как раз и пытаетесь сделать, притвориться знакомым.

– Нет! – удивлению моему не было предела. – Я не выдумываю… Говорю же, вы тогда были с подругой, а я с товарищем…

– Такого не было! – отрезала девушка и повернулась, чтобы идти дальше.

– Постой… – я заковылял за ней вслед. Шагать по ступенькам было непросто. На секунду предположил, что ей сложно меня вспомнить, потому что я утратил язык тела. Жестикуляции и пантомимики больше нет, так как подсознательное управление телом через спинной мозг исчезло. Конечности двигались, только когда я вспоминал, что это надо. Как у робота, только функциональные действия, но никакой игры. Наверняка это не только мешало ей вспомнить, но и в целом отпугивало…

– Подожди, говорю!.. Да ты должно быть меня разыгрываешь, да?…

– Мужчина, оставьте меня в покое! – отрывисто прокричала она. Ее голос звонко разнесся эхом по всему подъезду. Это подействовало на меня как пощечина. Мне становилось жарко. Единственная зацепка за родное место не желает меня узнавать.

– Пожалуйста, – взмолился я, теряя самообладание, – мне очень важно, чтобы ты меня вспомнила.

Возможно, мой несчастный вид заставил ее чуть сжалиться, потому что она произнесла более спокойным тоном:

– Скорее всего, вы меня с кем-то путаете.

– Я точно говорю, что не обознался. У вас же нет сестры-близнеца?

– Нет.

– И познакомились мы не здесь, а в другом городе…

– Я никогда не выезжала за пределы этого, – девушка скрестила руки на груди, – знаете, кажется, у вас не все дома. Или я вам приснилась…

– Ну точно, – я не удержался от ухмылки, – как может присниться то, чего не видел раньше?

– Не знаю, – девушку вопрос явно загнал в тупик. – Хорошо, как тогда меня зовут?

Теперь уже я в него был загнан.

– Э-э… Я не успел тогда спросить… Твой парень…

Она мотнула головой.

– Нет у меня никакого парня. И не было. В общем, на этом всё. В следующий раз, мужчина, попробуйте быть оригинальнее. Меня не впечатлило, – закончила она и скрылась за лестничным пролетом.

Все-таки разыгрывает, – подумал я, глядя ей вслед. Ну не могут присниться лица, которые никогда не встречались раньше. Тем более реально существующие. Мозг на такие выдумки не способен. Значит, либо она притворяется, либо мои вмешательства в историю как-то смогли косвенно повлиять и на наше с ней знакомство.

Внизу послышались хлопки дверей. Видимо, кто-то среагировал на крик девушки. Толкнув дверь в квартиру, через которую попал в подъезд, я сбил с ног хозяйку – она все это время стояла, прижавшись к глазку. В уши снова вторгся ее визгливый крик.

– Убиваю-ют!..

Оставив позади ее стенания, я направился ко все еще открытому окну. Зал оглашал громкий голос диктора по телевизору, прерываемый криками бабки.

– …в прямом эфире мы будем наблюдать…

– Убивают, люди!.. Убиваю-ют!..

– …дерзкой международной программы по перехвату астероида, к которой власти готовились вот уже…

Я замер одной ногой на подоконнике. Не про это ли говорила мне в последний раз лектор…

Бабка тем временем осторожно показалась в дверях зала и заголосила с новыми силами.

– А-а-а!.. Помогите людь-люди, меня грабят!..

– …что в данном космическом теле обнаружены…

– Заткнись! – потребовал я у бабки, пытаясь вслушаться в речь диктора.

– Грабят, насилуют…

– Тихо!

– …тонны драгоценных металлов…

– Убиваю-ют!..

– Я не слышу, что говорят!

– …которых почти здесь не найти…

– …на помо-ощь!..

– Заткнись, говорю, ну! – я не выдержал и отключил сознание хозяйки квартиры, и она с грохотом обрушилась на старый комод.

– …эта первая в истории человечества попытка добычи ископаемых из космоса, на которую с надеждой смотрит мировая экономика, что уже год как пребывает в упадке, – тараторил диктор с наигранной улыбкой на фоне какого-то графического табло. – С нами сейчас свяжется специальный корреспондент, что находится в эпицентре преддверия этих событий.

В углу экрана появился квадрат с запыхавшимся лицом.

– Благодарю! Тактическая ракета уже готова к запуску и стартует через считанные часы…

Диктор широко улыбнулся и снова обратился к зрителям.

– Повторяем, ей надлежит столкнуться в точно рассчитанной точке с астероидом, что отколет от него наиболее богатый ресурсами кусок, который, по расчетам, должен упасть на прибрежье Атлантического океана. Траектория же основной части астероида сместится, и он покинет орбиту нашей Земли. Пожелаем же этим ребятам удачи… А пока, оставайтесь с нами…

– Ага, как же, – пробурчал я. В меня закрадывались дурные предчувствия. Слишком самоуверенная идея. И ведь даже не ради всеобщего блага, а банально из жадности ведущих в мире капиталистов. А если что-то пойдет не так… Они рискуют всем.

Застыв в проеме окна, я стал выискивать запад. Надо скорее туда лететь. Конечно, если они хоть в чем-то допустят ошибку, метеорит вполне может изменить курс на Землю, и тогда ситуацию не спасу даже я. Но сидеть здесь и наблюдать за разворачивающимися событиями по телевизору я просто не мог. Так и где там этот Атлантический океан?…

Сорвавшись с подоконника, я быстрее звука полетел в сторону, куда намеревалось сесть солнце.

* * *

Лететь пришлось очень долго, ведь Атлантический океан начинался по другую сторону материка. Приземлившись прямо посреди улицы какого-то городишки, я, не замечая возгласы свидетелей моего падения с неба, направился в подвернувшийся на глаза бар, где крутили новости по настенному телевизору.

На экране был уже другой диктор. Он напряженно замер вместе со зрителями за стойкой, наблюдая прямую трансляцию со спутника, что снимал издалека подлетающий к астероиду снаряд. Бледная вспышка беззвучно осветила все неровности и кратеры метеорита, но никакой кусок от него не отлетел. Огромная глыба чуть замедлилась и тяжеловесно завращалась.

С лица диктора слезла улыбка, он что-то обеспокоенно затараторил на чужом языке, видимо, обращаясь к специальному корреспонденту. Реакция того была не менее тревожной. Люди за моей спиной заволновались. Я чувствовал, как внутри меня поднимается злость вперемешку со страхом. Так и знал, что ничем хорошим это не закончится…

Выпрыгнув из бара, я сразу сорвался обратно в небо и взял курс назад. Что-то подсказывало, что проблемы начнутся именно в оставленном мной месте…

Я летел на пределе, буквально искажая вслед за собой пространство. Решившись свериться с местом предположительного падения метеорита по новостям, я притормозил в очередном городе. Одежда на мне дымилась. Дико оглядываясь, я искал общественные заведения, которые бы были оснащены телевидением. Но долго искать не пришлось. На огромном экране, размещенном на торце небоскреба, открытым текстом паниковал ведущий новостей.

– …он падает прямо на столицу!.. Сотни миллионов жителей…

Сматерившись, я снова рванул в начинающее мрачнеть небо. Еще несколько сотен километров… В мыслях холодело. Что же я смогу противопоставить такому…

Подлетая к мегаполису, я уже издалека заметил давку на улицах, машины закупоривали выезды из города. Повсюду массовые аварии, крики… Метеорит еще не упал, а все уже выглядело развороченным, здесь стоял настоящий хаос…

Расчистив прямо с высоты зеленый бульвар от визжащих машин, которые растащило в круг, перекрывая проезд остальным, я спустился на землю. Моя алиеноцепция не распространялась за пределы неба из-за вакуума в космосе. Но и без этого, в воздухе витало некое тяжелое предчувствие, от которого волосы вздымались на затылке. В магнитных полях планеты пошли серьезные возмущения, смутно улавливаемые здесь.

Вскинув голову, я пожирал сосредоточенным взглядом небо. Шел первый снег, которому, по-видимому, в этот раз не суждено было осесть. Что же делать с этим камнем, когда он появится в поле зрения… Попробовать обнулить земную инерцию?… Так он ведь ее еще и не обрел… Или бомбардировать его чем-то столь же громоздким? Я оглянулся по сторонам, но ничего крупнее автомобилей и переносных забегаловок не увидел. Может, попробовать целое здание запустить? Нет, скверная мысль… станет только хуже… Или расколоть метеорит на множество кусков, что по отдельности сгорят в атмосфере?…

Небо тем временем быстро темнело, будто начиналось солнечное затмение. ЭТО уже вторглось в атмосферу. Вкусив создавшиеся от него алиеноцептивные впечатления, я вдруг четко осознал, что это безоговорочный конец. Гость из космоса размером был с остров Айсберг, если не больше. Все бы ничего, вот только этот остров падал на нас с околозвуковой скоростью, что наделяло его столь неистово сияющим ореолом кинетической силы, что мое чутье буквально слепло. Он меня даже не заметит…

Всё вокруг в немом ужасе смолкло. Оставшиеся люди смиренно и зачарованно смотрели вверх. По привычке я заставил вознестись ладони ему навстречу. Расколоть не смогу, так хоть попытаюсь затормозить, а там будь что будет… Упавшая на город тень с каждой секундой мрачнела все больше… Стиснув зубы, я ждал. Сейчас вся надежда только на меня… Пришло мое время…

Глава 13

Пропущенный урок по астрономии

За спиной послышались изумленные, и даже недовольные голоса. Я скрипнул зубами, стараясь не отвлекаться – черная и неохватная тень в небе разрасталась с каждой секундой. Внезапно что-то с силой съехавшего с рельс поезда ударило меня в плечо. Мир перевернулся, очки слетели. Я обнаружил свое тело в проломленном автомобиле, одним из тех, что выстроил вокруг себя баррикаду.

Смахнув с лица нависший надо мной лонжерон и отпнув бампер, я силился разглядеть, что меня с такой страшной силой толкнуло. Все было смазанным, но безошибочно угадывалась высокая фигура, что медленно и невозмутимо шла ко мне. Люди вокруг среагировали на нее необычайно странно.

– Ну уж нет, тварь!.. В этот раз никаких завтра! Отдавай деньги сейчас, – бросился на нее с кулаками мужик, чье лицо было перекошено от злобы. Почти одновременно с ним из стоявшего поперек дороги автомобиля бешено вылез другой со словами:

– Ты что, не видишь?! Я здесь стою!

Все, кто был на улице, ожесточенно кинулись на бредущую ко мне фигуру. Всех возрастов. Каждый со своей причиной. И чем больше я слышал, тем абсурднее казалось допустить, что эта фигура причастна ко всем выкрикиваемым обвинениям сразу.

– Почему?! Ну почему она вписала в завещание твое имя?! – надрывал горло какой-то молодой парень, кружа вокруг нее, как собака, что желает укусить. Тем временем, еще один, вытащив перочинный нож, заходил на фигуру сбоку.

– Еще раз напишешь моей жене, ублюдок, и я тебя прикончу, КЛЯНУСЬ!.. Прикончу здесь и сейчас…

Фигура лениво взмахнула рукой, будто выписав пощечину пространству, и окружившие ее яростные люди разлетелись, как кегли. Мои глаза вылезли из орбит. Нет. Не может быть… Невозможно… Они не могли…

Я бегло обшаривал своим чутьем дорогу, пытаясь отыскать очки. Смазанная фигура приближалась, алиеноцептивно я ее не воспринимал. Хотя, в отличие от солдат, облаченных в интропозидиумное покрытие, она не выскальзывала из внимания, а просто как-то странно светилась, ставя перед фактом своей непостижимости. Какой-то очередной мутант от Айсберга, но, в этот раз, очевидно, похлеще Гордона…

Наконец, отлетевшие за перевернутую лавку очки прыгнули мне на переносицу, и я, не отрывая взгляда от противника, быстро вылез из обломков автомобиля. Он тоже был в очках, а его глаза заговорщически, с ноткой крохотного снисхождения поблескивали за ними. Немолодой. Длинные, белые, как незапятнанный лотос, волосы развевались по ветру. Одежда же была простой. Простой настолько, что это казалось неуместным. Будто он вырядился в первое, что попалось под руку. Шел он ко мне спокойно и открыто, как навстречу старому другу.

Не мелочась, я обнулил земную инерцию урны, чья тень смотрела прямо на него. Но он будто это предвидел. Властно выставив ладонь, он попросту подавил пытающийся разрастись взрыв. Такого надругательства над физикой не мог представить даже я. Огненный шарик раздувался, бушевал, но тут же укротимо сжимался в тисках сферической воли. Наконец, его нереализовавшаяся энергия взрыва изжила себя, и он потух, растворившись дымком в заснеженном воздухе. И в ту же секунду неведомый противник вытянул в мою сторону пальцы другой руки, между которыми заискрили фиолетовые разряды…

Опомнившись, я с размаху возвел вокруг себя шедевр из непроницаемых электромагнитных полей. Толстые и ветвистые молнии сорвались с его пальцев и, облизнув мою личную ионосферу, таки пробили ее насквозь, заставив тело деревянно вытянуться и затрястись в мучительных конвульсиях. Глаза застлала красная пелена, но сквозь дробь стучащих друг о друга зубов я все равно расслышал его хохот…

– Что… Ха-ха-ха… Что это было вообще… – задыхался от смеха этот человек, вытирая глаза ладонью. Он повел рукой, в воздухе вновь проскочила короткая, злая молния, что вызвала у него новый приступ хохота, от которого его согнуло пополам.

Пытаясь унять дрожь в парализованном теле с подергивающимися от остаточного заряда мышцами, я непонимающе смотрел на своего противника. Я вспомнил эти белые, как кубики сахара в кофейне, брови. Тот самый ублюдок, что развел меня с побегом из города, как дурачка. Но тот был куда моложе, да и черты лица невыразительнее… А у этого был волевой подбородок, длинный, крючковатый нос и хитрые, чуть улыбающиеся глаза…

– Уро-о-од!.. Это ты украл сережку! Ты!.. – брызжа слюной и тыча в него пальцем, закричала бабка, что ковыляла к нам с клюкой. – Чтоб ты сдох, подонок…

Мой противник даже не глянул в ее сторону. Забегаловка с шаурмой внезапно сорвалась в воздух и смела собой старуху, размазавшись о ближайший дом. Судя по страшной скорости, с которой это произошло, что-то подсказало мне, что силой он меня все же превосходит.

– Так много людей… Боже, как же их много, – подал он голос, весело окидывая взглядом все новых и новых граждан, что со злыми криками бежали к нам. – Только глянь на их лица. Да у тебя все признаки социофобии налицо…

Стараясь не думать, почему люди себя так странно ведут, я решил воспользоваться секундным замешательством врага и снова атаковал. Со сорвавшимся с губ криком ярости, я властно раскинул руки, обрушив на него со всех сторон все оставшиеся автомобили и их отломанные запчасти, деревья, рекламные стенды, осколки стекол и даже куски стен, что отслоились от фасадов домов, нетерпеливо вырванные от моего запредельного усилия. Одновременно с этим в месте, где он стоял, закружил жестокий и искрящийся ионный вихрь, беспорядочно выдергивающий электроны из атомных решеток пространства, а в довершение к этому воистину неотразимому удару в него вдобавок полетела лавка вслед за урной с обнуленной земной инерцией.

Реакция противника была невероятной. Он сделал что-то непонятное с пространством вокруг себя, как-то искривил, скрутил его, словно дрожащий на ветру мыльный пузырь. Машины бессильно врезались друг в друга, словно в плещущиеся блики воды, постоянно промазывая, а взрыву снова не дали произойти. Я же, оглушенный, летел через все улицу, будто в меня врезался метеорит. Не успел я подумать, что позабытая на время глобальная катастрофа, летящая прямо из космоса, вряд ли все это время ждала, пока мы разберемся и, скорее всего, уже вот-вот упадет на город, как мое тело впечаталось в фасад высотки. Пара этажей обрушилась на меня сверху.

Вместе с ними на меня обрушивалась позорная правда. Не было никакого метеорита. В третий раз я повелся, как дурак… Знали, что не пройду мимо… И ведь лектор еще сказала. Знали, что захочу геройствовать. Мне было стыдно…

Я не торопился и вовсе не собирался вставать из-под залежей тяжеленных обломков. Я знал, что меня и самого из них достанут. Такой глобальный обман провернуть, лишь бы на меня выйти… но зачем? Просто ради мести?… Это абсурд…

Мое тело сжало неведомыми тисками и потащило из-под обрушенной плиты на свет. Я не сопротивлялся. Он смотрел на меня, и его бесцветные, отливающие легким багрянцем глаза уже не улыбались.

– Как ты нашел меня? – тупо спросил я.

Его руки чуть разъехались в стороны, в губах снова взыграла легкая смешинка.

– А где же еще ты можешь быть?

– Да где угодно…

Он мотнул головой.

– Других мест нет.

– В смысле? Ты знал, что я сюда прилечу из-за метеорита… Или я не понимаю…

Противник помедлил с ответом. Затем, будто смакуя каждое слово, загадочно произнес:

– А так уж ли нужны тебе другие места сейчас, чтобы им быть?

Нахмурившись, я смотрел на него во все глаза. Было что-то в выражении его лица ироничное. Он явно издевался.

– И как мне это понимать? – стараясь держать голос спокойным, спросил я.

– Легко. Дай-ка вспомнить… Сейчас… – он склонил голову, захваченный неким воспоминанием. – Да!.. «…у каждого, объем воображения, как и емкость задействованной им оперативной памяти, имеет свой лимит…» Вот! И…как же ты там сказал, гм… «…интересно то, что исчезновение выместившейся детали субъект совершенно не заметит! До тех пор, пока сам не вернется к ней вниманием…».

– Что? – ошалело переспросил я.

– Ну-у, – слегка разочарованно протянул он, – я же дословно процитировал. Ты еще приводил замечательную аналогию с яблоком… Про то, как критерии его опознания у всех субъективно разнятся… Одна из лучших лекций в моей жизни, да-а…

Напоминание о яблоке укоренило мое предположение, где я однажды мог слышать эти слова. Самая первая встреча с нейрохирургом в Айсберге. Когда мы спорили, можно ли читать мысли… Но как… Причем здесь это…

– Вы… Ты – Август Полкомайзер? – глупо вырвалось у меня.

– Кто? – рассмеялся человек, внешне совершенно непохожий на усопшего нейрохирурга, и рассмеялся. – Что ты еще здесь придумал? Хватит. Игра окончена. Я пришел за тобой.

Окончательно запутавшись, я адекватно понял только последние слова, отчего мои мысли прояснились, а ладони стали угрожающе приподниматься. Он заметил это, и устало покачал головой. За стеклами очков мелькнуло сочувствие.

– Я представляю, как это выглядит со стороны. Должно быть, ты думаешь, что я очередной злодей. Или еще какой антагонист… Но я здесь, чтобы помочь тебе.

– Помочь? – тихо переспросил я. – Как тогда со съемками фильма?… А сейчас ты пробил моей головой стену дома…

– …чтобы сразу показать, что сопротивление здесь бесполезно, и мы не возвращались к этому вопросу после, – терпеливо пояснил он.

– Но как ты смог… Они скопировали мой геном и внедрили в тебя мои…

– Ты ограничиваешь себя, – слегка закатив глаза, громче прежнего продолжал он, перебив мое невнятное бормотание, – собственными же правилами игры… Я же в этом, ты уж прости, острой необходимости не вижу.

– …и метеорит сынициировали… Как дурака…

– Какой метеорит? – со вздохом переспросил он, как если бы его престарелая, впавшая в маразм матушка, делилась подозрениями о слежке за ней внеземным разумом.

– Разуй глаза! – не выдержав, сорвался на крик я, и мой палец взметнулся в небо. – Это по-твоему что?! Ваша подстава?! Хотели меня этим заманить?! Что ж, у вас получилось…

Он скептически окинул взглядом по-прежнему заслоненное необъятной тенью небо и снова покачал головой.

– Не знаю… Приманка это твоего злодея Паукамайзера… Или же очередной повод для героического подвига… Но у меня нет желания это выяснять. Совсем скоро ты и сам поймешь, что это не имеет ровно никакого значения. Просто мне нужно найти нечто уж совсем очевидное, – он внимательно обводил взглядом дома, придирчиво растоптал у себя под ногами камешек от обломков разбитой плиты. Лениво оглянулся на людей, которые окружили нас кольцом. Их лица выражали злобу и недоверие, но они уже не нападали. Отвернувшись, он снова уставился на небо. Я тоже поднял голову, пытаясь прочувствовать, где сейчас находится метеорит. Где-то там точно было нечто массивное, неохватное, но почему оно до сих пор не упало на нас…

– Да, – наконец произнес этот человек, – возможно, ты этого не знаешь… Вероятно… Да, это будет наглядно…

– О чем ты?

Он опустил взгляд на меня. На лице читалось мрачное удовлетворение.

– Мне бессмысленно что-либо объяснять сейчас. До тех пор, пока сам не усомнишься, ты не поверишь ни единому моему слову. Так что просто следуй за мной.

– Куда?

– На север, – он медленно вознесся над людьми и улицей, – север же у тебя в той стороне?

– Ну а где еще… Постой! Но зачем нам туда?!

– Объясню по пути… Давай шевелись! Я не хочу торчать здесь долго…

Я с тревогой еще раз посмотрел на темное пятно в небе, за которым где-то застыл гигантский метеорит.

– А как же… С ним же надо что-то сделать…

Человек, зависший в воздухе, мягко улыбнулся.

– Ты все еще не понимаешь, да… Никуда он не денется. Поверь. Всё, полетели за мной…

Воздух засвистел в ушах, сбрендивший город с застывшими людьми стал подо мной уменьшаться. Творилось что-то невероятное. Что же здесь происходит… Этот человек, копия того, кто меня однажды жестоко обхитрил, летел в нескольких десятках метров, то и дело нетерпеливо оглядываясь.

– Не отставай! – крикнул он. – Иначе как я попаду туда, где ты еще сам не появился…

Не вполне осмыслив эту странную формулировку, я таки нагнал его и, перебивая мощный встречный ветер, проорал:

– Зачем мы туда летим? Там Айсберг.

– Айсберг?! Это что?!

– Организация ученых ублюдков!

– Ясно… Ну давай уже, не тяни… Где этот твой Айсберг?

– Он очень далеко! На северном полюсе!

Сквозь промозглые облака и сильные порывы ветра мне почудилась смазанная усмешка на его устах.

– Я сказал что-то смешное?

– Обычно худшее, что в них есть, прячут в пустыне или на дне океана… Или в пещере… Или даже, бывает, в пирамидах… Но еще реже, на северном полюсе… Но все индивидуально. Зависит от личных фобий…

Где-то рядом в тучах высвободился разряд, в проносящуюся под нами землю ударила ослепительная молния.

– Ну-ну! Полегче! – прикрикнул он мне. И в самом деле, гром разразился точь-в-точь момента моего крайнего замешательства после его слов. Недоуменно помолчав, я выкрикнул:

– Кто ты вообще такой? Как тебя звать?

– Доктор Брозэф!

– Брозеф?

– Броз-эф, – педантично поправил он, – английская З… Кончик языка чуть высунут из-под зубов, когда произносишь…

– Ты, говоришь, доктор, – негромко, даже скорее самому себе сказал я. Только сейчас до меня дошло и внутри зародилось крайне неприятное предчувствие, которое я в упор отказывался замечать. Сам же Брозэф моей последней реплики, вроде бы как не услышал.

– Так и что с этим твоим Айсбергом? Скоро он объявится на горизонте?

– Нет! Я разрушил. Потопил.

– Уф-ф…За что? А-а… Впрочем, можешь не говорить… Так уж заведено, что любой мотив здесь работает на зрелищность…

Я снова ничего не понял. Во мне поднималась злость.

– Что?… Ты можешь понятнее?! Либо изъясняйся понятнее, либо вообще никак. Довольно этих загадок!..

– Тише-тише, – пророкотал доктор Брозэф, увернувшись от чересчур густого облачка. – Не лишай старика удовольствия подойти к этому торжественно и издалека…

Снизу уже гуляли ледяные волны океана. Через атмосферу становилось продираться все сложнее, она напоминала студень.

– Как-то слишком холодно, – голосом недовольного критика проворчал доктор.

– Так что ты хотел, – с непонятным удовлетворением удивился я. – Мы на краю земли. Здесь всегда очень холодно…

– У тебя неверные представления о холоде, – буркнул он, – и не только…

Наконец доктор пошел на снижение. Мы приземлились на какой-то ледник. Кругом был лишь снег и сверкающие на солнце льдистые глыбы.

– Ну и…? – нетерпеливо спросил я, глядя, как доктор Брозэф с довольной улыбкой бродит по пустырю, зачерпывая ногой сугробы. Развевающиеся волосы доктора и его кожа сливались со снегом. Как же он был похож на того альбиноса… Меня не покидало предчувствие какого-то грандиозного обмана… Сам же доктор явно получал удовольствие от ситуации, и отвечать не спешил.

– А ты не замечаешь?

– Не замечаю что? – напряженно уточнил я, подумав про прячущуюся роту неприкосновенных за ближайшим пригорком.

Его глаза заговорщически блеснули из-под очков.

– Ошибки.

– Какой ошибки!? Я не понимаю…

– Оглянись вокруг… Не торопись… Ошибка прямо как на ладони…

Чувствуя себя донельзя глупо, я непонимающе осматривался по сторонам, но не видел ничего, кроме снежных барханов и торчащих льдин. Может, он издевался, намекая на то, что моей ошибкой было появляться здесь… Здесь, где я когда-то уничтожил столько людей… Их идею…

– …ее хорошо видно. Она хорошо освещена… – медленно продолжал доктор Брозэф. – Освещена ярким полуденным солнцем… Которого здесь, зимой, в Арктике, быть не должно…

– Что? – встрепенулся я. – Что ты несешь? Как не должно, если мы сейчас…гхм… – я осекся, ощутив, как оставшиеся во мне закрепленные органы ухнули вниз, а по спине промчался холодок, несравнимый даже с ветрами Арктики.

– Да…Да… Про наклон вращения Земли к плоскости эклиптики что-нибудь слышал?… Естественно нет, иначе бы мы сейчас не грелись в лучах этого дивного солнца…

Он подошел ближе, сочувственно всматриваясь в мое помертвевшее лицо.

– Мы сейчас в твоем сне.

* * *

Пустым и сломавшимся взглядом я продолжал смотреть на солнце, что застыло прямо над нами. А ведь правда… Все эти оси и наклоны, смены времен года, если так подумать, как-то должны были влиять на его сезонное положение в небе. Но оно сейчас прямо над нами… Значит ли это, что он не прав?… Но ведь его слова вполне логичны, хоть я и не задумывался никогда, что… Но почему оно тогда, черт подери, сейчас высоко в небе!..

Меня начинало понемногу трясти. Мысли метались, противоречили друг другу и разлетались вдребезги. Чем больше я смотрел на ничего не подозревающее солнце, тем больше убеждался в том, что его, с астрономической точки зрения, и в самом деле сейчас там быть не должно. Но светило никуда не девалось, оно продолжало мне насмешливо слепить глаза.

– Твой мозг симулировал собственную реальность, которую ты привык видеть в своей обычной жизни, – голос доктора Брозэфа далеким эхом прокатывался в моей голове. – Все твои знания… В том числе и твои бреши в них воплощены в целый мирок, который функционирует, несмотря на экономические, социологические и даже, – он щелкнул пальцами, и между ними проскочила фиолетовая искра, – вот позор, физические недочеты…

Я молчал, по-прежнему бездумно глядя куда-то в небо. Доктор замялся, пожевал губами.

– Но ты не подумай… Я не хотел сказать, что… В общем, ты весьма умный человек. Я искренне уважаю тебя, а твои лекции про мозг просто бесподобны. Даже кандидаты наук не стесняются к тебе на них ходить, и я… Но вот что касается других областей… Ну… – доктор в конец смутился. – Нельзя разбираться во всем сразу, это я хотел сказать… Простительно…

И тут меня осенило. Воспаленный ум, уже перетасовавший на десятый раз все факты в голове, наконец, открыл новый взгляд на всю картину. Альбинос хочет убедить меня, – и делает это мастерски, как он это и всегда умел – что это сон. Конечно, астрономические тонкости звучали вполне логично, но я про них никогда не слышал. А солнце вот оно. Да и не этот ли альбинос уже рассказывал что-то про сны и внедрение в них, когда хотел заморочить мне голову и воззвать к доверию?… И чем же все тогда закончилось? Западней… Вероятно, меня опять вводят в заблуждение, хотят расслабить перед внезапной хитроумной атакой…

Доктор будто прочел мои мысли.

– Не держись ты за сон, – устало произнес он. – Не оправдывай его.

– Сон? – медленно переспросил я. – Выходит, тогда и ты мне снишься?…

– Видишь ли… Это не просто сон. Все немного сложнее, – он сострадательно поморщился, – ты впал в кому, после несчастного случая в парке. А эта технология не распространена, мне пришлось брать командировку в другой город. Помочь тебе и еще нескольким бедолагам со схожей проблемой. С помощью специального устройства я подключаюсь к замкнувшемуся в самом себе сознанию больного и помогаю тому выкарабкаться из бездонного сна. Да и сном, честно говоря, называть это неправильно…

– Что?! – ахнул я. – Но как же… я ведь тогда встал и пошел, все было в порядке…

– Ты пошел, да… Навстречу своим подсознательным грезам… Вплавь через скрытые пороки, идущие прямиком из детства… Глубоко внутрь, в царство нереализованных желаний…

Я замедленно поднял ладони и, как следует, растер лицо. Я был слишком шокирован, чтобы между делом заметить, как парализованные руки снова послушались меня…

– А знаешь ли ты, почему люди так редко выходят из комы? – продолжал доктор Брозэф, внимательно следя за моими дергающимися губами. – Потому что некому сказать им, что они в ней. Или пока сами случайно не догадаются. Но чаще случайности так и не происходят. И человек навсегда, до смерти своего физического тела, остается блуждать в гротескном мире своих грез.

– Это просто невозможно… – только и смог выдавить из себя я. Доктор отвернулся и снова начал бродить вокруг меня, попинывая сверкающие на солнце сугробы.

– Вот тебе еще небольшое доказательство, что я здесь мимоходом. Ты видел, как на меня реагировали проекции твоего сна?

– Кто?…

– Ну, люди… Они тебя защищали… Точнее, ты… Подсознательная часть тебя, как иммунитет, что реагирует на вторжение извне… Я здесь инороден. И независим от твоего генерирующего контроля.

Я вспомнил странное и непроницаемое свечение, исходящее от фигуры доктора. Снова украдкой глянув на него в алиеноцептивном спектре, я убедился, что выглядит он по-прежнему закрыто и неуместно. Как будто действительно здесь был чужим…

– Ты это не… Не интропозидиум, – пролепетал я.

Доктор заулыбался.

– Сам придумал это слово? Нет, говорю же… Я не являюсь производной твоего воображения. А так как все, что ты видишь – это то, что ты представляешь… То для тебя тут не может быть ничего неизвестного, кроме… меня.

Я открыл было рот, чтобы попытаться оспорить, но внутренний голос схватил за плечо и одернул. А ведь правда. Что если моя алиеноцепция… Всего-навсего представление о том, что я ожидаю или готовлюсь увидеть… Проектирование локаций и населяющих ее людей в режиме реального времени…

Заметив мое вытягивающееся лицо, его собственное довольно просветлело.

– О, вижу пошла реакция… Далее, я наведу тебя еще на одну мысль… Когда ты последний раз спал?

– Мне не нужно. Непрерывное избавление от продуктов обмена в мозге, поэтому и сон мне ни к чему…

– Сон тебе ни к чему, потому что ты и так во сне, – назидательно повторил доктор. – А твое изобретательное воображение в очередной раз выдумало фантастическое оправдание. Оправдание тому, на что сложно закрывать глаза. В прямом смысле этого слова, – усмехнулся он.

– Неправда, – неуверенно возразил я. – Порой у меня случались сны… Правда, необычные… В них порой были…

– Грядущие события? – перебил доктор. – Да? Ага, вижу, что да… Так вот, никакие это не вещие сны. В твоем случае сны были чем-то вроде загрузочной программы, где рассматривались идеи для исчерпавшего себя воображения. Какие-то ты утверждал и развивал их дальше после пробуждения… Какие-то отклонял…

– И температуру… Давление… Воздух, – осенено пролепетал я, вспоминая другие свои способности, которые, со стороны виденья доктора, и впрямь смахивали на замаскированное оправдание невозможности получить то, что не всегда просто на себе представить. Особенно боль… Не смог представить себе боль – оправдал это тем, что заблокировал ее способностью… И в самом деле, разве можно пережить боль от стольких увечий, что сваливались на мою голову сразу после того случая в парке…

Должно быть, доктор заметил, как я себя украдкой осматриваю.

– Здесь ты можешь выглядеть так, как привык себя видеть. Или как тебе нравится. Или как требует сюжет… Сюжет, в котором ты никогда не проиграешь, – добавил он, многозначительно окинув взглядом мои несовместимые с жизнью шрамы.

От его слов у меня перехватило дыхание. Вдохнув обжигающий, морозный воздух, я явственно ощутил, как приятно защипало легкие. Приложив ладонь к груди, я услышал за ней такой привычный и родимый стук…

Доктор Брозэф, довольный, улыбался во все лицо.

– Ну что ж… Свою задачу я выполнил. Посеял в тебе сомнение. Так полагаю, возвращаться к столь легкомысленно оставленному нами метеориту, чья смертоносная тень упала на всё человечество, желания больше нет, герой? – иронично поинтересовался он.

Я почувствовал, что краснею, как если бы кто-то заметил, что я красуюсь перед зеркалом.

– Ну-ну, не заморачивайся, – подмигнул он, – честно говоря, роли более мелкого масштаба в мире собственных грез и быть не может. В этом ничего постыдного нет… Это твой мир… Просто пришло время возвращаться в настоящий… Реальный.

– И как… Как мне отсюда выйти?

– Усомнись, – лаконично ответил доктор Брозэф и приглашающе повел ладонью вдоль заснеженного горизонта. – А мне пора…

Я молча смотрел и ждал, когда он испарится прямо на моих глазах, но тот оставался на месте. Вместо этого он склонил голову и с улыбкой смотрел в ответ.

– В отличие от тебя, – наконец, раздельно произнес доктор, – я всегда вижу границы выдуманного мира пациента. И я единственный здесь, кто способен их перешагнуть, ибо единственный, кто не является плодом твоего воображения. Так позволь же мне выйти отсюда.

– Как?

– Покинь меня…

Нахмурившись, я развернулся и пошел в сторону ближайшего берега.

– Увидимся снаружи, – бросил он мне напоследок.

Периодически оглядываясь, я ловил на себе взгляд доктора Брозэфа. Его белая, высокая фигура уменьшалась, и он мне подбадривающе помахивал рукой, мол, чтобы я шел дальше. И вот, наконец, он слился с белым горизонтом. Доктор исчез.

Глава 14

Здесь и сейчас

Я брел по улице первого попавшегося города. Проекции как ни в чем не бывало шли по своим делам, не обращая на меня, их создателя, никакого внимания. Я заглядывал в их лица. Они смущались. Вели себя так, как если бы не знали, что вся их жизнь – это эпизодическое камео*. Но за каждым беглым взглядом – я это видел! – скрывались цели, амбиции, мириады только что сфальсифицированных воспоминаний… за ними скрывалась полноценная жизнь… длящаяся мгновение. Мгновение, необходимое для антуража моей грезы.

Почти все лица мне казались смутно узнаваемыми, повторяющимися. Стереотипными. Раньше я не сильно придавал этому значение, так как в принципе никогда не любил смотреть на людей, предпочитая им объятия своих мыслей, но сейчас… Казалось, ткни в любого и не ошибешься в том, где он работает, с кем живет, какую музыку предпочитает… До сих пор казалось невероятным принять тот факт, что все они просто боты*.

Мимо меня, в очках с толстыми линзами и инсайдерским выражением лица прошел мужчина. Оглянувшись вслед, я сразу и безошибочно предположил, что это программист. На его плече болтался портфель с ноутбуком. Конечно, живя в мире непрерывно прогрессирующих информационных технологий, он чувствует себя особым среди толпы… По-своему могущественным, располагающим знаниями, за которые большинство остолопов готовы щедро платить… Остолопов, вроде меня… С компьютерами, чего уж скрывать, я был на вы

Но сейчас меня осенила мысль. Своеобразный тест Тьюринга. А заодно последний гвоздь в гроб моего сомнения. Я увязался следом за этим программистом.

Вскоре, а именно, в момент, когда мне надоело ждать, ничего не подозревающий программист свернул в выпрыгнувшую из-за угла улицы автостоянку. Я поднялся за ним в сумрак второго этажа. Здесь больше не было ни души, что неудивительно. Ведь я не хотел, чтобы хоть кто-нибудь нам помешал.

Со скучающим видом, он брел по привычке к своему припаркованному авто. Он уже столько лет паркует здесь свой автомобиль, в этой самой излюбленной им точке… Наверное, с самого открытия парковки, что так удобно расположилась возле его фирмы… А открылась она столь же давно, сколь и он уже ездит на этом синем семейном минивэне. Сколько себя помнит…

И каждый раз, перед тем как открыть дверцу своей машины, забросить в салон портфель, что-то побуждало его оборачиваться. Каждый раз, его одергивала за плечо непонятная тревога, чувство чего-то важного или же наоборот, опасного… Это уже стало его своеобразным бзиком, ритуалом… Поднять голову и задержать взгляд подле столба С3… Туда, что ли, свет падал как-то по-особому…

Он отключил сигнализацию, открыл дверцу, аккуратно сунул на сиденье свой портфель и вдруг резко, будто не желая быть застигнутым врасплох, развернулся. Возле столба С3 стоял я.

– Могу о кое-чем спросить?

– Ну, спрашивай, – переборов оторопь, настороженно ответил он.

– Ты ведь программист, – не спросил, а утвердительно заметил я, еще раз, для достоверности, окинув его взглядом.

– Да, – чуть расслабилась проекция. – Вам меня кто-то порекомендовал?

– Нет.

– Хм… Так в чем же дело? Что вам нужно?

Нависло молчание. Мне показалось, что теперь я встал на место доктора Брозэфа и, зная правду, можно было бы позволить себе немного поглумиться. Но я не хотел. Во мне по-прежнему оставались и бурлили противоречия…

– Дело в том, что ты здесь только для того, чтобы поговорить со мной, – прямо сказал я.

Губы программиста растянулись в мороженой улыбке, будто ее обкололи местным анестетиком. Рука слепо нащупывала все еще открытую дверцу автомобиля.

– Вот как? Видите ли, мое рабочее время подошло к концу, но вы можете запи…

– Что, если я скажу, что ты – плод моего воображения… Проекция… и живешь, только пока я на тебя смотрю? – наконец выпалил я.

Снова нависла тишина, тянущаяся еще дольше предыдущей. Он смотрел немигающим взглядом через внушительный слой диоптрий его слегка запятнанных очков. Я знал, что он мне сейчас скажет…

– Тогда я предложу вам пройти обследование в больнице, – осторожно отозвался программист. – Или, – его тон чуть повысился, – я сейчас должен был рассмеяться? Нет, в самом деле, как мне на это реагировать?…

– Серьезно.

– Не, ты точно больной, – он таки нашарил пальцами дверцу. – Я пойду, ты не против? У проекции дома…

– Две избалованных дочери и осточертевшая безработная жена? – перебил я, отчего он замер полусогнутый, почти залезший в машину.

– Я буду вынужден обратиться в полицию с жалобой на то, что за мной следят! – пригрозил он, безуспешно пытаясь придать голосу твердые нотки.

– Слежу не я, а ты. Это ты создан, чтобы следить за мной, участвовать прямо или косвенно в моих…в моих… – замялся я, не зная какое слово подобрать, потому что до сих пор неприятно было признавать, что все это время, незаметно для себя, я играл сам с собой.

– Да я впервые тебя вижу! О чем ты говоришь! Оставь меня в покое! – проревел он, захлапывая дверцу и заводя мотор.

– Мы не договорили, – звенящим голосом процедил я, отчего лампы на этаже заморгали в унисон моему угрожающему тону. Мотор сорвался и заглох. С остановившимся взглядом, программист покорно оторвал руки от руля и медленно вышел из машины.

– Нет, это точно какая-то шутка…

– Мне всего лишь нужно убедиться, – невозмутимо продолжил я, – скажем, я не знаю ничего толком о твоей профессии, кроме того факта, что она существует.

Он продолжал смотреть на меня широко раскрытыми глазами, явно ничего не понимая. Меня вновь охватили сомнения. Мне и то все это кажется абсурдом, чего уж думает он, так вообще страшно представить.

– Ну, так… Мог бы поведать мне из этой области нечто такое, чего не знаю я? Какую-нибудь профессиональную штуку…

Судя по его виду, программист сам до сих пор не был уверен, что его не разыгрывают. Или может, аккредитационные проверки фирмы, на которую он работал, приобрели новый, неожиданный и агрессивный характер?

– О чем конкретно ты бы хотел услышать? В моей теме множество разделов. Про каждый можно рассуждать часами. Да что там часами… Днями, неделями!..

– Не сомневаюсь. Просто скажи чего угодно. Что придет в голову…

– Ну что ж, дай подумать, с чего бы лучше начать… Так, чтобы ты понял, – погрузившись в мысли, он заходил от столба к машине и обратно, бормоча что-то под нос.

– Неужели это так сложно!.. – не выдержал я. – Сказать хотя бы одну деталь из твоей ежедневной работы!..

– Подожди! – огрызнулся программист. – Здесь все не так просто… Так-так! Та-а-ак… Компьютеры… я просто сбился с мыслей, я не могу так, когда на меня давят… Программное обеспечение являет собой…мм… Материнка… Ассемблер… Один, ноль… Один, ноль… – он замер на очередном развороте возле стенки, глядя на меня так, будто только увидел.

– Один, ноль? – переспросил я. – Двоичная система счисления? Про это и я знаю. Неужто это все, что ты можешь сказать?

Он все так же невидяще смотрел на меня, на лице застыл ужас, а сам стал медленно съезжать по стенке. Губы едва шлепали друг о друга, производя еле различимые слова, имеющие лишь абстрактный смысл о тонкостях его профессии. Настолько абстрактный, что казалось, будто я заставил человека рассуждать на совершенно незнакомую ему тему.

– Как это возможно… Как?… Я столько лет работаю. Красный диплом. Сертификаты. Даже на олимпиады ездил с командой… А сейчас все мысли будто разбежались. В голове пусто, – выдавил он из себя. – Что за бред… Никогда такого не было…

– Вот именно, что не было…

– Но я ведь знаю… Я знаю, что всё это знаю! Всё здесь, – он судорожно ткнул пальцами себе в виски. – На поверхности!.. Но не могу, не могу!.. Не получается сосредоточиться, чтобы копнуть, – программист стал чаще дышать, ему явно становилось дурно.

– А как докажешь, что твои знания и память реальны? В самом ли деле ты оканчивал университет, жил, работал, размножался? – говорил я, игнорируя его суетливые кивки головой. – Есть ли в твоих воспоминаниях вообще хоть что-то индивидуальное… Не такое как у всех? Какие-нибудь нестандартные вещи, которые нельзя угадать с виду, просто взглянув на тебя…

Он аж зажмурился от запредельного умственного напряжения.

– Не совсем… Гхм… Хотя у меня были то-о…мм, ну, это нельзя назвать… Гхм…

Он начинал что-то говорить, но тут же сбивался или разводил руками. Результат моего теста, по-видимому, можно было назвать положительным. Мне стало окончательно не по себе.

– Очень жаль, – вздохнул я, тоже погрузившийся в тягостные думы. Странно, должно быть, мы выглядели со стороны. Две неподвижные фигуры, захваченные мыслями. Создатель и его проекция. Но никто и не мог увидеть нас со стороны, ведь зрителей здесь не было. Только я.

– Очень жаль, – повторил я в пустоту. – Но тебя не существовало, пока ты не зашел сюда, на парковку. Воображение не терпит пустоты. Так тебя оно и нарисовало, когда я шел по улице. Твоя память сфабрикована, а твоя деятельность – шаблон. Даже твой личностный характер, темперамент не более чем модель, что ждала своей очереди в последовательном проектировании, один из принципов которого, судя по всему, максимальное разнообразие, чтобы я не заподозрил…

– Но это же абсурд, – подала голос проекция. Она вскочила на ноги, на лице возникла гневная решимость. – Я нахожусь здесь и сейчас! Я осознаю себя, так же, как и ты. Почем мне знать, может все наоборот, а?! Как мне тогда удается мыслить, если я чертов бот?! Как я принимаю решения, если не сам?! Как нахожу смысл в своей жизни?!

Глядя на его разгорячившуюся жестикуляцию и отчаяние в глазах, мне стало его жалко. Ужасно это, должно быть, жить, точнее, помнить, что живешь и притом уже долго, как вдруг узнать, что пять минут назад тебя на самом деле еще и не было… А сразу после этого разговора уже и не будет…

– Ты сам принимаешь решения, да… Но на чем основываются они, если не на прописанных инстинктах. Ты предсказуем в своих начинаниях, ты не можешь идти против них. Ты делаешь только то, что я от тебя ожидаю… или допускаю. Каким бы многогранным не было твое мышление, его плоды ведут к ограниченному числу исходов твоего существования. Ты можешь сейчас спрыгнуть с этажа этой парковки? Нет? Почему?

– Я жить хочу.

– Ты не можешь, потому что мне это не нужно.

Проекция нервно хохотнула.

– Но ведь это же просто и логично, что я не хочу прыгать, вне зависимости от того желаешь ты этого или нет.

– Логично, – согласился я. – Что моим желаниям ты следуешь не напрямую, а через логику, что благоволит им. Логику, что вшита в тебя, словно программный код в машину. И ты не можешь ей перечить, ты попросту не знаешь как. В ней не прописаны иные элементы, что допускают вероятность переосмысления в другую сторону. Ты никогда не решишься на то, что противоречит правилам, которые я задал. Поэтому ты вынужден существовать до того момента, пока я не перестану обращать на тебя внимание… Ну или же пока я лично не пожелаю стать свидетелем твоей кончины…

– Звучит вроде и складно, – с сомнением бросил он. – Но если так подумать… То ведь есть же самоубийцы, отмороженные. Камикадзе, там…

– Если бы я хотел, чтобы ты прыгнул, притом без моей помощи, твоя логика и мировоззрение… да даже банально эмоции бы вмиг изменились. Появились бы склонности… Ты бы нашел причину… На религиозной почве или из-за жизненных проблем… Или просто от испуга… Ты бы нашел ее, уверенный, что принял нужное мне решение самостоятельно…

Проекция сунула руки в карманы своих потертых джинсов и задумчиво склонила голову.

– Значит, ты наш Бог, – спросил она с таким лицом, будто сама не верила, что это произносит. – Логично предположить, что ты способен на то, что другие не могут, так?

Я угрюмо кивнул.

– И что же ты можешь, например? – сразу оживился программист.

– Что могу? Я могу тебя убить, – сделав хватательное движение в сторону его горла, я заставил его захрипеть и подняться в воздух. Его полные изумления глаза застлала пелена, он сучил ногами, пальцы безуспешно скребли шею, пытаясь разжать несуществующие удушающие объятия. Очки слетели на пол и треснули, он надрывно хрипел и именно в этот момент, когда мне показалось, что он в полной мере осознал мои возможности, я отпустил его.

– Удивительно!.. Кхм-кхм… Ты прям… Дарт Вейдер! – откашлявшись, воскликнул программист, глядя на меня со смесью страха и восхищения.

– Удивительно то, что тебе бы не пришло в голову это сравнение, если бы я не посмотрел в свое время этот фильм, – многозначительно произнес я.

Проекция сидела с разинутым ртом, внимая, удивляясь, восторгаясь. Проявляла те ожидаемые эмоции, которые возникали в моем мире всякий раз при виде столь необычайных способностей. Я выяснил всё, что хотел. Любопытство было исчерпано. Я развернулся и побрел на выход. Проекция хотела было меня окликнуть, но в силу своей заданной слабохарактерности, ограничилась лишь вскинутой и тут же неловко опущенной рукой.

– Постой, не уходи!.. Я не хочу…

Эти слова, брошенные вдогонку, я уже не мог услышать, потому что вышел из здания парковки. Но я догадывался, что он их все же крикнул вслед, перед тем как окончательно исчезнуть. А может, он и не исчез. Убедиться, так ли это, мне не удастся. Ведь проверка приведет его к рематерилизации. Замкнутый круг. Парадокс, любезно выстроенный воображением.

* * *

Потерянно бредя по выдуманному городу, я рассеяно смотрел вокруг, зная, что все это когда-то видел раньше. Того, что в моей памяти не было, воображение предложить не могло. А все эти люди, все эти скомпилированные лица из моих воспоминаний, не знали больше моего, ведь у нас были одни знания на всех – мои. Что, однако, не мешало им верить в свою индивидуальность. Без прошлого и будущего. Спешащие в никуда. Пренебрегающие этим единственным моментом, пока я здесь… Здесь и сейчас.

Я вспоминал странности, преследовавшие меня все это время. Слишком незначительные, чтобы рассматривать всерьез. Я вспоминал, как, по меньшей мере, несколько раз у меня не работал интернет. Всякий раз, когда я хотел узнать что-то для себя новое.

Вспоминал вкус жареного лобстера в лимонном соусе, который напомнил на вкус всю ту же порядком надоевшую курицу, и который я, к слову, так и никогда до этого не пробовал в реальной жизни.

Вспоминал кроткую и молчаливую саамку, которая уже с первых секунд нашей внезапной встречи вела себя так, как могут вести себя девушки только в отчаянных грезах подростка.

И статую мыслителя в кухмистерской Айсберга я тоже вспоминал. Инициалы ее скульптора, которые я не помнил, были испещрены так, что невозможно было прочесть. Но его фамилию тогда я все же разобрал. Точь-в-точь в момент, когда уже и сам внезапно вспомнил. А вот имя, которое мое воображение так и не отыскало в памяти, осталось невнятным, неразборчивым, стертым…

– Символизирует род нашей деятельности, – сказала тогда проекция, самый первый антагонист в моей только начинающейся приключенческой грезе. И как только в крепко задумавшемся лице статуи, что нависало надо мной, в ее позе, я тогда не разглядел намек на все то, что происходило вокруг…

В ноздри ударил сильный запах хлора. И снова он, невидимый источник, что периодически преследовал меня. Все это время я гадал, откуда же он мог взяться, было ли это обонятельной галлюцинацией или же потусторонним предвестником беды… точнее, не беды, а очередного повода для нескончаемых приключений…

Я искал тогда несуществующую закономерность, гадал о его природе. И только сейчас, с этим недавним откровением, на которое нельзя теперь закрыть глаза, все стало до смешного очевидным…

Я просыпался…

Где-то рядом елозили по полу. С трудом разлепив глаза, слипшиеся и отвыкшие от настоящего света, я медленно повернул голову набок. Уборщица ополоснула тряпку в ведре с хлоркой. Заметив, что я на нее смотрю, она ахнула. Швабра гулко стукнулась о белоснежный кафель. Еще через мгновение он выбежала из палаты, а в коридоре эхом разлетался ее крик:

– Очнулся!.. Он очнулся!..


Бот* – комп. Программа-робот, выполняющая заданный набор действий по заданному алгоритму, без возможности импровизировать или прибегать к альтернативным методам решения в случае отклонения от инструкций или непредвиденного сбоя в самой системе.

Камео* – театр. Эпизодическая роль в пьесе.

Глава 15

Субъект

Дверь скрипнула, и в кабинет скользнул еще один невропатолог. Украдкой покосившись, я его узнал. Этот курировал меня с самой школы. Он тоже меня узнал и попытался ободряюще улыбнуться, но у него не получилось. Я отвернулся, не желая вспоминать все связанное с ним, и снова принялся колупать подлокотник кресла. Ногти были длинные, отросшие за неделю, мне не терпелось их остричь.

За столом напротив негромко совещалась врачебная комиссия, которую возглавлял доктор Брозэф. Было это его вымышленным псевдонимом или настоящим именем, я так и не выяснил. В жизни его волосы были тусклее и намного короче. На лице больше морщин. Из-за альбинизма сложно было в точности предположить его реальный возраст, но не было никаких сомнений, что он уже весьма не молод. Склонившись над моей историей болезни, он то и дело поднимал голову и смерял меня задумчивым взглядом.

На кушетке рядом с ним располагался странный прибор, смахивающий на помесь осциллографа, громоздкого сервера и игровой приставки со шлемами виртуальной реальности. На бортовой части было написано Магион. Я не переставал на него неверяще поглядывать. До сих пор мне это казалось невозможным. Как можно, пусть даже и с помощью какого-то хитроумного и навороченного прибора, фактически считывать мысли человека и внедряться в их ход под видом своего… А еще я не прекращал с холодком думать, сколько бы еще мне пришлось бродить в мире уже порядком исчерпавших себя грез, если бы доктор ко мне так и не подключился…

Наконец, врачи один за другим потянулись на выход, пока мы не остались с доктором Брозэфом наедине. В воздухе отчетливее проступило усыпляющее жужжание люминесцентных ламп. Доктор заметил, что я с интересом разглядываю его прибор на кушетке.

– Совершенно необыкновенная технология, – тихо произнес он, – простая и гениальная. Но довольно-таки специфичная… До некоторых пор ее предназначение казалось непонятным, однако ей нашлось широкое применение в современной психиатрии. Она открывает дверь в субъективный мир пациента в самом буквальном смысле. Позволяет в тонкостях прочувствовать искажения его мировосприятия. Понять его… А разве не к этому сводится вся суть лечения? Доподлинно понять причину – и только потом ее искоренять…

Я молча обомлевал, слушая эти слова. Мне казалось, я уже слышал их где-то раньше. Где-то за кофейным столиком…

– Как я уже и говорил, технология не распространена, – продолжал Брозэф. – И если бы однажды не твое блестящее выступление на одной из научных конференций в столице, я бы про тебя никогда не узнал и, боюсь, никогда бы сюда и не поехал. Но своих, как говорится, не бросаем…

Я медленно колупал подлокотник, хотя внутри был собран, как перед смертельным броском. Доктор нагнулся к прибору, любовно смахнув несуществующую пыль с кнопочек на панели.

– За то время, пока ты ждал завершения нашего утомительного консилиума, должно быть, уже понял, как это работает? Психические расстройства, да даже обыкновенные предрассудки в твоем мире принимают материальный облик, который можно рассмотреть, ощупать. Заговорить с ним. Мельком глянув на твоих людей, я уже могу сказать, какие в твоей голове стереотипы. А судя по тому, насколько в твоем вымышленном мире улицы кишат людьми, я уже готов уверенно предполагать в тебе социофобию. Что, собственно, и было указано здесь, – он захлопнул мою историю болезни.

– Ну и что? – не выдержав паузы, с вызовом спросил я. – И что, что я социофоб? Не на пустом же месте это возникло. Это спасает мою жизнь от многого…

– Это разве что спасает твою жизнь от жизни, – грустно подметил доктор. – Но, к сожалению, как ты прекрасно знаешь, пусть и пытаешься отрицать, одной социофобией дело далеко не ограничивается.

Он снова замолк, словно желая насколько это возможно отодвинуть неприятную тему разговора.

– Итак… мм… – он еще раз мельком, будто боясь ошибиться, глянул на обложку моей истории болезни, – я могу называть тебя…

– Нет! – взорвал я умиротворение, витавшее в кабинете. Вздрогнувший доктор чуть выпрямился на стуле.

– И почему же?

– Не надо напоминать мне о том, кто я. Я… еще не определился.

– Видишь ли… Что бы ты там внутри себя ни определил, для всех остальных, боюсь, ты остаешься холостым и недружелюбным мужчиной тридцати лет, с высшим узкопрофильным образованием, а также отменно преподающим в университетах, что, однако, не мешает тебе долго не задерживаться на своих должностях. Непрекращающиеся жалобы на непристойное преподавателю поведение… Нарушение субординации… Неявки на занятия без предупреждения – и это только за последний месяц, если верить управляющему университета, в котором ты сейчас работаешь – все это почти не оставило мест, в которые ты бы еще мог податься.

– Это очень ответственно… быть преподавателем, – выдохнул я. – Не теми остолопами, импотентами, моими коллегами, которых вообще не заботит, понимает ли хоть кто-то что-то из того, что они себе под нос бормочут. А настоящим преподавателем, способным информационно оплодотворить. Но это такая ответственность, такое давление… я не всегда справляюсь… Не всегда. Хорошо быть студентом. Никаких забот…

– И, тем не менее, твои коллеги остаются на своих местах, а тебя, кажется, хотят уволить, – он грустно кивнул в сторону стационарного телефона, – твой неожиданный отгул стал для управляющего последней каплей. Мне очень жаль…

– Не страшно, – отрешенно вымолвил я. – Все еще впереди.

– Хватит, – вздохнул доктор. – Хватит убегать от взрослой жизни. Будто к тебе это не относится.

– Зато к тебе это, смотрю, относится…

– Кажется, я не давал тебе повода для грубости, – вздернул бровь доктор Брозэф. – Ты же понимаешь, что я здесь с тобой во многом из дружеских побуждений. Мои коллеги не горят желанием спорить, они вообще предлагают назначить тебе стандартный курс нейролептиков. Излишние, как они выразились, тонкости твоих проблем они находят утомительными и не видят смысла в них вникать. Но я же вижу, – его голос чуть изменился, – потому что я так же вижу в тебе своего друга.

– Господи… Ты серьезно? Хороший врач и плохой врач? – фыркнул я. – Ты всерьез думаешь вскрыть мою голову этим тупым инструментом?

Доктор открыл было рот что-то сказать, но передумал. Вместо этого он просто устало понурился. Глядя на его разочарованное лицо, я с неохотой признал, что сморозил глупость.

– Мне не нужны друзья, – буркнул я.

– Я знаю, – печально улыбнулся доктор. – Но ведь они всем необходимы.

– Обрести друга не так просто… Ну не надо, – я неверяще отмахнулся от его прямого, заговорщического взгляда, – ты же несерьезно. С чего вообще вдруг тебе захотелось стать моим другом? Нельзя вот так просто взять и предложить человеку дружбу…

– Почему нет? – удивился доктор.

– Ты ж и сам знаешь, зачем мне проговаривать очевидное, – начал раздражаться я. – Возникновение дружбы – это непринужденное явление. Я бы даже сказал, неожиданное для обеих сторон. В остальных случаях, это преследование каких-то целей. Поиск покровителя, либо корысть, либо может вообще научное любопытство… А может и нездоровая симпатия, – с нажимом добавил я, смерив доктора демонстративно-внимательным взглядом.

– И не поспоришь, – с довольным видом кивнул доктор, – но кто сказал, что иметь изначальную цель подружиться – это плохо. Ты перечислил далеко не все мотивы и далеко не самые радушные…

– Правда такова, – перебил я, желая закрыть тему. – Хочешь найти друга – перестань искать. А иначе это будет друг для галочки. Лучше быть одному, чем с таким.

– Дружбу тебе я предлагаю вовсе не для галочки. Мы же ведь оба знаем, насколько тебе ее не хватает… Да-да, можешь не пояснять, я знаю, что ты никогда этого не признаешь. Но ведь и для тебя никто просто так не станет делать первый шаг…

– Мне не нужны шаги, я уже сказал, что ее возникновение непредсказуемо…

– И поэтому ты не будешь ничего предпринимать?! Будешь отбрасывать ладони, протянутые для рукопожатия?! Ждать, когда совершенно случайно между тобой и каким-то еще человеком произойдет чудесное обстоятельство, что сделает вас друзьями?!

Я устало изобразил некое подобие улыбки.

– Ты не понимаешь меня, док…

– Так позволь понять тебя! Позволь стать твоим другом, которого тебе так не хватает!..

– Спасибо за… эм… самоотверженность. Но у меня есть друг, уже давно. И мне его вполне достаточно.

– Да неужели? – странным голосом переспросил доктор Брозэф. – И как же зовут твоего друга?

– Как зову… что? – поперхнулся я. Такого вопроса я не ждал, и от него во мне зашевелились какие-то неприятные чувства.

– Его имя.

Глаза доктора пронизывали меня через стекла очков, и в них сейчас был отблеск мрачного торжества. Он будто знал, что я его не знаю…

– И что же? – стараясь держаться расслабленно, протянул я. – Если он друг, то мне обязательно знать его имя?

– А то как же ты его окликаешь? Вдруг на улице вдалеке заметишь… Или так еще никогда не было, да? Его жизнь без твоего участия остается всегда за кадром?

– К чему ведешь?

Доктор театрально вознес палец и жирно ткнул им в папку с моей медицинской картой.

– Чушь! – воскликнул я. – Нет! Я давно его знаю. Это реальный человек.

– А он хоть раз первый тебе звонил?

– Конечно…

Я осекся. Друг, отношения с которым завязались сами собой еще в школьные годы, без преследования каких-то изначальных целей. Друг, который всегда был рядом в трудную минуту. Да и в обычную. Друг, который всегда звонил мне, но только когда сам про него вспомню…

– Что? Не такой уж и реальный, как выяснилось? – удовлетворенно спросил доктор.

– Нет, – я категорично мотнул головой, – реальный. Мне его сюда позвать?

Доктор лукаво улыбнулся.

– Зачем звать, если достаточно спросить?

С этими словами он достал из-под стола еще один стационарный телефон и пододвинул ко мне.

– Спросить что?

– То, ответ на что он не должен знать…

Нахмурившись, я взял трубку и по памяти набрал номер. Прошло несколько гудков, и на той стороне послышалась возня и громкий шелест упаковки чипсов.

– Да?

– Когда-нибудь ты станешь жирным, – вместо приветствия пошутил я.

– Уже, – грустно признал друг и рассмеялся. – Ну как ты? Давненько тебя не было слышно.

– Давненько? – медленно переспросил я. – А где же мы виделись последний раз?

Друг помолчал. Я напряженно вжимал трубку в ухо, боясь хоть что-то пропустить, даже самую малейшую заминку в его голосе.

– Ты издеваешься? – наконец выдал он.

– Нет! Где мы виделись последний раз? – потерял терпение я, – где мы виделись, говори уже!

– Так, это какая-то проверка, да? – догадался друг.

– Просто скажи мне!..

– Нас кто-то слушает сейчас по громкой связи?

– Да, – раздраженно признал я.

– И ты хочешь кому-то что-то доказать?

Раздражение сменилось удивлением. На моей памяти, друг еще никогда не блистал подобной проницательностью.

– Да. Так ты ска…

– А зачем ему знать где?

– Черт бы тебя побрал, просто скажи и все! – вскрикнул я.

– Нет, тут что-то нечисто. Почем мне знать, может у твоего горла сейчас держат нож, чтобы вызнать правду?

Я уже было вдохнул поглубже, чтобы обдать его шквалом отборных ругательств, но ухо зацепило его последнее слово.

– Какую правду?

– Ту, которая должна быть известна только нам, – твердо ответил друг.

Я медленно выдохнул через стиснутые зубы.

– Я должен знать, где мы виделись последний раз.

– А ты и сам не знаешь?

– Знаю. Но я могу ошибаться.

– А разве не могу ошибаться я? К чему тебе мои ошибки. Я и без того ходячая ошибка.

– Прошу, только не сейчас…

– …ни в какое сравнение с тобой не иду.

– Ты опять хочешь это выяснять?

– А что? Я не против…

– Я думал ты поумнел после того раза!

– Какого раза?

– …стал шире мыслить.

– Да, стал. Но от этого твои представления обо мне не стали кра…

Друг резко замолк. Кажется, он тоже уже понял, что прокололся.

– Значит, ты все-таки был там, – тихо произнес я. – Там, где не могло быть никого, кроме меня. В моих грезах.

Он не отвечал. Чувство одиночества пронзило меня, как никогда раньше.

– Как тебя зовут?

– И ты решил спросить об этом только сейчас? – вкрадчиво спросил друг и бросил трубку.

Переведя мутный взгляд на доктора Брозэфа, я не сразу понял, что тот мне что-то показывал. В его пальцах торчал старый, покрытый грязью, оборванный кабель, отведенный от давно уже неработающего телефона, что я держал в руках.

– Ну… Это еще не все, – неохотно произнес он, с опаской поглядывая на мое спрятавшееся в ладонях лицо. Хоть доктор и многое повидал за свою жизнь, но от вида только что переругивавшегося с самим собой человека он все еще был слегка ошеломлен, поэтому говорил медленно, отрывисто. – В этот раз… комиссия по назначению субсидий… отказалась продлевать твою инвалидность, поэтому… материальной поддержки от государства больше не будет…

Я резко мотнул головой.

– Нет.

– Что нет…

– О какой инвалидности речь? Это они так тебя попросили мне передать? А со мной больше не разговаривают что ли?…

Доктор непонимающе поморщился.

– Странно было бы ждать от врачебной комиссии подобного рода фамильярность… Они сочли, что ты вполне социально адаптирован… И по возрастной группе ты, честно говоря, давно уже не проходишь…

– Какими умными словами они заговорили… лишь бы только мне не помогать. По правде, док, они попросту в меня больше не верят, – я грустно понурился, – да и вообще никогда не верили…

Доктор сидел, странно выпрямившись. Его глаза бегали с меня на историю болезни и обратно, будто он что-то быстро соображал.

– Да и вообще, – продолжал я, – неужели им неинтересно, каково мне здесь… Звонка было бы уже достаточно…

Морщины на лбу доктора осенено разгладились. Но сменившее их выражение лица мне очень не понравилось. Мне становилось дурно. Я не желал, чтобы мне снова это напоминали.

– Послушай, – очень мягко сказал он. – Ты должен это уже наконец признать. Ты отрицал это с самого детства, но ты уже мужчина…

– Нет…

– Ты должен быть мужчиной, прими это…

– Не лезьте в мою жизнь…

– Их нет. Они не помогают тебе.

Я гневно выпрямился во весь свой рост. Доктор тоже встал, но, несмотря на его высокую фигуру, я все равно его на полголовы превосходил.

– Я не собираюсь подыгрывать твоим детским иллюзиям, как это делали мои предшественники, – твердо сказал он, бесстрашно глядя мне в глаза.

Я с ненавистью рассматривал его, но в нем не было ни тени насмешки, ни презрения над моей давнишней нелепой попыткой справиться с горем. Что-то во мне обмякло, и я бессильно повалился обратно в кресло.

– Твоя мать оставила вас сразу после твоего рождения…

– Пожалуйста… не надо…

– А отец работал водителем автобуса… И… Что это? Ну же!.. Возьми себя в руки… Не пристало мужчине лить слезы!.. Вставай!.. Вот так… Как насчет выпить немного ликера? Тысяча девятьсот семьдесят шестого года. Мне как раз недавно подарили… Согласен? Вот и хорошо…

Глава 16

Наследие Теслы

– Осторожно, двери закрываются, – лжебодрым голосом предупредил автоматический диктор. Двери за моей спиной схлопнулись, электропоезд тронулся, заревел и скрылся в тоннеле. Моя голова вызывающе возвышалась почти над всеми прохожими в метро, отчего я сильно ссутулился. Я не любил свой рост.

Со стороны, должно быть, это выглядело самоутвердительно. Будто я втайне упивался собой, с чувством превосходства поглядывая поверх макушек. Но я не желал, чтобы хоть кто-то допустил такую мысль. Мне было бы противно предположить, что некто уличил меня в том, чего я сам так сильно презираю.

А я презирал любые формы самоутверждения. Оно и так было сплошь и рядом, изюминкой, и в чьих-то глазах даже гордостью нашего менталитета, быть небрежной свиньей и давить на слабость тех, кто не желал опускаться до того же уровня. Многие его за собой даже и не замечали… Уязвляли друг друга и считали это чуть ли не проявлением харизмы… Но я не желал с этим мириться, и потому был строг и внимателен как к другим, так и, в первую очередь, к себе. От этих мыслей мне хотелось закурить, но я вспомнил, что уже бросил…

Но с ростом… с ним я ничего не мог поделать, я чувствовал, что приковываю ненужное мне внимание. Я чувствовал, как от рядом стоящих исходило напряжение, будто я в чем-то провинился. Как же хорошо ничем не выделяться… Я проклинал свой рост.

В моей ладони был стиснут новехонький учебник Основы электродинамики – подарок доктора Брозэфа, пошутившего, что мне не мешало бы эту тему на досуге прочесть. Я бы и хоть сейчас начал, но ноги несли меня в институт, где я все еще надеялся сохранить работу. А ведь было время, я состоял в членстве всемирной ассоциации нейробиологов!.. Правда, недолго мне удалось среди них пробыть…

Время было позднее, студентов в институте почти не осталось. Я очень надеялся, что ректор все еще здесь… Да, кожаная дверца в его кабинет была приоткрыта.

– Да-да, входите! А-а…соизволили-таки явиться…

– Уж поверьте, отпуском это нельзя было назвать, – криво улыбнулся я.

– Да, мы разговаривали по этому поводу сегодня, – нетерпеливо кивнул ректор в сторону телефона. – Но и без этого я уже давненько хотел с вами поговорить… Особенно после той выходки с отцом девочки, протоиереем, не только на вас, но и на все учебное заведение поступила жалоба…

– Жалоба на то, что я тут единственный, кто не собирается подыгрывать ему во всей этой религиозной чуши?…

– …нас хотели привлечь к уголовной ответственности за оскорбление чувств верующих! – гневно вскричал ректор.

– Но мой предме…

– …и выписать крупный административный штраф!

Я испуганно прикусил язык. Возмещать штраф мне было нечем. Ректор, глядя на меня тяжелым взглядом, чуть распустил на своей шее галстук.

– Но нам удалось загладить это дело, – его голос стал чуть спокойнее, – сославшись на официально подтвержденный документ о вашей… инвалидности на голову.

Я почувствовал, как к горлу подступает упирающаяся ногами злость.

– Это неправильно… Он ведь остался уверенным в своей правоте… А мы учим детей же… Но зачем, какой тогда смысл в занятиях… Как же так? Но вы-то должны понимать…

– Прикройте дверь, – вдруг попросил ректор, понизив голос. В полном расстройстве чувств, я, не глядя, властно вытянул ладонь в сторону двери. И только спустя секунду, когда ничего не произошло, спохватился, что я уже не в своей сказке. Замаскировав свое движение под желание почесать затылок, я шагнул к двери и исполнил его просьбу вручную.

– Должен ли я это понимать? – переспросил он. – Разумеется, должен. Но я так же понимаю и то, что и вам бы в кои-то века следовало уяснить. Правильно и законно – это далеко не одно и то же. Вам все ясно?

Глядя в его выпученные глаза, я заставил себя кивнуть.

– А еще эти отвратительнейшие слухи… О вашем странном поведении по отношению к некоторым студенткам. Диалоги не учебного формата…

– И кто же распространяет эти слухи? – брюзгливо поинтересовался я.

– У меня есть свои источники, – уклончиво ответил ректор. – Но это правда, да?

– Конечно, нет.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– Уважаемый… – я громко зашелся кашлем, перекрыв его официальное обращение по имени, – …вы вообще понимаете, что здесь уже не отделаться одним лишь увольнением? Вы вроде умный человек… Так почему же ведете себя как умалишенный?

Мои брови недовольно сошлись на переносице. Выговор и увольнение стерпеть я мог, но вот переход на личности вряд ли…

– Даже если и так… Значит, по-вашему, естественный интерес к противоположному полу, пусть и проявляющийся в ненадлежащем для его возникновения месте, представляет собой нечто неправильное?

– Не неправильное, а незаконное, – напомнил он и, достав из выдвижного ящика стола бумажку, сел и начал на ней что-то писать. – Я не знаю, насколько вы далеко зашли в неформатном общении с учениками, но слышал я достаточно. Каким бы умным не был ваш предмет, каким бы инновационным ваш подход к преподаванию всяким там не казался, правила переживут всех нас и мы должны им подчиняться…

– Но…

– Не задавая вопросов, – не дал мне высказаться ректор, – в противном случае, происходит это.

Он с удовольствием расписался на бумажке. Сощурившись, я разглядел, что это был приказ об увольнении.

* * *

Идя с сумрачным видом по коридору обратно, я не сразу услышал, что меня кто-то окликал. Ко мне робко, с горящим взглядом, приближалась рыжеволосая студентка.

– Вы вернулись!

– Не совсем, – процедил я, бегло осматривая темные углы коридора, чтобы убедиться, что камер нет. Но в самом дальнем, кажется, что-то было. И как назло, очки с собой, чтобы убедиться в этом, я не взял…

– Почему вас так долго не было? Мне вас очень не хватает…

– Я… А что ты тут делаешь в поздний час? – попытался перевести тему я. – Занятия уже закончились…

– После занятий я остаюсь и жду вас. Уже неделю… Завтра будет лекция? – с надеждой спросила она.

– Боюсь, моя дорогая, что нет…

Ее милый, аккуратный ротик непонимающе приоткрылся.

– Нет? Как нет…

– Поступили жалобы на непристойное поведение, – выдохнул я, многозначительно посмотрев ей прямо в глаза. – Понимаешь, о чем я?

– Но вы – самый лучший учитель!..

– Спасибо, дорогая, мне очень приятно… Но не все так считают.

– Я принесла вам, – она судорожно достала из сумочки яблоко и протянула мне. Я с мукой смотрел на него, но даже не шелохнулся, чтобы взять. Девушка смутилась.

– Вы… не хотите?

– Я не могу больше.

– Что это значит?

– Меня уволили.

На ее большие глаза наворачивались слезы. Она шагнула ближе.

– Но мы ведь сможем? Мы ведь будем…

– Нет, – я мягко отстранил ее и тревожно покосился в темный угол коридора.

– Но почему…

– Я слишком стар для тебя, – я отводил от нее взгляд, мне было трудно это говорить. – Найди… кого помоложе. Ровесника…

И не дав ей возразить, развернулся и зашагал прочь.

* * *

– Зачем ты приперся?

– Произошел несчастный случай, – терпеливо пояснил я насупленному директору фирмы Технополис. – Буквально на следующий день после нашей встречи я ударился головой и впал в кому…

– Где ты ударился?

– Упал с карусели…

– Бог ты мой! – закричал директор так, что его секретарша подпрыгнула на стуле. – Как я устал от этой чуши! Я дал тебе, убогому, шанс!

От его внезапного крика у меня аж занемели еще не отошедшие от постельного режима ноги, и я втайне обрадовался, что не стою, а сижу в кресле.

– Без стажа! Без диплома! Но!.. Я терпеть не могу молодняк за несерьезность и ветер в башке, потому и взял тебя! Поверил в тебя!..

– Я понимаю, что это больше похоже на выдумку, – хриплым голосом оправдывался я, – но это действительно произошло по уважительной причине… Поверьте… Даже в коме мне мерещилось, что я на следующий день пошел к вам… Я могу быть ответственным работником.

Директор зашелся истерическим хохотом.

– Все, пошел вон… Куда хочешь. Обратно в свою кому или как ты там это назвал…

* * *

Перед тем как зайти в подъезд своего дома, я с ненавистью покосился на вот уже как два года шумящую стройку через дорогу. Буровая установка противно гудела, воспаляя мозг. Спрятаться от нее нельзя было ни за стенами квартир, ни за плотно захлопнутыми окнами. Не помогали даже затычки в ушах, так как издаваемый ей инфразвук имел свойство игнорировать любые препятствия, в особенности, такие незначительные, как кости черепа. Отдохнуть от этого звука можно было только ночью. И то не всегда…

Ввалившись в прихожую, я чуть не застонал от облегчения. Так хотелось сейчас свалиться на свою прохладную кровать, свернуться под одеялом, спрятаться от всех этих обрушившихся на меня неудач, от этого недоброжелательного мира… Но тут дверь во вторую комнату раскрылась и в коридор выскочил мой сосед.

– Тебя уже выписали?

Из его уст это прозвучало нелепо, так как смысловой посыл вопроса и равнодушный голос, с которым его задали, слегка противоречили друг другу. Я медленно развел руками.

– Как видишь.

– Арендодатели интересовались, есть ли у тебя кто из родных или друзей, кто мог бы забрать твои вещи?

От этих слов у меня все ухнуло вниз.

– Не понял. А в чем дело?

– Ты не заплатил за последний месяц, а потом еще и попал в больничку. Не хотят, чтобы комната простаивала зря.

Я с тоской глянул за плечо соседа в темный проем своей комнаты, где в полумраке угадывалась моя так и оставшаяся не заправленной кровать.

– Но я вернулся…

– Вот и отлично. Тогда позвони им сам, чтобы меня не дергали… – и он потянул дверь, чтобы снова закрыться у себя.

– Постой, – мой голос дрогнул, – ро…мм, в общем, мне перестали помогать… и работу потерял. Платить мне нечем.

Сосед противно шмыгнул носом.

– Ну так значит собирай вещи и съезжай.

– Мне некуда.

– Ты мне это говоришь? Это не моя прихоть. Я лишь передаю то, что они сказали.

Заметив мою потерянность, он неловко кашлянул, и его голос стал на одну сотую долю градуса теплее.

– Попроси тогда придержать вещи у кого-нибудь, пока ищешь жилье.

Я покачал головой, не отрывая глаз от смятого половика. Видимо, кот пробегал и на повороте, как всегда, забуксовал…

– Некого просить.

Мы помолчали. Сосед переминался с ноги на ногу и угрюмо шмыгал.

– Ну… вещей у тебя не так уж и много, да? – проворчал он.

Я поднял голову и недоуменно глянул на соседа. Выглядел он так, будто собирался с духом, чтобы поздравить заждавшегося его престарелого дальнего родственника с днем рождения.

– Рюкзак от силы наберется…

– Тогда могу у себя их подержать, – невнятной скороговоркой предложил сосед.

– А как же быть с котом?

Он опустил взгляд куда-то себе в ноги. Из его комнаты показалась широкая, мохнатая морда, что довольно шоркнулась о его лодыжку и вопросительно уставилась на меня. Моему удивлению не было предела.

– Мы с ним сдружились, пока тебя не было. За него можешь не волноваться, в обиду не дам, – заверил меня сосед и я чуть не кинулся, чтобы его обнять. Но вместо этого с благодарностью пожал ему руку, взял пару своих вещей и покинул квартиру.

* * *

Идти мне было совершенно некуда. Бесцельно блуждая по городу, я и сам не заметил, как ноги привели меня к приземистому, потрепанному временем магазинчику. Над тесным входом опасно нависала светодиодная вывеска с бесхитростным названием Твое Кино.

Заворожено разглядывая вывеску, я силился вспомнить, когда я в действительности видел ее в последний раз. Была ли она здесь до того, как я увидел ее в своих грезах…

В лицо ударил суховатый, пропахший глянцем воздух. Редкие покупатели осторожно шуршали, вороша стеллажи в поисках развлечений на сегодняшний вечер. Я повернул голову и заметил в глубине зала посеревшую от пыли табличку «история КПРФ». Мое сердце забилось у самой глотки.

Конечно, конечно я знал, что это глупо, что это невозможно. Но в глубине своей все еще подростковой души, я искренне мечтал, чтобы доктор Брозэф, пробуждение, весь этот ужас реального мира, в котором я чувствовал себя чужим, вдруг оказались очередной хитроумной засадой от Айсберга. Хоть бы эта зловещая организация не была моей выдумкой. Пусть они выпрыгнут на меня сейчас из-за стеллажа, повяжут, пусть отнесут в свою секретную лабораторию. Только так бы я понял, что хоть кому-то в этом мире я все еще необходим…

Я летел, летел на крыльях своего радостного предчувствия к отделу скучных и отталкивающих внимание дискет. Вот она, упаковка с диском о «18-м партийном съезде»… Я точно знал, что если ее открыть, там будет вовсе не диск, а дисплей с системой биометрической аутентификации…

Моя рука метнулась к упаковке и та с глухим стуком опрокинулась. А за ней не было ничего, кроме обшарпанных обоев…

Я продолжал отрешенно смотреть на этот диск. Да, теперь я его вспомнил. Мой отец, незадолго до своей смерти, грозился купить его, борясь с моей неуспеваемостью по истории в школе. Но так и не купил. И вот, почти пятнадцать лет, никому не нужный, он простоял здесь…

Я чувствовал себя так, будто нахожусь в отвратительном ночном кошмаре, чей ужас неявен, а висит в воздухе, давит на меня и смердит, как расплавленный свинец. Меня не покидало ощущение, что я вот-вот должен проснуться, что это все не может быть чем-то еще, кроме как очень уж плохим сном. Ведь реальность должна быть куда ярче…

Против всяких ожиданий я вспомнил Марту. Как некую спасительную, вдохновляющую мысль. Снова представил ее, сосредоточие всех моих эстетических предпочтений. Мое воображение было столь сильным, что черты ее лица не таяли, когда я их представлял. Я любовался ими, будто она снова стояла здесь, как и тогда…

В мой ботинок что-то требовательно ткнулось. С трудом вырвавшись из своих дум, я непонимающе осмотрелся. На меня с недовольством взирала сгорбленная уборщица.

– Вы мне мешаете, – сварливо сказала она и демонстративно начала мыть пол прямо вокруг моих ног. Я смотрел на нее сверху вниз и у меня дергался мускул. Это я ей мешаю?… Или она не дала мне спокойно постоять, хоть немного побыть наедине со своими мыслями… Эта реальность не позволяла мне спокойно побыть в своем мирке…

Мне вдруг страстно захотелось вырвать швабру из рук уборщицы и начать ее бить, бить, бить, забить ее до полусмерти… Я медленно потер свои веки и поскорее пошел на выход.

Воздух на улице был вечерним, свежим. Мимо проносились машины, но они почему-то не раздражали меня, как раньше. Чего-то в них не хватало…

Я запрокинул лицо и жадно втянул прохладный воздух. В нем не было вони выхлопных газов, вот что… Небо уже стемнело. Сколько бы я в него не вглядывался, мне не удавалось понять, омрачено оно смогом или нет. И тут в нем полыхнуло чем-то ярким, фиолетовым… Мои глаза расширились. Это не было молнией. Да и рановато для весны… Однако разряд не исчез, а стал переливчато распространяться по всему небу, будто облака подсвечивали дискотечные огни…

Дома и улицы озарило мягким, неоновым светом, и я от неожиданности даже пригнулся и стал пятиться обратно в магазин. В меня врезался прохожий, и я в панике схватил его за грудки, притянул к себе.

– Что это?! Что это…

Он вырвался и грубо оттолкнул меня, проворчав что-то про отмороженных наркоманов. Я шарахнулся к следующему человеку.

– Ты тоже это видишь? – закричал я, указывая пальцем в небо. Тот опасливо окинул мою высокую фигуру взглядом, но я стоял на уважительной дистанции по отношению к нему и требовательно смотрел, поэтому он соизволил-таки поднять глаза к небу.

– А что я должен видеть? Летающую тарелку? – осторожно пошутил он.

– Свет!

– И что? Что с ним не так?

Я глянул на него безумным взглядом, уверенный, что меня разыгрывают. Но тот смотрел на меня точно так же.

– Слушай, мужик, – лицо прохожего вдруг расплылось в понимающей улыбке, – коли принимаешь вещества, так у себя дома, а не на улице. Смекаешь?

– Мне кто-нибудь объяснит, что это за свет? – я старался держаться максимально спокойно и адекватно.

Прохожий начал хихикать.

– Не, мужик, ты точно перебрал. Иди домой лучше… Помнишь хоть, где живешь?

– Все в порядке. Я просто хочу понять, что происходит с небом…

Тот уже стал откровенно ржать. Он достал зажигалку и пару раз чиркнув, зажег крохотное пламя.

– А это тебе как? – спросил он, с интересом глядя на мое лицо, явно ожидая не менее ошеломляющую реакцию. Вторая же его рука достала из кармана смартфон и навела на меня, будто он хотел начать меня снимать.

– Вот что бывает, когда наешься кислоты, – театральным тоном возвестил он, по-видимому, включив видеосъемку. Я посмотрел поверх его телефона совершенно трезвым, строгим взглядом, как на идиота. Улыбка прохожего увяла.

– Скажи мне, что за свет в небе? – раздельно повторил я.

– Ты что, из Африки приехал? Хотя вроде и там должно быть…

– Что должно быть?!

– Освещение! – гаркнул он. – Обычное! Ночное освещение!

– То есть как? – у меня сел голос и я снова запрокинул голову, с ужасом осматривая небо. – Это же немыслимо.

– Ты чудик какой-то, мужик, – пробормотал прохожий. – Это уже давно как бы. И везде. В самом деле, иди лучше домой, проспись…

И потеряв интерес ко мне, он зашагал себе дальше. Не переставая с открытым ртом смотреть на небо и привлекать внимание зевак, я побежал обратно в больницу, за ответами к доктору Брозэфу.

* * *

Я столкнулся с ним буквально у выхода из медицинского центра. Он тащил за собой громоздкий чемодан на колесиках, по-видимому, с тем самым, проникающим в чужие мысли устройством, уже упакованным. Увидев меня, он очень удивился.

– Проблемы со сном? – пошутил он.

– Что с небом?! Почему все делают вид, что всё в порядке?! – сходу закричал я.

Реакция была один в один.

– А что с ним?

Из меня вырвался протяжный, полный яростного бессилия стон. Доктор Брозэф отшатнулся.

– И вы туда же…

– А что с небом то? Освещение барахлит что ли? – догадался он. – Такое ведь бывает по весне из-за нестабильных воздушных течений в стратосфере…

– Какое… к черту… освещение?!

– Галеосценция* же…

– Какая еще… Ее не было док! Никогда.

Доктор застыл.

– Что ты имеешь в виду?

– У нас ее никогда не было, – прохрипел я, глядя в окно. – Откуда она взялась вообще?

– Еще до второй мировой войны, – тихо произнес доктор, глядя на меня, как сапер на особо непредсказуемую бомбу. – После выхода из подобного твоему состояния возможна частичная амнезия…

– Я отлично все помню! Такое невозможно забыть!

– Невозможно, – повторил он, нахмурившись, – и в самом деле одно из самых ярких достижений человечества… Но почему именно на него ты так среагировал, вот в чем вопрос…

– Потому что его не было, – уже измученно повторил я. – Пока я не вышел из комы. Неужели я все еще в ней…

– Исключено, – отрезал доктор. – Это было бы так же странно, как если бы ты удивился телефонной связи… Но ведь ты тогда остался невозмутим? Гм…

– Откуда она взялась? Гало…как ее там…

– Галеосценция! Одно из величайших открытий Николы Теслы, по сути сотворившего весь наш современный мир… Что такое? – напрягся доктор, заметив, как побелело и вытянулось мое лицо.

– Тесла…? – прошептал я.

– Да, мой друг, – кивнул он и дернул за ручку свой чемодан. – И это устройство, кстати говоря, тоже запантеновано им… Одно из его самых последних…


Галеосценция* – физ. Искусственная ионизация верхних слоев атмосферы пучком ультрафиолетовой энергии, с целью возбудить молекулы газа и заставить их массово светиться. Осуществляется специализированными спутниками, но на ранних порах использовались дирижабли. Применяется в качестве ночного освещения всей планеты.

Глава 17

Магион

Нащупав скамейку, я медленно сполз на нее. Мои извилины скручивало в ленты Мебиуса.

Устройство, с помощью которого залазят в чужие сны…

Устройство, с помощью которого мне помогли вырваться из комы…

Устройство, о котором я ничего и никогда не слышал перед тем, как в нее впасть…

Изобретено незадолго до своей отсроченной смерти человеком, жившим задолго до меня…

Человеком, спасение от настоящей смерти которого мне приснилось внутри моего и без того глубокого сна…

Мне стало трудно дышать. А пришел бы ко мне доктор Брозэф, если бы я не спас накануне Теслу? До сих пор бы тогда витал в четырех стенах того лимба?

Я не успел задуматься, могло ли это изобретение означать уплаченный мне долг. Но одно это означало точно… Я каким-то образом изменил реальность. Саму историю… просто находясь в своих грезах…

Саму историю…

– Переменный ток, – продолжал загибать пальцы доктор Брозэф, – радиосвязь, паровые турбины… Вращающиеся магнитные поля… Газоразрядное освещение, галеосценция… Автомобили на электрическом движке и с безопасным автопилотом… Ну и это устройство, с помощью которого мы тебе помогли… Магион оно называется. Что? Что ты бормочешь, не пойму?

– …саму историю, – вырвалось из меня эхо заклинившей мысли.

– Что?

– Я изменил историю, – раздельно произнес я. – Не знаю как, но я спас Теслу там, у себя. Буквально незадолго до твоего появления. Я предотвратил аварию…

– Какая еще авария? В его время машин то толком не было, ползали как черепахи…

– …и тем самым выкроил ему больше времени для жизни. Оттуда и эти новые изобретения, которых никогда не было раньше. Все сходится.

Доктор Брозэф смерил меня долгим, взвешивающим взглядом.

– Никола Тесла действительно был загадочной фигурой, вокруг которого творилось много необъяснимого. Необъяснимого и по сей день. Но одно дело – научные курьезы, и совсем другое, когда нынешние конспирологи приписывают ему всё – от заговоров с масонским ложем вплоть до облучения многофазным током бедных бабушек на огородах. Вплетают свою чушь в его неоднозначные фразы, в шутку оброненные при жизни. Неужели и ты туда же?

– Чушь? – громовым голосом переспросил я, краем глаза заметив, что в холл стягивается все больше персонала, тревожно поглядывающего на нас. – Ты же видел мой мир! В нем не было даже намека на то, что происходит сейчас. Если бы я знал об этой галеосценции прежде, то она наличествовала бы и в моем воображении, не так ли?

Доктор задумчиво ухватил себя за подбородок.

– Мое воображение хоть и разыгралось, но не до такой же степени, чтобы вырезать из имитации реального мира столь обыденные, как я вижу, для всех вас вещи.

– Вслед за своей мечтой она плывет, – вдруг с придыханием начал доктор Брозэф. – В превосходящем стане других вокруг не замечая…

– Что, прости?

– Что в их очах запомнится как видимый полет… Что для нее как клином сформированная стая… Ну ты что, это ж Путь грезы, вспомнился мне тут… Прямо про тебя. Неужто никогда не слышал? Даже в школе, на литературе? Это ж Пушкин… Нет? Или ты с самого начала интересовался только мозгом? Что опять с тобой не так?

– Пушкин? – переспросил я севшим голосом. – Скажи еще, что и это из поздних творений…

– Ну да, довольно-таки, – подтвердил он, глядя на меня с недобрым подозрением. – А что? Ты и его спас?

Я закрыл глаза, представляя, насколько же это нелепо выглядит.

– Да.

Доктор запрокинул голову и расхохотался. Смех был звонкий, в чем-то неприличный, мальчишеский, как и в тот раз, когда он столкнулся с моим невежеством в области электродинамики.

– Это просто смешно, – отсмеялся он. – От чего ты его спас? От свиных отбивных? Тогда бы он не стал таким толстым под старость лет… Может, и яблоню ты расшатал тогда над головой Ньютона?

– Нет, – скривился я, понимая, куда он клонит. – Он-то вообще здесь причем?

– Уверен? А идею для сна Менделееву не ты подкинул часом…

– Хватит…

Доктор больше не улыбался.

– Слушай, я до последнего надеюсь, что это твоя шутка. Признаю, шутить ты умеешь… Но я очень устал и мне пора на рейс. Просто скажи мне, что ты шутишь… Я хочу просто, наконец, расслабиться уже за эту неделю… Пожалей старого человека…

– Ты хочешь оставить меня наедине с этой немыслимой правдой? – вышел я из себя. – Ты хоть понимаешь, что я тебе говорю, что это значит?! Сейчас ты единственный, кому я могу это рассказать, единственный, кто поймет…

– Друг мой, ты ничего не менял в истории, все было, как было.

– Там, у себя во сне, – жарко продолжал я, наплевав на то, что нас слушали уже почти все дежурные, что только остались в больнице, – я попал в некую пространственную ловушку, из которой не мог выбраться…

– Это невозможно, – с нетерпеливой вежливостью перебил доктор, – если это только не было твоим подсознательным режиссерским замыслом.

– Но я обнаружил в ней изъян и… как бы это сказать…Посрамил его. И затем будто уснул. Это не было похоже ни на что прежде. Мое воображение… Да ничье воображение не способно на такое!..

Маска скептицизма с лица доктора постепенно сползала, он слушал внимательнее.

– Я попал в странное место, где мог просматривать всевозможные судьбы каждого человека… Да что там человека!.. Каждого атома, при желании!.. Бесконечные нити альтернативных событий…

– И как же так вышло, что имея безграничные возможности, как ты говоришь, способность в деталях менять мироздание, ты заморочился Пушкиным?

– В том и дело, что я и не выбирал. Я перемещался там с помощью запросов. Достаточно было подумать о чем-то, что вызывало всплеск каких-то личных ассоциаций… И самая отдаленная из них в итоге и становилась моим запросом на перемещение.

– Как-то иррационально, – протянул доктор.

– Не я это придумывал… Так вот, на Пушкина я вышел, просто подумав про могущество русского языка, когда глядел на происходящее вокруг и в голову лезли всякие эпитеты. Вот такая странная система… И вник я в нее не сразу, а когда уже стало поздно…

– А кого ты еще спас, помимо Пушкина и Теслы? – с улыбочкой спросил он.

– Больше никого не успел, – серьезно ответил я. – Хотел сначала себя, но вышел на…

Я запнулся, сшибленный с ног безумной догадкой. Карусель… Она была воистину странной формы, не вписывающейся в настроение парка, но точь-в-точь похожая на одно из его изобретений…

Карусель, с которой начались все мои приключения… Которые я впоследствии пожелал предотвратить, начиная с того момента, когда на нее впервые посмотрел…

Момента, пытаясь вспомнить который, невольно поднимаешь свой внутренний взор вверх, потому как его затмевает высокая тень башни Ворденклиф…

А что если он знал, что я туда попаду… Ведь как же это маловероятно, чтобы цепь лопнула, чтобы выбрал ее именно я… Насколько же это глупо, чтобы я, взрослый мужчина, пошел кататься на карусель… Ах, да, я засмотрелся тогда на девушку… Какова же вероятность была, что я ее замечу… Что если это всего лишь одна из самых абсурдных альтернатив, что по чьей-то воле стала реальностью? Что если он все это… Подстроил?!

И использовал меня!.. Но для чего? Чтобы изобрести это никчемное освещение в небе? Или этот Магион, как его называет доктор, с помощью которого мне в итоге помогли проснуться?

Так, еще раз… Он подстроил мне кому, чтобы я, находясь в ней, спас его, тем самым выкроив ему время для изобретения устройства, с помощью которого меня разбудят?…

Еще… Раз… Он подстроил мне кому, чтобы помочь мне из нее выйти…


По-видимому, некоторые обрывки своих мыслей я произносил вслух, судя по тому, как округлились глаза доктора Брозэфа и, судя по тому, как он качал головой и что-то говорил вполголоса подоспевшим дежурным. Меня мягко взяли под локоть и, не отвлекая от интенсивных размышлений, повлекли за собой в стационар.

* * *

Всю ночь и утро, находясь в палате или где-то еще, я лишь смутно замечал, что происходило вокруг. Все эти часы я напряженно размышлял. Не переставал задаваться вопросом, зачем Тесла все это подстроил и ради чего. И так ли это вообще? Вдруг я просто подгоняю факты в угоду своей догадке?

Вместе с тем, я бился над мыслью, как же он это сделал, если я его тогда еще не спас и вообще еще не пребывал в коме, а бродил себе по парку. Или это неважно, так как при любом раскладе, относительно него все это происходило в будущем… Или в повернутом вспять прошлом… Черт, голову сломать можно!.. Видимо, время в той мультивселенной нелинейно. Если оно вообще там есть…

Конечно, Тесла еще при жизни славился своей чудаковатостью, но не настолько, чтобы под конец своей жизни провернуть в высшей степени сложный и запутанный план, в котором не было никакого рационального зерна…

Только из-за уважения к заслугам великого ученого, я до последнего пытался найти оправдание его поступку… Что-то подсказывало, что магион был создан вовсе не для меня. Он явно для чего-то большего…

– Уважаемый, не будете ли так любезны повернуться на полдевятого против часовой? – донеслось за моей спиной.

Я обернулся. Ко мне крался угловатый тип. Его веко подергивалось, больничная сорочка была застегнута до самой шеи, а бритая голова отдавала синевой маниакального ухода. Глядя на то, как он осторожно идет, мне показалось, что он отмеривал свой каждый шаг, как если бы опасался сделать лишний или не в ту сторону.

– А вы точны, – изумился он, доковыляв таки до меня. – Должно быть, вы из высших чинов.

– Ты кто?

– При рождении меня нарекли весьма нелестным прозвищем, которому я, однако, уже нашел достойную и сбалансированную замену, – протараторил он. – Зовите меня Десять, уважаемый.

Я промолчал, не зная, что ответить. С каждой новой минутой, мне все больше становилось не по себе от того, где я нахожусь. С кем меня равняют.

– Восемнадцать слов, сто сорок девять букв, – изрек он внезапно, но наткнувшись на мой непонимающий взгляд, объяснил, – ну это больше вдохов, что вы успели сделать с начала нашего диалога, даже если к этому добавить количество ваших пальцев на руке, возведенным в квадрат. Но!.. Если к этому добавить количество людей в прогулочном холле, включая нас, и поделить их на количество сделанных мною шагов к вам, уважаемый, а затем полученную дробь поделить на ту часть вашей концентрации на моих словах, относительно максимально возможной, то получится уже число превосходящее. Насколько? На ноль, три, девять, семь…

Я зашелся истерическим смехом. Десять испуганно отшатнулся, но тут же спохватился, что сделал несколько шагов, не соответствующих его нормам, и начал озабоченно топтаться на месте, каждый раз прицеливаясь все в новые точки на полу.

– Я сказал что-то смешное? – негодующе спросил он.

– Мне здесь не место, – погрустнел я, отсмеявшись.

– Естественно, уважаемый! Здесь, в холле, вам не место. Позвольте мне вас проводить до распрекрасной леди, хранительнице ключей от наших номеров. А попутно, если вы не против, я проведу экскурсию по этому замечательному месту, всего за каких-то триста сорок четыре сотых информации о вас, относительно того, что вы обо мне узнаете через триста восемьдесят восемь процентов от того времени, в течение которого мы уже знаем друг друга…

Смутно подивившись тому, где только находят этих людей, я все же последовал за ним.

– Так по поводу какой миссии вы здесь, позволите узнать? – прокудахтал Десять мне через плечо.

– Я здесь из-за того, что не хватает доказательств моей правоты, – хмуро пробормотал я. Но он продолжал на меня внимающе оглядываться.

– Эх, все равно не поверишь… Я изменил историю.

– О-о! – уважительно протянул Десять, судорожно пожав мне руку и тут же заодно, как бы невзначай, коснувшись ее второй ладонью. Затем опять правой. Я отстранился, прервав эти инфернальные компульсии.

– Я спас жизнь ученому, а теперь он изменил наше время. Изобрел эти огни в небе…

– Да, да, я всегда считал, что за этими огнями стоит нечто эдакое, – закивал он. – Паранормальное…

– Так что еще предстоит выяснить сумасшедший я или это действительно произошло…

– Таких у нас много, уважаемый. Каждый раз диву даюсь, какие же величайшие люди здесь собрались.

– Не сравнивай меня с ними, – прорычал я, – это не какой-то парафренный* бред… Я всю жизнь не видел этого освещения! Вместо него у нас в небе был только смог от вонючих двигателей внутреннего сгорания…

– Прекрасно понимаю, о чем вы говорите, – участливо поддакнул Десять, – здесь у нас много уважаемых, уважаемый. Намного больше, чем воспитателей. Так и быть, не стану уточнять соотношение. Вы, уважаемый, и так все сами уже подсчитали, я по вашим двум глазам это вижу…

Я не стал спорить. А то еще эти же глаза и выколет пальцем…

Мы подошли к двери одной из палат. Заглянув через стеклянное окошко, Десять прошептал:

– А это наш системный администратор.

Я прильнул лицом к стеклу, пытаясь разглядеть палату. Возле кровати на полу лежал заросший, худощавого сложения мужчина, на груди которого покоилась компьютерная мышь. Приглядевшись, я убедился, что это нечто вроде ожерелья.

– По совместительству хакер, – гордо произнес Десять, – когда-нибудь он найдет способ взломать цифры и всех нас отсюда вызволит.

Из комнаты донеслось сонное покашливание. По-видимому, наши голоса потревожили чуткий сон местного сисадмина.

– Не правой. Только не правой, – невнятно пробормотал он, не открывая глаз.

– Кажется нам пора, – запаниковал мой экскурсовод.

– В чем дело? – повернувшись к нему, с ухмылкой спросил я, – ему боксерский поединок снится?

– Она хочет меня закликать! – истошно воскликнуло лицо программиста, внезапно возникшее рядом по другую сторону стекла. Я отпрыгнул от двери, еле поспев за своим сердцем, что заведомо раньше чуть не выпрыгнуло из груди.

– Только не правой кнопкой, только не правой! – надрывался он, пожирая нас безумным взглядом. По коридору уже доносились шаги бегущих санитаров. – Она меня закликает!

– Ох, уважаемый, вероятность возникновения у нас проблем приняла тенденцию экспоненциально прогрессирующего порядка. Двадцать семь…Тридцать… Тридцать три шага. Каждый новый шаг уважаемых воспитателей непреклонно увеличивает шансы наказания. Нам надо спешить, – протараторил Десять и засеменил вперед по коридору.

Не дожидаясь прибытия санитаров и расспросов, я быстро нагнал этого свихнувшегося счетовода. Завернув за угол, он прислонился к стене, переводя дух.

– Кажется, уважаемый, сегодня цифры на нашей стороне. Не зря наш диалог обрел в своей последовательности закономерность…

Меня начало подташнивать от отчаяния. Мысли кричали. Не для меня это место. Не для меня…

– …также я заметил, вы следуете строгой очередности в количестве используемых вами слов, в каждом последующем предложении. Нет, нет, ничего не говорите, дайте сам посчитаю. Семьдесят триста восемь тысячных…сорок два…

– Стой, – окликнул его я, в надежде отвлечь. – Где твои волосы? Здесь что ли блохи?

Его остановившийся было взгляд, что увяз в бесчисленном потоке цифр, зависших перед его мысленным взором, ожил.

– Где? – его брови поползли наверх, – я их считаю, уважаемый. Должен признать, процесс этот не так уж прост в своем исполнении, как может показаться на первый взгляд. Мои подсчеты так прекрасны, так изумительны, я просто не могу от них оторваться, даже когда испытываю голод. Полагаю, я буду высчитывать относительность участков моей шевелюры с ними до тех пор, пока не упаду замертво. А это не приветствуется. Ведь столько еще не упорядочено, не подсчитано. В прошлый раз я сбился на семи тысячах пятьдесят триста девяносто два на затылке, что имела преобладающее отношение к левому виску, где всего лишь тысяча пятьсот ноль один тридцать. Но их соотношение не идет ни в какое сравнение с отношением между ним и макушкой, где число уходит в период, но, тем не менее… дайте-ка вспомнить! Ноль. Двести семьдесят пять. Девятьсот девяносто три. Пятнадцать. Семь…нет! Четыре и два. Нет!

Он склонил голову набок, глаза остекленели. Губы беззвучно шлепали бесконечно повторяющиеся цифры. Я решил, что в нем наконец-таки села батарейка и развернулся было уйти, как за спиной раздался очень напряженный голос.

– Прошу, не отвлекай меня, я очень… очень…

Я обернулся. Десять пожирал меня взглядом.

– Не смотри на меня! – гаркнул он, быстро встряхнув головой.

С опаской оглядываясь, я удалился подальше от своего нового знакомого, но не успел скрыться за углом, как тут же наткнулся на хранительницу ключей. Поперек себя шире, с распаренным лицом и отсутствующими бровями, она тут же схватила меня за локоть.

– Где был? – рявкнула она. – Я тебя всюду ищу. Живо за мной.

* * *

– Ну как ты? – взволнованно поинтересовался доктор Брозэф.

– Ужасно, – прошептал я. – Но будет еще хуже, если притворюсь, что пришел в норму. Да, я выйду на свободу, но ментально по-прежнему останусь в стенах… Я не смогу жить с этой правдой молча, док…

Он горестно покачал головой и замолкнул. Видимо, это было минуткой молчания в честь моего усопшего рассудка…

– А для чего он создал этот Магион? – задал я вопрос, что мучил меня все утро.

Может мне и показалось, но коленка доктора нервно дернулась от этого вопроса.

– Изобретатель Никола Тесла создал это устройство… Но не успел объяснить для чего.

– Почему же?

– Потому что исчез.

– В смысле?

– Исчез. Пропал без вести. Канул в воду. Назовешь как угодно и не ошибешься…

– То есть, хочешь сказать, его так и не нашли?

– Нет. Гостиничный номер изнутри остался закрытым. Все его вещи и даже одежда, туфли, всё осталось на месте.

Я задержал дыхание.

– И еще это устройство, – понизил он голос. – Магион. Сырой прототип. И прикрепленная к нему записка…

– И что в ней? – не выдержал я долгой и самодовольной паузы доктора.

– Я отправляюсь на поиски благороднейшего человека, что спас мне жизнь. Подозреваю, что буду искать долго, ведь его еще на этом свете нет. Но как иначе, если он не дал мне броситься под карету с пьяным кучером. И если найти его не удастся, то мне придется снова начать пить…

– Так и написал? – спросил я, с неприятным подозрением сдвигая свои брови.

Доктор Брозэф хлопнул по столу и расхохотался. Мои кулаки сжались.

– Прости-прости… – он насильно опустил пальцами углы своих улыбающихся губ. – Не следовало мне… Не удержался. На самом деле в записке было всего-навсего следующее – Я сильно ограничен возможностями нашего времени. Я не в состоянии закончить то, что должен. Но начало положено. Светлые умы будущего обязательно продолжат этот важный проект, когда станут способны. Время не поджимает, но и не ждет. Это будет вопросом бытия и небытия всего человечества.

Мои глаза медленно округлялись. Так и знал… Я так и знал, что магион был нужен для чего-то большего. Ведь не могла же речь идти обо мне в его вопросе жизни и смерти всего человечества…

– И что? – подался вперед доктор Брозэф. – Ты в самом деле думаешь, что это было какой-то сверхидеей у впавшего в маразм старика, что закрывался у себя в гостинице, на номерной табличке которой обязательно должно было быть число кратное трем?…

– И как же записка относится к его обсессивно-компульсивному расстройству? – вознегодовал я. – Разве хоть одно из его изобретений было бредовым?

– Я не про нее, – огрызнулся доктор. – По жизни он славился своей эксцентричностью и заявлениями, что казались настоящей магией, равно как и в той же степени дешевыми фокусами… Но как бы то ни было, его называли эпатажным человеком. Полагаю, его исчезновение не более чем прощальная, особо эффектная выходка. В его духе…

Тем более, накануне он что-то утверждал про телепатическую связь с инопланетянами и ноосферой, местом, где сосредоточены все существующие знания Вселенной… Ничего удивительного, что до сих пор некоторые фанатики поговаривают, что никуда он и не уходил из номера, а попросту переместился туда… в параллельные миры, то есть… Думаю, этих разговоров после его ухода он и добивался… Сидел себе где-нибудь в деревушке, на закате своей жизни и посмеивался…

– И все же, для чего предназначалось это устройство…

Доктор Брозэф развел руками.

– Идей, как его использовать – куча… и в тоже время, все они, по существу, бессмысленны… Но экспериментальная медицина додумалась до синхронизации мыслей врача и пациента, и теперь используем его в психиатрии для диагностических целей, – он кивнул на меня, – а также в качестве реанимационных мер при коматозных состояниях.

– Синхронизация мыслей… До сих пор не понимаю, как это возможно…

– Самый первый прототип, что стоял в его номере гостиницы – последние месяцы жизни и свои опыты он проводил там – был способен оцифровать в режиме реального времени мысли человека.

У меня отпала челюсть.

– Ч-чт-что? Это же противоречит всем основам нейрофизиологии…

– Нет-нет, – замахал ладошками доктор. – Оцифровать – не значит прочесть. Магион конвертировал их в общедоступный цифровой сигнал, что не подлежал расшифровке. Сами по себе цифры ничего не значат, это просто условный код…

– …и в чем же тогда смысл? – замялся я.

– Вот и я про то же, – мрачно улыбнулся доктор. – Но кто знает, что было у него на уме, что он имел в виду, когда писал, что ограничен возможностями своего века… Компьютеры тогда только изобрели.

Сцепив пальцы и опустив глаза, я размышлял.

– Ну а мы додумались, что при поиске совпадений схожих кусков цифрового кода в мыслях другого человека, можно осуществить синхронизацию, что приведет к… своего рода, интерактивной связи между сознаниями посредством вот этого, – он ткнул ногой свой огромный чемодан, – вычислительного сервера.

– Странно… Я думал, мысли каждого человека принципиально неповторимы, чтобы обнаружить в них сходства с другими…

– Да, мистер одиночка, – подмигнул доктор Брозэф. – Оказывается, мы все похожи друг на друга более чем ты думаешь.

– Мне нужны все архивы из жизни Николы Теслы, – выпалил я.

Белоснежные брови доктора поползли вверх.

– Зачем?

– …все его учетные записи, личные документы, заметки из дневника, все слухи о нем, всё…

– Для чего тебе это нужно? Думаешь, от них твои парафренные теории зазвучат убедительнее?

– Я лишь хочу понять, что им движет… – сдержанно пояснил я. – Двигало. Чисто для себя хочу прочесть…

– Где я их тебе возьму…?

– Прошу, – взмолился я. – Как единственного на всю округу друга…

Лицо доктор Брозэфа дернулось, и я понял, что задел нужную струнку.

– Хорошо, – молвил он. – Я сделаю это для тебя, если ты так просишь. Но поверь, лучше не станет. Фантазии только сильнее разыграются…

– Когда ты добудешь их для меня?

– Сегодня вечером принесу все, что найду.

* * *

– Доставьте их в палату номер девять, – распорядился доктор Брозэф, всучивая смотрительнице стопку старых газетных вырезок, мятых научных журналов и книг. Та смерила посылку недовольным взглядом.

– Здесь запрещено чи…

– Так передайте, что я разрешил, – жестко отрезал он и, развернувшись, зашагал обратно в гостиничный номер, что расположился в паре кварталов от медицинского центра.


Магион* – техн. (engl. Imagine – воображать) Устройство, способное оцифровывать в режиме реального времени мысли человека. Оно конвертирует их в общедоступный цифровой сигнал, который не подлежит расшифровке, однако при синхронизации с оцифрованными мыслями другого человека, способно обеспечить двустороннюю и взаимовлияющую связь между их сознаниями. Также возможна синхронизация с данными компьютерных программ. За неимением объяснений ее конкретного предназначения со стороны создателя, нашла применение в области психиатрии для диагностических целей, а также используется в качестве реанимационных мер при коматозных состояниях.

Парафрения* – мед. Конечная форма бредового синдрома, характеризующаяся прежде всего манией величия, а также манией преследования. Больной считает себя отпрыском какой-нибудь исторической персоны или сверхчеловеком, обладающим фантастическими, но незаметно проявляемыми способностями или же испытывает причастность к важным и глобальным событиям, сыгравшим переломную роль в мировом сообществе.

Глава 18

Новый пророк

Эту ночь доктор Брозэф провел как на иголках. Сначала ему снились все его самые неприятные ситуации во время работы в чужих снах. То ему не удавалось из них выбраться, то оказывалось, что это и не сон вовсе, и его руки заламывали за спину и вели за границу воображения во тьму, отсиживаться в вязкой томно-малиновой пустоте, совсем без одежды и в реабилитационных целях. А там было зябко, ломило старческие кости, где-то наверху периодически раздавался медвежий рев, и тогда он просыпался в холодном поту по-настоящему, чтобы через некоторое время забыться в своих и чужих тревожных снах снова.

Днем он побежал в медицинский центр, наведать своего нового друга. Он был всерьез обеспокоен здравием его рассудка. Он сразу заприметил в этом человеке что-то свое, будто тот был ему дальним родственником, хоть и у Брозэфа, по сути, никогда не было семьи. Он понимал этого противоречивого человека, по-крайней мере, пытался, и сочувствовал ему, как никому из своих пациентов ранее. Он страстно надеялся ему помочь, чтобы тот перестал пугать его своими теориями заговоров и путешествиями во времени, чтобы круглые и нездоровые глаза снова скептично сузились, а изо рта снова полились благоразумные и захватывающие рассуждения о секретах работы мозга, за которые он его когда-то полюбил. Он мечтал, чтобы тот снова пришел в себя, и тогда он предложит ему стать напарником. И они вместе будут разъезжать по городам, копаясь в чужих снах, бросая друг другу профессиональные колкости, и обмениваться между делом философскими мыслями.

Очутившись в холле, доктор тут же захотел протереть очки салфеткой, настолько все выглядело смазанным. Но, как он с досадой понял секундой позже, очки он забыл дома. В отличие от салфеток. Их пачка лежала на администраторской стойке. Сам же пост пустовал.

Брозэф решил не дожидаться всех этих разрешений и бюрократических заморочек, сразу пошел прямо к своему другу в палату. Больные блуждали по коридору, бормоча под нос какое-то одно и то же словосочетание. Их лиц он без очков не различал. Продравшись к искомой палате, он неожиданно наткнулся на администратора, покинувшего свой пост. Тот был чем-то приятно взволнован. Он заявил, что доктору необходимо срочно это увидеть и указал пальцем на дверь. Доктор пригляделся к его кисти. Выглядела она анатомически неправильно. Тем более что саму по себе руку он вытянул в противоположную сторону от двери, а кисть была развернута вовнутрь, палец точно указывал самому себе в лоб.

– Пх-х, – издал резкий звук администратор и начал тихо посмеиваться над отшатнувшимся от него доктором. Брозэф покачал головой и рывком распахнул дверь, и перед ним предстало еще более странное зрелище.

Больные окружили человека, подключенного к магиону. Электроэнцефалографический шлем скрывал его лицо. Вдруг электроды с внутренней стороны шлема на его голове стали заостряться, превращаясь в шипы колючей проволоки. По носу и щекам потекли ручейки крови, рот оскалился. Доктор Брозэф дернулся к нему, но его перехватили за шею сзади.

Тем временем провода осциллографа обвили запястья несчастного и потянули его руки в стороны. Повторяющееся бормотание больных стало громче. Один из них вышел вперед с корабельными гвоздями и молотком, наступил ногой на подергивающуюся руку, придавив ее к серверу… Доктор Брозэф закричал, пытаясь перехватить занесшуюся руку с молотком, но его оттащили назад… Он боролся, боролся с ними, но безуспешно, пальцы соскальзывали с их сорочек и наволочек, хлопчатая ткань давила на лицо, пока он не додумался схватить ее и разорвать напополам. В лицо тут же ударил солнечный свет и свежий воздух, к которому он так рвался.

Оглянувшись на часы, тяжело дышащий доктор с облегчением убедился, что долгожданное утро, можно сказать, наступило. Сбросив с себя обрывки дешевого гостиничного одеяла, он вскочил и начал собираться в медицинский центр.

* * *

– Уф-ф, у нас тут пациент чуть не сбежал, – поделился с вошедшим в кабинет доктором Брозефом дежурный интерн. Тот окаменел.

– Какой пациент?

– Да тот, что с компьютерной мышкой на шее. Он и еще один счетовод.

Доктор Брозэф с незаметным облегчением выдохнул.

– …какой-то идиот оставил служебный вход незакрытым. Еще бы немного и исчезли из виду, благо вовремя заметили их возле двери… стояли там на полусогнутых и что-то высматривали, хотя дверь была открыта, беги – не хочу…

– И что же их задержало, не сказали?

– Да, сказали, чушь полную, – хохотнул интерн. – Тот, что с мышкой, обновлял драйвера и еще что-то там… слово не помню… прокси… аппроксимировал траекторию побега, ха-ха-ха… а счетовод ему помогал, что-то высчитывал, как ни странно… в общем, далеко не ушли ребята… Цирк, да и только…

Брозэф поддержал веселье интерна натянутым смешком.

– Все эти больные, – продолжал интерн, – создают себе сложности на пустом месте…

– Откуда знать, может и не на пустом, – задумчиво пробормотал Брозэф. – Эволюция всегда работает через усложнения…

Интерн поперхнулся от смеха.

– Вы это серьезно?

– Уверен, кошка тоже вряд ли поймет, зачем мы часами сосредоточенно царапаем что-то на бумаге, – произнес доктор Брозэф. Интерн выглядел немного смятенным. – Во всем есть свой смысл, понимаете? Тем более что вы связали свою жизнь с психиатрией…

Они помолчали.

– А с моим пациентом проблем не возникло?

– Нет, сидел себе тихо и читал какие-то журналы всю ночь. А сейчас просто сидит. Чересчур спокойный. Лекарств еще не начали давать, а уже какой-то заторможенный, смотрит в одну точку и неохотно реагирует на все вокруг.

– Они ему и не нужны, – осторожно сказал доктор Брозэф. – Мы можем с ним сейчас побеседовать?

– Конечно, – интерн с готовностью поднялся с места. – Вам сюда привести?

– Да, если можно.

Тот у самой двери застопорился, будто борясь с каким-то желанием.

– А могу примерить на себе вашу… технологию? – быстро выпалил он.

Брозэф помедлил.

– Желаете узнать, что же за сложности на уме у тех несостоявшихся беглецов?

– Ага… Хотя бы одним глазком глянуть…

– Вообще не положено без лицензии, – посуровел Брозэф, тем не менее, беря в учет обходительность коллеги. – Но только в научных целях… И под моим контролем!..

– Вот спасибо!.. – обрадовался интерн и исчез за дверью. Через минуту в ней показался очень высокий мужчина. Несмотря на относительную молодость, выглядел он изможденным для своих лет. Брови недоверчиво сдвинуты, а от взгляда веет холодным интеллектом.

– Ну что, нашел всё, что хотел? – поприветствовал его доктор, сделав ироничный нажим на последнее слово.

– Более чем, – отозвался вошедший и сухо кашлянул, как перед началом выступления. Брозэф хотел пустить еще одну колкость, но уловив звенящую в воздухе серьезность, решил промолчать. Вместо этого он поудобнее откинулся в кресле и сделал пригласительный жест к дивану напротив. Но мужчина не стал садиться, а только впился пальцами в его спинку.

– Никола Тесла на последних годах своей жизни изобрел устройство, названное магион, не дав доступных объяснений по поводу его прямого назначения.

– Так, – подтвердил Брозэф, исподлобья глядя, как мужчина, заложив руки за спину, важно вышагивает по кабинету, словно по аудитории.

– Однако оно есть, – твердо сказал лектор. – Ему не было смысла объяснять тогда, зная, что это сделаю я сейчас, во время, когда развитые технологии уже повсеместны. Во время, когда человечество психологически окрепнет и станет готово. Во время, когда научному сообществу будет под силу реализовать подлинное предназначение магиона. И это ни диагностика психических отклонений, ни реанимация при коме. И это не отплата мне долга через пространство и время. Его предназначение куда глобальнее и вам придется его осознать. И вы его осознаете, потому что всё уже есть, все сделано. Это предопределенно.

– Так, – подбодрил Брозэф, не вытерпев паузы.

– Начну издалека. Как известно, Никола Тесла был непростым ученым, у него был дар. Эйдетическая память. Невероятно сильное воображение. В одной из своих автобиографических записей, – лектор быстро извлек из кармана своей больничной сорочки вырванную страницу из старого журнала, – он делился впечатлениями о своих осознанных путешествиях в мир грез. Еще подростком он уже выдумывал целые города, страны, он жил там по ночам, лежа в кровати, он встречал там людей, заводил друзей. Он утверждал, что каким бы невероятным это ни казалось, но все его выдуманные герои были ему столь же дороги, как и люди из реальной жизни. Их проявления для него казались не менее интенсивными, а значимость их жизни – не менее ценна…

– Так-так… – пробормотал доктор, чувствуя, что они подбираются к главному тезису их разговора.

– Что же касается меня… – лектор скривился. – К героям своим я относился куда небрежнее. Я в целом не люблю людей так, как их любил ученый. Еще до твоего появления в моем сне, я совершил в своем мире ужасную вещь. Взорвал родной город со всеми моими действующими лицами. Я знал, что так и будет… хоть и не догадывался об этом напрямую…

– Да-а, – с удовольствием протянул Брозэф, – такие игры с самим собой возможны только при диссоциации личности. А она у тебя, как мы знаем, весьма серьезна.

– Как бы я не относился ко всем своим героям, подсознательно я все же жаждал этого избавления, этого катарсиса, таков был мой сюжет. Но… в том месте, где я менял судьбы, после встречи с Теслой, я снова оказался в сцене той катастрофы… Тогда я еще не знал, что она выдумана, я ставил ее наравне с историями из реальной жизни и пытался всё изменить… Заметь, она была из тех же красок и той же плотности, что и другие. Никакой разницы… Я пытался хоть что-то предотвратить, но тщетно… И тогда пришел он. Меня, взрыв, всю эту сцену перенесло в совершенно другое место… В безлюдную тайгу.

Лектор достал из кармана еще одну газетную вырезку с черно-белым изображением кратера и поваленного вокруг него леса.

– Про Тунгусский метеорит что-нибудь слышал? Никто до сих пор не дал внятного объяснения его происхождению, но одно точно, никакого метеорита никто не наблюдал. Это был взрыв на пустом месте, ни радиации, ни следов взорвавшегося снаряда. Чистая энергия, взятая из ниоткуда. Из моего сна.

– Да, это событие приписывают Николе Тесле, – кисло улыбнулся Брозэф, – а точнее, его экспериментам с передачей энергии из ионосферы на дальние расстояния… Вокруг этого катаклизма строят множество забавных теорий, но твоя… чего уж там, просто переплевывает их все…

– Есть одно неоспоримое доказательство, что катастрофа перенесена из моего сна. Как указано в отчете экспедиций, эпицентр взрыва остался нетронутым. Деревья в нем стояли, как ни в чем не бывало. Как ты это можешь объяснить?

– Мм… каким-нибудь тороидальным магнитным полем… Не знаю! – слегка вспылил доктор. – Я не хочу уподобляться всем этим недоношенным конспирологам…

Лектор прикрыл глаза, то ли высчитывая что-то в уме, то ли вспоминая.

– Когда я пытался выжить в момент взрыва, пространство вокруг меня было подчинено, отгораживая от страшного напора давления и запредельной температуры плазмы. Конечно, сдерживалось все это недолго, доли секунды, пока я не нашел способ быстро ретироваться оттуда. Но именно в эти доли секунды, когда взрыв уже произошел, но не распространился, Тесла как-то перенес его из одной реальности в другую. В нашу сибирскую тайгу.

– Нечто подобное я делал с твоими атаками по мне через рефакторинг алгоритмов твоих мозговых импульсов, отчего их энергия компенсировалась отсутствием определенных координат и, таким образом, не реализовывалась, хоть и, формально, имела место быть… Но откуда взяться этой энергии в нашей реальности… даже просто в чужой сон, я уж молчу про наш мир, я ничего не перенесу, это невозможно…

– Вопрос даже не в том, откуда и как, а в том, ради чего… Тесла, что ценил выдуманные жизни не меньше, чем настоящие, вдруг приносит в жертву колоссальную территорию леса, со всей его живностью, с поселениями неподалеку. Наносит ужасный урон миру, в котором сам живет, ради горстки вымышленных героев из чужой головы. Это кажется иррациональным, но только до тех пор, пока не предположишь, что…

– И наш мир нереален тоже? – перебил доктор Брозэф.

Лектор удивленно вскинул брови и посмотрел на него уже другим взглядом.

– Именно.

– Признаться, мой дорогой друг, я тоже уже рассматривал эту мысль… А чего тут удивляться? Ты же видел мою работу. Как после такого можно оставаться плоскомыслящим? Но я пришел к выводу, что все-таки это невозможно.

– И почему же?

– Ты сам можешь ответить на этот вопрос, – процедил Брозэф, покосившись на тихо приоткрывшуюся дверь. В кабинет проскользнул интерн и, жестом показав, что не помешает, прошел к дальнему столу, сел за него и замер. Лектор же, казалось, остался невозмутим, что слушателей стало больше.

– Какие уроки ты вынес из своего затянувшегося сна?

– За спиной моего внимания ничего нет.

– Так.

– Того, чего я не знаю, не существует.

– Даже я не смог бы сформулировать точнее, – одобрил доктор. – Устройство вымышленного мира и его насыщенность зависят исключительно от знаний того, кто его создал. Ни больше, ни меньше. Конечно, мир может делать вид, что знает нечто, чего не знает его проектор, он может даже верить в это. Но когда одной лишь веры было достаточно? За ней ничего нет. Пустота. Самоосознание себя, как вымысла. Если он, конечно, еще успеет себя осознать, прежде чем ты от него отвернешься.

А теперь оглянись вокруг? Разве можно сказать, что там, за окном, всё светится, движется, мельтешит, размножается только вокруг этой комнаты, пока ты здесь? И разве ты еще не убедился, на примере того же выдуманного солнца, что у меня есть знания, которых нет у тебя?…

– А кто сказал, что это мой сон? – поднял бровь лектор.

– А ты хочешь сказать, что мы проекции чьего-то сна? В таком случае, этот человек знает много, даже очень… – усмехнулся Брозэф. – Но даже не в этом дело. Допустим, можно прочесть все библиотеки мира, но разве это даст способность воспринимать весь неохватный мир одновременно? Было бы чересчур эгоцентрично допустить, что мы и только мы в данный момент чей-то объект восприятия…

– Согласен, – абсолютно спокойным тоном сказал лектор. – И это возвращает нас к магиону.

Легкая усмешка на губах доктора Брозэфа увяла, и он повнимательнее нахмурил лоб. Интерн же сидел с полуоткрытым ртом, переводя взгляд с одного на другого, совершенно не понимая о чем речь.

– Тесла в свое время тоже сразу осознал все эти недостатки животворящего воображения. Но ему хватило смелости понять, что это не отменяет фундаментальной значимости мысли, как начала всего сущего.

Побывав там, где я, он понял, что времени, как необратимой последовательности чего-либо, не существует. Все это каприз воображения. В наших мыслях времени вообще нет, мы перемещаемся в любую сторону, в любой понравившийся миг, мы можем его заставить замереть. Тесла так и сказал, что время нас не поджимает… но и не ждет. Однажды все равно должен настать момент, что даст начало всему, что мы сейчас видим… Видели… И когда-либо увидим.

– И что же это за момент?

– Сохранение того, что создало воображение, – менторским тоном произнес лектор, словно он пересказывал материал из одобренных образовательным стандартом учебников. – Сохранение любого образа, что только придет на ум, в его первозданном виде, во всех его изначально заданных характеристиках, что продолжат автономное существование уже независимо от их творца.

Доктор Брозэф издал короткий, лающий смешок.

– И как же, простите, это сделать?

– Сервера, – невозмутимо ответил лектор. – Много серверов. И не такие, как у твоего магиона, с маленьким кэшем, которого хватает разве что на быструю синхронизацию мыслей двух пользователей…

– И эти сервера будут выполнять работу за человека? – подал голос интерн.

– Поддерживать автономность ее результата, скорее.

Интерн сделал вид, что понял, и все вопросы отпали. Пододвинув к себе чью-то подарочную коробку конфет на столе, он принялся закидывать их одну за другой в рот.

– Тесла изобрел способ оцифровывать мысль человека, но не удерживать. На тот момент объем хранилища данных едва мог позволить себе один мегабайт. А сейчас мы научились вмещать терабайты в носитель, размером со спичечный коробок. Но даже футбольного поля, усеянного рядами этих коробков отнюдь недостаточно, чтобы описать весь мир, позволить всем его отдельным составляющим взаимодействовать между собой на изначально воображенных настройках. Предстоит очень, очень много работы… – выдохнул лектор, но его глаза блестели. – Но нас ждет успех, мы его наблюдаем сейчас, мы можем его вдохнуть…

Брозэф спрятал лицо в ладонях и издал горестный стон. Кажется, плакала его идея работать с этим человеком в одной команде.

– Ты слышишь себя со стороны, насколько это абсурдно звучит?

Лектор широко улыбнулся.

– Кажется, мы поменялись ролями. Сначала ты убеждал меня в том, что мой мир нереален. Теперь и я пытаюсь доказать тебе, что и твой не так прост.

– Хорошо, – доктор поднял руки, будто сдаваясь, – допустим, аппаратного обеспечения выделили на это в достаточном объеме. Что дальше?

– Когда настанет час, должен объявиться Человек. Вероятно, он будет великим математиком, что способен описать всю доступную на тот момент логику вселенной с помощью цифр. Он принесет себя в жертву усовершенствованному магиону. Подключится к нему, без права прерваться. Он будет безостановочно воображать… Фундаментальные силы вселенной… Материю, что им подчиняется… Николу Теслу… других людей… а рано или поздно, хех, самого себя… Ты только вдумайся, Бог, что воображает самого себя, сидящего в машине и воображающего себя, сидящего в машине и…

Интерн поперхнулся конфетой.

– Впрочем, я так понял, не только он будет участвовать в этом, – как ни в чем не бывало продолжал лектор. – Тесла подкидывал все свои гениальные идеи самому себе, даже не подозревая об этом изначально. Мне кажется, он ответственен за воображение электромагнитных сил природы. Он их написал, он же их себе и нашептывал, он же их интуитивно с большой точностью открывал, чтобы потом однажды написать их по памяти, ничего не упустив, своим воображением. Замкнутая причинно-следственная петля. Вот, что представляет из себя наша настоящая реальность. Парадоксы внутри парадоксов, что бесконечно рекурсируют друг друга.

– А куда он потом исчез-то? Ученый, – побормотал доктор.

– Тогда, в гостиной, Тесла попросту стал вневременным существом. Вышел за рамки обычного человека, подключившись к системе коллективного воображения. Теперь он сразу во всех моментах времени. Везде и, с обывательской точки зрения, нигде.

– Коллективного, говоришь…?

– Творцов, таких как Тесла, осознавших все как есть, довольно-таки немало. Каждый вне времени, каждый ответственен за свою отрасль. Кто скрупулезно рисует человека по образу и подобию, придуманному непонятно в какой момент и неизвестно кем, а кто небрежно сочиняет новые формы жизни. Кто-то разыгрывает суеверных людей, подбрасывая им наживку для конспирологических статей, а кто-то экспериментирует с поведением антиматерии. Кто-то консервативен в творчестве, не отклоняется ни на один математический символ, который он однажды прочел, а кто-то ошибается, идя против взаимопричинности, и запускает черные дыры.

– То есть, каждый может стать этим, как ты говоришь, вневременным существом и начать творить, что только придет в голову?… – едко уточнил Брозэф, как бы призывая вслушаться в эту чушь со стороны.

– Нет, далеко не каждый, – серьезно ответил лектор. – Для этого необходима исключительная сила воображения, что с детства затмевает собой проявления этого мира. Таких людей можно по пальцам счесть. Более того, силу нужно осознать и осмысленно ее направить, быть готовым. Ни разу в ней не усомниться.

– Что значит направить? Как это происходит?

– Тесла вообразил самого себя в чужом воображении, а именно, в моем, а затем размножил себя по множеству других рекурсивных реальностей, среди которых нашлась и его собственная, где он и связывался в дальнейшем или в минувшем с самим собой. Таким образом, он стал бессмертным.

– Значит, надо найти выход на чужое воображение прямо из своей головы… Но ведь это невозможно.

– Как я уже доказал, возможно, – возразил лектор. – Через то самое место, где хранятся всевозможные, когда-либо допущенные умом псевдореальности. Но я туда попал совершенно случайно или, что вероятнее, мне это обеспечил сам Тесла, которому удалось проникнуть в тонкости этого места куда глубже. Не знаю точно, кто это место создал таким, каким я его видел, кто продолжал развивать, но, кажется, я был первым, кто туда прорвался и, как следствие, запустил цепную реакцию посещений и обстоятельств, что способствовали его созданию…

– Тем не менее, несмотря на эту вневременную взаимо-причинную запута…кхм-кхм…зацикленность, – деланно оговорился Брозэф, – должен быть кто-то первый, кто впустит всех в свое воображение…

– Именно поэтому и нужен самый первый человек, что будет подключен к магиону и предоставит всем неограниченное, благодаря серверам, поле своего воображения, – терпеливо объяснил лектор. – Мы, если ты еще не понял, в данный момент находимся в его воображении, точнее, в одном из его или уже кого-то другого однажды воображенном, самостоятельном кусочке пространства… Но суть от перестановки наслоений не меняется.

– Слушай… Ну сам подумай, – почти взмолился Брозэф, – не может же все это быть плодом воображения. Столько материи во вселенной, существующей независимо от нас…

– Да, независимо, благодаря мощнейшим и многочисленным серверам…

Доктор взмахом руки перебил, взывая дослушать.

– Есть один способ доказать. Как известно, материи во вселенной много, но она конечна. И взять воображение. Если ты представишь в уме условную фигуру, скажем, шар определенного размера, и разорвешь его на кусочки, то ты сможешь собрать из них два точно таких же шара, не уступающих размером первому…

Глаза лектора на краткий миг осенено расширились.

– А все потому что количество нульмерных точек, условных единиц измерения в системе воображения – бесконечно… Ты можешь таких шаров наклепать бесконечность… Но с реальной материей такого не произойдет…

Доктор Брозэф взял конфету из коробки интерна и разломал ее напополам, расплескав карамель по столу.

– Видишь? Я не могу сделать из них две такие же. К сожалению, – улыбнулся он и закинул обе половинки в рот.

– Ты только что пытался манипулировать нульмерной материей, которую не выдумал сам, – холодно пояснил лектор. – Естественно, что твое управление ей ограничено правилами того, кто ее создал. Ты сам из тех же нульмерных точек и ты подчиняешься тем же правилам, что и конфета в твоей руке. Это, во-первых. А во-вторых… ты не задавался вопросом, откуда ее столько взялось?

Доктор развел ладонями.

– Теория большого взрыва это вполне доступно объясняет… Разве нет?

– Ну еще бы… Вот столько сразу и из ниоткуда? – удивился лектор. – Звучит не менее дико, чем предположение, что материя росла по мере того, как ее воображали. И она, разумеется, конечна. Вселенная расширяется, но не от Большого Взрыва, прогремевшего однажды в пустоте, а все новых и новых мыслей, что давно уже плодят самих себя в геометрической прогрессии…

– Как же они, по-твоему, плодят сами себя?

– Есть один… – лектор осекся, внимательно посмотрев на Брозэфа, – …один пример, который тебе очень не понравится.

– Удиви меня, – улыбнулся Брозэф.

– Несмотря на твои утверждения, что ты присутствовал на моих лекциях далеко не один раз, мне все равно не удается тебя припомнить. Однако в моем воображении был персонаж, с той же внешностью, что и у тебя, только моложе. Выглядел он стереотипно для его роли. Когда же я тебя только увидел, я сразу подумал, что это он, поэтому ни в какую не хотел тебе верить, учитывая, что тот меня уже не раз обманывал…

– Только и слышу от людей, что у меня хитрый взгляд, – перебил доктор. – Все от меня ждут какого-то подвоха…

– Ты слушаешь, что говорю? – пропустил мимо ушей его слова лектор. – В моем воображении я встретил человека, похожего на тебя, гораздо раньше, чем тебя собственной персоной в жизни. И когда он вешал мне отменную лапшу на уши, необходимую, чтобы я ему в достаточной мере поверил и сам пришел в ловушку и, тем самым, продолжил свои приключения, ему пришлось для убедительных обоснований буквально на ходу выдумать про себя фантастическую чушь. Понимаешь, как это работает? Плод моего воображения создал, в свою очередь, свой плод воображения, точнее, самого себя, но уже немного в другом, хорошем свете. Он пытался меня уверить, что хочет продвигать свой проект по диагностике человеческих сновидений, но моя поимка его перечеркнет. Якобы это было причиной его желания помочь мне, на что я и повелся. Он хотел притвориться ученым, со светлыми помыслами. Для убедительности слов он сам это представил, самого себя, уже умудренного опытом… лазающего по чужим снам… И этот образ прижился только в нашей реальности… единственной, где есть магион, в чьих силах сделать этот выдуманный образ правдивым…

– По-твоему я с самого начала был умудренным опытом старцем?

– Не уверен, что в твоем случае было вообще хоть какое-то начало…

Доктор обреченно покачал головой. Хотя, в какой-то мере, пример лектора действительно вызвал в нем необъяснимые и неприятные чувства. Возможно, это было лишь игрой восприятия, но ему казалось, что его жизнь обрела краски только несколько дней назад, с появлением этого человека в его жизни… Но это чушь. Ведь воспоминания всегда кажутся тусклее настоящего момента…

– Я хочу сказать, – вырвал его из мыслей лектор. – Ты живое доказательство, что мысли способны размножаться. Боты способны на импровизацию. Способны воображать. Ничуть не хуже, чем их создатели.

– Мм… Ну хоть не хуже и на том спасибо… – саркастически пробормотал доктор.

– Мысли… Все это время, я… ошибался, – голос лектора дрогнул, – в своем мнении о природе сознания… Думаешь, мне легко было это сейчас признать? Я всегда знал, что мысль есть реакция на условия извне, не более… Но чтобы и сами условия были капризом чьей-то мысли… Круг не имеет начала. Но начертан он именно ей, мыслью. Она есть начало всему…

Брозэф приподнял ладонь.

– Так… А теперь давай еще раз по порядку. Если бы ты не спас Николу Теслу…

– Если бы он не подстроил всё так, чтобы я его спас, – поправил лектор.

– …то магион бы не был создан, соответственно, создатель бы в него не сел…мм… не сядет… И тогда всех нас, значит, сейчас бы здесь не было?

Лектор напрягся, будто еще раз все тщательно взвешивая, и быстро кивнул.

– То есть, точка отсчета всего бытия начинается… с тебя?

– Нет никаких точек отсчета, я же сказал. Время – это условность, коей придерживаются только плоды воображения, такие как мы с тобой и вся остальная материя. И только наши мысли… Только для мыслей все эти законы не писаны… Создатель, Тесла, я, неважно кто из нас первый, важно то, что каждый из нас.

– И, тем не менее, во всей это заварушке, в самом ее переломном моменте стоишь ты, верно?

Лектор сокрушенно вздохнул.

– Не по своей воле.

Интерн не выдержал и откровенно заржал. Доктор Брозэф смерил того суровым взглядом и кивком призвал замолкнуть. Но интерн не мог остановиться, поэтому сполз под стол, где продолжал завывать от смеха. Лектор же остался невозмутим. Он лишь покосился на интерна, как на бактерию, чья активность под микроскопом достойна любопытства столь же сколь и отвращения от ее образа жизни.

– Ты целую ночь сидел и продумывал теорию, в центре которой стоишь ты, – начал сердиться Брозэф. – Ты читал архивы, которые я принес, чтобы выдернуть из контекста только те факты, что хоть как-то объяснили бы все это безумие, что я сейчас услышал. Но и те просто не выдерживают контраргументов, коих так много, что я даже не стану перечислять.

– Да, объективность фактов не на моей стороне, – выкрикнул лектор. – Если бы не светящееся небо, которого я никогда не видел раньше, – интерн, уже было вылезший из-под стола, снова задохнулся смехом, – если бы не магион, то даже я бы не поверил… Но только мне одному известно, что я повлиял на этот мир прямо из своего сна…

Доктор Брозэф уже будто и не слушал. Он просто смотрел куда-то себе в ноги, выглядя еще больше состарившимся, несчастным.

– Человечеству еще нужно созреть для этой правды, – подытожил лектор. – Сначала оно будет отрицать. Высмеивать, – он бросил взгляд на интерна. – Но, в конце концов, оно к этому все равно придет и тогда уже будет морально готово.

– И что теперь? – слабым, ни на что не надеющимся голосом спросил доктор. – Как думаешь жить с этим дальше?

– Жить? – странно переспросил лектор. – Не думаю…

Брозэф поднял на него непонимающий взгляд. Хотя в его бесцветных, слегка багровых глазах уже читался в том числе и страх, как следствие понимания того, что он сейчас услышит.

– Я выполнил то, что должен. Не хочу задерживаться здесь дольше необходимого.

– Будешь лежать, и смотреть в одну точку? – чужим голосом спросил доктор. – Переживать одну грезу за другой?

Лектор слабо улыбнулся.

– Звучит уныло, но только для того, кто лишь наблюдает за этим со стороны.

– А чем тебя не устраивает этот мир? Ну и пусть он не твой… Но разве это настолько важно, чтобы все было исключительно по твоим правилам?

– Конечно, важно, – медленно проговорил лектор. – То неравенство, мракобесие, что я наблюдаю вот уже столько лет… Несправедливость. Правила ради правил… Не знаю, может, с верхушки моего айсберга, я вижу лишь одну из сторон великого баланса, основанного коллективом, и далеко не самую светлую. Но зачем мне искать им оправдание? Зачем пытаться привыкнуть к их миру, когда есть возможность создать свой?

– Тогда сделай его лучше…

– Я? – холодно рассмеялся лектор. – Ты же видел мой мир… Я недолюбливаю людей…

– Не людей… – раздраженно мотнул головой Брозэф. – Ты же сам сказал, что творят они в самых разных областях. Необязательно нечто связанное с людьми. Найди ту, к которой лежит душа… Тебе же нравится исследовать функции мозга, а мне нравится копаться в его снах. Я мог бы предло…

– Может, – подчеркнуто резко перебил доктора лектор, – однажды я и присоединюсь к их членству. Но это все равно означает одно. Мы видимся с тобой последний раз.

Доктор с огорошенным видом развел руки и тут же опустил. Он не нашел что сказать.

– В этом слое реальности, во всяком случае, – чуть ободряюще, но не слишком обнадеживающе добавил лектор. Но Брозэф только невпопад покачал головой, избегая его взгляда. Лектор коротко кивнул в знак прощания и скрылся за дверью.

– Он ваш родственник? – догадался интерн, взглянув на мрачное лицо доктора. Тот не сразу обнаружил, что ему задали вопрос.

– Что? А-а… Нет, конечно нет… Просто я…

– Вы прям тот самый врач, каким его описывают в учебниках. Прямо-таки эталон сострадательности…

Брозэф промычал что-то нечленораздельное. Он пытался понять, почему для него мир вдруг потерял свои прежние краски. Потому что не исполнился его каприз? Или, может, потому что в словах этого сошедшего с ума человека было нечто такое, что вынуждало все же повременить со штампом о потере здравия его рассудка…

– Прямо-таки стереотип, – продолжал интерн.

Брозэф быстро поднял на него взгляд. Ему почудились какие-то новые, двусмысленные нотки в голосе интерна, которые совсем не соответствовали впечатлению, что он уже успел о себе создать.

Губы интерна разъезжались в странной улыбке. Его глаза уже не были наивно округлены. Он смотрел на Брозэфа как-то иначе, по-умному. Доктору начинало это не нравиться.

– Что ты хочешь этим сказать?

Интерн демонстративно постучал пальцем по своим наручным часам.

– Пора выходить.

– Что? – переспросил доктор. Ему становилось дурно. – Куда выходить?

– Усомнись.

– Что?!

– Покинь меня.

Доктор вскочил с кресла и попятился от скалящегося интерна к окну. Тот все повторял эту фразу. Он вспомнил, что это именно ее бормотали больные в его недавнем ночном кошмаре.

– Покинь меня… Покинь меня!..

Брозэф закричал, отчаянно сопротивляясь, его хватали за плечо, пытаясь успокоить.

– Пожалуйста, покиньте борт самолета, – настойчиво повторила стюардесса, тормоша доктора. Распахнув глаза, он еще некоторое время на нее непонимающе смотрел, затем развернулся к маленькому окошку. Они уже прибыли в столицу.

– Простите, – прохрипел Брозэф, отстегивая ремень.

– Ничего страшного, – расплылась в улыбке стюардесса. – Пожалуйста, не забудьте свой багаж.

Стащив с багажной полки свой магион, доктор быстро спустился из самолета и сел в дожидающийся последнего пассажира автобус.

Пребывая все еще немного не в себе, он спешно набрал номер медицинского центра.

– Алло… Слушай, будь добр, напомни… Старческая голова уже… Мой пациент не приходил вчера?… Вечером? – доктор неловко кашлянул, подумав, что даже старческой головой забыть вчерашнее очень сложно. – Про ночное освещение в небе ничего не говор… Как это нет?… Вообще не приходил?… Подожди-ка секунду…

Брозэф отнял телефон от уха и как следует дернул себя за бровь. Как бы самому так не стать пациентом…

– Алло… Еще здесь?… Будь добр, найди его контактный номер в журнале, позвони ему… Спроси… Все ли в порядке… Нет ли осложнений после комы… Перезвони мне потом…

В аэропорту Брозэф не находил себе места. Сев за кофейный столик, он заказал выпить. Коленка нервно подергивалась. Не вытерпев, он снова набрал администратору медицинского центра.

– Ну как, дозвонились?… Как это номер недоступен?… А в его съемную?… В институт звонили?… Как это нигде не появлялся?…

Взяв у подошедшего официанта кофе, доктор половину разлил на себя.

– Объявляй в розыск… Он же может себе навредить… Всё, до связи.

Брозэф отбросил телефон на стол. Руки тряслись, кофе не имело вкуса. Что-то подсказывало, что не найдут его пациента ни в городе, ни в другой стране, ни даже под землей… Как и в свое время Теслу…

Если, конечно, верить сказанному им во сне…

Доктор громко фыркнул в кружку, вспугнув посетителей за соседними столиками. Аж самому смешно стало. Конечно же его пациента найдут… Как можно верить такому глупому сну… Но было ли это сном…

– Не было!

Доктор с ошалелым видом повернулся на крик.

– Нет, не было, представь себе! – переругивалась какая-то парочка за столиком. – Не было ее в моей сумке, я не обязана следить за твоими вещами…

Брозэф тряхнул головой и отпил кофе. Вкус возвращался. За окном аэропорта из-под разбегающихся облачков выглянуло солнце, в один миг заставив расцвести все вокруг. Присмотревшись, доктор вдруг распознал в очертаниях облачков неявную человеческую улыбку.

– Значит, теперь и ты у нас вневременное существо, – пробормотал доктор, невольно улыбнувшись облачкам в ответ. Те радостно лучились светом.

* * *

Точка только что смоделированного мной мира разрасталась, наливалась красками, движениями, объемом, в воздухе прорезывалась перспектива, а в ней прояснялись далекие и манящие локации, что вдохнули впервые расправившейся грудью, словно новорожденные, само пространство и время…

Я стоял на светофорном перекрестке. Солнце жарило голову, машины сигналили, голоса прохожих сливались в невыносимый шум. Все куда-то спешили по своим делам. Все отличались, стоило только присмотреться, написанными на лице намерениями, настроением, взглядами на жизнь…

И лишь в одном они были схожи.

Каждый считал себя необыкновенным, индивидуальным, что невероятным образом делало их всех ничем не отличающимися друг от друга субъектами. Каждый верил в свое какое-то далекое предназначение. Никто не обращал на меня внимания.

Ни один не догадывался, что каждый его шаг, каждая, даже якобы случайно проскользнувшая в голове мысль имели отношение ко мне. Каждый играл свою маленькую или большую роль в этом фильме, где героем мог быть только один я.

Я был центром моего мира, ради которого все жили.

На пешеходном переходе в толпе промелькнуло чье-то красное, уместное разве что для ночных показов моды торжественное платье. Слегка улыбнувшись, я последовал за ним, присоединившись к людскому потоку.


Андрей No © 2018


home | my bookshelf | | Субъект. Часть четвертая |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу