Book: Лес



Лес

Эдатрон. Лес.

Том ll

Глава 1

Вечером, после ужина, Карно вместе с Ольтом отошли от общего лагеря, чтобы провести тренировку и заодно поговорить. Вообще-то тренировка была необязательна, утром Ольт уже хорошо размялся, но он никогда не упускал момента, чтобы лишний раз набить свои руки во владении мечом. Жизнь вокруг была такая, что ему просто необходимо было скорее стать бойцом. К этому аспекту своей жизни он не то, что относился со всем жаром своей мальчишеской натуры, но истово, в какой-то мере даже фанатично. Очень уж жить хотелось, а жизнь в эти мрачные времена зависела от длины и остроты твоего меча и меры владения им. Да и Карно тоже был не против повысить свой уровень, а что Ольт знал гораздо больше, чем пока умел, то Карно это выяснил на собственной шкуре. Но конечно главным было — поговорить. И хотя Карно, блюдя свое реноме старосты, держал каменное лицо, Ольт видел, что его снедало любопытство. Слава Единому не первый день знакомы и Ольт считал, что он просчитал старосту и знал его, как облупленное яйцо. Они как раз вышли на полянку, на которой проводили тренировку, когда у Карно наконец не лопнуло терпение и он, будто безразлично, спросил:

— Ну как, надумал что насчет того, что у Бродра узнал?

— Ну а как же, конечно надумал. Интересные он вещи рассказал. Оказывается, все гораздо глубже, чем мы предполагали. Только в начале ты скажи. Посмотрим, насколько наши мысли совпадают.

— Ты прямо, как наш друг Бенкас. Ему вопрос, а он в ответ два. С чего начнем? — Карно уже достал палки, имитирующие мечи, и разминал запястья

— Начнем с того, что мы узнали. А потом уже сделаем выводы, идет?

— Давай. Но начинай все-таки ты.

— Ну тогда слушай. Если что-то пропущу, то напомни. Граф Стеодр в столице, в земли свои почти не приезжает. Если и приедет, то только за деньгами, а то и вообще управитель и сам их отвозит. То, что графу неинтересно, что происходит на его землях, лишь бы денежки шли. Управляющий использует в своих целях порученную власть и грабит народ. Графу отстегивает, только, чтобы тот не ворчал, а все остальное хапает себе. Так?

— Пока все верно. Продолжай. — палки в руках Карно завертелись мельницей.

— Недавно умер барон Кведр. Управитель должен донести об этом графу, но он промолчал. Спрашивается — почему? Ответ простой — чтобы не узнали наследники. А то понаедут тут, если таковые окажутся, могут и продать место, а денежки в карман. Еще больше людей получается. Этак здесь скоро продохнуть от чужаков негде будет. Но управляющий молчит, весточку своему графу не шлет. А ведь должен. Скрывает он что-то, не нужны ему здесь чужие люди. Можно подумать, что он хочет под себя все графство подгрести, от того и молчит об убийстве баронов, а сам при этом земли собирает. Тут еще сегодня и барона Бродра карачун прихватил. И опять — тишина. И опять выгода управителю, если мы правильно рассудили. Баронство-то свободно. С левой руки твое движение запаздывает, так у тебя мечи в перекрест выйдут. Попробуй одной левой движение отработать.

— Ага, понял. Думаешь все дело в земле? Уже второе баронство, можно и подавиться. Да и земля без титула все равно, что деньги без кошелька. Совет точно отберет, если, конечно, узнает и если герцог Крайвенский раньше не подсуетится и кому-нибудь из своих лизоблюдов не отдаст.

— Ну здесь можно и поспорить. Графства и баронства до сих пор на меч берут и если вовремя кое кому смазать жиром лапу, то и титул — не такое уж небывалое дело.

— Это точно. Но не слишком ли управляющий рискует? От графа сведения прячет, деньги утаивает… Ведь Стеодр может и появиться. Вдруг да найдется добрый человек и все ему донесет?

— Стеодру наплевать, пока денежки исправно идут, крестьянам все равно, кто их налогами душит, поэтому среди них доносчика не найдешь, да и не послушает их никто. Остальных управитель повязал общими делами или запугал. А то почему так легко в графстве крестьян продают и покупают? Все между собой связаны. Риск конечно, но значит управителю есть ради чего так рисковать. Надо просто промолчать, что баронов не стало, а через шесть месяцев деревеньки можно продать другому кандидату на баронство, лишь бы платил, можно хапнуть себе. Но… — Ольт многозначительно поднял палец, — тут на земле Бродра кузнец Кронвильт находит железо. Вот тебе и деньги. И что решает управитель? Он сговаривается с бароном, тот ложно обвиняет кузнеца и продает его с торгов, чтобы никто ничего не узнал. Благо закон в руках у управителя. Но теперь земля барона подорожала и ему уже мало одних налогов с крестьян. Жадность глаза затмила, и он хочет сам устроить добычу железа. Но управителю это как кость в горле, он и сам не прочь наложить лапу на железо, но как это сделать? Говорить-то об этом нельзя, вскроются его делишки, узнает граф и всплывет тайна о железе. Графский палач пытать умеет, да и доброхотов у нас хватает. Кто-нибудь, что-нибудь да слышал. Так бы никто и не узнал, но если начнут копать, то сам понимаешь, здесь крупица, там кроха маленькая… И самое главное, конец всем планам управляющего. Получается, что сегодня, убрав Бродра, мы эту проблему управителя решили. Теперь вопрос — где здесь мы? Попробуй опять двумя руками. В начале медленно и постепенно увеличивай скорость.

— Мда… Ну ты и накрутил. Пока ты все это не сказал, я думал дело простое — пойдем к управителю, грохнем его и все денежки, которые он нахапал загребем себе. Уф… Вот так?

— Да. Не надо сразу переходить на скорость, я же сказал — медленно. Если бы все было так просто. Вместо него граф найдет другого, а то и сам делами займется. Назначит новых баронов и нам тогда не увидать железа, как собственных ушей. Нам это надо? Потом надо не забывать про баронства, которые остались без хозяев. Если граф приедет, то узнает про это и тогда неизвестно, каким волкам он продаст или отдаст в наследство эти баронства. И может еще поинтересоваться, а кто это убил моих баронов? Вдруг он не дурак, а совсем наоборот и не поверит в слухи, что это они сами друг друга? Тогда как бы и нас не прижали. А уж если узнает о железе… Что он будет делать? Так что проблем, если мы уберем управителя, возникнет столько, что разгребать мы их будем долго и не факт, что разгребем.

Ольт замолчал, не развивая дальше свою мысль. Пусть одноглазый сам додумает, тем более, что он далеко не дурак. Вон как лоб морщит. Для себя-то он давно сделал все выводы и наметил дальнейший план действий. Карно подавлено молчал, задумчиво нахмурив брови, не зная, что сказать, при этом не забывая сосредоточенно работать с палками. Ему это дело казалось простым и легким, пока Ольт не поломал ему все его умопостроения. Он даже не стал больше ничего озвучивать, чтобы не показаться смешным со своими смехотворными планами. Оба замолчали.

В это время они отрабатывали веерную защиту, что совсем не мешало разговору. Ольт с такой скоростью вертел своими мечами из чертова дерева, что они превратились в какое-то подобие стрекозиных крыльев при полете. Здесь нужна была полная координация и синхронное движение обеих рук. Карно сжав челюсти медленно повторял, но получалось у него откровенно плохо. Хорошо, что вместо мечей они использовали тяжелые палки, а то при такой работе настоящими боевыми мечами Карно мог остаться без какой-нибудь части тела, а то и вообще без головы. Но он не унывал и постоянно, как только выдавалась свободная минута, тренировался. Вообще-то Ольт считал это зряшной затеей, если ты не природный левша или не начинал тренировки с детства, то чего-то добиться конечно можно, но сколько это займет времени и сколько пота при этом прольется… Лучше довести до совершенства бой одним мечом, но кто он такой, чтобы отговаривать упертого Карно. Сам захотел, пусть сам и будет себе злобным буратино.

Тут Карно заехал себе по голове палкой в левой руке и со стоном присел на корточки. Ольт бросился к нему, не столько осмотреть рану, сколько послушать очередную ругань. Так сказать — изучение внеземной культуры во всех ее проявлениях. Следует сказать, что обогащение языка было взаимным, так как Ольт тоже не стеснялся при случае выразиться на великом и могучем, выдавая его за язык Архо Меда. Надо сказать, что вывести Карно из себя было трудновато, но если это удавалось, то такого разноцветья ругани редко кому удавалось услышать, а Ольт, не надо забывать, все еще учился всему, что можно. Такое уже бывало. Но в этот раз, страдальчески держась за на глазах краснеющее и распухающее ухо, Карно, сквозь пробившуюся слезу, к удивлению, Ольта не прорвался потоком ругательств, а спокойно, даже где-то задумчиво спросил:

— А может мы его в плен возьмем, да распотрошим? Он мне все расскажет, что задумал, даже где и куда свои захоронки запрятал.

— Кого, управляющего? Я и так расскажу тебе, что он задумал. Даже то, о чем он еще и не догадывается, но рано или поздно к этому придет. А что потом? Отпустить? Так он мстить начнет. Убить? Это мы уже обсуждали. Нет. Мы поступим по-другому, — усмехнулся Ольт из головы которого тоже не вылезало то, о чем поведал Бродр, — а не наведаться ли нам к нему в гости, поговорим с управляющим по душам и сделаем ему предложение, от которого он не сможет отказаться.

— И что такого ты ему скажешь, чтобы он признался во всем?

— Говорить будешь ты, вид у тебя более подходящий. А скажешь ты ему вот что…

Последующий час они, позабыв о тренировке, обсуждали тему предстоящего рандеву с управляющим. Обговорив все варианты развития событий, направились к реке умываться, а затем в лагерь. Все равно уже темнело, и дальнейшая тренировка потеряла смысл.

На стоянке все было тихо и спокойно. Раненые чувствовали себя хорошо. Вьюн лениво лежал на телеге, поглядывая по сторонам. В последние дни он сильно выматывался, закупая товары для трактира. В список закупок входило все, начиная с ложек и кончая постельными принадлежностями. Но слава Единому список подходил к концу и с каждым днем Вьюн становился спокойнее и лицо его приобретало все более умиротворенный вид. Кронвильт хвастался очередным нужным приобретением, какими-то щипцами, без которых трудно было начать работу и с помощью которых он грозился выковать себе весь нужный инструментарий. Жена его смотрела на хвастающего мужа с доброй улыбкой и лицо ее было довольным и снисходительным к слабостям этих наивных, как дети мужиков. Уж она-то с умом потратила выделенный семье кузнеца золотой, что ей какие-то щипцы, на которые ушла лишь малая часть денег.

Ольт кивком головы указал Карно на кузнеца, а сам прошел к дальней телеге, стоявшей чуть поодаль от остальных. Через пару минут подошли и староста с Кронвильтом. Кузнец все еще держал в руках щипцы и с жаром показывал каким манером он будет их использовать. Такая экспрессия было ему несвойственна, обычно молчаливому и сдержанному в своих чувствах. А тут, когда невдалеке уже четко и ясно обрисовались черты желанного будущего, он расслабился и дал волю всему тому, что таил глубоко в душе.

— Ага, Ольт! Ты только посмотри на эти щипцы! Смотри, как удобно будет выхватывать из горна железо. Видишь, как сплющены концы? Это, чтобы вовремя ковки изделие вдруг не вывалилось из рук. Я давно искал именно такие…

Все его восторги прервал суровый голос Карно, как будто вылил ушат с холодной водой:

— Щипцы — это хорошо. Ты лучше расскажи нам про железо, которое ты нашел в землях Бродра.

Кузнец сразу нахмурился и насупился.

— А что вам до железа? Все равно они в землях барона.

— А это уже не твое дело, в чьих оно землях. То я буду решать, до чего мне есть дело, а до чего нет. Ты лучше по делу говори.

— Далось вам это железо, — в сердцах бросил Кронвильт. — Руда хорошая, богатая, но там такие люди вмешались, что если вам дороги ваши головы, то лучше туда и не лезть.

— Ты про наши головы не печалься. Лучше про свою подумай, тебе ведь в нашей деревне жить. Где руда, много ли ее, что за люди влезли…? Короче все рассказывай.

Кузнец тоскливо посмотрел в сторону. Ольт его понимал, только-только стало дело получаться, жизнь стала налаживаться, будущее стало обрисовываться в светлых тонах — и тут опять какие-то непонятки и, что самое плохое, с теми самыми людьми, от которых это будущее зависело. Видно было, что очень не хотелось ему, чтобы они вмешивались в гиблое по его понятиям дело.

— Послушай, Кувалда, тебе и самому железо нужно будет. Где брать будешь? — видя тяжкие муки кузнеца, вмешался Ольт, — брать каждый раз на базаре крицы — дорого это будет.

— Дорого-то дорого, зато безопасно.

— А если мы тебе скажем, что никто не узнает про то, что нам скажешь? Тем более обещаю, что барон Бродр уже никогда тебя не тронет.

— Так он вас и послушал. Вы его еще не знаете. Клянусь Единым, более злопамятного человека я еще не видел.

— Так нету его. Говорят, на разбойников каких-то нарвался и сам погиб в сече, и вся дружина его там же полегла.

— Барон Бродр умер!? Не может быть! Это же… Это… Есть бог на свете. Это конечно хорошо, но там и еще есть интересующиеся… А, гори все ясным пламенем! Да, нашел я эту проклятую руду. Можно сказать — случайно. До этого собирал в болотце одном, там наша деревня издавна рудой пробавлялась. Там ручеек небольшой в болото то впадает, вот при впадении этом железо в основном и родится. А тут мне в голову стукнуло, откуда оно тут берется? Может тот ручеек приносит, вот и пошел по течению вверх. И что думаете? Нашел! — тут, видно при приятных воспоминания к кузнецу опять вернулась экспрессия, — нашел горушку небольшую, ковырнул ее, а там руда. И много ее там, вглубь уходит, а как далеко, то не ведаю. Накопал немного, с мешочек, еле допер до дому, — Ольт посмотрел на мощную фигуру кузнеца и представил размеры того мешочка, если даже он «еле допер», — дома ту руду переработал. И вы только представьте — выход железа пополам! На один дильт руды — полдильта чистого железа!

Ольту не надо было представлять. Он знал, что здесь из десяти килограмм болотной руды добывали около двух-трех килограмм железа и это считалось хорошо. Могли и вообще с килограмм выплавить. А тут — половина. Наверняка там и больше могло получиться. При местной плавке потери были неизбежны. Никак нельзя было упускать такое богатое месторождение. Ольт переглянулся с Карно и удовлетворенно прикрыл глаза. Кузнец больше был не нужен.

— Ладно, Кронвильт, спасибо, что сказал. И на следующий раз запомни — все, что узнаешь, должен мне говорить. А я уж сам решу, что нужно деревне, а что нет. А сейчас иди, вон женка твоя что-то заволновалась. Кстати жене не говори про то, что нам сказал.

— Да что я, совсем без ума что ли? — обиделся кузнец. — Никому ни слова. Так я пойду.

— Иди и проверь, все ли набрал. Может еще чего надо. Не стесняйся, обращайся если что, добавлю денежку. — Карно посмотрел в широкую спину уходящего кузнеца, который поняв, что новые начальники довольны, тоже успокоился. — И что? Теперь в гости к управляющему?

— К нему, родимому. Но это будет послезавтра. А сегодня сходим к Оглобле. Вьюна не зови. Пускай отдыхает. Сами путь-дорожку найдем. Чай не в первый раз.

Подождав, лежа в телегах, когда стемнеет и все кроме часовых лягут спать, направились в путь. Опять по тропиночке, да вдоль реки — дорога известна. Оглобля их уже ждал, и обрадовался их приходу. Ученика своего он опять отослал, поэтому они были одни. Ужинать не стали, хотя гостеприимный хозяин и предлагал, а сразу перешли к делу.

— Нас интересует управляющий графа, — сразу без обиняков выложил Карно, — с кем живет, с кем дружит, вообще все, что можно про него узнать. И где живет, сходим завтра — посмотрим на нору. А вечерком расскажешь нам, что узнаешь.

— Да что за день можно узнать? Хотя есть одна возможность, мне тут один стражник заказал сапоги новые пошить. Обещался ему послезавтра, но они у меня почти готовы, посижу ночку, доделаю к утру и отнесу их к нему. Скажу, что деньги очень нужны. Ну и спотыкача возьму кувшинчик, а там уж все расскажет, что знает. Хоть и северянин, но воин воина всегда поймет. А кто лучше знает начальника, как не его подчиненный?

— Дельно. Но смотри, чтобы он ничего не заподозрил. Ты в любом случае должен чистым оставаться.

— Не переживай атаман, — Оглобля перенял привычку Вьюна величать Карно именно так. Хоть что-то, напоминавшее армию, которую он всячески ругал, но вспоминал с ностальгией. — А живет он у замка графа. Там у него домик отдельный. Не пропустишь, возле него всегда пара человек стражи стоит.

— Ладно, тогда бывай. До завтра.

— До завтра атаман.

Утром, как обычно потренировались, и после завтрака, оставив дружину охранять разбухающий от покупок обоз, направились в город, каждый по своим делам. Карно с Ольтом, прихватив с собой Вьюна, лишние глаза в таком деле не помешают, отправились смотреть на замок графа. Ну что сказать? Не произвело на Ольта сильного впечатления это деревянное недоразумение, громко именуемое замком. Понятно, почему граф так не любит посещать свои владения. Наверно стыдно смотреть на покосившийся частокол, окружавший так называемый замок, и осевшие от старости строения, возведенные наверно еще при Мальте Четвертом. Все это, ничуть не стесняясь своего внешнего вида, находилось в самом центре городка. Полузасыпанный ров, давно уже позабывший, что он предназначен для обороны, порос травой и там паслись овцы и козы. Сам замок напоминал Ольту чем-то древнерусские терема, что вместе с их запущенностью доставляло достоверности. Видно такой исходный строительный материал, как дерево, породил и сходные решения в сфере строительства. Главный терем возвышался над остальными строениями всеми своими тремя этажами. Вокруг теснились дома поменьше, соединенные между собой какими-то мостиками и переходами. Все это составляло когда-то один ансамбль, но сейчас кое-какие строения выбивались из общего ряда. Всем своим внешним видом, пустыми глазницами окошек и открытыми дверными проемами, они говорили, что в них никто не живет и всем глубоко на это наплевать. Крыша на конюшне на конюшне просела и чернела провалами, а скотница безмолвствовала, свои молчанием подтверждая, что здесь даже навозом не пахнет, не то, что скотиной. Да и само главный терем запертыми дверями показывал, что он давно уже не жилой. И судя по тому, что никто не занимался ремонтом, хозяин всего этого непотребства не думал сюда возвращаться. Все говорило о разрухе и запустении.



Только у ворот притулилась добротная большая изба, из трубы которой курился дымок. Но не было рядом ни курятника, ни свинарника с овчарней, что было присуще крестьянским дворам. Только небольшая конюшня на десяток лошадей. Вот возле этой избы и стояли в вольных позах двое стражников. По выражениям их лиц было видно, что эта служба только для порядка, а никак действительно для обороны. Не от кого здесь было обороняться.

Еще одно строение в замке имело жилой вид — это казармы. Когда-то в них располагалось сотни три воинов, но сейчас гарнизон замка был гораздо меньше и поэтому воины расположились вольготно и каждый по своему разумению. Кое где казарма была поделена на отсеки и там слышались женские и детские голоса. Ольту эта картина напоминала не жилище для военных, а малосемейки барачного типа, чем они собственно и были. Сами воины ходили в чем попало, только не в военной сбруе. Только три отряда, по десятку воинов в каждом уходили на службу, одевшись по такому случаю в кожаные доспехи. На пристань, рынок и в патруль по самому городку.

Сам управляющий выходил только один раз и пошел в избу, в которой когда-то лесовики перебили обнаглевших стражников. Видно это было официальным строением, в котором сидела местная власть. Высидел там время до обеда и пошел домой. И больше на глаза не появлялся. Видно рабочий день кончился. Ни строгой дисциплины, ни хоть какого-нибудь распорядка в жизни гарнизона Узелка Ольт не заметил. Впрочем, чего еще можно было ожидать от провинциального городка.

Наблюдали весь день с небольшим перерывом на обед, который провели в ближайшей харчевне, куда сходили по очереди, чтобы ни на мгновение не прерывать слежки. Отметили время смены караула, который, как оказалось, менялся каждые шесть часов. Ближе к вечеру, дождавшись очередной смены караула, пошли к своему обозу. Надо было подготовиться к ночному визиту. По пути обсудили планы и роли. Жизнь здесь была до того проста и безыскусственна, что и план посещения управляющего был столь же примитивен.

Хотя Ольта по привычке иногда заносило, и он начинал изобретать хитроумные неожиданные ходы, но местные «консультанты» в лице Карно и Вьюна быстро обрубали им крылышки, и он был вынужден соглашаться, что все его измышления слишком избыточны. Ольт и сам не любил слишком сложные планы, считая, что они наиболее подвержены всяким случайностям, но все-таки старался придерживаться хоть каких-то основ, вдолбленных в него его начальником охраны в той еще жизни. Но лесовики его просто не понимали и в конце концов он просто махнул рукой на все и предоставил им действовать, как им сподручнее. Единственное, что он посчитал важным, это рассказал им о том, что такое сценарий и распределил роли. Текст оставил на усмотрение самих «артистов». Тут уже лесовики слушали внимательно и послушно кивали головами. Времени как раз хватило, чтобы дойти до возов. Все, что было задумано, то и куплено, оставалась кое-какая мелочь, на приобретение которой достаточно было одного дня. Почти все телеги были нагружены и подготовлены к дороге. Только три оставались пустыми, но на них поедут люди.

Их уже ждали и не приступали к ужину. Это в своем доме ты хозяин, а в пути все подчинялись определенным правилам и старшему обоза. Так что не стали задерживать людей и тут же сели ужинать. После того как набили желудки последовали обычные посиделки у костра, очередные откровения Оли, полные восхищения от новизны впечатлений, а затем и отбой.

Карно выставил караулы и для порядка рыкнув на стражу, чтобы не расслаблялись, позвал за собой Ольта с Вьюном. Пора было им заняться делом. Уже ставшей родной тропой скрытно дошли до хижины Оглобли. Тот сидел на пороге своей лачуги и что-то строгал.

— Что строгаем? Или теперь сапоги из дерева делают? — спросил его Вьюн.

Оглобля укоризненно на него посмотрел.

— Какие сапоги? Ты что, Вьюн, глаза потерял что ли. От тебя, старого лучника, не ожидал такого.

— Постой, постой… Дай посмотрю… Так ты что, лук делаешь что ли?

— Ну наконец-то. Мой-то я сломал, когда мы битву на Поле слез проиграли. Сам сломал, чтобы врагу не достался. Но разве можно лучнику без лука? Вот с прошлого года, когда вернулся в наши леса, и таскаю с собой посох из чертова дерева. Сам знаешь, только у нас оно и растет.

— Это — да. Нет ничего лучшего, чтобы сделать настоящий лук. — с видом знатока подтвердил Вьюн.

— Целый год носил с собой заготовку, а сейчас срок подошел…

— Так ты что, можешь боевые луки делать? — вмешался в разговор Ольт. Он уже успел оценить это оружие. Страшная вещь в умелых руках, которая несла гарантированную смерть врагу на расстояние в сто метров. Можно было и больше, но тогда падала точность. Впрочем, Вьюн рассказывал, что в их сотне были умельцы, которые умудрялись стрелять и попадать и на двести метров, во что Ольт верил с трудом. Нет, в то, что из местного лука можно выстрелить на расстояние в двести метров, он верил, были случаи убедиться, но, чтобы при этом в кого-то попасть… Разве что, если стрелять толпой и по толпе. Тем более из боевого лука.

Он и раньше знал, что существуют так называемые боевые луки, но видеть и пользоваться приходилось охотничьими, что тоже были совсем не шутливым оружием. Во всяком случае в человека без доспехов стрелы втыкались только так. Сделать такой лук могли и простые охотники, благо он не требовал каких-то особых ухищрений. Но создать настоящий боевой лук… Почти не осталось таких мастеров в лесных поселениях и наткнуться на такого человека, можно сказать у себя под боком, было пусть и небольшим, но очень весомым роялем.

Впервые увидел образец настоящего боевого лука только здесь у Вьюна. Оценить его боевые качества не смог, не хватало силенок его натянуть, не то, что стрельнуть. Но понять, что создание настоящего лука — это целое искусство и так просто на коленке его не состругаешь, ума хватило. Мало правильно выбрать подходящее чертово дерево, надо еще знать, как сушить заготовку и на это требовалось три года, потому, что в процессе подготовки древесина несколько раз пропаривалось, лежала под прессом, вымачивалась в каком-то масле… Короче, та еще морока. Ольт даже не стал интересоваться, как и что делают дальше. Посчитал, что такое знание ему ни к чему, сам он становиться мастером по изготовлению луков не собирался, а при нужде проще найти специалиста. А тут оказывается под рукой целый мастер сидит и не подозревает о том, какой он нужный человек.

А «нужный человек» тем временем, не подозревая о своей ценности, что-то пальцами отмерял на толстой палке, ножом делая аккуратные зарубки.

— А кто же еще может сделать лук именно по моей руке? — удивился Оглобля. — Раньше хорошие лучники только так и делали. Сами выбирали ствол, сами обрабатывали… Конечно, хороший лук и так подойдет к любой руке, но если хочешь стать стрелком-мастером, то только так.

— А я камешками да песочком ствол обрабатывал, резать не получалось…

— Песочком — это хорошо, песочком — это правильно… Но это требуется в конце, для окончательной обработки. А в начале надо хорошо высушить, затем пропарить, пока пропаренное и горячее — и надо срезать все лишнее, придать форму… — а он-то сдуру пытался на холодную резать. Но кто же знал. — А сколько времени надо сушить, как и сколько парить… Короче ты слушать устанешь, как сделать настоящий лук. Тебе это надо?

Ольт отрицательно замотал головой. Не надо ему такого счастья.

— Знаешь, Оглобля, а ведь ты очень нужный человек для нас. Нет-нет, не как лазутчик, а именно как мастер. Грех большой — такого мастера использовать для простого дела. Как ты смотришь, если переберешься к нам в деревню? Построим тебе дом, бабу найдешь по нраву, учеников дадим, будешь уважаемым человеком.

— Ох, Ольт, умеешь ты уговаривать, — лукаво улыбнулся Оглобля, — так и хочется поломаться. Но, Единый меня забери, я соглашусь без уговоров. Уж больно заманчиво звучит — свой дом и жена. Надоело быть бродягой. Только вот как быть с уже налаженным делом?

— Ну это просто. Дадим тебе месяц, за это время найдешь себе замену. Народу тут в порту бывает много. Ищи тоже бывшего вояку, может и сослуживцев найдешь. Всего ему не говори, только основное. Пусть думает, что работать придется лазутчиком на компанию добрых людей из леса. Никаких ограблений бедных эданцев и вообще всех бедняков, нас интересуют только богатые северяне, да и наших предателей, переметнувшихся к врагу, не мешало бы за вымя подергать. Так что выбирай себе замену с умом, чтобы потом не пришлось убирать.

— Понятно. Все будет хорошо. Есть тут у меня на примете один человек, вояка из мечников. Вместе служили у герцога, только я в лучниках, а он мечником, десятником дружины. Сейчас рыбачит, тем и кормится. На базаре и встретились, он там рыбой торговал. Только сегодня виделись, завтра договорились встретиться, обмыть — так сказать.

— Вот и хорошо. Может тогда и мы на него посмотрим. А сейчас к делу. Что насчет управляющего узнал?

— Да никто толком ничего не знает. Все говорят, что ворует, обманывает и графа, и крестьян, но никто за рука не поймал. Скользкий тип. Ни одного серьезного доказательства и свидетелей нет. Если только его самого потрясти.

— Семья есть?

— А как же. Как положено, жена, дети — двое мальчишек и дочка. Старшему уже пятнадцать, такой же хитровыделанный, как отец. Да и младшие недалеко ушли. Жена тоже стерва — такую еще поискать. Не просто крестьян гнобит, а все с улыбочкой да с сожалениями. Короче, та еще семейка. Их даже собственные воины не любят. Давить их надо.

— Ну давить их пока рано, а вот потрясти за мошну стоит. Ты как, не против?

— Ха! Да ради такого дела… Да хоть сейчас.

— Ну вот и хорошо. Еще немного посидим, пока все утихнут, а ты пока готовься.

— Эх, жаль — лука нету.

— Мы взяли с собой, правда охотничий, но нам не на войну.

— О! Мне и такой сгодится.

Полночи сидели и беседовали о том и сем. Вьюн просветил Оглоблю насчет предстоящего дела, чего они хотят добиться, что надо сделать, а чего не стоит ни в коем случае. Кем-кем, а Оглобля дураком не был и быстро уяснил, что от него требуется.

По меркам Ольта было часа три-четыре ночи, предрассветное время, когда даже самые стойкие часовые клюют носом. Четыре темные тени выскользнули из хижины сапожника и бесшумно заскользили в сторону бывшей городской крепости. Улочки городка были тихи, спокойны и пусты, и даже дома, еле угадывающиеся в ночном сумраке темными громадами, казалось спали, освещаемые только неверным лунным светом. Зашли с тыла крепости и без особого труда перебрались через разрушенный частокол. Здесь на минуту приостановились, нацепили на лица заранее приготовленные платки и распределили роли.

Вокруг царило обманчиво сонное безмолвие. Природа отдыхала в преддверии очередного трудового дня, только ночные обитатели продолжали шуршать, попискивать и иногда глухо ворчать, доделывая какие-то свои ночные делишки. Двое часовых у дверей дома управляющего, сидя на крыльце, дремали, изредка поднимая головы и оглядывая окрестности заторможенными взглядами. Горе-стражники откровенно отбывали службу и Ольт подозревал, что на этот пост назначали залетчиков, уж очень открыто они плевали на службу. Да собственно, чего им бояться в этом захолустье, где они являются главной военной силой и самым громким событием было ограбление курятника? Расслабились вояки. Подкрасться к ним, двигаясь вдоль стенки и главное — не издавая звуков, для лесовиков не составило труда. Карно и Оглобля одновременно бросились на стражников, которые не то, что хоть как-то среагировать, даже пикнуть не успели, и приставили к горлу ножи. Затем, не давая им опомниться, быстро связали и запихали во рты подготовленные кляпы.

Решили в этот раз обойтись без смертоубийств, все-таки это были не баронские дружинники, а городская стража, которая в основном состояла из вышедших в тираж ветеранов или совсем юнцов из их детей и многие из них тут осели, найдя в этих бескрайних лесах свое семейное счастье. Конечно и среди них встречались разные люди, типа недоброй памяти десятника Труерда, но в основном это были уставшие от войны и всеобщей ненависти обыкновенные мужики, переженившиеся на местных женщинах, которых сами же и сделали вдовами и, как будто оправдываясь, наштамповали совместных детишек и уже не делали разницы между северянами и исконными эданцами. Единственной их заботой было прокормить семьи, воспитать детей… Короче — жизнь и обязанности простого обывателя. Проще говоря — расслабились мужики, за что сейчас и поплатились.

Снятие часовых прошло быстро и бесшумно. Оставив их в виде плотно упакованных тюков и приставив к ним на всякий случай Вьюна для охраны, остальные трое налетчиков осторожно вошли в дом. Расположение комнат было стандартным. Обычно такие дома для небогатой знати делились стеной на две половины. Одна служила залом для приема гостей, а другая делилась на несколько комнат, в зависимости от желания хозяев. В данном случае из гостиной вели три двери. Кто в какой комнате жил было неважно, все равно вязать придется всю семейку. Начали с крайней слева. Тихонько приоткрыли дверь и проникли внутрь. В лунном свете, проникающем в небольшое оконце, среди немногой мебели вырисовывались две кровати со спящими людьми. Судя по размерам силуэтов — это были сыновья управляющего. Один видно что-то почуял, так как приподнялся, вглядываясь спросонок в невнятные силуэты, но тут тренькнула тетива и стрела с тупым дубовым наконечником стукнула не во время проснувшегося старшего сына в лоб. Тот безмолвно повалился обратно в постель. На него сразу же навалился Карно, а на младшего Оглобля. Сыновей спеленали их же одеялами и заткнули рты кляпами. Осторожно заглянули в следующую дверь. В этой комнате спали сами хозяева. Видно третья комната служила спальней для дочки. Ее и оприходовали следующей. Дочку, а не спальню, она даже и не проснулась толком, как оказалась завернута в собственное одеяло, перевязана веревками и во рту торчал кусок деревяшки. Хоть и девчонка, а все-таки десять лет есть десять лет. Почти взрослая, может так завизжать, что мало никому не покажется.

Наконец зашли в комнату хозяев. Карно остался у двери, Ольт прошел к единственному окну, не потому что боялся побега, а просто стоя спиной к свету было удобно наблюдать за происходящим в комнате, самому оставаясь только неясным силуэтом. Оглобля подошел к семейной кровати и всмотрелся в спящих. Если бы управляющий и его жена проснулись в этот момент, то несомненно испугались бы той хищного взгляда, который сверкал над черным платком. Слишком явно в нем читалась свирепость и безжалостность. Вот не любил он северян, поголовно. И наверно было за что. Жену он ловко тюкнул в затылок, благо она спала на боку, повернувшись к нему спиной. Та тут же, не приходя в сознание отключилась. Наконец дошла очередь и до хозяина дома. Его вежливо постучали по плечу. И не дав еще сонным глазам принять осмысленное выражение тут же закупорили рот широкой мужицкой ладонью.

— Молчи, сука. А то быстро к Единому отправлю. — перед глазами, в которых медленно проступал ужас, мелькнуло широкое острое лезвие ножа. — Где монетки прячешь? Ну, говори. И не ори, а говори тихо и спокойно. Если крикнешь — умрешь, но в начале умрут и жена твоя, и дети.

Ладонь, каждую мозоль которой управляющий ощущал своими губами, медленно убралась в сторону. А нож наоборот приблизился к кадыку на горле и слегка надрезал кожу. Выступила капля крови. Управляющий даже не пикнул, завороженно следя за лезвием. Наверно впал в ступор и это не понравилось Карно. Надо было скорее приводить пленного в чувство. Но в начале пришлось связать пленнику руки и ноги, может управляющий и опешил, но уж слишком не понравился атаману мимолетный взгляд, брошенный на дверь.

— Если скажешь, где казну хранишь, то так и быть, оставлю детишек в живых.

— Я скажу, скажу, только детей не убивайте, — наконец пришел в себя управляющий. Его маленькие глаза забегали по лицам налетчиков. Обычно хитрая физиономия сейчас выражала страх и ужас от происходящего. Но Ольту не нужно было, чтобы он потерял голову, ему надо было, чтобы управляющий мог думать, и думать о том, как выкрутиться из, казалось бы, безвыходного положения. Ольту был знаком такой тип людей. Трусливые в прямом столкновении, но желание выжить любой ценой заменяла им храбрость, а хитрость, заменявшая им мозги, помогала выпутаться из любой сложной ситуации. Такие люди были очень опасны именно своей трусостью, потому что всегда старались бить исподтишка и в спину, при возможности подставляя вместо себя другого и если это было возможно, то и чужими руками. Надежнее всего было бы от него избавиться, причем самым кардинальным способом, но он был пока нужен. Но после того как в нем отпадет надобность, Ольт дал себе слово тут же его убрать. Такие люди злопамятны и даже во вред себе, но найдут способ отомстить. А пока пусть выкручивается, пусть вымаливает себе жизнь и управляющий не обманул ожиданий налетчиков.



— Все скажу, все покажу, но не убивайте. — на лице был написан страх, но глаза уже смотрели цепко и изучающе.

— Конечно скажешь, — оскалился Оглобля, — а зачем тебе жизнь. Радуйся, что дети живы останутся.

— О, господа, видит Единый я очень благодарен за детей. Но может вы и мне оставите жизнь, я ведь могу быть полезным. — его глаза бегали и Ольт чуть ли не наяву видел, как длинными тонкими червячками извиваются мысли в голове у этого прохвоста. Что-то слишком быстро он оклемался. Это про таких как он сказано: «Рожденный ползать летать не может, но зато как они ползают!» И если дать ему время, то обязательно придумает какую-нибудь пакость. Ольт подмигнул Оглобле.

— Э, да что с ним долго разговаривать? Будет полезным, не будет, только базарит попусту. Сами захоронку сыщем, а этого прирежем.

Оглобля зажал управляющему рот и приложив, чтобы тот не увидел, нож обухом к шее, резанул. Зверски прищурившиеся глаза налетчика со свирепостью глядящие из-под платка, ощущение холодного металла на коже и режущее движение руки оказали немного неожиданный эффект. Управляющий дернулся в бессильной попытке вырваться, задушено вскрикнул, но затем глаза его закатились, а в комнате распространился вонь от дерьма. А у кого выдержат нервы, когда вдруг твой мирный и спокойный сон прерывается таким грубым и страшным пробуждением? Героем управляющий не был и когда понял, что тут бессильна вся его изворотливость, то поплыл основательно. Ольт поморщился от всепроникающей вони и кивнул Карно, пора и ему вступать в дело. Тот навис над кроватью

— Подожди, не добивай. Еще раз спрошу и, если и после этого будет не по делу говорить, тогда он твой. — а затем обратился к безвольно поникшей тушке, — эй, убогий. Ты меня слышишь?

Управляющий лежал сломанной куклой и не на что не реагировал. Карно ухватил в горсть материю у горла ночной рубашки, в которой тот спал, приподнял послушное тело и легонько хлестанул его по щекам.

— Эй, я тебя спрашиваю. Слышишь меня?

Видно что-то сквозь шок от несостоявшейся смерти дошло до управляющего, и он утвердительно неистово закивал головой.

— Ну вот и хорошо. А расскажи-ка нам об твоих отношениях с графом Стеодром. Как ты его обманываешь, сколько с этого имеешь, и кто еще в этом занят. Ну!

Сейчас на лице управляющего даже самый придирчивый взгляд не заметил бы даже капельки хитрости. Один только непомерный страх и желание скорее высказаться, что бы наконец кончились эти мучения. А говорить ему было о чем. Как на исповеди, то ли окончательно сломавшись, то ли, что бы протянуть время он рассказывал обо всем подряд, нагромождая самые различные сведения одно на другое, путаясь в словах и захлебываясь от собственной скороговорки, вылетающей из слюнявого рта, вереницы слов. Что-то про придворную жизнь у наместника провинции, про то как граф Стеодр прижал все графство, требуя денег, какие лентяи собственные дружинники, которые только и умеют просить деньги за службу… Хотя управляющий и был до смерти напуган, но привычка изворачиваться до последнего видно въелась уже в кровь, и он продолжал обвинять всех и вся, выгораживая себя любимого. В другое время Ольт может быть ради интереса и послушал бы, но не сейчас. Ольт вздохнул, горбатого могила исправит, и подал знак Карно. У них уже было обговорено, что и как делать в случае несговорчивости управляющего. Карно вышел и за шкирку втащил в спальню старшего сына и приставил тому к шее нож. Тот мычал сквозь кляп и выпученными глазами с ужасом смотрел на своего отца. Намек был яснее ясного. Вот тогда язык у управляющего и развязался по-настоящему.

Он рассказывал о своих делишках и если бы Ольт не прошел хорошую школу в прежнем мире, то наверно негодовал и удивлялся бы тому, сколько подлости может таиться во внешне благообразном человеке, как негодовали и удивлялись сейчас его товарищи. Уставившись в одну точку управляющий тусклым невыразительным голосом рассказывал, как он подвязал к себе окрестных баронов, заставив их предать своего господина, как искажал и сам сочинял приказы графа, как подминал под себя всю и так чахлую экономику графства. Не то, чтобы облик графа оказался так уж чист и безоблачен, но как оказалось о многих делишках, которые ему приписывались, он был ни сном, ни духом.

Карно с Оглоблей только скрипели зубами, когда выслушивали, как баронские дружины под корень разоряли деревеньки, продавая в рабы крестьян. Конечно официально рабства, как такового, в королевстве не было, но кто мешал опутать крестьянина долгами и закабалить его до самой смерти и повесить долг еще и на детей? Те же яйца, только в профиль. Это было даже хуже Империи Венту. Те хоть открыто признавали рабство и не лицемерили, называя фактических рабов должниками и мятежниками. Ольта же удивляло, что в таком дремучем средневековье смог появиться такой изощренно коварный ум, место которому было в эпоху развитого капитализма. Конечно управляющему было далеко до акул бизнеса, которых знавал Ольт в бытность его Витольдом Андреевичем, да и схемы обогащения его были простоватыми и примитивными, но сам факт настораживал. Впрочем, Ольта это не пугало, местным, несмотря даже на появление таких уникумов, было еще далеко до знаний, как облапошить народ или убрать конкурентов, которыми владел он. Кстати и операцию по устранению Арнольта, отца Ольта, придумал и разработал управляющий, а привел в исполнение незабвенный барон Кведр, поведав всему миру, что это приказ графа. Стеодр оказался не при чем, что, впрочем, не делало его мягким и пушистым. Тоже то еще дерьмецо, но его вины в смерти Арнольта не было, разве что косвенно.

Местные бароны тоже оказались обмануты, хотя и не подозревали еще об этом. Нет, в начале управляющий честно старался навести с ними мосты, чтобы захватить власть в графстве, но когда в баронстве Бродра нашлось месторождение железа, то обоюдная жадность застила мозги вчерашним сообщникам. Ведь это деньги, большие деньги, и никому из них не хотелось делиться даже еще толком не разведанными залежами и будущими барышами. И Бродр и управляющий решили, что совладельцы им не нужны, как не нужны и свидетели в лице других баронов. Получилось так, что пока они примеривались к горлу друг друга, лесовики невольно начали решать эту проблему, резко сократив поголовье баронов в отдельно взятом графстве. Хорошо еще, что управляющий, соблюдая свои интересы, не сообщил об этом графу.

Рассказал управляющий и о своих захоронках, одна из которых находилась в доме, где хранились деньги на текущие расходы, а одна оказалась в лесу, основная, где он держал все свои накопления. Наконец, после непрерывного почти часового монолога он замолчал. К окончанию своего повествования к нему в какой-то мере вернулись самообладание и по ожившему взгляду можно было понять, что к нему вернулась надежда выжить любой ценой, и его цепкие глазки ищуще бегали то по налетчикам, то по входной двери, а кулаки непроизвольно сжимались, будто в них попало оружие. И это неистовое желание вывернуться из безвыходного положения сквозило у него из прищуренных век так откровенно, что несмотря на всю свою хитрость, он просто не мог его утаить от суровых лесовиков. Так наверно ведет себя лисица, попавшая в западню. У налетчиков так и чесались руки свернуть поганую головенку, но они помнили инструктаж, проведенный им Ольтом, на котором он четко и ясно объяснил им, почему надо оставить управляющего живым. Пока живым. Была у него мысль сделать в будущем управляющего своим агентом. Уж больно у него должность была хорошая и многие вопросы можно было решить, не прибегая к крайним мерам.

— Ну что, добьем? — Оглобля опять приставил нож к многострадальному горлу управляющего. Тот замер, с мольбой глядя на Карно, в котором признал главаря.

— Подожди. Я вот думаю, что он нам еще пригодится. Эта курочка нам еще снесет пару золотых яичек. Эй, ты, убогий, ты ведь не против на нас поработать? — Карно обратился к пленнику. Тот исступленно закивал головой. Да он бы сейчас согласился на любые условия, лишь бы вывернуться, лишь бы вот сейчас выжить, а потом… Потом уже он посмотрит, кто кого будет умолять даже не о жизни, а о том, чтобы скорее умереть. Сквозь слезы в его глазах, в глубине их сквозила такая злоба, что будь лесовики чуть впечатлительнее, могли бы и не утерпеть, и снести эту змеиную головушку. Но мужики и сами насмотрелись в свой жизни всякого и смутить их, это надо было постараться. Поэтому они невозмутимо сделали вид, что не поняли красноречивых взглядов управляющего. Ну, а что взять с простых лесовиков, которые верят простым словам?

— Ну вот и хорошо. Живи, как и жил, только прежде, чем сделать шаг, предупреди нас, а уж мы решим, стоит ли. И вообще предупреждай обо всем, о приказах графа, о гостях… Ну ты понял. Деньги в доме, ладно, так и быть, трогать не будем, чтобы дела твои шли, как и прежде, но захоронку в лесу мы заберем. Незачем она тебе, а нам пригодится. А то нас общество не поймет. Ты говорил, старшой сынок твой в курсе, где ухоронка твоя? Вот он нам и покажет. Если что не так, то там и останется. И запомни: попытаешься нас обмануть — мы тебя и семейку твою из-под земли достанем и тогда с живых сдерем кожу и пустим погулять. В городе у нас тоже есть люди, есть кому за тобой присмотреть. Все понял?

Управляющий, сам не веря, что он так легко отделался с такой скоростью замотал головой, что Ольт всерьез обеспокоился, как бы она не отвалилась.

— Смотри у меня… — рыкнул напоследок Карно и они, на прощание связав управляющему руки и ноги, зубы есть — сам со временем развяжется, пошли за его старшим сыном. Тот при виде страшных налетчиков весь сжался, но хитрые глазки так и шарились по мрачным фигурам. Весь в папашу оказался старшенький. Да и младший лежал, притворившись дохлой лягушкой, а сам посматривал из-под приспущенных век. Старшему сынку развязали ноги и дав пару оплеух, чтобы выбить из головы всякие посторонние мысли, вывели во двор. Охранники по-прежнему лежали связанные и недвижные, за ними и за окрестностями приглядывал Вьюн. За то время пока Карно с Оглоблей злодействовали в доме управляющего, он успел вывести из конюшни во двор и запрячь в хозяйскую повозку лошадь.

Обстановка вокруг была тихой и спокойной, никто и не заметил ночного происшествия, случившегося с семьей управляющего. Не торопясь, как будто, так и надо, расселись в телеге и поехали из городка. Захоронка оказалась совсем недалеко от последнего дома на окраине, где-то с километр езды по дороге. И от дороги вглубь леса еще метров сто. Когда откопали клад, то стало ясно, почему сынок оказался в курсе тайны захоронки. В одиночку такой тяжелый сундук притащить и закопать было просто нереально. Вроде и не такой большой, но три не самых слабых мужика с трудом загрузили сундук на телегу. Видно управляющий, привезя сундук на место, еще и досыпал туда уже на месте. Вот папаша и припахал сыночка, заодно и приобщив к делам семейным. Ну а кому еще можно было довериться в таком деле. Тем более, что и отпрыск оказался вполне достойным такого папаши, вон как ушки напряглись. Специально для него громко переговаривались, сетуя на предстоящую дальнюю дорогу в сторону совсем противоположную от истинного направления. Когда решили, что он достаточно наслушался, дали тому еще пару оплеух и хороший пендель под зад, и, развязав, отправили домой. Напоследок Карно, не очень таясь кивнув на него головой сказал Вьюну:

— Сопроводи…

Тот молча кивнул в ответ со зловещим видом удобнее хватая лук. Сынок, который до последнего думал, что лесные разбойники ну никак не оставят его в живых, поняв, что у него еще есть шанс, но все-таки опасаясь стрелы в спину, рванул так, что уже через миг его белой рубашки не было видно. На всякий случай Вьюн и вправду проводил юнца, как тень скользя за ним по зарослям, что получалось у него гораздо лучше и быстрее, чем у охваченного страхом подростка. Но метров через пятьсот вернулся обратно, так как сын управляющего как взял высокий темп, так и не останавливался, не оглядываясь и не делая попыток подсмотреть за грабителями. Тогда и грабители, посмеиваясь и обсуждая трусоватую и вороватую семейку, развернули лошадь в сторону жилища Оглобли, где и решили разобраться с кладом.

Уже светало, когда мнимые разбойники въехали во двор сапожника. После того, как выгрузили тяжеленный сундук, Вьюн увел лошадь с телегой подальше в лес, как раз в ту сторону, о которой они упоминали при управляющем и там, в километрах пяти от городка, отпустил. Пусть потом те, кто найдет пустую телегу, сами разбираются, что же случилось с грабителями. Пока он занимался этой единственной уликой, способной навести на них, оставшиеся раздербанили сундук. Видно управляющий был человеком, любящим порядок, так как богатства были не навалены как попало, а строго поделены по трем отсекам, на которые оказался поделен сундук. В одном оказалось насыпано серебро в монетах, во втором золотые монеты из разных стран, а в последнем, самом большом, хранились изделия из тех же драгоценных металлов, но в каком они были виде! Видно управляющему было не до исторической и художественной ценности, так как многие из вещей, в основном большого объема, были сплющены для большей вместительности и представляли собой не столько кубки и блюда, сколько бесформенные, смятые ударами кувалды, куски серебра и золота. Скорее всего у управляющего руки не дошли переплавить все это добро в слитки. Целыми оставались только небольшие изделия в виде колец, браслетов и прочей ювелирки, которые были ссыпаны в кожаный мешочек, лежащий поверху. Среди этой мелочевки изредка мелькали вделанные в них какие-то самоцветы. В еще один кожаный кошель были собраны все вынутые из изделий драгоценные камни. Как раз вернулся Вьюн и все четверо теперь млели от представшего их глазам богатства. Впрочем, их восхищение этаким богатством было отвлеченным и чисто созерцательным, без всякого алчного интереса. Люди были простые и для них при жизни в глухом лесу кусок золота вряд ли мог заменить такой же шмат мяса или кусок хлеба. Это не город, где наличие денег определяло твой статус. Это тайга, где совсем другие законы и, по замечанию Ольта, медведь тут главный судья.

Порядок распределения добычи здесь был прост и понятен. Все добытое по определению поступало во власть атамана, а уж он распределял чего и сколько выделить на нужды банды, а что в личное пользование свое и остальных членов разбойничьего сообщества. Слишком жадные и пренебрегающие мнением участников банды атаманы долго не задерживались на руководящей должности, поэтому обычно разбойничьи вожаки делили весь хабар более-менее справедливо. Также большую роль играли и личные удача и смелость атамана и его авторитет в банде, которому и так шла двойная доля. Но у них-то была ситуация совершенно другой. Лесовики отнюдь не считали себя шайкой беспредельщиков, а армейским подразделением, где вся добыча шла в казну подразделения. А уже оттуда каждый получал жалованье. Правда еще существовало такое понятие, как личный трофей, а что с бою взято, то свято, но в это понятие входило в основном оружие и вещи с убитого лично воина. У них был не тот случай. Хотя довольный такой богатой добычей, Карно разрешил всем взять по одной понравившейся вещи, а остальное запаковали обратно в сундук, которому предстояла дорого в Карновку. Ольт выбрал для Истрил красивый золотой браслет, украшенный какими-то камнями, похожими на изумруды и с разрешения Карно, такой же браслет, но из серебра для Оли.

На улице уже давно во всю хозяйничал наступивший день, но лесовики, все еще возбужденные ночной вылазкой, споро вырыли в углу хижины неглубокую яму, лишь бы сундук поместился, и спрятали сокровища, присыпав сверху тонким слоем земли. Все равно скоро повезут клад в Карновку. Потом решили пройтись по городку и посмотреть, что творится на подворье управляющего. А там творился аврал. Все стражники были выстроены во дворе и перед ними бесновался сам управляющий. Он брызгал слюной, наливался дурной кровью и не столько указывал что делать, сколько изливал свое бешенство. И куда только делось умильное выражение лица, и написанная на нем услужливость и постоянная готовность пойти навстречу. Ночные события сорвали с него постоянно носимую маску и наружу вылезло нечто настоящее, злобное и жадное, что и составляло сущность этого человечка. Рядом стоял и старший сынок, видно вполне успешно добравшийся до родимого дома, и губы его кривились в кривой улыбке, больше похожей волчий оскал.

— Ишь как его корежит. — проговорил Карно, выглядывая из-за угла дома, который стоял неподалеку от бывшей крепостицы. Вьюн с Оглоблей только удивленно покрутили головами, а Ольт задумчиво сказал:

— Да, ошиблись мы. Надо было сразу открутить ему головенку. Нельзя было оставлять его в живых. — он был вынужден признаться самому себе, что с управляющим он ошибся. Переоценил он его, примерился к нему с земной точки зрения и не учел, что ментальность жителей средневековья совсем иная, и там, где земной олигарх испугался бы возможной смерти, затаился бы и пошел бы на переговоры, то местный его аналог впадет в неуправляемую ярость. И самое главное, месть здесь была не пустым словом, а обязательным атрибутом средневековья, когда уже даже смерть становится не так страшна.

— Да, такому даже пустить ночью стрелу в окно — уже вряд ли испугается. Разве что, пока он на виду, немного присмиреет, но и это вряд ли. Понесло его. — засомневался Карно. — Видно оклемался, как нож от горла убрали. Обида страх перевесила, да и золота жалко.

Как ни странно, в голосе старосты даже чувствовался некий оттенок понимания. Наверно примерил ситуацию на себя, ну, одни времена, те же понятия и схожие менталитеты выдали и соответствующий результат.

— Да уж, атаман. Кажется, обрели мы непримиримого врага. Такие, как этот никогда не прощают покушений на самое святое, что у них есть.

— Это жизнь что ли?

— Это их кошелек. Только представь, сколько он потерял.

— Это да. Это ты точно сказал. У таких людей кошелек вместо сердца. — улыбнулся Карно, видно подумав о том, сколько он приобрел.

— Вот что, сегодня-завтра управляющий огородится охраной так, что к нему не подберешься. В это время погоня пройдет по ложному следу, но быстро разберется, что пошла не в том направлении. Чай вояки у него тоже не совсем дураки, найдется пара-другая следопытов. На это у них уйдет день туда, день обратно, а на третий день скорее всего патрули будут разосланы уже по всем направлениям с приказом обыскивать и тащить всех подозрительных. Заодно будет трясти весь городок. Поэтому мы должны, как умчится погоня, сразу же выехать. До того, как они разберутся, что их обманули и они пошли не туда. Тебе Оглобля надо срочно найти себе замену, больно у тебя фигура приметная, да и голос твой управляющий знает. Вдруг ему вздумается всех подряд опрашивать. Хотя хорошо, что лица были закрыты, но не будем рисковать. Хватит с нас и одной ошибки. Только найди кого-нибудь вместо себя, желательно местного старожила. Много не говори, скажешь, что поехал дальше семью искать, ну и иногда потребуется весточку от тебя кому в городке или наоборот тебе передать. Мы к нему сами наведаемся. Денег на житье оставишь, чтобы у него интерес был. — Оглобля, немного ошарашенный таким напором, только кивнул головой. — Тебе, Вьюн проследить за подворьем управляющего. Вдруг он уже завтра соберется патрули рассылать. Хотя людей у него маловато, но опять-таки — не будем рисковать. К вечеру подходи к обозу, думаю к тому времени мы уже соберемся. Ну а мы с Карно поторопим наших деревенских. Пора сваливать до дому.

Как всегда, в критические минуты Ольт взял командование на себя и никого это не удивляло, разве что Оглобля недоуменно поднял брови, но посмотрев на Карно с Вьюном, которые молча выслушали приказы мальчишки, тоже промолчал и принял такое положение дел как должное.

Глава 2

Приказ Карно быстро доделать все дела за день и готовиться в путь не навел большого переполоха. Крестьяне и так придавленные тяжелой жизнью и иноземным игом всегда были готовы к неприятностям и скорый выезд не очень-то их и огорчил, тем более, что основное уже все закупили. Надо — так надо, авторитет старосты был непререкаем, а до демократии здешнее общество еще не доросло. Правда пришлось поднапрячься и хорошо поработать, чтобы подмести все хвосты, но на это были брошены все силы и возле телег оставался только раненные для охраны обоза. Все остальные были заняты покупками и загрузкой купленного.

Пока все занимались ускоренным шопингом, Карно с Ольтом проведали Бенкаса. Много ему говорить не стали, только предупредили насчет управляющего и посоветовали немного придержать всю свою торговлю и не высовываться. Купец был не дурак и сразу понял, что зря его предупреждать не будут, тем более, что лесные знакомые уже доказали свою компетентность. Да и товару у него было теперь достаточно, чтобы месяца два вообще не думать о том, чем торговать. Причем торговля розницей в своей лавке вообще потеряла для него актуальность. Благодаря своим знакомым из леса он вылез на новый уровень торговли, а именно — оседлал торговлю оптом. И теперь голова у него болела не о том, чем торговать в лавке, а как раскидать крупную партию соли. Тем более, что через два месяца лесовики обещали приехать еще раз и привезти новую партию дорогого и редкого товара, если конечно не случится чего-нибудь непредвиденного. Терять связь с торговцами из леса Бенкас не хотел, поэтому пообещал, что будет следовать всем их советам. Заодно его новые торговые партнеры ненавязчиво попросили последить за управляющим.

Сразу же решили и вопрос с выкупленными Бенкасом рабами из загона, которых он все это время держал во дворе потихоньку откармливая. Как он раньше и говорил их, вместе с семьями, оказалось шестнадцать человек. Тут же оказались и «бунтовщики» от Бродра и тоже с семьями, которых пригнали стражники из дружины барона. Еще четырнадцать человек. И всю эту толпу сразу же повели к обозу. Люди, придавленные столь резкими изменениями в их жизни, шли понуро, опустив головы, не зная, чего ожидать от новых хозяев. Даже детишки их испуганно жались к взрослым и сосредоточенно молчали. Непредсказуемая тяжелая жизнь с малых лет приучала, что молчание — это золото, а сказанное не вовремя или слишком громкое слово может стоить и жизни. Возле телег всех детей младше десяти лет оставили на трех самых старых женщин, а всех остальных наравне со взрослыми заставили таскать и укладывать вещи. Так что общими усилиями уже к вечеру обоз был полностью затоварен. Можно было и отъезжать, но ждали Вьюна. Были опасения, что управляющий может заподозрить неладное, если крестьянский обоз тронется в путь в тот же день, когда случилось ограбление. Во всяком случае Ольт, будь он на месте управляющего, точно подумал бы, что тут что-то неладно.

Вьюн появился, когда на городок уже начали опускаться сумерки. По его докладу, который он выложил Карно и Ольту наедине, управляющий, словно взбесившаяся лошадь, носился по крепостице, собирая погоню, но судя по тому, как собирается дружина и как быстро наступает ночь, вряд ли сегодня выедет. Не хватало лошадей, да и сами дружинники не горели желанием мчаться за неведомыми разбойниками. Все равно в темноте следов не видно. Теперь лесовикам, чтобы не вызвать лишних подозрений, оставалось только дождаться выхода погони и только затем выезжать самим. Управляющий их не подвел. На следующий же день прямо с утра погоня простучала по дороге из городка копытами собранных с горожан лошадок, а в крепостце была усилена охрана и теперь там бродила стянутая в один кулак целая толпа стражников, вооруженных до зубов. До управляющего было не добраться, но зато и стражники, половина которых отправилась в погоню за грабителями, сгруппировались на охране крепостицы, чем уже давно не занималась и поэтому оставила жителей городка без пригляда. Даже рынок, источник прибыли, остался без ежедневного сбора пошлин, чем и воспользовались лесовики. Обоз уже давно был готов к выезду и ждал только команды, которая и последовала, как только осела пыль от скрывшейся за лесом погони.

На одной из телег ехал Оглобля вместе со своим учеником. Жалко было оставлять мальчишку, который хотел обучиться ремеслу, чтобы прокормить свою семью. Поэтому Оглобля сговорился с матерью мальчишки, чтобы она отпустила сына на год в деревню. Та была только рада, что он не будет голодать в относительно сытой деревне в предстоящую зиму. Тем более, что Оглобля, жалея вдову, у которой оставались еще две малолетние дочери, оставил на прожитие ей немного денег. Теперь у нее с детьми, избавившись от одного рта, была надежда пережить обычно голодную зиму. Замену себе на роль связного сапожник нашел быстро, договорился с соседом — стариком, который занимался рыболовством, что бы тот приглядывал за домом, а заодно служил этаким своеобразным почтовым ящиком. Старик оказался понятливым и быстро понял, что от него хотят, тем более, что семья у него оказалась не маленькая и им пошло только на пользу разрешение Оглобли жить в еще одной лачуге. На том и сговорились, что рыбак будет пользоваться дармовой жил площадью, а взамен будет за деньгу малую получать и передавать кой-какие сведения. Звали старика Бирно.

Карно с Ольтом и неугомонной Оли, которая в разговор благоразумно не вмешивалась, ехали верхом позади каравана. Им надо было обсудить создавшееся положение и свои дальнейшие действия. Сошлись на том, что управляющего, несмотря на грозящие с его убийством проблемы, все-таки придется убирать. Оставлять в живых такого врага — это могло обернуться еще большими неприятностями. Но решили отложить этот вопрос, до тех пор, пока обстановка немного не успокоится и не прояснится. А пока надо будет разослать по деревням графства гонцов. Ольту нужны были лазутчики и агенты повсюду, где только было можно. И возле Карновки было решено выставить постоянный пост. А еще надо было увеличить дружину, для чего следовало ускорить строительство казарм. Ольт не забыл свои мысли насчет создания войска. Все эти дела легли на плечи Карно.

Так что, когда сильно разросшийся обоз вернулись в деревню, он, совершив с Брано акт приема-передачи закупленного товара и сдав ему на руки всех новых членов деревенской общины, сам развил бешенную деятельность. Первым делом собрал в дружину всех парней от пятнадцати лет и старше. Таких оказалось девять человек и он, объединив их с уже имеющимися дружинниками, увеличил их количество до полутора десятка и стал тренировать вместе. До обеда вся дружина, кроме караульных, занималась воинскими науками, а после обеда все вместе дружно отправлялись на строительство и обустройство казарм. Из мужиков старшего возраста выбрали тех, у кого были родственники или хорошие знакомые по окрестным деревням и, объяснив, что от них требуется и снабдив подарками, отправили их по гостям.

Оглобля, получив в подарок новенький, совершенно пустой дом неподалеку от строящегося трактира, стал его обживать вместе со своим учеником. Причем обустройством в основном мальчишка и занимался, а сам мастер оказался по голову завален заказами, которые на него вывалили Карно с Ольтом. С утра он уходил в лес за деревянными заготовками и c согласия Карно скупил у охотников все их запасы рогов и другой кости. Деньги на это ему дал Карно. По вечерам с его двора неслась не очень сильная, но въедливая вонь варящегося клея, который он творил по какому-то особому рецепту и для чего специально привез с собой из города рыбьи головы, по дешевке взятые у рыбаков. Но первые изделия он обещал не раньше, чем через полгода. Хотя несколько простых охотничьих луков для тренировки дружинников он сделал. Но потребовал себе еще пару помощников. Карно, понимая всю необходимость Оглобли и его мастерской, разрешил ему самому подобрать себе из деревенских детей любое количество учеников. Еще одна проблема к тем, множество которых вдруг навалилось на жителей Карновки.

Ольт буквально разрывался на части, стараясь все успеть и ничего не забыть. Если бы не его опыт, приобретенный в прошлой жизни, то наверняка мозги того десятилетнего тельца, в которое он попал, не справилось бы с тем количеством дел, которые вдруг потребовалось решить. Но он, привычно расположив дела по значимости и срочности, также, как и в уже далекой и такой сейчас кажущейся нереальной прошлой жизни, наметил их решения и сроки. Очень помогло ему то, что население деревни увеличилось почти вдвое. Но народу все равно не хватало. И тогда Карно по совету Ольта разослал по окрестным деревням гонцов. Только в одном бывшем кведровском баронстве располагалось шесть деревень и их население было не прочь подработать. Все сельхоз работы давно закончились, крестьяне готовились к зиме и найти подработку, которая принесла бы деньги, было далеко не лишним, а очень даже нужным делом. Поэтому уже через неделю в Карновке было не протолкнуться от пришлого народа, пришедшего на заработки. Явились и мужики из деревни Шестой, где когда-то проживала Истрил. Никто им не напоминал о случившимся между ними недоразумении, а сами они молчали, стараясь лишний раз не попадаться на глаза. Впрочем, никто им и не предъявлял никаких претензий, каких-то особых условий не требуют, работают хорошо — ну и ладно. Как говорится, кто старое помянет … Благодаря такому количеству людей стройка пошла ударными темпами и Карно с Брано один за другим принимали готовые объекты.

Староста со своим заместителем тоже развили бешенную деятельность. Близость зимы и неограниченные по местным меркам денежные средства стимулировали их деятельность лучше всяких понуканий. Авторитет Карно и деловая сметка Брано позволяли решать самые разные вопросы быстро и эффектно. Причем как будто само собой у них появилось распределение труда. Если Карно осуществлял общее руководство и вопросы военного строительства деревни, то Брано занимался чисто хозяйством. В его ведении было пять бригад мужиков численностью по десять-пятнадцать человек, которые сколотили из крестьян Карновки и пришлых, и он посылал их по мере надобности на те или иные объекты. В данный момент две самых маленьких бригады заканчивали строительство трактира и казарм. Остальные по настоятельному требованию Карно были заняты на строительстве оборонительных сооружений деревни.

Территория деревни расширилась неимоверно. Сейчас даже сам Ольт не узнавал то место, что когда-то было разбойничьим лагерем. Сейчас это было уже скорее большим селом, огороженное земляным валом с глубоким широким рвом. Население Карновки росло так быстро, что землю под настоящее и будущее строительство огородили с запасом, который с лихвой перекрыл первоначальные чертежи Ольта. Впрочем, их оставили без изменения, просто добавили к ним еще улиц, не тронув всех старых объектов, включая крепостной вал. Получилась этакая крепость в крепости. Местные уже обозвали ее «Старой Карновкой». Соответственно все остальное строительство было «Новой Карновкой», которая уже, впрочем, сама стала делиться на новые районы. Так, например, возле речки, на которой построили небольшую дамбу, появился ремесленный квартал, где располагались уже три кузницы, пять гончарных мастерских, две кожевенных и еще множество других.

Тут же строилась еще одна казарма для разросшейся дружины. Карно вполне резонно опасался, что слухи о новом богатом поселении разнесутся по округе и сюда нагрянут северяне или просто грабители, поэтому он спешно набирал воинов. Он кинул клич среди новоприбывших о том, что набирает дружину и лично беседовал, и проверял будущих защитников деревни и относился к этому очень ответственно. После проверки здоровья, физических данных и умений новобранцы отправлялись в один из десятков. По совету Ольта Карно организовал что-то вроде учебки, где все принятые проходили проверку, после которой большая часть новобранцев отправлялись в лагерь для необученных, так как многие не знали даже команд «налево» и «направо», а команда «кругом» вызывала такое столпотворение, что Ольт не знал плакать или смеяться. И только после того как крестьянские парни проходили первичное обучение, то есть с грехом пополам понимать большинство команд, они отправлялись на службу в деревенскую дружину, где их уже учили по-настоящему. Люди были самые разные, от опытных ветеранов, помнящих еще войну Эдатрона с северянами до пятнадцатилетних пацанов, которые зачастую даже не знали, как держать меч.

За несколько вечерних посиделок, на которые они несколько раз звали Оглоблю с Вьюном, Ольт вместе со старостой разработали учебную программу, по которой Карно лично гонял новобранцев. Ольт не считал себя знатоком древней тактики, но мог отличить фалангу от манипулы и знал, чем отличается клин конных рыцарей от лавины степных всадников. В той жизни к старости, когда основную работу делало туева хуча секретарей и различных замов, у него появилось много свободного времени, и он вернулся к давнему, еще со школьных времен, хобби, к древней и средневековой истории. Естественно, что львиную долю этого его увлечения занимали битвы и сражения. Ганнибал и Македонский, Чингиз-хан и Тамерлан, Цезарь и Аттила, кто из советских школьников не знал эти имена. Но юный Витек Краснов не только знал, как зовут знаменитых полководцев, но и был знаком с фактами, которые далеко выходили за рамки школьной программы. Правда маститые и не очень эксперты частенько спорили о методах применения того или иного оружия или приема, но тут ему выпал шанс не в теории, а на практике испытать то, о чем писали историки. Самое интересное, что особое затруднение вызвали не стратегия с тактикой, а всякие мелочи, вроде того как шагать, как бить и подобное. Даже идти в ногу оказалось проблемой. Пришлось вспоминать Суворова с его «сено-солома». Все свои знания, которые им постоянно пополнялись, записывал на бересте и снабжал соответствующими рисунками.

В связи с тем, что народу теперь хватало, дружину освободили от строительных работ и теперь она занималась только боевой подготовкой. В основном занимались работой в строю. Ольт вспомнил все известные ему воинские построения, от македонской фаланги до римской «черепахи» и тактику боев от древних греков до рыцарских времен. Как оказалось, здесь пока еще не знали многого из земной воинской науки. Тактика была проста и бесхитростна. Собирались две толпы и просто, без затей лупили друг друга до тех пор, пока одна из сторон не кинется в бегство. Естественно, что решающую роль здесь играли количество противоборствующих и индивидуальное мастерство. Выше того, чтобы держать в засаде резерв, никто из местных вояк не поднимался. Так что для Ольта было полное раздолье для полета фантазий. Впрочем, он, будучи человеком практичным, не давал слишком разгуляться собственным мечтаниям, взяв за основу тактику римских легионов. Главной тактической единицей был десяток, который мог выполнять основные построения, от небольшой фаланги в три ряда до «черепахи» и «каре», когда требовалась круговая оборона. Работа в строю требовала от воинов немного других качеств и умений, отличных от индивидуальных поединков и старые вояки-ветераны ворчали, не в силах понять, что от них требуется и постоянно ломали строй, вырываясь вперед в азарте, чтобы скорее добраться до врага и начать лупцевать всех, кто попадется. В конце концов Ольт решив, что лучше всего будет наглядный пример, взял первый десяток, который состоял из первых их дружинников и которые знали, что он не просто какой-то мальчишка, и за месяц обучил их основным приемам и построениям. Теоретически, из книг и роликов из интернета, он знал, как должны действовать воины в строю, но практически ему еще не пришлось этого видеть. Теперь ему предо ставился случай проверить свои знания на практике. Сколько при этом пролилось пота и набито шишек знали лишь они сами.

Помимо новой тактики он изменил и вооружение новоявленных «легионеров». Каждый воин теперь таскал с собой по три коротких, полтора метра, дротиков — пилумов, не очень длинный меч, наподобие римского гладиуса, и большой щит, за которым при необходимости мог укрыться воин целиком. При необходимости в руки брались копья длиной в три метра.

К обучению присоединился и Карно, который хоть и сомневался в новой тактике, но признавал полезность новых знаний, полученных якобы из уст Архо Меда. Да и вояке до мозга костей было интересно все, что касалось якобы заморской тактики и стратегии. Первый же показательный бой все расставил по своим местам. На площадке, где воины проводили тренировки, выстроился десяток во главе которого стоял Карно. Они встали в две ровные шеренги, стеной прикрывшись длинными широкими щитами. Напротив, беспорядочной толпой роились три десятка их соперников, собранных из всех желающих и вооруженных тем, что каждому больше нравилось. Все оружие было вырезано или выточено из дерева, так что опасаться серьезных ран было нечего. Лезвия деревянных мечей и топоров были вымазаны жирной печной сажей. Когда перед сражением встал вопрос о количестве соперников, то Карно презрительно скривив губы ответил, что его это не волнует, и пусть противник сам решает, сколько воинов ему хватит, чтобы победить один десяток воинов. После такого ответа воины, собравшись в толпу, пошушукались и решили, что отправлять в бой слишком большую толпу будет совсем уже нечестно, но и отказать всем желающим наказать наглецов за пренебрежение не могли. Поэтому из всех рвущихся в бой сами выбрали наиболее опытных и сильных, но и так набралось около трех десятков, на что Карно только махнул рукой. В основном это были ветераны, которым хотелось доказать, что самый лучший способ ведения боя — это наброситься толпой и порубить всех в капусту, но хватало и молодых удальцов, вызвавшихся ради того, чтобы показать свое умение владеть оружием. Охваченные азартом и бесшабашной удалью они постоянно перемещались, отчего их казалось гораздо больше, чем есть на самом деле и от того небольшой строгий строй, стоявший в молчании, напротив казался совсем уж маленьким и беззащитным. Впечатление было такое, что разнузданная веселящаяся толпа просто сметет и не заметит этот островок порядка и спокойствия. Судьи, набранные из ветеранов, встали по бокам от будущего побоища. Впрочем, судьями их назвать можно было с большой натяжкой, так как никаких правил не существовало — только не кусайся. Скорее их можно было назвать санитарами, так как основной задачей для них было — это оттаскивать пострадавших, которые не смогут выбраться сами и вытаскивать из боя тех, кто считался убитым.

Наконец Брано, взявший на себя обязанности распорядителя, со всей мочи вдарил по подвешенной железяке и по поляне разнесся резкий звон, означавший начало схватки. Многочисленные зрители, до этого громкими криками поддерживающие воинов с той и другой стороны, примолкли в ожидании. На какой-то миг все затихло и замерло, а затем вся толпа с ревом и улюлюканьем лавой бросилась на неподвижный строй. Карно, стоявший на правом фланге, поднял руку, подождал, когда нападающая толпа наберет скорость и, выбрав момент, когда до столкновения оставались считанные мгновения, дал резкую отмашку. Тут же из строя навстречу нападающим выметнулись дротики, за ними, вторя движениям руки Карно, вылетела вторая волна и вслед — третья. Первые ряды наступавших повалились на землю. Толпа, еще не поняв, что произошло, в замешательстве остановилась. Слишком резким и неожиданным оказался отпор, сразу выведший из их строя больше половины соратников. А на них уже надвигался шеренга плотно сдвинутых щитов с торчащими из-за них копьями. Быстро подойдя на расстояние удара, опять по команде Карно, все десять глоток, до этого сохранявших молчание, вдруг разом выдохнули: «Г-р-р-р-а!» и десять копий ужалили еще стоящих в растерянности воинов. Всех пораженных, на ком были следы сажи, несмотря на ругань и протесты, судьи тут же оттаскивали в сторону, так что никто лишний не путался под ногами. Из толпы, еще недавно такой дикой и опасной, осталось четверо человек. Они сбились в кучку и затравленно оглядывались вокруг. Осознание случившегося еще не проникло в их мозги. Вот только что они бежали в атаку опьяненные азартом и ожиданием победы и вот уже они стоят в меньшинстве перед строем тех самых воинов, которых они считали жертвами. Было от чего впасть в ступор. А тут еще и воевода вышел вперед и поигрывая двумя мечами встал перед ними.

— Ну что, вояки, толпа на толпу вы драться не умеете. Так покажите, может в поединке вы сильны. Ну-ка, все вместе, нападайте.

Вообще-то нападать на воеводу было как-то не по воинским правилам, но ведь тут учебный бой и так лелеемая боевая злость хоть и притихла, но еще не прошла, да и просит сам. Ну вот он сейчас и допросится. И четверка воинов бросилась на воеводу в отчаянном рывке, чтобы хоть как-то ответить за обидный проигрыш. Но вокруг Карно стрекозиными крыльями замелькали деревянные мечи, так что невозможно было уследить за белыми высверками свежеструганного дуба, а затем на оторопевших воинов посыпались удары. По мнению Ольта обоерукий бой у Карно получался так себе, на троечку по пятибалльной шкале, но на остальных воинов произвел ошеломляющее впечатление. Здесь такого еще не видели. По легендам ветеранов когда-то в армии Эдатрона существовали такие мастера, но никогда их не было много. Три-четыре имени за все время существования самого Эдатрона. И каждое было легендой. Кажется, с выступлением Карно появилась еще одна. Подавленные напором воины почти не сопротивлялись. Бой был окончен с сухим счетом. Ольт был доволен, все его теоретические выкладки оказались верны. Теперь ни у кого не возникало сомнений в пользе обучения новым тактическим приемам ведения боя.

Но больше всего оказался поражен своей победой сам Карно и весь первый десяток, с которым он выступил. Они были уверены в своем поражении и готовились лишь к тому, чтобы победа не далась сопернику слишком легко. И вдруг такая ошеломительная победа. Еще не веря в случившееся, они растерянно кивали зрителям, которые громкими криками приветствовали победителей, а уж Карно получил такую долю славы, Ольт всерьез опасался звездной болезни. Но его опасения оказались беспочвенны, так как староста тут же после боя утащил Ольта в сторону и потребовал, чтобы он показал и обучил всему, что знает. На что мальчишка с довольной улыбкой тут же согласился и теперь у него появилась еще одна обязанность: по вечерам он с Карно до глубокой ночи разбирали схемы сражений, знакомых Ольту по земной истории, перебирали виды вооружения и приемы их применения. Ольт даже выделил для этого одну из своих навощенных досок, на которой рисовал различные схемы, крепости, баллисты и катапульты. Не все сразу доходило до мозгов Карно, но он, упрямо сжав челюсти, учился и не было у Ольта ученика более фанатичного. А днем он, свалив все дела на Брано, тренировал свою уже немалую дружину, которая после преподанного урока так же, как и их воевода вдарилась в учебу.

Но конечно главной своей обязанностью Ольт считал тренировки с малой дружиной. Еще в первый же вечер, когда они вернулись в деревню из Узелка, к нему пришла целая делегация мальчишек и девчонок с вопросом, когда возобновятся их занятия. Немного подумав он предложил заниматься после обеда, с утра сделав все обязанности по дому и уже на следующий день на их полянке толпилась вся детвора деревни, значительно выросшая в количестве. Пришли даже пяти-шестилетние, которых Ольт отправил по домам, пообещав им, что как только, так сразу. Но даже избавившись от малышей, все равно желающих оставалось около пятидесяти детей от семи до четырнадцати лет. Сначала его, помнящему еще то, как он в десять лет сам пришел заниматься в секцию самбо и увидевшему то разгильдяйство и пофигизм, который царил в их группе, несколько напрягало такое количество учеников, но суровое средневековье наложило свой отпечаток на немногословных детей леса. Для них умение постоять за себя, за свою семью и род было не просто блажью или модным поветрием, а самой жизнью. И послушание младшего старшему было заложено в их крови, так как в лесу каждый пример нарушения приказа более опытного товарища мог стать последним. Поэтому все упражнения, подкрепленные желанием научиться драться, ими выполнялись даже с неким пугающим фанатизмом. Ольт отбросил в сторону все свои опасения и решил, что если так обстоят дела, то он не просто обучит их хорошо сражаться, но сделает из них бойцов экстра-класса. Каждый день они под его руководством занимались по четыре часа до седьмого пота и никогда еще у него не было таких благодарных и самоотверженных учеников. Мало того, когда он уже закончив занятия, уходил по другим своим дела, которых у него было множество, на тренировочной площадке продолжали звучать азартные вопли и стук деревянных мечей.

Он не просто учил их драться, он их воспитывал, когда, умывшись в речке после тренировки, они рассаживались кругом на полянке и он начинал свои, как он про себя называл, агитационные-просветительные беседы. Ольт не собирался делать из этих детей идейных борцов за эфемерную мечту о счастье всех людей. Его цель была более прозаичная и в чем-то даже циничная. Когда придет время, ему нужна была послушная его воле, правильно мотивированная, дисциплинированная команда. Так почему не начать с этих лесных мальчишек и девчонок, чьи мозги еще девственны, словно чистый лист бумаги?

Мальчишки слушали его, затаив дыхание, ведь книгописной истории здесь не было, а много ли упомнишь через устные рассказы. Через четыре-пять поколений уже забывались герои минувших войн. Оставались только те, чьи деяния были уж очень эпичные, но и то они приобретали сказочный размах, а сами герои, бывшие когда-то живыми людьми, становились чуть ли не мифическими персонажами. Ольт рассказывал мальчишкам о жизни, сражениях и подвигах героев, и полководцах из истории древней Земли, бессовестно коверкая имена и подгоняя их под местные реалии. Он старался разбудить в этих вихрастых головах чувство патриотизма и гордости за свою страну и за своих предков и вроде у него получалось. Во всяком случае глазенки мальчишек и девчонок после его рассказов горели, а сами они так занимались тренировками, что Ольт всерьез переживал, как бы они не перестарались и не перегорели. Сами лесовики, и крестьяне, и охотники, не очень заморачивались историей своей страны, разобраться бы с собственной нелегкой жизнью и насущными проблемами и были только рады тому, что кто-то взвалил на себя нелегкую ношу воспитания их юного поколения. Редко какой охотник или крестьянин помнил своих предков хотя бы до пятого колена.

Уже через месяц Ольт разделил малую дружину на десятки и самых лучших назначил десятниками. Мало того он и десятки разделил на пятерки, обучая их драться тесным сплоченным коллективом, когда вся пятерка сражается не каждый сам по себе, а помогая и прикрывая спину друг другу. Так и тренировал, нажимая в основном на ловкость и чувство локтя, оставляя силовые упражнения на будущее, когда детские организмы привыкнут к нагрузкам. Кстати, насчет нагрузок, пришлось отдельно создавать два десятка из девчонок, командовать которыми стала Оли. Он недолго думал, что делать с девчонками, которые тоже желали научиться защищаться. Тем более, что, занимаясь по вечерам с Оли дома, он уже задумывался над созданием специального женского стиля боя. Хотя они были одногодки, иногда она при всем своем старании просто физически не могла повторить некоторые его действия. Например, долго держать в руках тяжелый меч. Не хватало силенок. Конечно можно было сделать упор на силовых упражнениях, но Ольт не хотел, чтобы его названная сестра была похожа на молотобойца. Может кому-то и по вкусу крепкие мужеподобные накачанные женщины, но Ольт считал, что женское начало должно все-таки преобладать.

Посидев по вечерам примерно с недельку, он, напрягая свою память, все-таки выдавил из нее все, что помнил о женщинах в единоборствах, и на этом основании записал на бересте целую программу о физическом развитии женщин. Под эту программу заказал в кузне и специальные облегченные мечи, больше похожие на слегка изогнутые шпаги. Сабли — не сабли, шашки — не шашки, что-то среднее между ними и японской катаной. Слегка изогнутое узкое хищное лезвие с односторонней заточкой уже одним своим видом производило впечатление чего-то опасного. Он не помнил названий всего разнообразия холодного оружия, существовавшего на Земле, поэтому назвал это новое оружие именем своей названной матери. А что? Истрилы — хорошее название. Естественно первым испытателем нового оружия и ученицами стали Истрил и Оли, которых Ольт обучал вечерами и тайком в новом Карновском доме новому обоерукому стилю. Им он и передал все свои наработки по видам борьбы, специально обработанным для женщин.

Поэтому после общей разминки девчонки под руководством Оли занимались по своей программе. Частенько на их тренировки приходил Карно и молча сидел в сторонке. Дети думали, что он просто проверяет, как у них проходит обучение и примеряется к будущим воинам, ведь по достижению пятнадцатилетнего возраста они перейдут в его дружину, и поэтому пыхтели во всю, стараясь понравиться. Ольт их не разочаровывал, наоборот то и дело обращался к Карно за подтверждением к своим словам и действиям, на что тот важно кивал головой. Они и подумать не могли, что, глядя на них, одноглазый воевода и сам учится и вечерами нет-нет, а донимал малолетнего учителя, чтобы тот показал тот или иной прием.

После тренировки все, усталые и довольные, разбредались по своим домам. Только несколько детишек оставались и шли вместе с Ольтом к Жаго с Вельтом. Он выбрал их не случайно. Они оказались наиболее восприимчивы к новым знаниям помимо чисто военных и в будущем Ольт надеялся сделать из них что-то наподобие военных инженеров, способных и мост для переправы навести и собрать из подручного материала катапульту. С ними он изучал математику и начала сопромата и собирал модели маленьких игрушечных, но вполне действующих, всяких баллист, катапульт и онагров. Сколько было удивления и веселья, когда первая метательная машинка, величиной с табуретку, начала метать камешки в цель, представлявшую из себя старый, с отбитым горлышком, горшок. Естественно горшок долго не выдержал такого издевательства и Истрил выгнала новоявленных конструкторов вместе с черепками от горшка на конюшню, где места было вдоволь.

Бывшие каторжники уже достраивали мельницу. На очереди была кузница и мастерская кожемяки, которые Ольт решил механизировать. Деревенскому войску требовались оружие и доспехи и даже три кузницы не могли быстро решить эту задачу, поэтому он и решил ввести в местное производство оружия элементарное понятие конвейера и штамповки. От местных доспехов, представлявших из себя железные пластинки, расположенных только в наиболее уязвимых местах, он сразу решил отказаться. Соорудив простой пресс, использующий силу речки, Ольт с кампанией выдавали на-гора по три полных комплекта доспехов в день. Они включали в себя панцирь, состоящий из двух половинок, передней и задней, наручи, защищавшие руки от запястья до локтя, и поножи, соответственно от колена и ниже. Шлем представлял из себя простой железный котелок, к которому на заклепках крепились нащечники и изогнутая пластина, защищавшая шею сзади. Кузнец Кувалда и его три сына оказались людьми понятливыми и после двух дней сплошного брака, они стали делать доспехи, как горячие пирожки. Одна проблема — не хватало металла.

Так же его не устраивало качество железа, из которого делали оружие. Поэтому он, вместе с Кувалдой, проводили эксперименты по закалке и цементированию железа и превращению его в оружейную сталь. Тут ему пришлось вспомнить свое кузнечное прошлое и выудить из своей памяти не так уж много, но вполне достаточно знаний, которые в начале привели Кувалду в полное недоумение, а затем в полный восторг. Пришлось делать и муфельную печь, чтобы отработать технологию получения стали из железа. Для этого они с кузнецом в свободное время обошли чуть ли не все окрестные речки и речушки, чтобы найти подходящую глину, которая была нужна еще и для изготовления тиглей. Конечно все его знания и опыт были на довольно примитивном уровне, но оказались вполне продвинутыми на фоне местного способа изготовления оружия, и он надеялся, что мечи и доспехи, изготовленные в их деревенской кузне, окажутся на порядок выше существующих. И хотя он многого не помнил, а кое-чего и откровенно не знал, он записал, опять-таки на бересте, все свои знания о металлопроизводстве.

Очередной день оканчивался на мельнице, где Жаго с Вельтом, уже официально признанные механики деревни, заканчивали настройку редуктора. Основное действо уже закончилось и теперь они проверяли крепость соединений. Мохнатая, небольшая, но крепенькая крестьянская лошадка, хомут которой был привязан к длинной пятиметровой жердине, соединенной с валом редуктора — основной движущей сила мельницы, задобренная морковкой, терпеливо ждала своего часа. Наконец мастера, проверив и смазав все движущие части дегтем, доложили стоявшей здесь же верхушке деревни о готовности. Наверно запуск ракеты в мире Ольта не вызывал такого ажиотажа, как пуск в работу обыкновенной мельницы. Хотя справедливости ради следует сказать, что обыкновенной она была только с точки зрения Ольта. Для местных же жителей — это было новым словом в их жизни. Так сказать, маленький шажок для одной конкретной крестьянской лошадки и огромный шаг для всей деревни. Может где-то в этом мире и существовали мельницы, но деревенские ничего об этом не знали и мололи муку на чуть ли не вручную в деревянных, или реже, в каменных ступках. У Брано и еще пары зажиточных крестьян из окрестных деревень были ручные жернова, но крутить их… Нужно было иметь немалую силу и терпение и их использовали только по большим обще-деревенским праздникам, когда все мужики по очереди крутили тяжелые каменные диски. Поэтому запуск мельницы было событием не только для жителей Карновки, но и для и всех крестьян из окрестностей. Так что толпа, несмотря на то, что рабочий день был еще не окончен уже вовсю рокотала и волновалась. Тут же мелькала и вездесущая ребятня во главе с неуемной Оли. Вельт махнул рукой, и мужик, стоявший у морды лошади и назначенный погонщиком, громко причмокнул и строгим, но срывающимся от волнения, голосом произнес: «Но-о-о», на что лошадка, совершенно не обращающая внимания на торжественность момента, только махнула гривой и только потом лениво сделала первый шаг. Такое движение не вызвало никакого ответного действия от редуктора. Толпа шумно вздохнула. Тогда погонщик заволновался уже всерьез и достал хворостину. Увидев такой стимул к движению, умное животное само зашагало по кругу. Жернова дернулись, преодолевая первое сопротивление и затем медленно и со скрежетом завертелись. Жаго сыпанул в них песка, чтобы они сгладились и притерлись. Полчаса все собравшиеся слушали мерный шум ссыпающегося песка и скрежет камня о камень, который с каждым оборотом становился все мягче и тише. Никто и не сдвинулся с места, только изредка переминались с ноги на ногу и перешептывались. Наконец лошадь, повинуясь команде погонщика остановилась, и к жерновам и редуктору бросились жены механиков с вениками и тряпками. После тщательной уборки, за которой со всем вниманием следила вся деревня, два мужика под руководством Брано притащили мешок с зерном. Лошадь, подстегнутая командой и легким ударом, для порядка, хворостины опять двинулась по кругу, жернова медленно завертелись и Брано торжественно специальным совком засыпал в них первую партию зерна. Мужики и бабы напряженным взглядом следили, как из-под жерновов по лотку вначале крупинками, а потом тонкой струйкой сыпется первая мука. Подошли поближе старосты деревень и подставляя заскорузлые мозолистые ладони бережно приняли первый помол. Каждому досталось по небольшой горстке, которую они принялись встряхивать, растирать, пробовать на язык и с многозначительным видом пересматриваться и советоваться между собой. Брано, послушав мужиков и перебросившись с ними парой слов крикнул Вельту:

— Еще меньше зазор можешь сделать?

— Отчего же не могу. Все можно… — ответил тот и добавил услышанное от Ольта, — если осторожно.

Вдвоем с Жаго они что-то сделали с жерновами, причем один держал верхний камень и смотрел на приставленную к жерновам планку, а второй что-то крутил аккуратно сверху. По сигналу напарника перестал крутить и уже вдвоем стали закреплять жернова в определенном положении. Опять Брано засыпал зерно, причем в этот раз не пожалел сразу пять совков. Когда появилась мука, он сразу набрал полный совок и понемногу насыпал всем желающим, которыми оказались все присутствующие. Растирали муку пальцами, и сухую и смоченную слюной, пробовали на язык и на вкус, делая при этом уморительно многозначительные лица. Продукт понравился все. Тут на стоящую рядом телегу, на которой привезли зерно, взобрался Брано:

— Что, мужики, понравилась мука? — толпа ответила восторженным ревом. — С завтрашнего дня начинаем помол. Каждое десятое ведро идет мельнику на деревню. А сегодня — праздник, гуляем, потому что большое дело сделали и от общества нашего большая благодарность мастерам нашим. — И Брано, повернувшись лицом к Вельту и Жаго низко им поклонился. И весь народ, присутствующий возле новой мельницы, тоже склонился в поклоне. Мастера смутились, но не потеряли своего достоинства и тоже поклонились в ответ.

Ольт стоял в сторонке, глядел на весь этот спектакль, но не усмехался, как сделал бы это раньше, а буквально впитывал в себя новые знания и впечатления. В конце концов ему жить в этом мире и с этими людьми. А жить приходилось быстро. Временами он жалел, что в сутках так мало времени. Пора было бежать по другим делам, только не забыть напомнить Жаго с Вельтом, чтобы подумали о тот, как перевести мельницу на речную тягу.

Дел было еще невпроворот и распорядок дня у него был довольно жесток. Утром проводил легкую разминку, только, чтобы разогреть суставы, и потом долго, часа три-четыре занимался единоборствами. К чему-чему, а к этому он относился очень серьезно. Еще в том своем мире он под старость частенько жалел, что мало времени уделял своему физическому развитию. В зрелом возрасте вообще ходил в бассейн и тренажерный зал только для поддерживания формы, дела бизнеса просто не оставляли ему времени на другое. Но сейчас, когда судьба дала ему второй шанс он не собирался его упускать, тем более, что это была возможность не просто развить свое тело, а развить его в нужном направлении. Конечно такие тренировки начинать надо чем раньше, тем лучше, лет эдак в пять-шесть, но он надеялся, что долгие упорные занятия тоже дадут нужный результат. Тут еще оказалось, что он не один такой фанат. Дочка Карно Олента оказалась чуть ли не большим фанатом боевых единоборств и когда он по утрам выходил во двор, который по его желанию огородили высоким забором, она его уже обычно ждала. Ольта даже удивляло такое отношение, и он как-то, вовремя очередной тренировки, спросил:

— И зачем девушке, будущей матери и жене, знать, как легче убивать человека?

На что она, пыхтя от напряжения, так как в это время отжималась от земли, ответила:

— Если бы ты пожил без отца и родной матери… и поэтому ты никто и на тебя смотрят как на пустое место… когда за тебя заступиться некому… Ты бы не спрашивал, уф-ф-ф.

Ольт мог бы напомнить, что он и сам будто бы вырос сиротой, но это было бы враньем, поэтому промолчал. Только намотал на свой еще несуществующий ус, что девчонка, несмотря на всю свою внешнюю веселость и безалаберность не так уж и проста и видно многое что держала в душе. А он еще не понимал почему она так недолюбливает жителей Шестой. Видно сказывались голодные нищенские годы, когда деревенские, сами отнюдь не жирующие, фактически списали их с Истрил со счетов, и никто не подавал им даже видимости хоть какой-то помощи, а детский максимализм просто не мог понять даже простого безразличия к их судьбе. И если взрослые, наученные тяжелым жизненным опытом, могли где-то понять и простить, то детская память цепко держала все обиды. Представляя, что пережила эта, еще фактически ребенок, ровесницы которой в его мире играли в куклы, он не стал тогда учить ее жизни, а просто окружил вниманием и заботой, которые не проявлялись явно, но не остались незамеченными. Частенько вместе с Оли приходил Карно, когда у него с утра не было дел. В такие дни они спарринговали и Ольт показывал самые различные приемы с самым различным оружием.

После тренировки наступал период домашних дел, которые ему, как хозяину и единственному в доме мужчине, приходилось выполнять. На это время Оли убегала домой, который деревенские построили своему старосте и в котором она была полновластной хозяйкой со всеми сопутствующим правами и обязанностями. А Ольти занимался своими. Принести воды, нарубить дров, подмести двор было ему не в тягость, а в охотку. Тем более, что скотины, как другие семьи, они не держали и удовольствия ухода за ней он был лишен. Затем наступало время обеда, который обе семьи еще с времен, когда вместо деревни стоял разбойничий лагерь, проводили за общим столом. Иногда Ольт брал бразды правления на кухне в свои руки и тогда на свет появлялось какое-нибудь новое невиданное блюда, рецепт которого тут же разносился по всей деревне. Теперь, благодаря появлению собственной мельницы, Ольт собирался подарить Истрил несколько рецептов блюд из пшеничной муки, которую деревенские почти не знали. Обычно они сажали неприхотливую рожь, которую и потребляли повседневно, а из белой пшеничной муки только на праздники пекли хлеб и пироги. Пшеница была слишком дорогим удовольствием и в основном была привозной и естественно, что из нее делали только праздничные блюда, перечень которых был утвержден раз и навсегда.

Еще Ольта напрягало положение с самым обыкновенным картофелем. Его здесь знали, но он шел как какое-то заграничное чудо, этакий редкий и экзотический то ли фрукт, то ли овощ и подавали его только в богатых аристократических домах, отваренными, порезанными на ломтики и политыми медом. Мелкий, величиной с крупную сливу, он стоил бешеных денег и покупали его на базаре, куда его поставляли купцы откуда-то с юга. Все принимали это как данность, и никто не пытался вырастить картофель самим. Ольт собирался исправить эту ситуацию, ведь он-то знал, что картофель при соответствующем уходе растет везде, кроме разве что крайнего севера. А картошка, как говаривала соседка по лестничной площадке в те годы, когда он еще не разбогател, это второй хлеб. Да он и сам тогда жил только за счет этого овоща, потребляя его в жареном, пареном и вареном виде, так как это было дешево и сердито. А если еще поджарить на сале, с хрустящей корочкой… И мяса не надо. Поэтому в подвале дома в специально сколоченных ящиках лежали и ждали своего часа купленные втридорога, перебранные и пересыпанные песком отборные клубни. Селекцию-то еще никто не отменял. Конечно он не был дипломированным агрономом, но преимущество долгой жизни в том, что где только не побываешь и чего только не узнаешь, если конечно не сидеть на одном месте. А у него, неизвестно к счастью или к горю, был тот самый зуд, который не дает покоя и гонит в самые различные странствия и приключения. Что не пошло на хранение, Ольт пожарил с мясом и грибами. Как они тогда объелись, даже вспоминать приятно.

После обеда он вместе с Оли шел на тренировочную площадку, которая уже давно потеряла свой первоначальный вид. От постоянного топтания на ней была выбита вся растительность и по периметру вырублена значительная часть деревьев. Это потребовалось для увеличения площади для тренировок и получения материала для спортивных тренажеров. Впрочем, тренажерами эти свои поделки для тренировок Ольт назвал просто по старой памяти. Несколько макивар, три бревна, установленных на высоте с метр и десятка три пеньков, которые образовывали собой замысловатую дорожку. Половина из них была оставлена после срубленных тут деревьев, другая половина была вкопана специально. Еще висело несколько кожаных мешков, набитых опилками пополам с песком.

После бега и разминки половина малой дружины занималась работой в строю, другая индивидуальной подготовкой. На следующий день они менялись местами. По желанию каждый мог заниматься и после тренировки и чаще всего, отбив положенное время, многие оставались и до самой темноты с поляны доносились крики и стук деревянных мечей. Их желание скорее стать настоящими воинами, подогретое историями Ольта, пересиливало даже их обязанности по хозяйству, что доставляло ему же немалые хлопоты. Хорошо хоть лентяев среди юных воспитанников малой дружины не было по определению. Единственной настоящей проблемой было то, что зачастую Ольт, увлеченный своей ролью тренера, использовал слова и термины, которые в этом мире были еще неизвестны. Приходилось львиную долю времени тратить на объяснения, что, впрочем, только добавляло их занятиям таинственность и притягательность в глазах юных лесовиков. Не пустовала поляна и предобеденное время, в это время ее оккупировала малышня, не допущенная к тренировкам. Они, пока еще толком не понимая свои действий, но подражая более взрослым товарищам, ходили строем и махали палками. Ольт им не препятствовал, считая, что после такой накачки прививать воинские навыки будет легче ему самому.

После тренировки он шел к механикам или к кузнецу. Хорошо еще, что в последнее время они чаще всего находились в одном месте. Бедняга Кронвильт весь почернел, высох и даже как будто стал меньше ростом. Впрочем, глаза у него горели азартом. Еще бы! Когда Ольт в глиняном тигле выплавил брусочек крепкой и упругой настоящей стали и показал способ закалки, который делал изделие из железа в два раз прочнее, то кузнец до того проникся новыми знаниями, что тут же решил перестраивать всю кузню в соответствии с новыми веяниями. Ольт, обговорив с ним вопросы о секретности, нарисовал ему и схему работы механического молота. Кузнец долго чесал голову, стараясь соотнести нарисованное с будущим механизмом, но пространственное мышление оказалось неподвластно нетренированным мозгам и, так и не сопоставив примитивный чертеж с тем, что обещал Ольт, в конце концов махнул рукой, мол — делай, а там посмотрим, что получится.

А тут еще назрел вопрос о наличии железа для изготовления оружия. Весь металл, который у них был, мастера в три кузницы переработали на мечи и наконечники копий. И хоть мечи были и короче, чем те, к которым привыкли местные и металла на них ушло меньше, но зато наконечники копий, сделанные по рисунку Ольта, были длиной до полуметра, да еще и с широким лезвием, похожим скорее на кривой меч. То ли глефа, то ли нагината, она требовала к себе особое отношение. Всю красоту боя таким копьем, наконечник которого нельзя было обрубить из-за его длины, Ольт как-то показал Карно, с тех пор староста помимо двух мечей включил в свою тренировку и работу с копьем и не только стал заниматься сам, но и заставил заниматься этим всю дружину. На эти копья металла уходило почти столько же сколько и на изготовление меча. И теперь железа почти не осталось. Так, на недельку работы и что делать потом — никто не знал. Во всяком случае ехать опять в Узелок, когда там не отошел еще от ограбления управляющий никто не желал.

Пришлось вспомнить про месторождение руды, которое нашел Кронвильт. Снарядили туда небольшую экспедицию, в которую вошли сам кузнец, Жаго, один десяток из дружины и конечно же Ольт. В путешествии они рассчитывали пробыть не меньше недели, а проваландались десять дней. Сама дорога заняла не много времени, не так уж далеко оказалось баронство покойного Бродра. Больше времени и усилий забрала дорога от «замка» барона до места, где Кронвильт нашел месторождение железной руды. Три телеги, которые взяли с собой новоявленный рудознатцы, с трудом прибирались сквозь густые дебри.

Сам «замок», которым оказался крепкий полутораэтажный дом на пять комнат, окруженный десятком избушек поменьше, для прислуги и дружины, и огороженный крепким частоколом, был почти пуст. Видно после того, как погиб барон вместе со всей своей дружиной вся прислуга, набранная по подвластным деревням, разбежалась по своим домам. Беречь и охранять хозяйское добро остались только пара старых увечных воинов, помнящих еще Эданскую войну, и такой же старый управляющий. Местные жители не могли сказать про него ничего, ни хорошего, ни плохого. Барон сам вел свои дела, и оставшиеся ветераны, которых он держал чисто из жалости, просто занимались видимостью охраны ворот, а управляющий вел учет в небольшом хозяйстве, не суя свой нос, куда не следует. Ольт не стал их трогать, только уведомил, что у них теперь у них новый хозяин, староста Карно и он скоро приедет проверить службу. Эту новость старики приняли со стойкостью и равнодушием фаталистов, во всяком случае никто из них не пустил слезу по барону. И даже немного оживились, когда Ольт от лица нового хозяина выдал им по серебряному дильту. Видно Бродр их не баловал деньгами.

Недалеко от «замка» находилось болото, из которого Кронвильт Кувалда и добыл в свое время болотную руду и откуда начал поиски месторождения. Отсюда он и намеревался проводить их экспедицию до места. Путь был совершенно нехоженым, по дремучей вековой тайге, да еще единственным ориентиром была извилистая лесная речка, впадавшей в это болото, и по которой пришлось идти, следуя всем ее извивам. Не знал кузнец другой дороги и вел их по тому самому пути, который когда-то прошел сам в поисках железа. Хорошо еще, что лошадей оставили в доме Бродра. Точно бы ноги переломали. Ольт надеялся, что после того как они найдут месторождение, то оттуда, определившись на местности, уже смогут проложить прямую и, хоть немного похожую на нормальную, дорогу до своей деревни. А тут еще и местность стала портиться прямо на глазах. Если раньше лесные дебри хоть и были еле проходимы, но шли по равнине, то потом стали попадаться холмы, которые уже на второй день превратились в пологие, но достаточно высокие сопки, заросшие по самую макушку той самой тайгой. И речка из весело журчащего и, хоть и достаточно широко раскинувшегося, мелководного потока превратилась в стремнину, которая узким кинжалом прорезала пространство между сопками и приходилось вместе с нею вилять и пробиваться между становившимися все выше сопками. Наконец на четвертый день Кронвильт, постоянно уходивший вперед на разведку, вернулся и показал тяжелый, тускло отсвечивающий металлическим блеском, бурый булыган.

— Оно? — только и спросил Ольт у Кувалды.

— Да, оно. Мы нашли его. — выдохнул кузнец.

— Вот и славно. Далеко нашел?

— Нет. Шагов три сотни от нас. Прямо у речки, выше по течению.

— Показывай место. Там и сделаем привал.

Распадок между двух сопок оказался хорошим местом, рядом с водой и хорошо укрытым от ветра сопками, поросшими густым лесом. Здесь и разбили лагерь. Пока воины разводили огонь и набирали воду, Ольт направился на ближайшую сопку, выбрав более высокую, чтобы осмотреться с высоты. Побуксовав пару раз на попавшихся по пути то ли базальтовых, то ли гранитных кручах, не силен он был в геологии, примерно через час взобрался на вершину. Картина перед ним открылась величественная и мощная в своей красоте. И хотя к природе он относился чисто потребительски, но чувства прекрасного не был лишен. Сопка, которую он выбрал наблюдательным пунктом, была не самой высокой, но все-таки позволяла видеть местность до самого горизонта. А здесь было на что посмотреть. Местность до боли напоминала ему родной Приморский край, до того все вокруг казалось знакомым и близким. В последнее время перед смертью он не часто выбирался на природу и ему надо было попасть в другой мир, чтобы по достоинству оценить то, чего он себя лишал.

В голубоватом тумане таяли сопки, укрытые мохнатыми шапками девственной тайги. Он не знал, когда и какие геологические катаклизмы тут происходили, что земля вспучилась ими, но что-то тут явно происходило. Видно когда-то здесь кипели нешуточные страсти и треснула земля, выдавливая из своих недр богатую железом породу. На склонах других сопок виднелись проплешины, а иногда и целые склоны, как будто облицованные выступающими из грунта каменными массивами. В лучах солнца они частенько отсверкивали металлическим блеском и по ним можно было определить места, где порода вылезала наружу. Кажется, Кронвильт, сам того не зная, нашел не просто небольшое месторождение железной руды, а наткнулся на гигантский склад природных минералов.

Ольт, как-то бродя по просторам интернета, видел фотографии гигантских карьеров, в которых добывали чуть ли не всю таблицу Менделеева. Вот и сейчас, примерно определив линию, по которым проходили места выхода породы на поверхность, мысленно очертил границы разлома, и представил себе границы месторождения. Судя по всему, железом они теперь были обеспечены надолго. Еще и внукам останется. Теперь бы вспомнить, как сооружать домну. Местный способ добычи железа из руды его категорически не устраивал. Ну что это за безобразие: копать яму, потом покидать в нее примерно килограмм тридцать руды и сверху развести костер. Когда огонь разгорится, переворошить всю кучу и постоянно в течении нескольких часов подкидывать дрова для поддержания температуры. Затем, когда все остынет, достать со дна ямы спекшийся кусок даже не металла, а грязный, перемешанный со всякими добавками, слиток непонятно чего. После этого в игру вступали молотобойцы и много часов долбили по этому куску, постоянно разогревая его в горне и выбивая шлак, теряя при этом и металл, который просто выгорал от многочисленных термических обработок. И только после этого получалось немного, в лучшем случае килограмм пять, плохонького с примесями железа.

А ведь Ольт помнил когда-то виденный документальный фильм о том, как кажется «великий кормчий» Мао провозгласил какую-то очередную программу по развитию страны. Тогда чуть ли не в каждом дворе, послушные политике партии и ее вождя, китайцы возводили небольшие домашние домны. И все отлично работало, правда металл получался не очень, но ему думалось, что в любом случае он был получше местного извращения. Ольт не помнил, чем кончилась та китайская эпопея с добычей металла, но для это было неважно. Самое главное, что Ольт знал, что получить металл в достаточно больших объемах для их нужд и приемлемого качества, возможно и для этого необязательно строить металлургический комбинат. Вот только придется посидеть вечерок и вспомнить все об этой чертовой домне. Но это уже дома.

Еще немного посидев на верхушке сопки и полюбовавшись окрестностями, он спустился вниз, где уже был почти готов обед. Кронвильт тоже был тут и ходил с важным и многозначительным видом. Было видно, что его так и распирает от желания похвастаться новостями, но природная молчаливость и привычка не говорить лишнего крепко держали его язык на привязи. Ольт не стал его долго мучать и сразу после сытного обеда, они отошли в сторону, чтобы спокойно без лишних ушей поговорить. Не то, чтобы он не доверял воинам, но привычка не распространять знания между людей, для ушей которых они не предназначены, пришла с ним еще из его мира. Незачем людям знать то, что им совсем не предназначено. Кузнец был до того возбужден, что не мог спокойно стоять на месте.

— Ты не понимаешь, Ольт, что мы нашли! Да мне этой руды хватит… Да я из нее…

Ольт отлично понимал, что этой руды хватит еще и внукам, и правнукам Кронвильта. Да и насчет того, что из нее делать, были у него кое-какие задумки, отличные от мыслей кузнеца. Но говорить ничего не стал, Кронвильт так непосредственно радовался, прямо, как ребенок, получивший в подарок давно вожделенную игрушку. Поэтому Ольт покорно терпел все его восторги, которые наконец прорвались у кузнеца, найдя свободные, а главное — бывшие в курсе всех тайн, уши. Необычное красноречие Кронвильта, из которого в обычное время, казалось, каждое слово надо было тащить его же клещами, просто завораживало. Тем более Ольт и сам был рад, даже больше, чем при нахождении золотого прииска.

— Ну вот и хорошо. — подытожил Ольт, когда у Кронвильта кончился запал и он наконец замолчал. — Тогда посылай за лошадьми, дорога уже известна, и будем грузиться. Надо сколько можно больше набрать руды. И подумай о том, как пробить сюда путь. Сырья надо очень много.

— Это да. Это я подумаю. Ну тогда я побежал, дел и в правду невпроворот. — немного смущенный своим порывом, кузнец неловко развернулся всем своим большим телом и быстро зашагал к лагерю.

Ольт задумчиво посмотрел ему вслед, ну вот и еще одна проблема упала с плеч. Теперь бы довести ее до логического конца, не совершив при этом больших ошибок. Надо будет посидеть с Карно и хорошо все обдумать со всех сторон.

Глава 3

Обратный путь ничем примечательным не запомнился. С тех пор, как исчезла шайка Крильта, подпираемая местными «оборотнями в погонах», дороги в окрестностях графства стали безопасными. Наверно существовали мелкие шайки, но никто не рискнул нападать на обоз, охраняемый целым десятком воинов, не шуточно экипированных и вооруженных.

В родной деревне их встретили с вполне ожидаемой радостью, ведь прошло уже три дня, как их ждали назад. Карно даже собирался отправлять спасательную партию. Но слава богу — все обошлось и вечером по случаю такого события, как находка богатого месторождения железа, в деревне был устроен пир. Люди уже привыкли к постоянным празднествам, когда можно есть и пить вволю, не думая о приближающейся зиме и связанными с ней холодом и голодом. Отчего же не погулять, если староста гарантирует, что этой зимой никто из жителей и гостей Карновки не будет голодать, только не ленись и работай. Но насчет этого можно было быть спокойным. Поначалу Ольта это удивляло, но здесь не было лентяев от слова «совсем». Никто не отлынивал от работы, и никто не прятался за чужие спины, если дело касалось работы. Может люди здесь были такими добросовестными, может полуголодное существованье выработало в местных такой стиль жизни, может еще что-то. Ольт над этим не задумывался, его вполне устраивало такое положение дел, и он не собирался ничего менять.

На площади мужики уже ставили козлы для столов и устанавливали на них доски, а бабы вовсю занимались готовкой. Нелегкое это дело, разом накормить около четырех сотен людей, считая вместе с детьми. Хорошо хоть с запасами проблем не было и Брано выдал с деревенского склада все, что требовалось для праздника. Только мясо было заботой охотников, да спотыкача было меньше, чем ожидали некоторые забубенные головушки. Но это было только их личной проблемой и никак не касалось основной массы жителей Карновки. По случаю праздника Карно объявил выходной день и поэтому в подготовке пира участвовали все. Как потом и все весело и дружно участвовали в его проведении. Хитрый староста уже давно хотел провести нечто подобное, так как чувствовал, что у людей накапливается усталость от каждодневной, с раннего утра до позднего вечера, работы. Даже дружина, которая вроде и не участвовала в деревенских работах, но тренировалась так, что иной крестьянин, глядя на них, только радовался, что его минула сия чаша, потеряла азарт и блеск в глазах.

Так что Кронвильт Кувалда со своим железом подоспел как раз вовремя, тем более что это событие того стоило. Как много значили в жизни лесных жителей изделия из металла, Ольт понял уже тогда, когда, не имея даже простого топора, ножом пилил заготовку для лука. Ну не был здесь топор повседневным орудием труда. Разве что у плотников имелись специальные топорики, именуемому «тесло», но срубить ими дерево было довольно проблематично. Да и сами плотники берегли инструмент, источник своего дохода, и не давали кому попало. Нередко в деревнях топор имелся только у старосты и выдавался строго по очереди, а уж о пилах и говорить нечего. И хотя такой инструмент здесь уже знали, но найти его в деревнях было нереально. В двух словах, тяжело было с железом.

Так что праздник получился славным и крестьяне, и воины получили передышку, которой им так не хватало. Целых два дня, на которые расщедрился Карно, вся деревня обжиралась дармовой едой и спотыкачом, который, несмотря на неодобрение старосты, народные умельца натаскали из окрестных деревень. Пока народ отводил душу Ольт с Карно, освобожденные от каждодневной рутины, получили время на обсуждение своих дальнейших планов. Поэтому с утра до вечера они заседали в доме старосты. Пришлось поработать и Вьюну, которого послали в Узелок. Надо было узнать, как продвигаются дела у управляющего и насколько далеко у него продвинулись дела в поисках ночных грабителей. В то, что он успокоится и оставит их в покое ни староста, ни мальчишка не питали никаких иллюзий. Поэтому вопрос о обороне деревни стоял на первом месте.

Ольт, зная из земной истории, что человечество за все время своего существованья, по подсчетам неких ученых-историков, провело без войн, в общей сложности, всего два месяца, думал, что местная история немногим отличается от земной. Судя по всему, местные люди ничем не отличались от их земных собратьев. Да и то, кто их подсчитывал — эти два месяца? Только в жизни господина Краснова его родная страна воевала раз шесть или семь. И это только те войны, о которых он знал и которые освещали в прессе. А сколько их было тайными и данные о которых рассекречивались только спустя какое-то время? Или, так называемыми, конфликтами местного значения, которые не удостаивались даже большой статьи в газете.

Так что и он и Карно, на второй день после праздника, когда вся деревня и ее гости опохмелялась, на своем очередном заседании решили форсировать подготовку дружины. Хочешь мира — готовься к войне, в правильности этой старой мудрости Ольт убеждался не раз в своей прошлой жизни. Поэтому, решив, что дружина уже достаточно подготовлена к действиям в общем строю, решили углубить тактическую подготовку подразделений от десятка до всей карновской дружины, численность которой уже достигала почти сотни человек. Увеличить время на индивидуальную подготовку, то есть усилить личные умения копейщиков, мечников и лучников. Староста, после того как получил и изучил почти все, что Ольт помнил о земных сражениях, с ним согласился. Решили, что после общих занятий с каждой из групп будут проводиться занятия по чисто специфическим дисциплинам.

Затем стоял вопрос о оборонительных сооружениях вокруг деревни. Ров, глубиной метра три, был закончен, оставался вал с крепкой двойной стеной из деревянных бревен общей высотой четыре метра. Его строительство тоже подходило к концу, но оставалось только поставить ворота, которые доделывали в кузницах, набивая на створки железные полосы, и покрыть крышей восемь сторожевых и надвратных башен. Четыре из них как раз были поставлены для защиты входа в городок, но до сих пор красовались пустыми проемами для ворот и к ним еще требовалось сделать мосты через ров. Тоже та еще задача, ведь хотелось мосты сделать поднимающимся, а это значит ковать цепи, а это материал и время, которых было катастрофически мало. Да и сами мосты… Делать их большими и крепкими — так поднимать запаришься и воротный механизм еще продумывать, а делать легкими и узкими, то две груженных телег не пройдет. Хотелось бы сделать движение двухсторонним, чтобы в воротах не создавалось толкучки. Короче решение этого вопроса Ольт оставил на будущее, а пока решили строить самый обыкновенный мост на сваях. Только за мостами, сразу за башнями, уже на территории деревни, устроили своеобразные тоннели из плотно стоящих домов, обращенных к проезду глухими стенами без окон и дверей, в конце которых были приготовлены пока сложенные в аккуратные стопы рогатки, из которых, в случае прорыва противника, тут же воздвигались баррикады. А на крышах домов устроили позиции для лучников. Получилась ловушка для тех, кто прорвется в ворота. Так что вход в деревню можно было с натяжкой считать более-менее защищенным. На большее просто не хватало времени. Впрочем, какая уже деревня, по местным меркам вполне такой небольшой городок. Вопросов нерешенных оставалось еще много, но праздник кончился и люди, отдохнувшие и немного отошедшие от каждодневного изнурительного труда, с новыми силами приступили к работе.

Чувствуя, как утекает время, Карно с Ольтом взялись за намеченные первоочередными дела, оставив на потом все остальные проблемы или взвалив их на плечи Брано. Тот кряхтел, но тянул и не жаловался. Не следовало забывать и про себя, свои личные тренировки. Заполненная каждодневной суетой, декада пролетела так незаметно и быстро, что Ольт не заметил времени, ушедшего на претворение в жизнь большинства их замыслов. Просто в одно прекрасное утро, оценив сделанное, до Ольта вдруг дошло, что можно и «придержать коней» и уже не спешить, как на пожар, а заняться наконец тем, что было в свое время отложено, как второстепенное.

Так что уже с утра, когда Карно погнал на тренировки дружину, Ольт, прихватив свои рисовальные доски, направился в мастерские. Там его уже ждали Вельт с Жаго. Они, стоя у какой-то конструкции, о чем-то жарко спорили. С тех пор, как с легкой руки Ольта они построили мельницу, лесопилку и кучу всяких усовершенствований, наподобие механических кузнечных мехов, в них проснулся такой творческий зуд, что Ольту пришлось их притормаживать. Узнав несколько основополагающих законов по физике, они возомнили, что ухватили самого Единого за бороду и брались за решение таких вопросов, граничивших с откровенной глупостью, что Ольт за голову схватился. Например, они решили, что могут сделать крылья и летать как птицы. В другое время Ольт только бы посмеялся и объяснил бы, в чем они не правы, но сейчас, когда он готовился к войне, чувствуя ее приближение всем своим существом, все их закидоны только мешали и не давали сосредоточиться на главном. Тем более, что их знания на самом деле были на довольно примитивном уровне, и там, где земной шестиклассник покрутил бы пальцем у виска, два вполне взрослых мужика с пеной у рта спорили о какой-нибудь мелочи, каждый доказывая свое. Наверняка, проделав кое-какие опыты, они пришли бы к правильному мнению, на время… Времени катастрофически не хватало и на опыты его просто не было. Так что их теоретические споры продолжались бесконечно. Единственным авторитетом для них был Ольт, чье слово было последним и решающим. Ему конечно немного льстило такое отношение к собственной персоне, но и доставляло немало хлопот. Для этих двух фанатиков от механики не существовало ни времени, ни авторитетов, если вдруг в их голову приходила очередная гениальная мысль. Вот и сейчас они азартно спорили о величине ложки на кидающем рычаге. Да-да, под чутким руководством Ольта они строили первую в этом мире, во всяком случае никто никогда о подобном не слышал, катапульту и сейчас спорили, насколько большое ложе надо вырезать под будущий снаряд. Почему-то они считали, что чем плотнее будет лежать метательный снаряд в ложе, тем точнее и дальше он будет лететь. Может это было и так, но не при том примитивизме создающейся конструкции.

Ольт их послушал, а потом образно говоря настучал им по заумным головам, объяснив, что неважно какой величины будет ложе для снаряда, лишь бы его можно было метнуть. Заодно объяснил им понятие калибровки по величине и весу, заодно пожурив, что чем заниматься всякой ерундой лучше бы подумали над улучшением заряжающего ворота. Он и сам мог бы такое сделать, все было уже давно придумано и сделано еще в земной истории, но ему хотелось, чтобы местные сами додумались до того, что уже было когда-то изобретено на Земле. Ему было нужно, чтобы местные механики не повторяли бездумно, то, что он им преподнесет, а сами, пусть и ошибочно, додумывались до решения проблем. Он чувствовал, что в будущем ему придется часто и надолго отлучаться и ему было нужно, чтобы с его отсутствием начатый им прогресс не заглох.

От механиков Ольт перешел к кузнецам, благо они располагались рядом. Кронвильт, вместе с двумя другими мастерами, по чертежам Ольта строил доменную печь. Тут же работали и гончары, на которых Карно возложил задачу о создании кирпичей. Местные знали о таком материале для строительства, но нигде его не применяли. Зачем, когда вокруг полно леса, поэтому технологию изготовления кирпичей никто не знал. Пришлось напрягать свою память. Конечно Ольт не собирался строить здесь основанный на современных ему технологиях завод, поэтому ему пришлось нырять в самые глубины своей памяти и искать самые простые решения возникшей проблемы. Как всегда, ему нужна была идея, а уж ее доводка до практического применения была возложена на местных. И сейчас он решил проверить, что у них получается. Синтез его «гениальности» и умелых рук и смекалки местных представлял из себя яму метра три глубиной и столько же шириной с плоским дном. Пять горшечников вместе со всеми работоспособными членами своих семей работали чуть ли не круглосуточно, разбившись на небольшие бригады. Позабыв про горшки и плошки, они все дружно занялись производством кирпичей. Одни набивали смесью глины и песка деревянные формы и сформовав кирпичи выкладывали для предварительной просушки на ровную площадку, другие кругом укладывали уже подсохшие заготовки на дно ямы, оставляя в центре место с уже уложенной поленницей для будущего костра. Когда все было готово, поджигали дрова и яму быстро закрывали настилом из стволов, замазывали той же глиной и держали так пока дрова полностью не прогорали. Таким же образом была устроена и еще одна печь для производства глиняной посуды и тиглей, которые требовались для производства металла. Соотношение глины и песка, время отжига изделий из глины в яме и многое другое постигалось чисто экспериментальным путем. Не помнил он о таких делах во всех тонкостях. Хорошо хоть знал об общих процессах. Целая неделя ушла на опыты, и горшечники наконец получили более-менее приемлемый кирпич. Правда около половины кирпичей уходил в брак, но как известно первый блин всегда комом. Главное — технология изготовления была нащупана и с каждым отжигом брака было все меньше и меньше. Да и брак тоже не полностью уходил в отходы, из него печники делали в избах печи, которые с подачи Ольта завоевывали в деревне все большую популярность.

Он не жалел денег на оплату их труда, скупая даже «бой» и кирпичную крошку. Ими в Карновке засыпали улицы и дороги. Так что все были довольны. Из самого хорошего кирпича кузнецы по соседству строили домну. Наверно так называть это небольшое строение высотой всего метра три называть было бы слишком громко, но другого названия Ольт просто не знал, да и не заморачивался над этим сильно. Главное, чтобы оно выполнило свою задачу. Печь по выплавке металла получалась самая примитивная, но его это не смущало. Он не собирался двигать прогресс семимильными шагами. Всему свое время, главное дать начальный импульс, а там пусть сами шевелятся. Люди должны сами дорасти до новых технологий, и он не собирался форсировать этот процесс, разве что чуть-чуть подтолкнуть в правильном направлении. Главное — получить хорошую сталь для оружия и для этого почти все было готово и обговорено с кузнецами. Вот достроят доменную печь и дождутся вторую партию руды, за которой Карно сразу же послал большой отряд на телегах к месторождению, и сразу после возвращения их экспедиции и запустят домну. Как раз к тому времени она должна быть готова. Эти же люди должны были сделать и новую более-менее приемлемую дорогу к новому руднику, недаром с ними уехала партия новых топоров и пил.

Староста тоже понимал необходимость и срочность большого количества железа. Возле строящейся домны возвышалась куча угля, которую углежоги свозили со всех окрестных деревень. Раньше этим занимались только деревенские кузнецы в небольших количествах и только для своих нужд, но в Карновке хорошо платили за древесной уголь и в окрестностях появилась новая профессия — углежоги, которая целенаправленно занималась только этим делом и неплохо на этом зарабатывала. В начале Ольт думал пережигать уголь самим, но Брано убедил, что отрывать людей Карновки еще и на это будет неправильным и лучше раскидать заказы на уголь по окрестным деревням. Ольт согласился и не пожалел. Окрестные крестьяне, узнав о том, что можно хорошо подзаработать, да еще и в преддверии будущего голодного времени, просто засыпали их древесным углем. Только плати. И Карно с Брано платили.

И если остальное графство жило в сонном ожидании зимы, то бывшее баронство Кведра кипело и бурлило, и серебро в руках крестьянина стало уже обыденным делом, а кое-где, у наиболее удачливых и работящих, мелькали и золотые кругляши. И слухи о новой деревне и необычных заработках все ширились и доходили даже до других графств, что могло принести определенные неприятности. Приходилось поторапливаться. Утешало одно, что государственности, как таковой еще не было, и все решала грубая сила. Если сумел захватить баронство и еще и отстоять его, то проблем нет. Лишь бы исправно платил налоги в графскую казну и не привлекал внимания сильных мира сего.

Ольт, занятый насущными проблемами, и не заметил, как наступило время обеда, а обед — это дело святое. Местные очень серьезно относились к пище и в определенное время замирали все работы и по всем дворам разносились запахи приготавливаемой пищи. За Ольтом тоже прибежали гонцы, которых представляли Оли с неразлучным с ней Лако. Впрочем, неугомонная девчонка тут же забыла, зачем ее послали и сразу же полезла в строящуюся домну?

— А куда будет ложиться руда, а как из нее получится железо, а как его будут вытаскивать…

Вопросы, задаваемые со скорость пулемета, не требовали быстрого ответа. Они просто означали интерес, и Ольт знал, что вечером, уже спокойно и вдумчиво, Оли, сложив руки на столе, как примерная ученица, будет внимательно выслушивать его объяснения. Поэтому он с улыбкой пережидал, когда улягутся ее первые впечатления.

Раньше эта неразлучная парочка, девочка и медвежонок, хвостиком метались за ним, но в последнее время Ольт взвалил на ее хрупкие плечики заботы об отряде «амазонок», который вырос уже до целого взвода. Тридцать безбашенных девчонок от десяти до пятнадцати лет требовали к себе внимания малолетней предводительницы не меньше, чем два взвода мальчишек от Ольта. Но у него были взводные, Серьга и Кольт, на которых он мог переложить часть обязанностей и которых учил добавочно по вечерам вместе с Оли, а у нее таких кадров пока не было. А при ее желании и умении говорить много и на самые разные темы, то для нее было сущим наказанием почти весь день на занятиях со своим «женским батальоном» выражаться только одними командами и общими фразами. Поэтому она и выговаривалась при встречах с ним, а он улыбаясь слушал ее трескотню, давая ей выговориться.

Время до обеда еще было и даже если немного опоздают, то мать не будет ворчать. Истрил довольно снисходительно и с пониманием относилась к личной свободе сына. Пока Оли, не умолкая ни на секунду, лазила по доменной печи и ее окрестностям, ее верный ординарец Лако недовольно ворча уселся на травку и призывно махал правой лапой, напоминая, что пора бы уже на прием пищи. То ли условный рефлекс выработался, то ли просто привычка к хорошей жизни, но он четко чувствовал время обеда и всегда строго его соблюдал. Для дикого зверя, когда не каждый день можно было поесть, ежедневный сытный прием пищи в определенное время, был сродни манне небесной и несомненно являлся священным ритуалом. Регулярное питание шло на пользу медвежонку, и он был довольно крупным для своего возраста. Если он не вставал на дыбы, прося очередную подачку, то приходился Ольту по пояс и уже не путался под ногами, шастая где-то у коленок. Он уже ничем не напоминал то испуганное существо, которое когда-то принесли охотники. Тело его округлилось, шерсть лоснилась, а довольное и спокойное выражение смышленой мордочки прямо говорило, что счастливее медвежонка в окрестном лесу найти невозможно. Единственное, что не устраивало его в этой жизни — это опоздание на обед, что он и показывал сейчас, задрав свой подвижный, принюхивающийся к доносившимся отовсюду аппетитным запахам черную пипку носа и недовольно ворча. При этом его махание лапой выглядело так, будто он торопил неразумных детишек, не понимающих в чем истинное счастье.

Это и обратило на себя внимание небольшой ватаги парней в пять человек, стоявших недалеко от строящейся домницы. Судя по внешнему виду это были воины, пришедшие наниматься в Карновскую дружину. Клич, брошенный в свое время Карно, по своим извилистым каналам достиг довольно далеко и вышел за пределы провинции. По одному, по двое, а то и такими большими кампаниями приходили воины посмотреть на того, кто не побоялся в нынешнее суровое время обратить на себя внимание. А то ведь может заинтересоваться местный граф, а зачем это какому-то крестьянскому старосте понадобилось дружину набирать. Хотя пока все было тихо и люди в дружину шли и шли и еще не было случая, чтобы кто-то отказался.

Люди приходили самые разнообразные. С северных провинций приходили высокие блондинистые молчаливые крепыши, с южных границ бывшего Эдатрона прибывали такие же высокие, но тонкие и гибкие темноволосые красавцы-южане и еще с различных краев множество самых различных смесков и вариаций этих двух основных народностей. Национальностей как таковых здесь еще не было и человека определяли просто по местности, в которой тот проживал. Даже четких границ между государствами еще не существовало. В основном разграничительной межой была какая-нибудь река, а если ее не было, то говорили примерно так: вон видишь ту горку (дуб, холм, деревеньку…) — это мы, а за ней Северный союз (Империя Венту, Эдатрон, Вольные баронства…). А так как как на границах всегда кто-то с кем-то воевал, то крестьянин, легший вечером спать при одном хозяине земель, на следующее утро вполне мог проснуться при другом. Если вообще повезло проснуться. Потому что хорошо, если этим новым хозяином было какое-нибудь государство со своим войском, которое поддерживало какой-никакой порядок, все-таки земля и люди ее обрабатывающие и были целью захвата, а то ведь завоеватель вполне мог оказаться каким-нибудь вольным бароном или вообще атаманом со своей шайкой, у которых цель одна — это быстро хапнуть и бежать, а там хоть трава не расти, а люди при этом были только досадной помехой между ними и добычей.

В таких случаях крестьянам приходилось туго. Хоть и не часто, но бывало, что с лица земли исчезали целые деревни вместе с населением. Поэтому жили там люди суровые, умеющие рубить топором не только деревья. Вот и эта ватага, судя по виду, пришла с северных приделов. Все молодые, не старше семнадцати-восемнадцати лет. Одеты в плохонькие кожаные, с минимумом железа, доспехи. И оружие такое же, из дрянного железа. А это такое дело, что как за рожью не ухаживай, пшеницей она не станет. Так и мечи их хоть и были заточены до сверкания, все равно было видно, что не раз уже их правили, а у одного даже был сточен настолько, что больше походил на толстую шпагу, чем на меч.

Правда один из них был одет в какое-то подобие кольчуги. Подобие это заключалось в том, что кольчужные звенья были нашиты на кожаную рубаху, но только на груди и на спине. Видно маловата оказалась кольчуга или от возраста расползлась на отдельные фрагменты и мастер, который мастерил этот недодоспех, не нашел ничего лучшего, как просто нашить оставшееся железа на кожу, потому что собирать из не сгнивших колец целую кольчугу, то это получится только на ребенка, а сделать недостающие кольца — то ли умений не хватило, то ли железа.

А хозяин этого оригинального доспеха никак на мальчика не походил. Разве что, глядя на юношеское лицо, на котором стыдливым пушком только-только появилась какая-то несерьезная поросль. Правда все остальное было вполне на уровне. Высокий рост, широкий разворот плеч, мускулистые руки, длинные сухие ноги говорили о том, что это тело наверно сразу с рождения готовили к стезе воина. Светлые волосы перехвачены кожаным ремешком и на лице были написаны этакая легкая смесь презрения и скуки много повидавшего человека. Молодой человек, а скорее всего подросток, явно позиционировал себя как бывалого и опытного воина. Во всяком случае ему очень хотелось так выглядеть. Его выдавали глаза, чистые голубые глаза ребенка, впервые вырвавшегося в большой мир и теперь с жадностью вбиравшего в себя новые впечатления. По меркам Ольта он считался бы юнцом, которому самая пора еще учиться в школе, а не в армии служить, но по здешним понятиям он был уже вполне уже взрослым, сформировавшимся воином, способным отвечать за свои слова и дела.

Вот этот паренек сейчас и пыжился, строя из себя ветерана. Судя по всему, он был вожаком этой небольшой стаи, скорее всего — третий или четвертый сынок какого-нибудь пограничного барона, который собрал свою небольшую дружину и ринулся покорять мир. И если его соватажники комментировали все вокруг, особенно доставалось деревенской дружине, которая в отдалении тренировалась в построениях, то сам он больше молчал, внимательно оглядывая окружающее. Он-то первым и обратил внимание на Лако, который, жалобно ворча, вовсю махал лапой, зовя детей домой. И то правда, время к обеду, а эти недотепы даже не шевелятся. Непорядок. И медвежонок перешел к решительным действиям. Он стал легонько прихватывать Оли зубами за полы одежд и тянуть в сторону дома. Со стороны это выглядело очень забавно и юнец, старательно изображавший из себя матерого воина, рассмеялся еще неустоявшимся баском, по-мальчишески безудержно и весело и сразу стало видно, что он еще совсем мальчишка не старше шестнадцати лет. Вводили в заблуждение высокий рост и широкие плечи.

— А не скажешь ли, красавица, чей это зверь такой потешный? — слегка покровительствовано обратился юнец к Оли, строя из себя благородного, который снизошел к деревенской простушке.

— Мой это медвежонок и он зовет нас домой. Обедать пора. — серьезно ответила девчушка.

— А… — хотел было продолжить расспросы юнец, но тут его прервали соватажники.

— Глянь-ка, Трини, опять этот кривой своих в кучу сгоняет, в линию. — в молодом голосе звучало удивление от такого непонятного действия и восхищение тем, как быстро оно выполнялось.

— Ну хочется ему, вам-то что? Может себе позволить — дурью маяться и гонять таких же придурков, ну и пусть с ним. — мимолетно мазнул взглядом по деревенской дружине мальчишка, называемый Трини. Отвлекшись на секунду от медвежонка и девчонки, он не заметил, как глаза той налились злостью. Не стоило ему это говорить. Но он, отвлекшись на друзей, ничего не заметил и поэтому весело, подсознательно рисуясь перед незнакомой девчонкой, продолжил разговор:

— И как это чудо зовут? — продолжал он допрашивать эту интересную крестьяночку.

— А зовут его Кувалда. — мстительно улыбаясь, ответила та.

— Странное имя.

— А то! Видишь, как он лапами машет? Точь-в-точь, словно кузнец в кузнице.

— Точно, похоже… Кувалда, Кувалда, — позвал он медвежонка.

Но тот не обращал внимания на непонятно чего от него хотящего чужака. У него сейчас были проблемы поважнее. Хозяйка никак не хотела заняться наиболее важным для любого живого существа делом, а это был непорядок и нарушение всех правил. Но чужак все не унимался.

— Кувалда, Кувалда, чтоб тебя духи лесные забрали… — повысил он голос.

Кронвильт как раз находился внутри домницы, где укладывал второй огнеупорный ряд кирпичей. Он торопился, чтобы успеть закончить кладку до обеда, и что кто-то старался его дозваться и отвлечь от дела, его нервировало.

— Ну чего там? — отозвался недовольный голос из глубин домницы.

Юнец недоуменно покосился в ее сторону и не поняв, что вопрос относится к нему, опять позвал:

— Кувалда, ну иди ко мне, зверюга.

Такого обращения кузнец, человек, достаточно уважаемый и самое главное уважающий сам себя, вытерпеть не мог. Недовольно ворча он полез из домны. Узкий проход заставил его согнуться в три погибели, но выбравшись он стал выпрямляться во весь свой немалый рост и через несколько мгновений перед изумленным взором юнца возвышалась громадина чуть ли не на две головы превышающая его самого. Весь вымазанный в глине и саже, со всклокоченной бородой и шевелюрой, он мог бы напугать и менее впечатлительных людей. Мальчишка, хотя и побледневший от испуга, однако машинально ухватился за рукоять меча. Он уже понял, что что-то пошло не так и туда, но еще не понял, куда же он влип. А этот ужас в образе великана уже вопрошал:

— Ну и кто меня звал? Чего от меня надо?

— Кто ты, добрый человек? И спаси Единый того, кто тебя позвал, но это не мы.

— А кто тут орал: Кувалда, Кувалда… Так это я и есть — Кронвильт Кувалда.

— Да я… Да мы… — не зная что сказать пробормотал юнец, переводя глаза с него на эту мерзкую девчонку, которая уже не скрываясь хохотала, ухватившись за живот. Рядом с ней, оперевшись на вставшего на четвереньки Лако, усмехался темноволосый мальчишка и чуть ли не тыкал пальцем в незадачливого допросника. И смеялись они над ним, пусть и третьим, но все-таки сыном барона. Темная волна гнева поднялась откуда-то изнутри и застила глаза, и он зарычал. Да как они смеют!? Но тут неведомая сила вдруг приподняла его над землей, и он почувствовал себя маленьким и беспомощным. Прямо ему в глаза уставились зрачки кузнеца. Кронвильт, не очень напрягаясь, держал его немаленькую тушку на весу, прихватив его сзади за ворот его недокольчуги, и пока еще не гневаясь, но уже потихоньку разогреваясь, пророкотал ему прямо в лицо:

— Ты на кого рычишь? Ты знаешь, на кого хвост поднял?

Весь запал сразу пропал, не успев дойти до состояния, когда уже все равно, как и чем кончится дело. Стало стыдно и неудобно висеть вот так, подобно нашкодившему щенку, поэтому чужак не дергался, чтобы не показаться еще смешнее, а только произнес спокойным голосом:

— Может все-таки отпустишь? Клянусь, я ничего плохого не думал. Звал я вон того медвежонка, мне сказали, что его так зовут.

— Это кто же так надо мной пошутил? — в общем-то добродушно проворчал кузнец.

— Да бегали тут… — неопределенно проговорил юнец. Ольту понравилось, что он не стал перекладывать вину на чужие плечи. По большому счету им-то было все-равно, но сам факт говорил в пользу чужака.

— Кувалда, может и впрямь, отпустишь воина. Ничего непоправимого он еще не сделал. — раздался мальчишеский голос. Чужак обидчиво засопел, за него вступился тот самый темноволосый мальчуган, сообщник этой малолетней заразы. Сейчас он уже не смеялся, а смотрел вполне спокойно и серьезно. Кузнец почесал незанятой рукой кудлатый затылок, припорошенный пылью и золой, задумчиво посмотрел на тело, безвольно висящее у него в руке и, крякнув от усилия, поставил юнца на землю.

— Взяли понимаешь за обычай: Кувалда, Кувалда… А что Кувалда, Кувалда делом занят, а тут всякие отвлекают, работать не дают… — так и ворча кузнец полез обратно в домницу. Чужак как зачарованный смотрел, как человек-гора исчезает в чреве печи и не сразу среагировал на Ольта.

— Это наш кузнец Кронвильт Кувалда. Добрейший человек. А на Оли ты не обижайся. Это она подшутила за то, что ты и твои друзья надсмехаются над нашим воеводой и его дружинниками. А воевода все-таки ей отец родной. Вот она и обиделась.

— Да ладно, чего уж там. — смущенно забормотал юнец, понявший, что ему предлагают достойный выход из положения, при этом не потеряв лица. — Мы и сами виноваты. Но все-таки и в правду — интересные тренировки у вашей дружины. Зачем они то становятся в ряд, то разбегаются?

— А это ты у Карно, так нашего воеводу зовут, сам спроси. Вы ведь пришли в дружину наниматься?

— Ну была такая мысль. Думали вначале присмотреться, а потом чем Единый не шутит. Может и пойдем к вам в дружину.

— А ты не думай, а записывайся в дружину. Уж кто-кто, а уж Карно научит правильно за меч держаться.

— Да мы и сами не без рук выросли, и сами кое-что можем.

— Ха! Могут они, только недавно вылупились, а уже туда же — мы, да мы… — тонкий язвительный голосок не оставлял сомнений насчет того, кому он принадлежал.

— Я же уже сказал, что виноват! — возмутился юнец. — Чего еще надо?

Ольт же внимательно разглядывал пришлую ватажку. В чем-то Оли была права. Вся команда состояла из безусых юношей пятнадцати-шестнадцати лет. Видно собрались юнцы из какой-нибудь северной деревеньки и подались в воины. На северной границе оно так, как шутят местные, там даже пашут мечами. Но большой войны, с тех пор как пал Эдатрон, нет уже пятнадцать лет, а в мелких стычках скорее сам сложишь голову, ничего не добыв и не успев чему-нибудь научиться. Вот и пошли парнишечки со старыми дедовскими мечами и парой уроков, полученных от отцов и старших братьев, искать какую-нибудь дружину. Воевать не с кем, да и умений пока маловато, пахать землю — душа не лежит, а быть нахлебниками, так своя собственная совесть не позволит, да и односельчане самое малое, что сделают, это засмеют, а то могут и вообще выгнать из деревни и ославить всю семью и род на все окрестности. Времена вокруг суровые и нравы такие же. А в какой-нибудь дружине и службе научат, и бою мечному, и харчи от воеводы, а потом, через годик-другой можно и в свободный полет. Поэтому и смотрели с таким вниманием на тренировки карновской дружины, примеривая все на себя и думая, нужно ли это им. И пока их мнение было резко отрицательным. Ну правильно, индивидуальный бой — это наше все, а работа в строе — сие что-то непонятное и наверно ненужное. Молодые еще, не битые, толком жизни не знающие. А тут еще и Оли все никак успокоиться не желает:

— Да что с вас взять-то, неумехи, ничего не знающие, ничего не умеющие…

— Это мы-то не умеющие? — тут же хором возмутилась вся эта малолетняя банда, уже успевшая собраться за спиной своего вожака.

— Вы, вы. — не унималась Оли, — и головы ваши крепкие и круглые.

— Головы-то наши при чем? — досадливо поморщился вожак, не в силах понять девчачью логику.

— Ну как же? Такие крепкие, что ни одна умная мысль внутрь пробиться не может, и круглые, потому что, не пробравшись вовнутрь, мысли с такой головы сами скатываются.

От такого ответа глаза всей кампании стали квадратные и они дружно засопели, в поисках достойного ответа.

— Не будем ссориться. — вмешался в перепалку Ольт. Он-то знал до чего может довести острый язычок Оли, — меня зовут Ольт, эту маленькую занозу Оли. А тебя?

— Трини… Э-э-э… Тринвильт Кремень.

— Трини, у нас сейчас обед, а вот после обеда приглашаю вас на тренировку младшей дружины. Там вы посмотрите на нас, мы на вас. Там и поговорим. Кронвильт, ау! Кронвильт, покажешь чужакам, где наша поляна? — и он толкнул в бок Оли, у которой уже открылся рот, чтобы выплюнуть очередную гадость.

Кузнец, уже вылезший и отряхивающийся возле домницы, только согласно махнул лопатообразной рукой. На том и порешив, Ольт с Оли наконец, к радости Лако, направились к дому. На обед были хинкали и им надо было успеть до начала лепки. Блюдо было новым и еще неизвестным широкой общественности, так что Истрил по просьбе Ольта должна была приготовить фарш и тесто, а уж, как и каких размеров лепить эти пельмени из грузинской кухни, он должен был показать лично. Ольт не сомневался, что все уже готово и только ждет, когда он приложит свои шаловливые ручки, благо продукты дома имелись. Благодаря появившейся мельнице у них теперь не переводилась белая, чистая с кремовым оттенком, пшеничная мука, что вообще-то было признаком неслыханной крутизны и богатства. Мясо, кабаний окорок и заднюю ляжку косули — долю старосты и Истрил, охотники как раз вчера занесли прямо домой. Не было только кинзы и такой травы здесь никто не знал, но Истрил обещала, что подберет травки не хуже и Ольт вполне доверял ее вкусу. Не хватало только мясорубки, но Ольт решил, что все, в том числе и прогрессорство, должно быть в меру, тем более, что рубленое мясо было даже лучше. Как говорилось раньше, он вообще не собирался двигать прогресс дальше необходимого уровня. Дома, как он и думал, было уже все готово и разложено по деревянным корытцам. Ольт только проверил фарш на соль и добавил в него воды. Оставалось только сесть и налепить хинкали, что они все вместе и сделали. Когда Оли долепливала последний хинкали, закипела вода в котле, заранее поставленном на огонь.

Как раз во дворе раздался топот и в дверь ввалился Карно. Война войной, а обед по расписанию. Истрил сразу погнала его к умывальнику, который представлял собой бочку с водой и деревянную шайку для грязной воды. Сама же ему и полила. Карно не поленился и умылся до пояса, для чего ему пришлось снять рубаху с запыленным пропотевшим кожушком. Грязное это дело, обучать воинов ратному делу. Оли сбегала и принесла чистую рубаху, благо их дома стояли по соседству и между ними даже оградки не было. Наконец все уселись за стол. Истрил приготовила большое глиняное блюдо и большую деревянную ложку с дырочками. Эту пародию на дуршлаг Ольт сделал лично сам, целый день выскабливая деревянную баклушу и выбивая в ней дыры большим гвоздем. Большие пельмени уже всплыли и мелькали боками, кувыркаясь в крутом кипятке. Истрил аккуратно по одному их выловила и наконец блюдо с исходящими огненным паром хинкали было торжественно водружено на центр стола.

Все уже знали, как их надо есть, поэтому, хотя главное украшение стола и встретили восторженными нетерпеливыми возгласами, никто не бросился сразу совать в рот огнедышащие пельмени, а аккуратно, взяв по пельмешку в руки, высматривали, где и как куснуть, чтобы не потерять вкусный сок. Не успели едоки надкусить свои равиоли, как в сенях раздались звуки шагов и в дверь пару раз бухнули кулаком. Видно кто-то из знакомых пришел. Тоже еще одна из маленьких проблем — научить местных стучать в дверь. Они искренне не понимали, зачем это нужно. Чай не чужие. Главное — после того как зашел в дом, надо легонько поклониться и пожелать хозяевам удачи в делах и пусть Единый не оставит их без помощи. А стучаться, баловство это все. Но староста, науськанный Ольтом, строго требовал выполнения этого непонятного обычая. Правда все приходящие просто и незатейливо бухали кулаками в дверь, ну никак Ольту не удавалось объяснить, что достаточно тихо постучать костяшками пальцев, но он был уже и этому рад и только радовался, что Кронвильт редко приходил в гости и встречались они в основном в кузне. При его силе, он вполне мог вынести дверь парой ударов. Вошел Брано и проделал весь нехитрый ритуал при входе гостя в чужой дом. Стараясь не коситься на стол, на котором дымилось блюдо с хинкали, он начал было что-то говорить, но Истрил, мягко улыбаясь, усадила его за стол. Законы гостеприимства надо было соблюдать не только гостю, но и хозяевам.

— Садись, Брано, поешь с нами. Попробуй это новое блюдо. Хинкали называется и не спрашивай, откуда это название.

Оли уже метнулась и преподнесла Брано деревянный тазик с водой. Вся деревня уже знала, что в этом доме перед едой надо обязательно мыть руки и Брано безропотно сполоснул свои мозолистые ладони. Затем, недолго думая, ухватил с блюда один пельмень и не мудрствуя долго закинул его в рот. Ольт дернулся в тщетной попытке его остановить, но не успел. На лице Брано было написано благостное выражение, пока он не раскусил тесто и в рот хлынула огненная жидкость. Он выпучил глаза, не зная, что делать. Обычаи, завещанные предками и вбитые на уровне подсознания, не позволяли ему плеваться в чужом доме, тем более пищей, преподнесенной хозяином. Оставалось только жалобно мычать. Оли, не в силах сдерживаться, фыркнула, уткнувшись в стол. Лако, который с чавканьем уже доел свою бурду из обрезков мяса и теста, заинтересовавшись необычными звуками, склонив голову набок, уставился на Брано, может еще чего перепадет. Бывало, что от едоков за столом, особенно от юной хозяйки, частенько прилетали вкусные кусочки вечно голодному медвежонку. Но нет, этот жадный Брано судорожно сглотнул, так и не открыв рот, и с усилием протолкнув в свой пищевод огромный пельмень, отчего на шее вздулись все вены, и от души выдохнул:

— Га! — и теперь, часто дыша, жадно хватал широко раскрытым ртом воздух, осуждая ошпаренную полость рта. Ольт тут же подал ему берестяной ковш с холодной водой. Карно осуждающе покачал головой:

— Что же это ты Брано? Блюдо новое, ты хотя бы спросил, из чего оно да как его есть. А ты сразу хвать и в рот.

— Да кто же знал-то… Не ожидал. Горячее, однако. Что-то я не распробовал. Хозяйка, а не наложишь ли ты мне этих… ну как их… ну короче, этих кусочков теста с мясом еще?

Истрил, по-доброму улыбаясь, наложила полную миску и подала Брано:

— Кушай, Брано. Это называется «хинкали» и их придумал наш Ольти.

— Да, силен Ольт. Чего только не придумает. Одна лесопилка с мельницей чего стоят. Большая помощь нашей деревне. И откуда это только у него. — они разговаривали о нем, как будто Ольт не сидел тут же. Как же, деревенский этикет. Нельзя хвалить детей в лицо, в присутствии родителей. Иногда Ольта так доставали эти деревенские традиции. Да еще и свалил все в одну кучу, наряду с едой и мельницу с лесопилкой. Дерёвня.

В последнем предложении не было вопроса, только малая толика удивления и констатация факта. Брано знал, что ответа все равно не получит. Некоторое время за столом слышались только хлюпающие звуки высасываемого из хинкали бульона и громкое чавканье. Говорить во время еды считалось неприличным, но чавкать и причмокивать — это было обязательным, что бы хозяйка дома могла видеть, как ценят и одобряют то, что она подала гостям. Вот такие здесь были хорошие манеры. Беззвучно ел только один Ольт и здесь уже плевать ему было на этих приверженцев традиций. Он так привык. Первой, съев четыре хинкали, наелась Оли. Ненамного перегнал ее Ольти, оприходовав целых шесть штук. Конечно все рекорды побил Карно, забив в свой живот пятнадцать гигантских полновесных пельменей и с некоторым сожалением отвалился от стола со словами:

— Уф! Ну Истрил, ну хозяйка, угодила. Благодарствую за вкусную пищу. Но хватит, пожалуй, а то мне еще с дружиной тренировку проводить. — затем глубокомысленно подняв указательный палец с видом мудреца изрек: — Последнее это дело — бегать кросс с набитым брюхом.

Он вообще частенько употреблял слова и целые фразы, вынесенных из вечерних бесед с Ольтом. Особенно ему ужасно нравились выражения, которые выскакивали из Ольта непроизвольно, когда тому не хватало слов в процессе обучения. В горячке он, получив свои первые знания по командно-матерному в далекой молодости еще в Советской Армии, начинал выражаться на великом и могучем, в котором воинские команды смешивались с ругательствами самым причудливым образом. Карно, слыша к добавлению уже известных команд все эти новые неизвестные термины на непонятном ему языке, да еще так причудливо связанные с воинской наукой, принимал их за не просто воинские команды, а за некие небольшие заклинания, помогающие для лучшего усвоения военной науки. Уж слишком эффектно и к месту они звучали. А может он принимал их за таинственные заклинания, поведанные Ольту самим Единым? Кто ж его знает. Наверно в чем-то он и был прав, во-всяком случае эффект от их применения явно был так сказать налицо, и поэтому если он услышал что-то новое, то можно было быть уверенным, что вечером, наедине будет допрос с пристрастием с выяснением всех тонкостей, связанных с каким-нибудь новым термином. Ольту было смешно и грустно, слава первого матерщинника его не прельщала. Не так он представлял себе прогресс. Ну как он мог объяснить какой-нибудь многоэтажный мат с упоминанием всего окружающего животного мира, всех родственников и остального народа, да еще в самом невероятном сочетании с каким-нибудь персонажем, не желающим понять простейшие команды? А ведь он еще не употреблял большой боцманский загиб, который знал с детства, проведенном в большом портовом городе. Зато дружина прониклась к своему воеводе подлинным уважением, который на занятиях с привычным видом так и сыпал новыми словечками типа «маневр», «построение» и прочими, щедро пересыпая их волшебными заклинаниями, из которых самыми мягкими были «зелень необмятая», «долбодятлы хреновы» или «ушлепки недоделанные», сказанные на русском матерном. Воины не понимали, но проникались.

Брано тоже сидел с довольным видом и по его хитрому взгляду, брошенному на тарелку с оставшимися хинкали, можно было с уверенностью сказать, что уже после обеда его хозяйка придет в гости к Истрил с вопросами о новом блюде. Впрочем, это было картиной привычной и конечно не обед в доме старосты был причиной его прихода. После витиеватых и многословных благодарностей в адрес хозяйки, он дождался, когда благосклонно принявшая его восхваления, Истрил с Оли убрали со стола и отправились на кухню мыть посуду, наконец обратился к делу, с которым пришел.

— Воевода, тут мужики пришли из бывшего Бродровского баронства, соседи наши бывшие из деревушки рядом. Говорят, что соседний барон прознал о том, что Бродра уже нет и заявился земельку под себя загрести. Пришел со своей дружиной, харь под сорок. Пока только объявился, народ своими поборами обложил и по соседним деревням, коих еще три штуки, по пятку вояк отправил, чтоб значит весь народ в курсе был. Сам в их деревне обосновался, сидит, пьет и жрет в три горла.

— И что, чего мужики хотят?

— Помощи просят. Их-то на деревню всего с полтора десятка наберется, да стариков четверо. И оружия никакого нет, сам знаешь по указу еще десять лет назад все, что длиннее ножа новой власти сдали. А терпеть уже невмочь, баб насильничают, старосту в амбар заперли, бунтовщиком объявили, казнить обещаются. Все кладовые вычистили. Даже если завтра уйдут, все равно вымрет деревенька без припасов-то.

— Мда. Ты понимаешь, что если мы встрянем, то завтра вся графская дружина здесь будет? И так, как возле пожара сидим. То ли тушить, то ли бежать.

— Понимаю, воевода. Да только жаль мужиков. Они все равно поднимутся за жен своих и сестер. Ты же наши обычаи знаешь. Тогда всех перебьют, а кто выживет, то зимой все равно от бескормицы загнутся. Да и наши мужики волнуются, все-таки соседи бывшие. У многих там и родичи есть.

Да, родичи здесь, как успел понять Ольт, это дело святое. Так же, как и кровная месть. Оказывается — да, была она здесь. Правда новые власти старались ее придавить, но она просто ушла в глубь, притаилась. И если люди местного барончика начнут убивать, то в ответ полыхнет все графство. Старики из завоевателей еще помнили пять лет войны и последующее замирение. И хотя после войны прошло уже пятнадцать лет, но по лесам до сих пор бродили отряды незамиренных. Поэтому завоеватели из старшего поколения старались местных лишний раз не задевать. Платят налоги, и ладно. Но вот волна новых барончиков, народившихся незадолго перед войной или и вовсе после замирения, не знали всех ужасов прошедшей войны. А тут еще и с родных земель понаехала молодежь на завоеванные земли и каждый хотел получить свое баронство, считая, что как потомок завоевателей имеет полное на то право. При этом мало обращая внимания на аборигенов, а то и вовсе не замечая их, относясь к ним как к бессловесному и безответному быдлу. Они видели только рабов, которые просто обязаны угождать и служить им по праву завоевания.

— Давно ли мужики прибыли-то? — вздохнул Карно.

— Да вот как раз перед обедом…

— Ты вот что, Брано, мужиков покорми, отведи в гостиный дом, пусть передохнут с дороги. Вечером приведешь, поговорим.

— Будет сделано, воевода.

Брано отвесил всем присутствующим неглубокий короткий поклон, не забыл еще раз похвалить поварское искусство Истрил и аккуратно прикрыв за собой дверь, удалился. Карно еще раз вздохнул.

— Все слышали? И что делать будем? — вопрос вроде был общим, но Истрил, убирая посуду со стола, даже не повернулась к Карно, не бабское это дело — такие вопросы решать, а Оли тем более и не дернулась, да и смотрел староста на Ольта. Тот пожал плечами.

— А что тут делать? Думать будем. До вечера мужики подождут, а мы пока свои делишки доделаем и заодно хорошо подумаем. Слишком все серьезно.

Карно некоторое время помолчал.

— Тогда до вечера разбегаемся, заканчиваем все начатое, а вечерком перед ужином поговорим. Все. Я к дружине, еще раз проверю, кто уже готов. Чувствую, пришла пора их в деле проверить.

Ольт только кивнул и вся семейка, а они давно уже считали себя одной семьей, разбежалась по делам, за исключением Истрил, оставшейся на хозяйстве. Карно твердым размеренным шагом, который у него появился с тех самых времен, как он стал старостой и воеводой, а может вспомнились и вернулись повадки тысячника королевского войска, направился к казармам, где воины уже должны были закончить с обедом. У деревенской дружины была своя столовая, свой кашевар и вообще своя тыловая служба, которой Карно озаботился сразу, как дружина стала обрастать мясом. Вообще за таким решением назойливо торчали уши одного не по годам шустрого пацана, но следует отдать должное уму и опыту Карно, который сразу понял и оценил все преимущества такого устройства войска. Обычно в местных войсках дружинники одного десятка скидывались в общий котел и питались соответственно тому, насколько хватала достатку у десятка. Были и такие, кто питался сам, не желая или делиться, или наоборот, кому было стыдно за свою нищету, но были они редкостью. К таким относились с безразличием и пониманием. Ну хочет человек сам себя кормить, ну и кто же ему может запретить? Но чаще всего в десятке народ был дружен как в семье и, если что, взаимная помощь была не пустым словом. Одна общая еда, общее имущество, общие интересы и жизнь и, если что, одна смерть на всех.

Но в деревенской дружине кормили всех воинов, независимо от того, кто в каком десятке находится и кормили одинаково всех от простого воина до полусотника. И даже сам воевода не чурался иногда зачерпнуть из воинского котла. У дружины имелся свой кузнец и даже свой завхоз, которого этот странный Ольт иногда под настроение почему-то называл «товарищ прапорщик» или «старшина», и на котором лежало обеспечение воинов всем необходимым, начиная с ложек и кончая наконечниками для стрел. Так что вся жизнь деревенской дружины обеспечивалась и крутилась вокруг казармы.

Ольт же вместе с Оли пошли на лесную поляну, постоянное место тренировок «малой дружины». Вообще-то такого понятия до Ольта здесь не существовало. Воинскому ремеслу обучали в семьях отцы и старшие братья, а затем подростки, достигшие пятнадцати годков, могли жениться, заводить семьи и детей, иметь собственное хозяйство и по факту считались уже вполне самостоятельными личностями, вполне годными для того, чтобы вступить в дружину местного барона. Другое дело, что не каждого могли туда взять. Тут уже все зависело от того, насколько хорошо каждый будущий воин был подготовлен в семье. И в этом вопросе каждый лесной житель пускался кто во что горазд. Кто-то, пройдя службу в королевском войске, обучал своих отпрысков сам, но таких было мало, а в последнее время вообще не было, так как королевства уже не было, как и его армии, кто-то в складчину нанимал воина-профессионала, обычно из наемников, из тех, кто всю свою жизнь посвятил войне и умел хоть что-то, а кто-то просто, не имея средств и возможностей, махнул на все рукой, надеясь на природную ловкость и смекалку своих сыновей. Во всяком случае действиям простой дубинкой или шестом и стрельбой из охотничьего лука обучались все лесные мальчишки с малолетства и этой пародией на настоящее оружие более-менее владели все мужчины лесного края.

А куда деваться, если одним из первых указов новой власти был запрет на владение боевым оружием, так что даже тем немногим знаниям, что еще помнили оставшиеся в живых воины Эдатрона, учились тайком. Бывало, что в роли учителей оказывались и северные воины, давно уже считавшие Эду своей Родиной. Но чему мог научить наемник, выучивший пару приемов, которых хватало только на то, чтобы отбиться от разбойников? Да и то, честно говоря, среди них частенько попадались люди случайные, зачастую имевшие к армии самое косвенное отношение и только потому, что им повезло как-то разжиться железякой, именуемой мечом. А чего же не заработать на бедных эданцах, которым разрешены к ношению только короткие ножи и длинные палки?

И тут вдруг появляется возможность обучить воинскому ремеслу, да еще и бесплатно. Какой же хозяин от такого откажется, когда землю приходится пахать с щитом за спиной, держась, образно говоря, одной рукой за плуг, а другой за копье. Многочисленные банды безземельных баронов, дезертиров и просто крестьян, лишившихся земли и дома, оседлали все дороги королевства, грабя всех проезжающих иногда заходя и вглубь лесов. Так что сожженные и ограбленные деревеньки не были редкостью. И отцы семейств, хоть и задавленные бесчисленными репрессиями и хлопотами по хозяйству, отнюдь не страдали всепрощением и сами гоняли своих отпрысков на тренировки, находя для них окна в плотном графике деревенской жизни. Для них умелое владение острым куском железа означало не только кусок хлеба, как у наемников, а саму жизнь и жизнь своих детей и рода.

Ольт чувствовал, что уже запаздывал и поэтому они с Оли побежали легким бегом. А что? Он же не староста, чтобы ходить неспешным вальяжным шагом, а бегущие куда-то по своим делам дети не вызовут лишних вопросов. Ему кстати вспомнилось одно шутливое выражение с уже хорошо подзабытой Земли: «В мирное время бегущий генерал вызывает смех, а в военное — панику». Ну так он же не генерал, а пока еще мало кому известный лесной мальчишка. Ему можно.

На полянке уже собрались все будущие воины. Кто-то заранее разминался, кто-то, собравшись в небольшие группы шушукался, передавая друг другу деревенские сплетни, а кое-кто просто лежал, получив небольшую передышку от домашних дел. Ольт мельком заметил и давешних чужаков, которые стояли чуть поодаль обособленной кучкой, как будто отгородившись невидимой стеной от основной массы мальчишек и девчонок, свысока посматривая на деревенских. Ну еще бы, ведь они уже были воинами и у каждого на поясе висел хоть плохонький, но меч. Да и были они постарше присутствующих, которые занимались неизвестно чем, а не оттачивали свое воинское искусство. Ольт, со следовавшей за ним по пятам Оли, выбежал на поляну.

— За мной! Бегом! — и не останавливаясь помчался дальше по уже хорошо натоптанной широкой тропе.

Вся толпа, бросив все дела, тут же подорвалась за ним и бегущей следом Оли, по пути выстраиваясь в какое-то подобие строя и длинной цепочкой втянулась в лес. Чужаки вначале оторопели от такой неожиданности, недоуменно смотря как вся, недавно такая многочисленная, толпа исчезает с поляны и вот уже последние спины мелькают между деревьев, а затем, все также в растерянности, нехотя, побежали вслед. Неизвестно куда и зачем ринулись деревенские, но ведь ринулись. Наверно там что-то интересное? Сделав круг по лесу, километров этак шесть, всей оравой вернулись на поляну. В отличии от первого раза выдохшихся не было и на место тренировки прибежали, может и немного поотстав, но все. Ольт усмехнулся, увидев, как на поляну последними по одному выбираются запыхавшиеся и тяжело дышащие чужаки. Не все. Кто-то сел по пути передохнуть. Впрочем, они Ольта пока не волновали.

— Не останавливаться! Пошли по кругу, руки подняли, вдыхаем, руки опустили, выдыхаем…

Потом было движение приставными шагами, движение левым боком вперед, правым, кувырки вперед и назад… Ничего нового Ольт не придумывал, взяв за основу разминки те самые упражнения, которые с детства в него вдолбили на занятиях дзюдо. На все про все ушло полтора часа, а затем началась сама тренировка. Около восьмидесяти мальчишек и девчонок по команде маршировали, на ходу перестраивались и атаковали различным строем: колонной, фалангой, черепахой и по команде дружно выкидывали вперед шесты, изображающие копья:

— Гра!

И даже в детском исполнение эти единые слитные движения вызывали чувство страха и уважения. Дети всегда легче обучаются и если взрослым понадобилось бы минимум полгода для такой слаженности, то мальчишки за пару месяцев достигали таких высот, о которых взрослые дружинники и мечтать не могли. Затем были индивидуальные занятия по владению личным оружием, когда все разбились на пары и отрабатывали бой на мечах, топорах и копьях. Естественно, все это оружие заменяли деревянные муляжи, но они ничем не уступали настоящему, а в чем-то даже превосходили. Например, по весу они были раза в полтора тяжелее.

Чужаки не участвовали, но уже не смеялись, только негромко переговаривались, а кое-кто в отдалении пробовал и повторять за ними базовые движения. Они явно не ожидали, что здесь, в какой-то заброшенной среди дремучих лесов деревеньке, так профессионально поставлено воинское обучение. И это «младшая дружина». Что же тогда творится в дружине самого воеводы? Чужакам было страшно даже это представить и если в начале тренировки у многих на лицах было написано в лучшем случае снисходительное выражение, то теперь уже на их озадаченных рожах читалось сомнение, а возьмут ли их вообще в дружину. Ольт не обращал на них внимания. Смотрят? Ну так за смотр денег не платят. Не лезут с глупыми вопросами, и ладно.

Голова у него была занята совершенно другим. Отдавая привычные команды и наблюдая за упражнениями упрямо сопящих мальчишек и девчонок, он раздумывал над вечерним совещанием, ждущим его вечером. Итак, что там имеется? А имеется очередной барон-отморозок, которому нужна земля и крестьяне. Люди тут простые и все на что хватает их фантазии — это золото и земля. А это значит богатство и власть. До таких извращений, как золотые унитазы и дверные ручки, осыпанные драгоценными камнями, тут еще не доросли. Самое большое, чего могло достигнуть развитое воображение какого-нибудь местного барона или графа, то — много золота и много земли. Других эквивалентов успешности и высокого положения здесь просто еще не было. Видимо рейдерский захват не только на Земле придуман, а так как с умом видно не очень, зато хватает тупой силы, то простое и незатейливое насильное присвоение чужого имущества рулит, тем более почивший хозяин не может предъявить никаких претензий. Правда имеются конкуренты в лице других баронов, но тут кто первым хапнул, тот и в своем праве, а потом уже можно и с конкурентами поговорить с позиции силы, тем более, что там такие же хищники и все это отлично понимают. А графу можно будет кинуть пару деревень на откуп, тем более, что графы и сами не брезговали по случаю хапнуть на халяву деревеньку. Ольт назвал бы это откатом.

Но и здесь существовали кое-какие правила. Какого-нибудь отмороженного барона, совсем потерявшего берега и который разинул пасть на то, что, по его мнению, плохо лежит они прижмут — это без вариантов. Порядок в графстве должен быть. Но если все сделано тихо, налоги поступают исправно, то можно и закрыть глаза на поступки некоторых баронов. А таких барончиков от трех до пяти голов на каждое графство будет и каждый претендует на деревню соседа, а то и на все баронство. По их мнению, единственное, что достойно благородного человека дело — это война, а с кем еще воевать, кроме соседа, когда у тебя всего лишь пятьдесят-шестьдесят человек дружины?

В данном случае, насколько он помнил из разговоров с Истрил, их как раз пятеро. Двоих, баронов Кведра и Бродра, уже отправили на собеседование с Единым и если туда же уйдет и третий, то этим несомненно заинтересуется граф, владелец местных земель, как его там? Стеодр, Стерводр… Впрочем, с его управляющим они и так уже на ножах. Зачищать придется всех и договариваться с графом. Хотя и графа придется убирать. Со временем. Ольт еще не забыл, что он когда-то обещал Истрил. А это уже конфликт с наместником провинции, герцогом Крайвенским. Кто там сейчас на этой должности? Неважно, придется до поры, до времени подкармливать обоих. И как далеко это может тянуться, один Единый знает. А он так мечтал о тихой спокойной жизни с паровым отоплением, сауной и теплым ватерклозетом с настоящей туалетной бумагой. Но видно не судьба. Ольт усмехнулся, и в этом мире не утихает борьба за жизнь. Ну чтож, драться так драться. Только придется хорошо продумать все шаги предстоящего противостояния.

Тем временем тренировка заканчивалась. Напоследок он устроил бой стенка на стенку, предложив и чужакам влиться в одну из сторон. Те с радостью согласились. И без бинокля было видно, что у них уже давно руки чесались. На три-пять лет старше местных, а в сущности такие же пацаны. Ольт построил всех в одну шеренгу, отведя в сторону тех, кто младше десяти лет, малы еще в бою участвовать, пусть и в учебном, и скомандовав рассчитаться на первый-второй, поделил всех присутствующих на две команды. Развел их на две стороны по краям полянки, дал им пять минут на подготовку и скомандовал:

— Бой!

Что тут воцарилось! Чуть больше полусотни подростков с криками и воплями бросились друг на друга. Сам Ольт не участвовал, выбрав для себя роль судьи. Он, да еще Кольт с Серьгой, которые тоже не участвовали в общей свалке, оттаскивали в сторону тех, кто считался убитым. И если с деревенскими проблем не было, достаточно было Ольту указать «убитому» палкой на край поляны, как тот покорно отходил в сторону, то с чужаками было не все так просто. Охваченные азартом битвы и не всегда чувствующие удары палкой, а то и вовсе плюющие на все правила, они не слушались никаких команд. В таких случаях Ольт с помощниками действовали жестко и безжалостно. Ударами палкой под дых, под коленки, а то и по голове выводили упрямцев из строя и стонущих уволакивали с поля боя.

«Повезло» той команде, в которой оказалась Оли. Она тут же, с помощью команд, а кое где и ударами маленького, но крепкого кулачка, организовала фалангу. И пока чужаки, и с той и другой стороны, не понимающие и не признающие любой строй, дорвавшись до любимого дела с упоением рубились в центре полянки, неровная, но достаточно крепко сбитая шеренга уже ощетинилась ежом из шестов и уже делала первые шаги в направлении противника. Противоположная сторона тоже пробовала создать нечто похожее, но чужаки, кинувшись в драку сломя в голову, увлекли за собой немало азартных голов, а самое главное — у них не нашлось лидера, который смог бы организовать толпу.

У Оли же таких проблем не было. Все деревенские дети уже привыкли, что мало того, что она дочь воеводы, так еще и сама далеко не подарок. В драке она была по девчачьи мстительна и бескомпромиссна. Победа любой ценой — вот был ее девиз. Тайком обучаемая Ольтом, она была страшным противником и вставать с ней в спарринги давно уже желающих не было. Все признавали ее главенствующую роль. Авторитет ее в деревенской иерархии был непререкаем. Так что, в отличии от противника, сколотить строй для нее было достаточно легко. Фаланга и решила исход дела. Шаг, «Гра!», еще шаг, «Гра!» и все, добивание мелких очагов сопротивления.

Под занавес ей пришлось сойтись в поединке с блондином из чужаков, тем самым барончиком по имени Тринвильт. Сил у него было немеряно для его возраста. Да и выносливости хватало, потому что он даже не вспотел. Хотя это было понятно. Он-то наверняка привык к долгой рубке, где главное — это сохранить силы для длительного боя, а тут раз, два и общий бой окончен, даже и разогреться толком не успел. И лишь он один, как березка в поле, против почти не пострадавшей группы молчаливых мальчишек и девчонок. Оставалось только подороже продать свою жизнь, что он и сделал, с одного-двух ударов «вырубая» любого, попавшего под горячую руку, противника, не зная, что они по сути такие же новички, как и он сам. Опытные же бойцы стояли полукругом, следя за тем, чтобы он кого не покалечил. А он, в слепой ярости, уже торжествовал победу, думая, что те струсили и не видя равных ему противников, как угораздило же его столкнуться с этой бешенной девчонкой, которая сама вышла ему навстречу. В сущности, на взгляд Ольта у него не было шансов, но тут сама Оли допустила ошибку, сойдясь с ним в силовом противостоянии. Ее палка, изображающая меч и подобранная как раз под ее руку, улетела в сторону после столкновения с тем дрыном, который был в руках у противника, а сам он на какой-то миг замер с занесенным «мечом», не зная, как дальше поступить. Этим Оли и воспользовалась. Короткий «кинжал» одним легким касанием отвел «меч», давая пространства лишь для того, чтобы скользнуть под занесенную руку и мгновенно оказаться за широкой спиной, которая уже начала разворачиваться в усилиях успеть за столь шустрым противником. Но медленно, слишком медленно. А там уже Оли пяткой ударила в слабое место, под коленку. Нога у барончика подломилась, и он, сам того не желая, брякнулся на одно колено и тут же его голова была задрана за волосы к небу и к шее приложилась короткая палка, бывшая у Оли вместо кинжала.

Ольт сразу дал команду к окончанию боя. Командный исход был ясен, а отработать индивидуальные бои бойцы могут и в спаррингах один на один. Его немного удивило и рассмешило окончание поединка Оли с барончиком, когда тот встал, нашел выбитую им палку и с легким поклоном преподнес ей, как будто у него в руках был настоящий меч. Наверно это что-то значило, так как Оли приняла это как должное и с видом царствующей королевы приняла подношение и даже обозначила легкий ответный поклон. Причем и все остальные приняли это, как будто такое было в порядке вещей. Один только Ольт фыркнул, уж слишком смешно для него выглядела эта пигалица, строящая из себя невесть что. Впрочем, рассмеялся он про себя, не став портить торжественность момента. Хотят дети выглядеть взрослыми, ну и пусть их. Только отметил у себя в уме, что опять что-то он упустил из местных дворянских заморочек. Местная жизнь, хотя он и считал, что уже достаточно акклиматизировался, нет-нет, но преподносила иногда ему подобные сюрпризы. Попросить Истрил вечерком рассказать ему пару сказок из жизни местных дворян? А то много ли он видел местную знать? Только двоих-троих и кстати ни один не прожил достаточно долго, чтобы что-то узнать о правилах поведения дворянства. Что-то не переживают они встречи с ним. Впрочем, время еще есть. Он хлопнул в ладоши, привлекая внимание:

— Так, мальчики и девочки! Одни налево, другие направо. Все к речке умываться и по домам. На сегодня тренировка окончена.

Две ватаги с шумом ломанулись сквозь кусты, обсуждая перипетии прошедшего боя, а он скорым шагом направился к дому. Ему еще надо было успеть перетереть с Карно кое-какие вопросы, чтобы в дальнейшем между ними двоими не было неясностей и разногласий. А то воевода скажет одно, он другое… Ольт хорошо знал, к чему приводит раздор в командовании. Спаси Единый от такого «счастья».

Глава 4

Первым вопросом, который Ольт задал Карно вечером — это понимает ли тот, чем для них может кончиться уничтожение барона-захватчика. Оказалось, что все он отлично понимает, но вот просчитать дальнейшие шаги не посчитал нужным. Карно, сам того не зная, оказался последователем Наполеона, который считал, что главное — это ввязаться в драку, а там война план покажет. Но это совершенно не устраивало Ольта. Тот хитроумный старикашка, живущий в памяти, еще нет-нет, но подавал свой скрипучий голос, а он всегда просчитывал свои шаги при совершении акции, что и помогло ему в той жизни достигнуть определенных высот.

Когда Ольт разложил перед старостой все по полочкам и предложил обдумать все сейчас же, чтобы не метаться потом в поисках выхода, тот сразу же согласился. Дураком он не был. Стратегию будущих действий они обсудили вплоть до встречи с наместником. На нем и остановились, слишком непредсказуемая ситуация складывалась в дальнейшем. Слишком много вариантов и просчитать их все — дело нереальное, а где-то даже и ненужное.

Тут как раз и ходоки заявились, сопровождаемые Брано. С ними зачем-то приперлись и Жаго с Вельтом. Зал в доме Карно Ольт обставил, как кабинет для официальных встреч, вспомнив заморочки из прошлой жизни, но с учетом местных реалий. У дальней от двери стены стоял крепкий дубовый стол с широкой короткой лавкой, застеленной медвежьей шкурой. Над лавкой, прямо на стенке, где по идее должен был находиться портрет или по крайней мере герб правителя, была распята тигриная шкура, что внушала уважение только одними своими размерами. Остальная мебель — еще две длинные, ничем не застеленные, лавки, стояли у стен по обе стороны от входа. Еще пара табуреток стояли рядом с «председательским» местом. Само пространство от двери до стола было свободным, так что у людей, оказавшихся на этом месте и стоящих перед столом, невольно возникало чувство открытости и незащищенности и даже где-то иррационального страха и подавленности. Минимализм и голая функциональность, вот то, чего добивался Ольт, обставляя эту комнату. Любой посетитель сразу понимал, что это помещение предназначено только для работы и для решения важных проблем. Единственное, что немного разбавляла строгость линий этого помещения — это полки, стоящие у стены справа от стола, заваленные стопками бересты, да пара скрещенных мечей на тигриной шкуре.

Естественно, что вошедшие мужики сразу оробели и мялись у двери, комкая в руках облезлые меховые шапки. За столом, пугая людей черной повязкой, протянутой через выбитый глаз, с важным видом сидел староста деревни Карновка. Ольт сидел чуть позади него на одной из табуреток и не отсвечивал. Брано, уже привыкший к официальной обстановке комнаты, спокойно прошел и уселся на одной из лавок поближе к столу. Жаго с Вельтом остались в широком дверном проеме, подпирая косяк и закрывая выход своими телами. Собственно, их никто не звал, но никто и не прогонял. Если пришли, значит что-то надо. Когда придет срок, сами скажут. После поклонов ходоков и ответного кивка Карно все какое-то время молчали. Мужики ждали, когда их спросят и позволят говорить, а Карно присматривался, думая, как начать разговор.

— Ну мужики, рассказывайте, кто такие, зачем пришли, чего хотите. — раздался наконец из-за стола начальственный рык.

Мужики переглянулись между собой, немного помялись, а затем тот, что был справа, ничем из себя непримечательный тип, черноволосый, с кожей, потемневшей и задубевшей от тяжелой жизни в лесу, обыкновенный такой охотник-лесовик, начал первым:

— Я Кристо Полуха, а это сосед мой — Трельт Стружка. Мы из деревни Листвянка. Раньше был у нас хозяином барон Бродр, но вот пропал он…

— Да мы не очень-то и огорчились. Дрянь был баронишка, но хоть соседи не трогали, а тут вдруг раз — и нет его… — подхватил второй ходок, такой же мужичок, копия первого, только более светлый волосом. — И куда делся, никто не знает. Скорее всего, пришиб кто-то, но нам-то от этого не легче. Явился сосед Бродра — Кредрон и как бы еще тяжелее не стало…

— Раньше-то хоть один барон шкуру сдирал, — продолжил первый, — а теперь еще один явился и уже последнее отбирает…

— Мы уже и не знаем, что нам делать. Вот и пришли к вам. Может вы чем поможете? Мы и раньше сюда собирались, земля-то о Карновке слухом полнится, но теперь барон Кредрон наших баб и детишек как бы в заложники взял. Погубит он их…

— Как есть погубит. Этот Кредрон — такая скотина. Грозится всех на рудники продать, если налоги не заплатим. А мы уже все прежнему барону отдали. Помощи просим, господин староста. — и мужики, как один вдруг бухнулись на колени и в таком положении замерли.

В этот момент от двери донеслось еще два голоса:

— Помоги им, атаман…

— Просим за них…

Это дали о себе знать Вельт с Жаго, которые, вот уж чего Ольт с Карно от них не ждали, тоже не нашли ничего лучшего, как тоже упасть на колени. Ольт со стороны молча наблюдал за происходящим. Как он понимал, то сейчас местные, прося о помощи и встав на колени, своими действиями поднимали Карно на очень высокий уровень, признавая его хозяином, который имеет право распоряжаться их жизнями и судьбами. Когда перед этим Ольт с Карно обсуждали свои дальнейшие действия, они предполагали нечто подобное, но думали, что к этому крестьян придется приводить чуть ли не силком, доказывая, что для тех это будет со всех сторон выгодно. А тут такой подарок судьбы. Надо хватать не думая. Карно тоже это понимал, поэтому немного выждав, чтобы у всех в памяти зафиксировалось такое положение, недовольно проворчал:

— Вставайте уже. Нечего мне тут полы протирать. Здесь баронов нет.

Мужики кряхтя стали подниматься с колен и тут в комнату вошла Истрил.

— А чего это тут у вас? У меня там ужин скоро поспеет, а вы тут до сих пор какие-то дела решаете. — в ее голосе чувствовалось легкое недовольство.

На какое-то мгновение все в комнате замерли, не зная, как реагировать на неожиданное вторжение. Ходоки недоуменно уставились на женщину, которая имела смелость вмешиваться в мужские дела. Но их земляки, Жаго с Вельтом, усиленным подмигиванием, вытаращенными глазами, со зрачками, указывающими на вошедшую женщину, и вообще всей мимикой своих лиц, отчего Ольта, не спускающего внимательного взора с происходящего, чуть не пробило на смех от их кривлявшихся рож, быстро перестроили немного растерявшихся ходоков на подходящий лад. Они склонили головы перед этой невысокой миловидной женщиной, а Карно будто бы нехотя, произнес:

— Да вот, ходоки с Листвянки. Просят помощи, совсем их задрал барончик местный.

Слово «барончик» он произнес с таким пренебреженьем, что сразу становилось понятным, что никакие местные власти не представляют какой-либо угрозы для властителя Карновки. И тут всех присутствующих, ну кроме разве что Ольта и Истрил, будто прорвало. Все заговорили разом и вместе.

— Барон Кредрон совсем озверел…

— Последнее забирает…

— Голод их ждет…

— Вымрут они. Единый — свидетель, все вымрут…

Какофония звуков создала такую завесу, что казалось ничего в ней невозможно было разобрать, но Истрил как-то вычленила самое главное.

— И что? Ничего нельзя сделать? — спросила с такой уверенностью в своем праве задавать вопросе старосте, что никто в этом не усомнился. Причем произошло это у нее так обыденно, будто спросила у соседки соли.

— Если не вмешиваться, то крестьяне сами поднимутся. Деваться им некуда. И скорее всего их барон перебьет. Нельзя против власти бунтовать. И останутся бабы одни с детьми малыми. И выживут ли этой зимой, то одному Единому известно. — подал голос из своего угла Ольт, решивший, что пора ему вмешаться. И он специально ввернул в разговор про баб с детьми, которым предстояло стать вдовами да сиротами. Он хорошо понимал свою мать и знал, чем ее можно задеть, как повернуть дело так, чтобы избежать долгих разговоров. Может это и показалось бы некоторым людям циничным и безнравственным, но он давно считал, что иногда приходится насильно делать людям добро, беззастенчиво используя при этом их самих. А сами люди… Сами они конечно не должны и подозревать об этом. Неправильно поймут. Еще и обидятся. А обиды от близких людей — это последнее, что Ольт желал в этом мире.

Истрил повернулась к Карно.

— Как же так? Могут остаться вдовы и сироты?

Карно показательно недовольно покосился на Ольта и пожал плечами, мол он-то тут при чем.

— Бабам и детям надо помочь. И не важно, как ты это сделаешь. — сказала, как припечатала Истрил и вышла из комнаты.

— Ну что ж, если Истрил сказала… — Карно нахмурившись крякнул. Хотя душа его просто играла и пела. Все получалось просто отлично. Своим невольным вмешательством Истрил, сама того не зная, сразу, продвинула дело на стадию завершения. Не нужно долгих уговоров, объяснений и доказательств чистоты намерений. — Но не забывайте, мужики — это вы ко мне пришли.

Мужики, как болванчики, закивали головами. Они еще не поняли, как, но до них уже дошло, что дело, с которым они пришли в Карновку, сделано и помощь будет. А Карно уже вступил в свою стихию. Командовать боевым отрядом, от подготовки к походу до завершающей победы — это ли не дело, достойное тысячника эданского войска? И пусть нету уже самого Эдатрона и сам король его пропал где-то на просторах некогда свободной страны, есть он, Карно Кривой — тысячник мечников и есть дело, которое нужно сделать. Его речь в такие моменты приобретала краткость и емкость воинских команд:

— Жаго, ты к казармам. Пусть первая полусотня готовится к походу. И скажи старшине, пусть проверит снаряжение. Плохое заменить, недостающее выдать. И пусть получит у Брано припас на десятицу. Только крупы, сухари… Короче, он знает. Брано, ты на склад. Ждешь старшину. Сам знаешь, чего и сколько. Вельт, отведи ходоков в гостиный дом. Пусть мужиков покормят и определят на ночь. Выступаем завтра с утра, а вам надо отдохнуть, будете проводниками. Пока все, разбежались.

Все присутствующие порскнули в разные стороны, как куропатки из-под ног охотника, и вскоре в комнате остались только Карно с Ольтом.

— Ну что, малой, повоюем?

— Как скажешь, воевода.

Раним утром, еще роса не успела высохнуть на придорожной траве, первая полусотня выступила в боевой поход. Все уже знали куда и зачем они идут и были в предвкушении драки. Даром что ли они бегали изнуряющие кроссы, до онемения в коленях маршировали на плацу и вгоняли в чучела копья и стрелы? Вот теперь и посмотрят, чего стоили их тренировки. Полусотня шагала единым строем в шеренгах по трое. Десятники шли впереди и по бокам, иногда меняясь местами. За колонной бодро трусили десять низкорослых крестьянских лошадок, неся на своих крепких спинах съестные припасы и все то, что не нужно и мешает при ходьбе. И уже за ними шагали Карно с Ольтом, который прихватил с собой Кольта с Серьгой. Карно не спрашивал, зачем они нужны, взял и взял, но Ольт сам объяснил, что мальчишки будут вестовыми, да и ему в малой дружине нужны будут полусотники. Вот их и готовит на должность. Пусть на практике учатся.

Провожающих почти не было. Брано, старшина деревенской дружины, который все проверял, не забыли ли чего, да Истрил с Олентой. Девчонка со вчерашнего вечера все еще дула губки, что ее не взяли с собой в поход, но Ольт спросил ее, на кого еще он может оставить младшую дружину? Кто будет тренировать этих балбесов, пока он будет отсутствовать? После долгих мучительных раздумий Оли согласилась, что оставлять без присмотра «балбесов» не стоит, тем более Ольт прямо завалил ее всяческими инструкциями и руководствами, но все равно строила из себя обиженную. Уже потом, когда строящиеся башни деревни растаяли за стеной деревьев, Карно с облегчением торжественно пожал руку Ольту и признался, что у него так не получилось-бы. Обмануть дочку, внушив ей, что в деревне без нее никак — это было выше его сил. Не мог он ей врать даже в малом. А брать ее с собой в бой — это ж какие нервы надо иметь.

Шли маршем весь день, только в полдень устроив небольшой передых, на котором всухую перекусили сухарями с копченным мясом и запив водичкой из деревянных баклаг, которые, по настоянию Ольта, входили в обязательную принадлежность дружинника. Зато вечером устроили уже нормальный привал, после длительного марша требовалось хорошо отдохнуть. Лучники, отправленные в дозор и заодно поохотиться, подбили с десяток различных птиц, так что каша была с мясом. Каждый десяток обычно имел отрядный котел, в котором готовилась еда на весь десяток, но сейчас на одной из лошадей был загружен большой котел литров на восемьдесят. Так что десятские повара, объединившись в одну команду, готовили на весь отряд. После ужина долго не рассиживались и, выставив дозоры и договорившись о сменах, сразу улеглись спать. На следующий день Карно, посчитав, что отряд уже достаточно размят для боевого режима, приказал идти волчьим скоком, пятнадцать минут — легким бегом, пятнадцать — быстрым шагом. Тем более дорога, по которой крестьяне обычно водили сборы в город, дальше шла совсем не в ту сторону, куда им было надо. И дальнейший путь пролегал по таежным тропам, а то и вообще по бездорожью. Сквозь лесную чащу и заросли, через которые, чтобы пройти в нужном направлении, нужно было родиться и жить в этой тайге, отряд проходил в хорошем темпе. В полдень опять легкий перекус, и опять марш до вечера.

Когда Карно объявил привал, то все попадали на землю там, где стояли. Лишь несколько человек, родом из профессиональных охотников и воинов, остались стоять на ногах и чувствовали в себе достаточно сил, чтобы стать в караул, пока основная масса отряда отходила после трудного перехода. Но в общем Карно с Ольтом остались довольны подготовкой воинов. Все-таки преодолеть за день километров шестьдесят, да еще пусть и в частичной, но все-таки боевой выкладке — это не кот чихнул. И пусть копья, дротики и кожаные панцири были нагружена на лошадей, но щит за спиной и меч на поясе тоже весят не мало. Правда после такого марша воевать уже мало кто был способен, но зато не было отстающих и больных. Сказались упорные тренировки и Карно воочию убедился в их несомненной пользе, хотя он никому не признавался, что его частенько мучали сомненья, когда он слушал выкладки Ольта. Теперь же во многом его мысли о целесообразности тренировок были рассеяны. Осталось боем проверить те тактические схемы, которые предлагал этот ударенный в самое темечко несносный мальчишка. Поэтому Карно собрал вечером после ужина всех десятников возле костра.

— Завтра мы выйдем к деревне. У кого какие есть мысли? Как будем нападать? — задавая такой вопрос, Карно не только проверял себя, но и преследовал свои далеко идущие цели. Он помнил, что дружина растет и вскоре ему будут нужны инициативные командиры, способные действовать самостоятельно, если вдруг окажутся в отрыве от основных войск и даже в окружении врага.

— Придем и нападем, — пожал плечами один из десятников, — нас больше, порубим всех, кто только пикнет.

Другие одобрительно зашумели. И правда, чего уж проще? В конце концов, даром что ли они столько пота пролили на тренировках. В своем преимуществе дружинники не сомневались. В основном все предложения сводились к тому, что надо выйти к деревне, построиться клином и просто и незатейливо пройти деревню из конца в конец, по пути уничтожая противника. Карно выслушал все, не отличавшиеся разнообразием предложения, и поднял ладонь. Десятники тут же умолкли, все-таки воеводу уважали и побаивались.

— Теперь слушайте сюда. К деревне выдвигаемся скрытно. Не высовываемся и не дай Единый, кто попадется на глаза противнику. Вне очереди пойдет в наряд на кухню. Ты, — Карно повернулся к десятнику первого десятка, — выделишь трех самых шустрых в разведку. Пусть опять-таки скрытно проберутся в деревню, может встретятся с деревенскими, поговорят, что, где и как. Ходоки из деревни где? Так вот, мужики, проводите разведчиков в деревню, и что бы не то, что барон, ни одна собака не учуяла. Не мне вас тут учить. Вы местные, все ходы знаете. Потом с докладом ко мне. А там посмотрим, как дальше действовать. Все поняли? Ну если вопросов нет, то всем, кроме караульных спать, завтра будет трудный день. Десятники, не забудьте: от каждого десятка — один на караул и озаботьтесь о смене.

Ольт, сидя в отдалении вместе со своими мальчишками, до конца досмотрел устроенное Карно представление у костра и удовлетворенно хмыкнул. Ненавязчивое напоминание воеводе об основных правилах боевых действиях, так, что он и сам этого не замечал, давало свои плоды. Раньше бы, Ольт был в этом уверен, Карно сам во главе лихой полусотни первым бы бросился в атаку с мечом наголо. А тут — стратег, смотреть приятно. И про разведку не забыл.

— Эх, салаги они еще. Учить их еще и учить. — мелькнула мысль сквозь засыпающее сознание.

Утром отряд быстро преодолел оставшиеся до деревни километров пять и засел в лесу, почти вплотную прилегавший к околице. Разведка без напоминания, ведомая деревенскими мужиками, отправилась на задание. Остальные отдыхали и набирались сил перед предстоящим боем, оставив в кустах подлеска только хорошо замаскировавшихся наблюдателей. Часа через три в сопровождение одного из них явились разведчики.

— Ну рассказывайте, глаза и уши, что видели и слышали. — Карно в окружении собравшихся десятников сидел у костра.

— Так пьянствуют, господин воевода. — начал один из разведчиков. — С трех деревень весь спотыкач собрали и уже почти седьмицу не просыхают. Половина уже кто где в умат, а самые здоровые в доме старосты собрались и последнее добивают. Баб молодых со всех деревень нагнали, заставляют жрать варить. Ну и между делом того… этого самого…

— Если бы только насильничали… Издеваются по-всякому, бьют. Одну уже вроде насмерть забили. И старосту повесили… Мужиков всех заперли в коровнике.

— Мда… Чуток опоздали мы. — покачал головой Карно. — Так, десятники, слушай сюда. Первый десяток со мной. Идем напрямки к дому старосты. Спереди лучники, гасите сразу всех чужаков, кто на глаза попадется и за меч хватится. Второй и третий десяток за нами, проверяете все дома, коровники, сеновалы… Короче все строения. Чужаков вяжете. Четвертый и пятый десятки, заходите с той стороны. Делаете то же самое, четвертый десяток идет к центру деревни и отстреливает всех, кто с оружием, пятый за ним и вяжет тех, кто спрятался. По возможности все делать тихо. Вязать, в рот кляп и пусть пока полежат. Начинаем по свисту свиристеля. Все, четвертый и пятый десятки — бегом. Как будете готовы, прочирикаете трясогузкой.

Деревенька была так себе, примерно на полтора десятка домов, которые тянулись вдоль единственной дороги. Поэтому первые три десятка недолго ждали, когда их товарищи обегут деревню и зайдут с другой стороны. Минут пятнадцать и вот уже с противоположного конца деревни чирикает трясогузка. Тут же просвистел свиристель и воины шагнули на единственную улочку, больше похожую на широкую натоптанную тропу. Карно махнул рукой и второй и третий десятки разделились по обе стороны этой тропы, проверяя крестьянские хижины. Так же и тем же самым занялись четвертый и пятый десятки.

В первой же избушке наткнулись на двух мертвецки пьяных вояк из дружины барона. Они даже не очнулись, когда их вязали. То же творилось и в других домах. Некоторые землянки оказались пусты, в некоторых их ожидали лишь хозяева, которые были в курсе происходящих событий, а в нескольких домишках карателей ожидала и добыча, которую тут же вязали и оставляли под охраной крестьян. Без шума и пыли зачистили всю деревню. Только возле коровника, где были заперты деревенские мужики, оказался караульный, но и тот оказался пьян до изумления. И пока он протирал залитые спотыкачом глаза, лучники карновской дружины с испугу просто напичкали его стрелами. Так что незадачливый караульный умер счастливым и пьяным. И еще в каком-то то ли сарае, то ли хлеву застали группу пьяных дружинником, которые занимались с хозяйкой нехорошим делом. То, что она была против такого времяпровождения, свидетельствовали завязанный ее же платком рот, разорванная рубаха и большой на пол лица синяк. Разговор с насильниками оказался коротким. Кажется они даже не поняли, от чего вдруг умерли.

Наконец вся полусотня собралась возле дома старосты, который единственный в деревне имел хоть какую-то изгородь и ворота, на которых теперь висел сам хозяин. Десятники вполголоса доложились воеводе. Шесть человек убито, девять вояк из дружины Кредрона было повязано. По словам местных, еще восемь человек гуляли в доме старосты. Тихо и бесшумно, хотя, судя по шуму из дверей можно было слишком и не таиться, два первых десятка подобрались к дверям и встали по обе стороны от входа. Остальные рассредоточились вокруг, приготовив луки и дротики. Сами входить не стали, чтобы не устраивать боя в комнате. Могли пострадать женщины, которых бандиты, а как их еще называть, заставили себе прислуживать. Ловили по одному выходящих «проветриться», били по голове и утаскивали за угол связывать и затыкать рот. Где-то на четвертом «зассанце», не вернувшимся назад, в избе забеспокоились. Даже пьяные в стельку вояки всполошились, а чего это все выходят, и никто не заходит. Странно это и оставшиеся, поорав собутыльников и не дождавшись ответа, шатаясь и опираясь друг на друга вышли из избушки все вместе, чтобы разобраться на месте. Тут на них всем гамузом и навалились. Настоящего сопротивления никто не оказал. А один вояка, получив в ухо, вообще упал и сразу захрапел, вызвав у дружинников нервный смех.

— Ну вот, а вы говорите — клином, строем… Главное — это хорошая разведка. — Карно смотрел, как связывают последнего из Кредронских дружинников.

Воины во главе с десятниками обескуражено молчали. Еще бы, настраивались на бой, а тут пришлось вязать каких-то пьянчиков. Даже мечи толком и не вытаскивали. Даже Кольт с Серьгой сконфужено воротили носы от убойного перегара, и отворачивались от безвольных тел. Карно и сам не ожидал такой легкой победы, но делал вид, что так и надо и только посмеивался, когда воины притаскивали очередное тело, собирая в кучу всех тех, кого захватили по пути.

Кто был по-настоящему рад, так это Ольт и небольшое количество ветеранов. Они-то знал, каково это — терять близких людей, с которыми только сегодня делил кусок хлеба. Но основная масса дружины была из деревенской молодежи, для которых бой в деревне, если это можно было назвать боем, был боевым крещением. Естественно, они были недовольна, что им не дали совершить подвиг. И что они будут рассказывать деревенским красоткам, когда вернутся в родную деревню? Как вязали пьяных воинов? Слишком легко далась им победа. Не прочувствовали они ее. И эти обыкновенные перепившиеся мужики не вызывали в них ничего кроме брезгливости и даже где-то жалости. Это ж надо так упиться, что они даже не поняли, что уже находятся в плену.

Ольту не нравилось такое положение дел. Его циничный успел взвесить и оценить все последствия такого, с позволения сказать, боя и они ему не понравились. Учитывая будущее развитие событий, ему не нужны были добренькие, размякшие от сочувствия, дружинники. Ему нужны были волки, которые без всякой жалости загрызут любого, отбросив в сторону все симпатии и даже чувство равнодушия было неприемлемо. Ему было нужно, чтобы преобладающим направлением движения их душ стала ненависть к врагам деревни. А эти, сейчас безвольные и безобидные, именно такими врагами и были. И не приди сегодня деревенская дружина сюда, завтра эти вояки, протрезвев, пришли бы в их деревню и еще неизвестно, чем бы тогда все закончилось.

Ольт подошел к Карно и отозвал его в сторону. Никто не слышал, о чем они говорили, они отошли достаточно далеко, но то, что Ольт что-то доказывает, это по его жестам поняли все. Видно было, как мальчишка что-то говорил, а воевода, хмурясь и временами несогласно поднимая руку, слушал. Но видно доводы Ольта оказались убедительными, так как Карно минут через десять махнул рукой в жесте: «Единый с тобой, делай как знаешь» и подозвал ближайшего десятника.

— Найдите из этих, — он указал на сопяще-храпящую кучу рукой, — барона Кредрона и приведите ко мне. И соберите на сход всех деревенских. Через несколько минут двое дружинников приволокли пьяного в умат барона со связанными за спиной руками, оказавшимся здоровенным детиной с бычьей шеей и черной густой бородой. Он ворочал налитыми кровью глазами и надувал щеки в тщетной попытке выругаться сквозь мешающий ему кляп. Народ уже вытащил из петли тело старосты и положил рядом с еще одним трупом, женщиной, чье горло было безжалостно перерезано. Крестьяне, еще не понявшие, что власть переменилась и не знающие, чего им еще ожидать, молча собирались в толпу. Тут и там виднелись, освобожденные из коровника старосты, местные мужики в разной степени побитости. Двое из них, не в силах стоять самостоятельно, опирались на плечи жен и детей. В глазах крестьян, еще не отошедших от ужасов последних дней, было выражение безысходности и какой-то покорности, происходящей от бессилия, что-то изменить.

— Полусотня! Строиться в две шеренги! — рев Карно был слышен на другом краю деревеньки.

Уж что-что, но разного рода построения дружиной были выучены назубок и вбиты в мозги на уровень рефлексов. Не прошло и двух минут, как десятки во главе своих десятников стояли в строю напротив толпы крестьян. И те, и другие притихли, не зная, чего ожидать. Карно прошелся вдоль строя, внимательно вглядываясь в своем большинстве безусые лица. Воевода прошелся до конца шеренги и подал команду:

— Равняйсь! Смирно! Вольно! — мощный густой бас сделал бы честь любому прапорщику времен столь памятной Ольту Советской Армии. — Всем молчать и слушать.

Карно подал знак Ольту, уже стоявшему рядом с бароном Кредроном. Тот сидел, опираясь спиной об колесо телеги, притащенной для снятия тела старосты с ворот. Ольт с трудом вытащил крепко забитый кляп.

— Быдло! Быдлища… Кха… Всех повешу, на ремни нарежу! Живых еще на ремни пущу! Кха… Суки! Ублюдки! Глаза повыкалываю! Вы еще узнаете барона Кредрона! Кха… На кол посажу! Мало я вас резал! — барону не хватало слов, чтобы выразить всю свою ненависть, он задыхался от желания высказать все и сразу. Ольт, несмотря на яростное сопротивление, затолкал кляп обратно и опять стало тихо. Карно опять пошел вдоль строя своей дружины, тыкая пальцем то в одного, то в другого.

— Ты сука, а ты ублюдок, знаешь, что такое ублюдок? Знаешь… А тебе выколют твои такие красивые голубые глаза, а тебе загонят в задницу кол и будешь медленно гнить на нем, пока не подохнешь. О, Свельт! А тебе, как десятнику, будет особая честь. Из твоей крепкой спины нарежут ремни. И всех вас повесят. Повесят за ваши славные крепкие шеи. Молчать! Что, щенки, расслабились, добрые стали? Пожалели этих уродов? Так мало того, что вас убьют, вот такое, — воевода показал на труп старосты, — сделают с твоим отцом, Кольт. А вот так обойдутся с твоей матерью, Серьга. Молчать! Я сказал! — Карно оборотился к деревенской толпе. — А не расскажете ли моим добрым воинам, кто и как над вами измывался?

— Да все они одним миром мазаны. — раздался из толпы неуверенный голос. И как прорвало. Заголосили бабы, заскрипели от сдерживаемой ярости зубами мужики. Крестьяне тыкали пальцами то в одного, то в другого пленника, перечисляя все их пакостные деяния. Карно подождал минут десять и поднял руку, призывая к вниманию:

— Значит нет среди них невиновных? Скажите честно, может хоть кто-то из повел себя по-человечески?

— Да нет среди них незамазанных. Все хоть в чем-то, да отметились.

— Ну что ж, вот вам они, перед деревней они провинились, перед вами им и ответ держать. Пусть каждый получит то, что заслужил. Они ваши, делайте с ними, что захотите. — и Карно повернулся к строю. — Всем стоять. И не рыпаться.

Толпа в нерешительности замерла. И тут из ее рядов шатающейся походкой вышла совсем еще молоденькая девушка. Крестьянский армяк, накинутый кем-то сердобольным, при ходьбе упал с ее плеч, открыв изорванное платье и окровавленные ноги, но она, не замечая этого добрела до Кредрона и даже не с криком, а с каким-то хрипом, вцепилась в его горло. Тот замычал, задергался, стараясь вырваться из скрюченных пальцев и даже умудрился пнуть девушку связанными ногами. Но та, упав навзничь на спину, медленно перевернулась на живот, и видно не в силах встать на ноги, опять поползла к нему, целеустремленно глядя безумными глазами на ненавистное горло. Это как будто послужила тем спусковым крючком, который бросил толпу крестьян на беспомощных пленников. С каким-то диким рычанием и нечленораздельными криками мужики, бабы и даже дети в буквальном смысле голыми руками рвали мучителей на части. Многие дружинники отворачивались от страшной картины, кто-то еле сдерживал приступы тошноты, а Карно спокойным голосом произнес:

— Теперь поняли, как надо довести народ, чтобы он вот так озверел?

Дружинники молчали, мрачно хмурясь и пряча взгляды в землю. Скоро все кончилось и народ, сам удивляясь и ужасаясь тому, что сотворил, стал приходить в себя. Они смотрели на свои и чужие окровавленные руки, на лица, на которых застыли брызги крови, на то, что недавно были пусть и хуже последнего скота, но живыми людьми, и неизвестно чем бы все кончилось, но Карно уже командовал, внося своим зычным голосом успокоение и уверенность, что все нормально, что все идет как надо и что есть кому ответить за все, что они тут натворили. Первые два десятка побежали за водой для умывания, разнося ее по домам, еще два десятка помогали крестьянам дойти до их избушек. Ольт видел, как здоровенный дружинник нес на руках девушку, первой бросившейся на барона. Один десяток, разделившись на пятерки побежал на оба конца деревни в караулы. Повара уже разжигали костры и ставили на них все котлы и котелки, которые были в полусотне. Все, и крестьяне, и дружина приходили в себя. Жизнь продолжалась. Ольт и Карно сидели у отдельного костерка и тихо беседовали.

— Мда. Не ожидал я, что так получится.

— Я и сам в шоке. Остается только утешаться, что такого никто не ожидал. Но ты все-таки настоящий воевода. Вел себя, как будто, так и надо.

— Эх, пацан. Видел бы ты, что я повидал на своем веку.

Вообще-то Ольт мог бы рассказать про БМПшку, подорвавшуюся на кумулятивной мине. Боевая машина стояла с виду совершенно целая, разве что борта чуть закоптились, но содержимое пришлось тогда выгребать лопатой. Веселого парня, сержанта Саню-одессита, он узнал только по золотой челюсти и хорошо помнил позеленевшие лица сослуживцев, совсем еще молодых пацанов, враз ставших взрослыми. Но сейчас это было совершенно не к месту, да и не ко времени. Ольт ни на минуту не забывал, кто он теперь такой.

— Не видел. И дай Единый — не увижу. Что дальше делать будешь, воевода?

— Как и говорилось. Но сначала наведаемся в Карновку, возьмем всю дружину. Пусть все понюхают, чем пахнет война. Потом — по оставшимся баронствам и под конец наведаемся в гости к управляющему. Надо успеть, пока сезон дождей не начался.

— Успеем.

— Я тоже так думаю. И ты…Это… Не бери слишком близко к сердцу. Не переживай от того, что сегодня увидел. Война, она такая…Война.

— Хорошо, Карно. Я постараюсь.

— Ну вот и молодец. Так и скажу Истрил, что ее сын растет настоящим воином. Свельт! Почему без дела стоим? Все сделал?

— Да, воевода.

— Каша готова?

— Еще немного надо подождать.

— Тогда пройдись по избам и пригласи мужиков на совет. Вежливо попроси. Я буду тут, у костра. И всех деревенских тоже зови на кашу. Когда им сейчас готовить. Небось эти гады все выгребли.

Импровизированный совет собрался быстро. Никто не желал заставлять ждать влиятельного старосту и воеводу Карновки. Но хоть кровь, свою и чужую, успели смыть, а кое-кто даже и переоделся. Хмурые крестьяне молчаливо столпились вокруг костра, у которого сидел Карно. Четырнадцать мрачных бородатых рож.

— Ну что, мужики, успели свои убытки подсчитать?

— Да что там считать, как не было почти ничего, так ничего и нет. Много ли у крестьянина добра? Еще эти живоглоты последнее на ветер пустили. — с безнадегой махнул рукой один из мужиков. Это оказался один из ходоков, которые прибежали в Карновку за помощью. Ольт вспомнил его имя — Кристо Полуха.

— И как дальше жить собираетесь, Кристо? — оказывается Карно тоже запомнил их имена.

Крестьяне замялись, переглядываясь между собой. Им наверно было легче землю пахать, чем говорить с таким высоким начальством. Но тут второй ходок бросил свой облезлый колпак наземь:

— Эх! Да что вы мнетесь мужики!? Как за помощью посылать, так все храбрые были, а как пришла пора поблагодарить, так все засунули языки в одно место. Если не можете, так я скажу! Благодарны мы тебе и дружине твоей, что не оставили нас в беде такой. Спас ты нас. Да только остались мы, как есть, голые да босые. И если сделал ты засеку на дереве, то должен его до конца срубить…

— Трельт хочет сказать, если начал помогать, то не дай и дальше погибнуть. — все-таки подал голос Кристо. Наверно отчаянная смелость односельчанина и ему прибавила решимости.

— А не слишком ли вы наглые, мужики деревни Листвянка? А? От ворога спаси, потом одень, обуй, накорми, а потом вы и на шею сядете?

— Что ты говоришь? — испугался Кристо. — Мы же просим в долг. Не просто так. Сейчас отдавать нечем, но следующий урожай, как положено. Десятину тебе, как хозяину, и должок туда же. Мы же так и так хотели к тебе с такими просьбами идти. Только эти… этот… помешал нам барон. — мысли крестьян были понятны, взять в долг, перезимовать, а там до осени еще дожить надо. Почти целый год впереди, еще неизвестно, кто доживет до осени.

— Так кто вам сказал, что вы мне нужны? У меня своих — немаленькая деревня. Дружину вон кормить надо.

Мужики растерялись. Их можно было понять, впереди ждала смерть, не от голода, так от холода. И помощи ждать неоткуда, в соседях только две такие же нищенские деревеньки. Видно было, что Карновка — это была их последняя надежда, как мужик прячет последнюю монету на последний, самый крайний случай. А тут оказывается, что — монета-то фальшивая. До них никак не доходила, что же теперь делать, а Карно все не мог подвести их к нужной мысли. Пришлось Ольту идти мужикам на помощь. Он потихоньку, стараясь быть незаметным, из-за спины Карно мимикой показал крестьянам: «кланяйтесь, кланяйтесь». В этом мире кланялись в пояс или даже становились на колени только перед благородным, признавая его своим хозяином, ответственным за жизнь и смерть своих подданных. Феодализм во всей своей красе. Некоторые даже клятву верности давали. Впрочем, это касалось в основном воинов, но и простые крестьяне могли поклясться, подтверждая этим самым право на суд над собой. Но на то они и крестьяне, что всегда старались получить максимально все, что возможно и при этом не поступиться хоть чем-то своим и тем более взваливать на себя какие-то обязательства. Но это не устраивало Карно, и он упорно делал вид, что до него не доходит. Не повезло крестьянам нарваться на такого же местного уроженца, как и они сами, да еще и повоевавшего в далеких краях и набравшегося там такого опыта, что им и не снилось. Он видел их, как облупленных и заранее знал все их крестьянские хитрости. Это не какого-нибудь северного барончика дурить. До мужиков наконец дошло, что здесь не проходят их жалобы и стенания, и они, в начале Кристо с Трельтом, а потом и все остальные бухнулись на колени.

— Будь нашим господином, Карно… Карновильт… — крестьяне замялись, не зная, как его теперь величать. Косым? Не обидится ли? Вон как судьба его вознесла, он уже не простой воин, коего можно обозвать по-всякому.

— Черномор. — подсказал Ольт из-за спины воеводы громким шепотом. Что его натолкнуло на это? Из каких глубин памяти вылезло это имя, он и сам не сказал бы. Может потому, что за спиной стояли бойцы его дружины, как тридцать три богатыря? А может сыграла свою роль подспудная тоска по Земле, по прежней жизни, вот и вылезло наружу хоть что-то, напоминающее о прежнем? Как бы там не было, а имя было произнесено.

… Черномор! — хором не хором, но получилось у крестьян почти слитно, хоть и немного в разнобой.

Хорошо, что Ольт стоял позади Карно и не видел его изумления на его лице. Даже широкая спина казалось выразила некоторое удивление. Благо, что Карно не растерялся и принял происходящее внешне вполне невозмутимо, да и крестьяне только преисполнились уважения, приняв выражение некоторой ошарашенности на его лице за знак неудовлетворенности. Ну вот такое оно — начальство. А Ольт вздохнул, вот кто его за язык тянул, теперь вспоминай поэму великого поэта, ведь как-то придется теперь оправдываться за необычное в этих местах прозвище.

— И куда же от вас деться? — проворчал Карно, раздраженный неожиданным именем и крестьянским хитромудрием. Помолчал, будто раздумывая и мстительно добавил, — я подумаю. Ответ скажу, после того как поедим. Свельт! Каша готова?

— Уже несу, господин воевода!

Дети, от трех до четырнадцати лет уже толпились возле костров, где кашевары щедро насыпали им в подставленные разнобойные глиняные и деревянные плошки кашу с вяленным мясом. Тут же кучковались бабы и подошедшие мужики. Это дало Карно и Ольту без лишних ушей обсудить свои дальнейшие действия. Но в начале Ольту пришлось коротко отчитаться насчет неожиданного имени и пообещать вечером прочитать прекрасную балладу заморского мореплавателя Архо Меда, оказавшегося ко всему прочему еще и поэтом. Потом подошли Кольт с Серьгой и принесли каши на всех четверых. Стало не до заморских поэтов. Перекусили. Не успели запить обед отваром, как невдалеке уже скопились крестьяне. Невтерпеж им было скорее решить вопросы, связанные в буквальном смысле с их жизнью и смертью. Карно не стал их долго мучить и махнул рукой, подзывая их поближе.

— Ну так что мужики, не передумали под мою руку идти?

Крестьяне, они наверно и в другом мире такие крестьяне — долго запрягают, но быстро ездят. Видно было, что уже на что-то решившись, они от своего не отступят, и даже если кто-то будет возражать, то они только укрепятся в своем решении. Карно только вздохнул, хоть они с Ольтом уже просчитали ситуацию и в сущности он был готов к подобному исходу, но все-таки лишняя ответственность и добавочные хлопоты ложились именно на его широкие плечи.

— Тогда скажите мне, в вашем баронстве еще же есть деревеньки?

— Как не быть, есть еще Медвежий ручей и Березняки. — ответил Кристо, которого крестьяне видно выбрали за старшего, так как молча, но настойчиво выдвигали его вперед. — Было еще две, но одна деревня, во главе которой был Брано уже к тебе ушла, а другая была вотчиной барона Бродра. Но как он пропал, так и о деревне той ничего не слышно. И людей оттуда нет. Наверно ее барон Кредрон первой захватил.

— Понятно. А в Медвежий ручей и Березняки барон тоже дружинников послал?

— А как же! По пять воинов туда и туда. Они там налог собирают.

— Ну что ж, мужики, тогда вот вам мое слово. Выберите мне двух человек в проводники. Они должны будут провести моих воинов в эти две деревни. Свельт! Найди Леко и подойдите сюда.

Через пару минут Свельт и Леко, десятник второго десятка подбежали к костру.

— Вызывал, воевода?

— Да. Соберите с утра свои десятки в дорогу. Пойдете с проводниками в две оставшиеся деревни. Кто куда — решите сами. Там осталось по пятку дружинников Кредрона. И сразу говорю: никаких лихих атак, тихо пришли, тихо повязали. Если будут потери, то лично с каждого спрошу. Не для того воины тренируются, едят кашу и получают жалованье, что бы вы их в бестолковой атаке положили. Помните про разведку. Это ясно? Кредроновских вояк, если останутся живые — на суд жителей деревень. Пусть сами решают их судьбу. Потом возьмете старост и сюда. Будем сразу все вопросы решать, чтобы туда-сюда не мотаться. Все поняли? Р-р- разойдись!

Собравшуюся у костра толпу как ветром сдуло. Карно еще посидел о чем-то раздумывая и позвал десятников трех оставшихся десятков.

— Пинто Лесовик, Смельт Сухостой, берите ваших людей и на охоту. Жду вас завтра до обеда и чтоб без добычи не появлялись. Лано Барсук, расставь свой десяток по двое в караул вокруг деревни.

Карно не ждал никаких неожиданностей, но мало ли что бывает в жизни. Да и тяготы караульные воины должны нести, чтобы не забывали, что находятся на службе. Как говорил Ольт: «Дисциплина, это тот хребет, на котором строится вся армия». И в данном вопросе Карно полностью поддерживал этот постулат. И где только этот сорванец нахватался таких выражений. Карно, сам прошедший в войну путь от простого воина до тысячника, иногда просто поражался точности и емкости некоторых его выражений. Точно сам Единый их ему подсказывает. Кстати вот он и сам подошел.

— Разреши обратиться господин воевода, — вот так всегда, непонятно то ли так тонко издевается, то ли просто смеется. Но точно, что никакого почтения к званию не испытывает. Хорошо хоть, что столь тонкие нюансы чувствует только сам Карно, а все окружающие воспринимают такие обращения на полном серьезе. Но воевода и сам не лыком шит и поэтому он повелительно, но с лукавинкой в глазах, махнул рукой:

— Разрешаю, сотник малой дружины. Что там у тебя?

Ольт поперхнулся от такого обращения. Конечно под его началом было уже около сотни мальчишек и девчонок, но все это было неофициально. Как бы на общественных началах, а тут воевода своими словами придал малой дружине как бы не официальный статус, причем это слышали все присутствующие, а тут, это вам не там. Сказанное публично являлось по сути заявлением, которое должны были учитывать все услышавшие и передать его дальше. Ольт невольно покачал головой вроде уже и привык к здешним реалиям, но нет-нет, а местные подкидывали иногда такие сюрпризы, что он задавался вопросом, а не тупой ли он сам.

— Отпусти и нас на охоту. Все больше мяса добудем. А то толпа большая, да еще старосты с тех деревень прибудут и скорее всего не одни. Вот и мы окажем помощь малую.

Опять малой что-то придумал. Карно уже давно понял, что Ольт ничего не делает просто так, но если промолчал и ничего ему не сказал, то значит дело не столь важное и не требует его непосредственного участия. Надо будет, сам скажет. Главное, что не во вред.

— Идите и не забывайте, что бы через три дня были здесь.

— Конечно, господин воевода.

Через полчаса Ольт, Серьга и Кольт, прихватив с собой проводником местного паренька, с родителями которого сговорились заранее, собрались и утопали в лес. Отошли километров на два вглубь тайги и по знаку Ольта остановились передохнуть. Расселись прямо на траве.

— Так как говоришь тебя зовут? — обратился Ольт к местному мальчишке.

— Тибо. — как и многие лесовики он был немногословен. Хотя широкая улыбка на веснушчатом лице говорила, что молчаливость, это не признак мрачности характера, а просто привычка молчать там, где можно обойтись минимумом слов. И был он удивительной расцветки, необычной для этих краев, где преобладали в основном разных оттенков брюнеты. Хотя в последнее все чаще время встречались и светленькие шевелюры, так сказать последствия завоевания. Впрочем, местных это не волновало, так как в затерянных среди тайги деревушках вливание новой крови даже приветствовалось. Правда многим не нравились методы, которыми это вливание проводилось, все-таки среди местных приветствовало добровольное согласие, но дети тут при чем? Но этот Тибо был огненно рыжим, что в здешних краях было делом невиданным. Ему было лет двенадцать, и он тоже являлся «последствием» войны, поэтому отца он не знал и не помнил. Мать его была типичной эданкой с темными волосами и большими грустными глазами. Оставалось только удивляться, что где она только нашла среди завоевателей такого рыжика. А может это ее нашли. Неважно, в любом случае Тибо вырос нормальным мальчишкой без комплексов. Ну разве что в глубоком детстве подразнили немного, что сделало этого мальчишку только более устойчивым к внешним раздражителям. Во всяком случае сейчас на его бесхитростном лице читались интерес и восхищение своими новыми друзьями. Одни только боевые ножи чего стоят.

Надо сказать, что в малой дружине не у всех было такое оружие. Их Ольт отковал сам, тренируясь и готовясь к изготовлению мечей для себя и близких и вспоминая все, что помнил о кузнечном деле. Кронвильт Кувалда лично был у него за молотобойца, на время работы выгоняя всех посторонних, за исключением только родного сына, который был у него в подмастерьях. Другие кузнецы конечно повозьмущались, но тихо и про себя. Родовые тайны мастерства никто не отменял и Кронвильт был в своем праве. Получение стали с помощью тигля, цементирование и воронение сделали свое дело — таких ножей этот мир еще не знал, во всяком случае ни сам Кувалда, ни никто другой нигде и никогда не видели, и не слышали ни о чем подобном. Сколько это стоило мучений, сколько «первых блинов» вышло комом ни сам кузнец, ни оба остальных участника этих экспериментов не распространялись. Зато воевода и его дочка обзавелись великолепными боевыми ножами с черными хищными лезвиями, а у Истрил появился длинный и тяжелый кухонный нож, которым она могла рубить любые кости. Стоило бы еще поэкспериментировать и довести до ума кое-какие детали, но Кронвильту пока и этого хватало, и он поставил дело на поток. Ольт у него и выпросил, как плату за обучение, десяток ножей, которые, как знак отличия, собирался вручать своим десятникам. Естественно, что одними из первых владельцев нового оружия стали Серьга с Кольтом. Вот этими ножами сейчас и восхищался юный Тибо.

— Нравится? — Ольт мог бы и не спрашивать. Мальчишка только утвердительно мотнул головой. — У нас такие ножи кузнец кует для своих. В продаже их пока не найдешь. А ты уговори матушку переехать к нам в деревню и вступай в нашу малую дружину. Глядишь и у тебя такой же нож появится. А пока у нас к тебе дело.

Мальчишка был не дурак и давно понял, что его позвали в проводники не просто так. И он с готовностью уставился в лицо Ольту.

— Нам нужно попасть в остальные ваши деревни, как их… Березняки и Медвежий ручей. Какая из них ближе?

— Так Березняки совсем рядом. Если по-быстрому, то за полдня добраться можно. А так к вечеру будем.

— Нам надо по-быстрому, чтобы раньше наших дружинников успеть. Сможешь?

— Ну а что бы не смочь. Вы главное — не отставайте.

— Это еще надо посмотреть, кто отстанет. — вполголоса проворчал Серьга, который вполне ожидаемо оказался фанатиком воинских искусств. Его детская мечта стать сотником заставляла его вкладываться на тренировках до последней капли пота. В мечном бое он уступал только Ольту и Оли, а в стрельбе из лука был лучшим. Ольт с улыбкой посмотрел на него.

— Вот и посмотрим, не даром ли вы тренируетесь.

На что Серьга с Кольтом только фыркнули. Побежали волчьим скоком. Как Тибо и предсказывал, добежали за полдня, как раз к обеду. Правда сам проводник держался чисто на упрямстве, но не жаловался и пощады не просил, хотя Ольт и видел, что последние шаги давались ему с трудом. Кольт с Серьгой одобрительно молчали, учуяв родственную душу. Впрочем, среди мальчишек-лесовиков такие как Тибо не были редкостью, так что никто не бил в литавры и не дудел в фанфары. Обычное дело. Хотя сам мальчишка как видно так не считал, его явно задело, что кто-то оказался выносливее его. Впрочем, Ольту было не до его переживаний. Пока не село солнце, надо было перекусить и осмотреться.

Деревня оправдывала свое название, берез здесь было немало. Они окружали деревеньку кольцом, чуть ли не вплотную подходя к самим избушкам. Это позволило мальчишкам подобраться поближе к крайнему жилищу и уже укрывшись за его углом посмотреть на окружающую обстановку. Все было тихо и спокойно. Избушку, в которой расположились дружинники Кредрона, они нашли сразу, потому что возле нее стоял часовой и полу загруженная телега. Еще двое воинов сидели на ней, изредка принимая груз от крестьян. Видно было, что им глубоко наплевать на жителей деревни и на то, что они таскают, всем своим видом выказывая пренебрежение хоть и нужной, но такой надоевшей работой. И никаких воплей, криков, насилия и мордобоя. Только, видно старший из воинов лениво, просто выполняя ритуал, поругивал крестьян, записывая на кусок бересты количество принесенного.

Ольт поднял правую руку и показал, что пора отходить назад. Язык жестов в малой дружине изучали наравне с мечным боем, поэтому непонятливых, кроме Тибо, не было. Да и он хлопот не доставлял, так как внимательно следил за мальчишками и повторял все, что делали они. Убравшись из деревни, они забурились в березняк, там, где он был погуще и устроили привал. До деревни было метров пятьдесят, так что они продолжали видеть все, что в ней творилось. Быстро поели всухомятку, запив сухари с копченным мясом водой из берестяных фляжек. Ольт назначил караул, поставив первым Серьгу, и все улеглись отдыхать. Естественно, что такого механизма как часы здесь не было. Время измеряли такими понятиями как «утренние петухи», «полдень» и «солнце зашло», ночью по звездам. Так и сказал Серьге, чтобы толкнул, когда появятся первые звезды. Карновские дружинники скорее всего явятся к вечеру и навряд ли сразу пойдут в атаку. Так, что время было.

Никто во время сна не беспокоил, поэтому выспался от души. Мальчишки еще сопели в две дырочки, когда Ольт, смочив лицо водой из фляги, символически изобразив умывание, отправил спать Серьгу, а сам стал слушать ночной лес. В ночной темноте призрачными огоньками летали светлячки, шуршали в траве мыши-полевки, пару раз бесшумной тенью промелькнул филин — лес жил своей ночной жизнью. Луна была какая-то совсем маленькая и тусклая и еле проглядывала сквозь туманную хмарь, затянувшую все небо. Еле-еле на грани видимости мерцали звезды. Чувствовалось, что осень во всю вступает в свои права. Еще пару-тройку седьмиц и начнется сезон дождей. То, что здесь называлось дорогами развезет до уровня непролазной грязи и станет непреодолимым препятствием для повозок. А у них с Карно еще столько дел задумано. Успеют ли? Ольт досадливо покачал головой, сколько ее надо сделать, а времени все меньше и меньше. Мысли не давали спать, да и не хотелось. Поэтому не стал будить Кольта. Пусть поспит, им сегодня еще ко второй деревне бежать. Так, в размышлениях почти до утра сам и додежурил.

А под утро появились бойцы Свельта. Вышли к деревне недалеко от них, видно их проводник тоже эту тропу знал. Ольт услыхал их еще на подходе и недовольно поморщился. Как ни гоняет их Карно, а все равно — то железо звякнет, то ломятся как кабаны, с шумом и треском сквозь кусты, разве что не хрюкают. Хотелось выругаться, что с них взять — «пяхота», мать ее. Хотя в глубине души и понимал, что слишком много от них ожидает. Что с них спрашивать, если всего два месяца, как тренируются, да и не их это дело, бесшумно продвигаться по лесу. Их дело — встать строем и стенка на стенку. Это он своих пацанов тренирует совсем по другой методе. Хочет сделать диверсантов-лазутчиков. Сейчас уже присматривается к ним, выбирает тех, кто после того, как им стукнет по пятнадцать лет, будут тренироваться дальше. Остальным прямая дорога в пехоту. Карно в обиде за новобранцев не будет, уж копейный и мечной бой в строю они изучают «от» и «до».

Опять кто-то из дружинников упал. Звону на весь лес. И как воины Кредрона не слышат? Ольт видел сквозь предрассветную мглу, как десяток Свельта, рассыпавшись, пробирается к избушке, где остановились дружинники барона. Караульный клюет носом, сидя на крыльце. Такой точно ничего не услышит, пока не наступишь на него. Две тени материализовались рядом и утащили затрепыхавшее тело в сторону. Затем возле двери собрался уже весь десяток и по сигналу десятника ринулись вовнутрь. Шум ударов, ругань, возня и все было кончено минут за пять. Что там будет дальше Ольту было уже не интересно. Свельт показал себя молодцом. Все правильно сделал. Не пожалел дружинников, погнал в ночной марш, зато прихватил противника под утро, в так называемую «собачью» вахту, когда сон особенно сладок. Захватил так сказать со «спущенными штанами». Ну а ему пора будить своих мальчишек. Солнце показало краешек, а путь предстоит не близкий. Утренняя зарядка, чтобы размять затекшие после сна мышцы, заняла немного времени. Легкий перекус всухомятку и опять легкий бег трусцой, перемежаемый обычным шагом.

Между деревеньками было километров пятнадцать. Что такое расстояние для легконогих деревенских хлопцев, выросших в лесу? Три-четыре часа неспешной размеренной ходьбы. Для них, с детства ходивших на охоту с отцами и старшими братьями — это было как плюнуть и растереть. Так что к следующей деревне они прибыли даже чуть раньше десятка Леко Большого. Тот, видно не желая бить ноги по ночному лесу, устроил по пути ночевку и прибыл к своей цели где-то к полудню. Ольт с мальчишками, успевшие чуть раньше, как раз смогли осмотреться.

Деревня Медвежий ручей была один в один с Березняками. Разве что речка подходила ближе и омывала одну из окраин. Те же вросшие наполовину в землю полу землянки-полу избушки, та же одна на всю деревеньку улочка. Даже жилище старосты, выделявшееся среди общего ряда кое-каким забором и хлипкими воротами, стояло на таком же месте в центре деревни. А вот местных жителей что-то не было видно. То ли попрятались, то ли вообще ушли куда-то. И только с самим домишкой старосты было не все в порядке. Вернее, с тем, что творилось внутри его. Слышался женский плач и несколько грубых мужских голосов, то ли ругавшихся, то ли что-то приказывающих. Кому-то там было очень плохо. Ольт с мальчишками залег возле крайней избушки, откуда мог видеть дом старосты и всю недолгую улицу. Он уже хотел подойти поближе, когда на другом конце улицы показалась трое воинов из Карновки. Наверно разведка. Они, крадучись и постоянно оглядываясь, быстро прошли до ворот, заглянули вовнутрь двора и затем махнули руками, подзывая остальных дружинников. Леко большой не стал мудрить. Пользуясь тем, что обнаглевший противник даже не выставил дозора, весь десяток вошел во двор и выстроился перед дверьми. Семь человек встали в две шеренги, спереди четыре мечника, позади три копейщика, и трое лучников рассредоточились по двору позади них. На узенькие окна никто даже не посмотрел. В них, при всем желании разве что только кошка могла бы пролезть без потерь для себя. Леко, не заходя вовнутрь, заорал в приоткрытую дверь:

— Эй, там! Выходь давай! Вы окружены, кто рыпнется, тот получит стрелу в бочину.

Минуты три в доме была тишина, видно внутри оценивали обстановку, а затем в дверь выскочил здоровенный бородатый мужик, размахивая мечом. От него за версту разило спотыкачом, и он явно был не вполне адекватен, так как орал что-то бессвязное и из-за рта шла пена. Ольт вспомнил, что на земле существовали так называемые берсёрки, которые бросались в битву, доведя себя до бешенства и в таком виде не чувствуя ран, но этот герой был явно не из таких, так как получив две стрелы, одну в правое плечо, другую в ногу, он тут же сковырнулся на землю. Обыкновенная упившаяся пьянь. Злое рычание сменилось на тоскливый вой. Эти звуки настроили оставшихся внутри на более конструктивный лад и они, после недолгих переговоров, в начале выкинув из двери мечи и ножи, вышли сами.

Жители деревни оказывается никуда не ушли, а попрятались по домам, затихарившись в надежде, что беда обойдет их стороной. А куда деваться бедному крестьянину? Приехало недовольное и хапужистое начальство, пару-тройку мужиков накормят зуботычинами, снасильничаю одну-другую девку, но лишь бы кого не убили. Это как дождь или снег, неприятно, но не смертельно. Надо просто переждать непогоду. А если взбрыкнешь, так могут и повесить. И не сбежишь, да и куда бежать? В леса? Так одному еще куда не шло, как-нибудь прожить можно, но куда девать семью, деток малых. Им-то в лесу без поддержки односельчан будет куда труднее. Неизвестно еще, выживут ли. И в деревне не оставишь, если что на них барон и отыграется. Так что проще затаиться и перетерпеть.

Ольт, хотя и понимал их, но не одобрял. Но он был человеком другого времени и другой земли и совсем с другим менталитетом. И он понимал, что не ему лезть с поучениями. Но и мириться с таким положением дел не желал. Пока он еще не знал, как и что он сделает, но обязательно придумает что-нибудь. Но это потом. А сейчас все четверо направились в обратный путь. В Березняках все уже было понятно и причин задерживаться не было. По пути не торопились, потому что Ольт вовремя вспомнил, что они вроде бы как на охоте. Поэтому, не доходя до Листвянки километров пять, чтобы было недалеко тащить добычу, приостановились на промысел. У всех были луки, все умели неплохо ими пользоваться, все знали, как вести себя в тайге, поэтому на охоту много времени не ушло. Наградой для юных охотников стал красавец олень килограмм на сто. Быстро, чуть ли не на ходу разделали тушку и разделив груз поровну, не останавливаясь на привал, пошли в деревню. Зачем останавливаться, если жилье близко, а там их ждет полноценный обед и настоящий отдых.

Так что в деревню вошли довольные и с добычей. Особенно доволен был Ольт. Устроенная им проверка вполне себя оправдала. Мальчишки показали, что выносливость, дисциплина и быстрота принимаемых решений у них вполне на уровне, ну так — чье воспитание, но и десятники показали себя хорошо. Ольт мог бы придраться к паре мелких огрехов, допущенных и Свельтом, и Леко, но в целом оба выполнили свои задания на твердую «четверку», а большего он и не стал с них требовать. Тот самый случай, когда лучшее — враг хорошего. Все равно им еще тренироваться и тренироваться.

В деревне их специально не ждали, ну ушли ребятки на охоту, чего здесь такого, но неожиданному приварку обрадовались. Нелегкое это дело прокормить тридцать здоровых лбов. А тут еще воевода заставил отрабатывать штурм населенного пункта, то бишь деревни, чем доставил немало радостей деревенской малышне. С обеда еще оставалась каша, а в шалашах, поставленных дружинниками для собственного временного проживания, нашлось достаточно места для спанья, поэтому мальчишки, быстро поев завалились спать. Карно, увидев показанный Ольтом знак, принесенный им с родной Земли, соединенные кругом большой и указательный пальцы, не стал донимать лишними расспросами, оставив все на вечер.

Ближе к вечеру явился Свельт со своим десятком и привел с собой пять пленных дружинников барона Кредрона и двух наиболее авторитетных жителей Березняков. Вражеских дружинников Карно определил под охрану, а крестьянам предложил подождать до завтра, когда придет из похода десяток Леко. Атаманский костер, поддерживаемый дружинниками постоянной подкормкой, горел как вечный огонь не погасая. Возле него и уселись воевода и проснувшийся Ольт для разговора. Обсудили прошедшее и наметили будущее. Карно был доволен тем, как идут дела, а когда мальчишка похвалил действия десятников, то вообще расцвел. Главное, что порученного не запороли. Внимательно выслушал замечания и согласился, что все это мелочи. Главное, это то, что ему не хватало полусотников, и он собирался назначить их из десятников. А мелочи… Так обучение еще не закончилось, зато испытал людей в самостоятельных боевых операциях. Так и отшлифуют свое мастерство. На том и сошлись, и закончили обмывать косточки своим дружинникам. Тем более кашевары как раз объявили ужин.

Народ потянулся к котлам, каждый неся свою деревянную чашку. Что интересно, деревенские тоже стояли в очереди, но Карно этого как будто и не замечал. Видно пойти под руку Карно было уже делом решеным. Даже пленникам выдали пайку. Караулы бдительно несли службу, десятники следили за порядком, поэтому ночь прошла спокойно. А на следующий день к обеду пришел и десяток Леко с двумя крестьянами. И тоже приволок пленных. Правда только четырех, но хорошо побитых. Синяки и кровоподтеки были видны даже издали. Леко рассказал, что когда он собрал жителей Медвежьего ручья и выставил перед ними на суд всех грабителей, то народ, никем не удерживаемый, знатно отыгрался на пленниках. А одного, того самого, кто первым бросился сопротивляться, по общему решению повесили, как насильника и за издевательства.

Зато в Березняках вообще никого из вояк не тронули. Ну приехали мужики собирать налоги, служба такая. Но ведь при этом никого не трогали, даже в меру посочувствовали. Обязанности свои выполняли нехотя, просто исполняли свой долг. По домам не шастали, в горшки не лезли. Ну так за что их бить? Люди ведь подневольные, работа у них такая. Не исполнишь, так хорошо, если только на конюшню пороть отправят, а то ведь барон может и зарубить ненароком. Даже посочувствовали, тоже в меру, мол барон гад, чем только не заставлял заниматься.

На поляне поднялся шум и гам. Крестьяне из разных деревень рассказывали друг другу о своих проблемах, возникших с приходом барона Кредрона, дружинники из двух первых десятков делились впечатлениями о боевом крещении с другими воинами полусотни, малышня носилась по поляне, слушая то одних, то других и просто добавляя суеты и бестолковщины. Короче, все были заняты. В этот день у кашеваров был день ударного труда. Два десятка воинов были с утра отправлены на охоту, так что помимо традиционной каши всех ожидало оленина и кабанятина, туши которых жарились на вертеле, а в котлах бурлила похлебка из потрохов. Это оживление придавало всему какое-то чувство праздника, ожидания чего-то хорошего и светлого. Женщины прямо на земле расстилали полотнища холстин, на которые ставили кувшины со спотыкачом и брагой. Только для воеводы и старост с десятниками поставили настоящие столы с лавками, которые мужики ради такого случая притащили из дома. Было их немного, но на начальство хватило. Посуды на такую ораву собирали всей деревней, но все равно похлебку и кашу подавали в больших горшках на троих-четверых едоков сразу, куда они поочередно с сельской непосредственностью совали свои ложки, а мясо вообще подавали в деревянных тазиках, откуда каждый желающий выхватывал понравившийся кусок. Хорошо еще у дружинников были свои миски и ложки. Впрочем, никто не был в обиде. Когда все расселись за импровизированными столами и в деревянные кубки, чаши и кружки было налито по первой порции спотыкача из-за стола встал Карно и с кубком в руках начал речь:

— Я не любитель много говорить, но сейчас должен сказать. Сегодня мы празднуем победу над бароном Кредроном. Но в графстве осталось еще два барона, которые в скором времени обязательно придут в ваши деревни, чтобы установить свою власть. Деревня Листвянка уже перешла под мою руку и ее я буду защищать. Я никого не зову к себе и если кто-то хочет жить сам по себе, то я не против. Но пускай тогда они и защищают сами себя. И в голодную зиму я буду помогать только тем, кто пришел под мою руку. Независимость от власти хороша, если ты силен и у тебя есть хлеб, чтобы накормить своих людей. Но хочу сразу сказать, на днях я устрою поход против баронов и самого графа и вымету поганой метлой из графства. Поэтому первый глоток я хочу сделать за дружину, которая будет держать эту метлу. За вас, воины! — и Карно не отрываясь выпил весь немаленький кубок до дна и с кряканьем поставил на стол.

Ольт слушал немного сумбурную речь воеводы и думал, что ничего, научится еще. Сейчас главное — не умение говорить. Главное начать войну, а сегодня они по-настоящему и целенаправленно начали борьбу за свое освобождение. И пусть крестьяне радуются, что уничтожен один барон, Ольт-то знал, что этим дело не кончится, что все еще впереди.

Дружинники с криками ликованья лихо опрокинули свои посудины и даже мужики, на которых слова воеводы нагнали задумчивость, тоже увлеклись всеобщим порывом. Как оно там дальше будет — неизвестно, зато вот сейчас перед тобой кружка со спотыкачом и кусок жаренного мяса. А проблемы? Не проще ли и в правду свалить на воеводу? Пусть он думает, ведь так проще. Смех и здравицы понеслись над поляной.

— Уф, никогда еще так долго и много не говорил. — пожаловался Карно на ухо сидящему рядом Ольту.

— Привыкай, воевода. Тебе в будущем еще немало придется говорить.

Глава 5

Пир продолжался до самой ночи, пока было видно то, что лежит на холстах. Некоторые, желая продолжения банкета, притащили факелы, сделанные из палок с накрученной на них берестой. Основная масса пирующих уже расползлась по своим спальным местам, но за, так называемыми столами, еще оставались фанатики, пока на холстах еще было что есть и что пить. Не каждый день можно так повеселиться, то есть пожрать вволю, не оглядываясь на завтрашний день. Карно ничего никому не запрещал, только предупредил десятников, которые, блюдя свое достоинство и службу, не напивались допьяна, чтобы с утра готовились в путь и сам ушел спать. Пора обратно, в родную уже Карновку. К дочке.

В родную деревню прибыли по уже установившейся традиции к обеду. Впереди ровной размеренной походкой шагал воевода. За ним ровными рядами в колонне по трое маршировали воины, гордо выпячивая свои груди. Еще бы, ведь они возвращались с победой, с доказательствами, что не зря едят деревенский хлеб. И уже в конце ехали шесть телег, отправленных по приказу Карно крестьянами трех спасенных деревень. На телегах, кроме старост, сидели вдовы со своими детьми, которым воевода предложил кров и хлеб в своей деревне. Ольт подозревал, что этих несчастных Карно не столько пожалел от своего природного человеколюбия, сколько хотел сделать приятное Истрил.

Ну и хорошо, не все ли равно по какой причине человек совершает добрые поступки. Во всяком Ольт не собирался выставлять воеводе какие-нибудь претензии. Тем более, что и сам преследовал свои цели, так как за одной из повозок шагал Тибо, вдовий сын, а такие люди были ему в будущем понадобятся. Вся Карновка вышла встречать своих воинов, когда дозорные доложили, что видят карновских дружинников, ушедших причинять справедливость. Оставшиеся в деревне воины, кроме караула, выстроились широким строем в два ряда и тут же сбоку построились и дети младшей дружины. Наверно тому прежнему циничному старику, каким был Ольт, показался бы смешным строй мальчишек и девчонок с восьми до тринадцати лет, с серьезным видом сжимавших в своих ручонках палки, изображавших собой мечи и копья, но нынешний Ольт с серьезным видом, в котором не было ни капли насмешки, отдал им честь, прижав правый кулак к сердцу, тем самым ответив на салют мечом стоявшей впереди строя Оли.

Остальной народ во главе с Брано держался позади строгих воинских рядов. Оставленный за старшего в дружине, на время отсутствия воеводы, десятник Хуго Нож, отвечавший за воспитание молодых воинов, вступивших в дружину недавно, отдал Карно рапорт, что в деревне спокойно и никаких происшествий не случилось, на что тот, внимательно его выслушав, отдал команду «вольно». Народ, притихший на время доклада, бурно отреагировал на это восторженным ревом и киданием шапок вверх.

Ольт с удовлетвореньем отметил про себя, как изменился народ в деревне по сравнению с тем, что было раньше. Строй воинов рассыпался по знакомым и родичам, а к Карно тут же подскочил Брано. Нетрудно было понять, что проблем у него скопилось немало и их надо было срочно решить. Но Карно сразу одним только жестом остановил его и со словами:

— Все потом. Сейчас я домой и в баню. Потом придешь и доложишь. — подхватил на руки весело смеющуюся Оли и зашагал к своему дому. Дочка что-то шептала отцу на ухо, а тот только довольно глупо, по мнению Ольта, улыбался и щурился. И ему было глубоко наплевать то, что там думал одни глупый мальчишка.

Ольт пошел вместе с ними, так как их дома находились рядом, и он тоже спешил в родной уже дом, в котором его ждала мать. Истрил сразу, еще при расставании, предупредила его, что не будет встречать его со всеми, а будет ждать на пороге родного жилища. Ольта совершенно не волновали ее женские заморочки, решила она так, значит это правильно, а зачем да почему… Так повелось еще с времен их лесной эпопеи, когда она раненая лежала в шалаше, а он уходил на охоту, на которой мог пробыть и один день, и два. Главное, что она любит своего сына, остальное не важно. И он знал, что к его приходу дома уже будет готов свежий, только приготовленный, горячий обед. Откуда она всегда знала о его приходе, для него было загадкой. Может это было пресловутое материнское чутье? Он не задавался этим вопросом, а просто принимал все таким, каким оно есть и радовался, что ему так повезло.

Встреча их была не такой бурной, как у Карно с Оли. На шею он вешаться не стал, но объятий и материнского поцелуя в лоб удостоился. Карно, вошедший следом с висевшей на шее Оли, получил легкий кивок и ласковую улыбку. По обыкновению, обед проходил у Истрил дома и Карно был не дурак, чтобы отказываться от такой хорошей, а главное удобной традиции. Все-таки поварское искусство Оли явно не дотягивало до умений Истрил. Так как праздничный обед уже стоял на печи и только ждал, когда его подадут на стол, то мужчины не стали долго задерживаться в бане, а, быстренько омывшись, в одних домашних портках и рубахах уселись за стол, на который пыхтящая от усердия Оли уже таскала блюда.

А тут еще Брано ввалился в дом с кувшином спотыкача и самое главное — Вьюн, который, пока они были в походе, вернулся из Узелка. Лазутчик притащил с собой и бочонок пива, купленный в городе. И судя по всему вернулся не пустой, а с новостями. Но он не стал сразу вываливать их за трапезой, а оставили их на потом. Значит, дело не срочное и может подождать. По обычаю, во время обеда и сразу после него об делах не говорили. Еда — дело серьезное и требовала к себе уважения.

После плотного и долгого обеда мужики опять сходили в баню. На этот раз не забыв выполнить весь положенный ритуал, то есть с вениками, пивом и долгим, на грани выживания, сидением в парной. Люди не беспокоили, дав начальству один день на отдых от дел праведных. Так что выходной вышел на славу, позволив хоть ненадолго не думать о повседневных хлопотах.

Но жизнь требовала своего, так что вечером все четверо уселись в зале Ольтова дома, устроив, давно ждущее своего часа, совещание. Истрил с Оли тоже мелькали по комнате то подавая отвар, то присаживаясь на лавку, стоящую у стены. Никто на них не обращал внимания, они были своими, а без Истрил, которая обычно молчала, но иногда давала редкие, но мудрые советы, вообще не обходилось ни одно важное совещание.

Первым отчитался Брано о том, какие сделаны запасы на зиму, сколько работников и чем заняты, сколько народу находится на иждивении, как проходят работы по постройке защитных сооружений вокруг деревни… Короче, хозяйство выросло и требовало все большего внимания. Слушали Брано больше часа и в конце решили, что ему требуются помощники. Карно все больше времени уделял дружине, ее тренировкам и вооружению и не мог часто отвлекаться на дела деревни, поэтому и поручили Брано найти среди молодежи двух смышленых и сообразительных, а главное грамотных пареньков и привлечь их на службу деревне.

Затем настала очередь Вьюна. Оказалось, что постройка трактира и его внешняя и внутренняя отделка уже давно окончены и в эту поездку в Узелок им были куплены последние мелочи, такие, как красивая посуда и материя на постельные принадлежности. В самой деревне кроме грубого холста, годного только для верхней одежды и мешков, ничего не делали. Вообще в Карновке, направившей все усилия на оборону и подготовку к зиме, мало думали о предметах роскоши, не до того было. Хотя в будущем, когда основные проблемы будут решены, Ольт собирался несколько улучшить крестьянский быт и ввести несколько не очень значимых в плане прогресса, но значительно облегчающих труд крестьян, вещей.

Так что трактир был готов для запуска в эксплуатацию, и Вьюн попросил Истрил с Ольтом взглянуть на результат его трудов и высказать свое квалифицированное мнение. Естественно все присутствующие получили приглашение на торжественное открытие, которое и было благосклонно принято всеми присутствующими. Брано уже был не нужен, поэтому был отпущен домой и вот после его ухода Вьюн и поделился своими главными новостями.

Не то, чтобы Ольт в чем-то подозревал Брано, но старые привычки сразу не искоренишь. Впрочем, он и не собирался делать такой глупости. Здоровая паранойя не раз выручала его в той жизни и Ольт не видел причины, почему здесь должно быть по-другому. Скорее уж наоборот, при здешних условиях следовало холить и лелеять это чувство и поэтому он считал, что каждый человек должен знать только то, что ему положено. Меньше знаешь, дольше живешь.

А новость оказалась тревожной. Управляющий уехал в Микравд, центр провинции Дальней. Зачем и почему, этого никому не сказал, да и не обязан был, но судя по тому, что он вытряс из населения Узелка и всех близлежащих деревень все существующие и несуществующие налоги и продал все, что только можно из своего имущества, повез дань своему хозяину графу Стеодру. Перед отъездом дал хороший нагоняй Узелковской дружине и приказал привести в порядок всю амуницию и вооружение.

Городская стража, давно погрязшая в бытовых проблемах, оженившаяся на местных девушках и частенько обзаведшаяся своим хозяйством, ведь управляющий довольно часто не выплачивал положенного им жалованья, попросту прикарманивая его, давно уже перешли на подножный корм. А куда деваться бедному стражнику? Вот и выкручивались кто как мог. Кто-то занимался мелкой торговлей, кто ремесленничал, а кто-то, пользуясь своей властью, как незабвенный десятник Труерд, чтоб Единый не дал ему возрождения, добывал хлеб свой насущный вымогательством и угрозами.

А тут вдруг управляющий именем графа приказывает вспомнить, что они все-таки воины графской дружины, которая давно уже из всех воинских дел занималась только охраной рынка с пристанью и редким ночным патрулированием городка. Многие воины даже подумывали уйти из дружины, все равно жалованья не платят. Держала их только клятва сюзерену, но с другой стороны и он должен соблюдать условия договора. Так что воины имели полное право уйти, но их держала привычка и, пускай раз в полгода, но хоть какая-та плата за службу.

Так что дружинники поворчали, но принялись ремонтировать и начищать свои кожаные доспехи и точить мечи, давно забывших, что такое дневной свет. А тут еще управляющий отдал приказ всем баронам со своими дружинами прибыть оружно и доспешно через три седьмицы в Узелок. Но самой главной новостью было то, что Вьюн подслушал, подкравшись темным вечером к приоткрытому окну в доме управляющего. Управляющий тогда крепко выпил и жаловался сынку на несправедливость жизни и многочисленные помехи, мешающие ему взять от жизни то, что положено ему по праву. Непонятно было, откуда у него возникло мнение, что ему вообще что-то положено, но Вьюн лишний час выслушивал жалобы на «тупого» графа, на несправедливость законов, даже Единый оказался виноват в бедах управляющего, в том, что не помог тому справиться с врагами. Короче ничего интересного в его стенаниях не было, если бы в конце он произнес одну фразу, которую Вьюн передал дословно.

— Ничего, вот съезжу к этому недоумку графу, отделаюсь от него, а потом посмотрим. Через три седьмицы все взвоют, всю округу переверну задницей к верху. Из-под земли достану разбойников.

Потом управляющий еще долго плакался и скрежетал зубами, пока не вырубился, весь в пьяных соплях, но ничего интересного больше не сказал. Хотелось бы знать побольше, но даже этого было достаточно, чтобы всем призадуматься. Понятно, что «разбойники» — это они, понятно было, что к графу управляющий поехал не за помощью, а просто отдать положенную тому подать. Но что такого должно было произойти через три седьмицы? Что должно было дать управляющему силу, способную всех «перевернуть задницей к верху»? На что или на кого он надеется?

Вьюн, доложившись давно ушел со спокойствием человека, выполнившего свой долг, а Карно с Ольтом все ломали свои головы над заданными им загадками. Но прийти к чему-то умному никак не получалось. Ольт слишком мало еще знал об этом мире, чтобы выносить хоть какие-то суждения, а Карно слишком долго сидел в лесу, чтобы знать о том, что творится в большом мире. Дело дошло совсем уж до фантастических домыслов. Когда Ольт в третий раз спросил одноглазого воеводу, уверен ли тот, что магии не существует, Истрил погнала их спать. Может сон и отдых после нудного похода и завершающего его разговора оказали свое воздействие, а может мозг во сне, избавившись от отвлекающих факторов, наконец получил возможность целенаправленно заняться возникшими проблемами, но Ольт встал утром с постели с ясным пониманием дальнейших действий. И тут же побежал к Карно. Тот тоже уже встал и в одном нижнем белье разминался у себя в спальне. Увидев взъерошенного Ольта с горящими от возбуждения глазами сделал испуганное лицо:

— Ты!? Да нету, нет у нас магии и вообще ты так толком и не объяснил, что это такое.

— Все бы тебе шутить, господин воевода. — отмахнулся от этих его слов Ольт. — Ты лучше послушай, что я надумал.

И они, расположившись в спальне Карно, воевода еще на неприбранной постели, а Ольт на лавке напротив, погрузились в обсуждение возникших проблем. Минут через пятнадцать в дверь заглянула зевающая Оли, немного послушала, пожала плечиками и ушла умываться. Еще через час собеседники пришли к общему мнению и торжественно пожали друг другу руки. В этом мире не знали, что такое рукопожатие. При встречах кивали или кланялись, и глубина поклона зависела от важности встречного индивидуума, то же самое при расставании. Если две высокие договаривающие стороны приходили к какому-нибудь соглашению, то договор скрепляли словами, которые имели выработанный веками ритуал, по-разному применяемый при различных формах соглашений. Ольт научил и показал Карно рукопожатие, сказав, что таким же образом заключал с ним договора и сам незабвенный Архо Мед, которого одноглазый воевода заочно сильно уважал. Карно проникся и теперь совал свою лопату, называемую ладонью, при заключении соглашений всем подряд. Это вошло в моду и уже вся Карновка нет-нет, а пользовалась этим жестом вдобавок к общепринятым.

Довольным Ольт побежал домой, где Истрил уже готовила завтрак. Минут сорок ушло на разминку, затем умывание и наконец они сели за стол. Давно уже под забылись те времена, когда они, живя в лесу, бывало ели один раз в день и по два-три дня одно и то же блюдо. Истрил ввела правило, что когда она дома, то трехразовое питание — это обязательный элемент их маленькой семьи. На завтрак и обед каждый раз готовилось что-то свежее и новое и только на ужин могли быть поданы остатки от обеда. Еда — дело важное, чуть ли не святое и принимая пищу, обычно молчали, поэтому Ольт еле дождался конца завтрака и рассказал Истрил про вдов с Листвянки и других деревень. Так же он поделился с ней одной мыслью, которая подспудно давно уже маячила в его сознании, но нашла свое выражение только этой ночью.

Давнишний разговор с Серьгой, с Тибо из Листвянки, Карновские вдовы и сироты, а теперь и обездоленные из Листвянки с Березняками и Медвежьего ручья, да и собственное положение помогли обрести его неясным мечтаниям определенную форму. Он захотел построить что-то наподобие детского дома, где вдовы могли бы найти себе работу, а сироты обрести свой родной кров. Это конечно не заменит родных отца и матери, но все-таки дети будут иметь свой угол, питание и мудрых наставников, которые обучат тому, к чему будет лежать их сердце. Он еще обсудил с Истрил, круг обязанностей будущих наставников, количество учебных предметов и каков должен быть обслуживающий персонал и что в общем надо для такого, несомненно хорошего, дела.

Как Ольт и ожидал, Истрил сразу загорелась этой идеей и если до этого увещевала его есть не спеша, тщательно прожевывая пищу, то тут поцеловав его в щеку и сказав, чтобы не забыл прибраться за собой, когда поест, бросилась одеваться в выходную одежду. Ольт знал к кому и зачем она пойдет. Бедному Брано предстоял нелегкий разговор. Истрил уже ушла, когда Ольт закончив с завтраком, прибрался на столе. Ему надо было успеть на утреннее построение дружины, на котором Карно собирался объявить о кое каких реформах. Одев поверх рубахи курточку, которую ему когда-то сшила Истрил из шкуры, добытой им косули, и вышел во двор. Там его уже ждали Оли и Лако, который флегматично сидел на своей пятой точке и лениво ловил пастью последних осенних мух. Оли кидала нож в специально установленную для этого мишень на заборе, и вся извелась от нетерпения и долгого, как ей казалось, ожидания.

— Ну ты где застрял, копуша? — возмущенно начала она, но Ольт не дал разгореться пожару ее красноречия.

— Тихо, Маша, я — Дубровский. Идем на плац, потом нам нужен Вьюн, потом Жаго с Вельтом, потом обед, затем тренировка, проверю как ты тут без меня управлялась, потом… Короче дел сегодня невпроворот. А ты мне тут мозг выносишь.

— А кто такая Маша? А Дубровский? А как можно вынести мозг? А мне не нравятся жаренные бараньи мозги. Вот шашлык — это да. А можно сделать шашлык из рыбы? — как всегда завела свою песню Оли, приноравливаясь к его более широкому мальчишескому шагу.

Ольт только улыбался, слушая ее бесконечные вопросы. В той жизни бог не дал ему ни братьев, ни сестер и раньше он не знал какое это счастье иметь рядом вот такую чистую и непосредственную душу. Ему нисколько не мешала ее бесконечная болтовня, наоборот он наслаждался каждым ее вопросом и каждым словом. Самое интересное, что при необходимости она могла молчать сутками и только с тремя людьми вела себя «без тормозов». Кстати, ее нисколько не удивляли его словечки и различные выражения, не свойственные ни этому времени, ни этому обществу. Она воспринимала это как должное, как неотъемлемую черту его характера, так же как цвет его волос и глаз. Ну вот такой у нее брат и кто там имеет что-то против? Поэтому с ней Ольту было даже легче, чем с тем же Карно, перед которым иногда приходилось более тщательно подбирать слова и думать о том, что говоришь. С Оли таких проблем не было. Тем более, что она частенько перенимала у него идиомы и слова, иногда даже не понимая того, что говорит. А ему время от времени приходилось употреблять термины, которых просто еще не было в этом мире, и они, с легкой руки Оли, плотно входили в деревенский лексикон, иногда полностью подменяя собой первоначальное значение.

Они шли по деревне, мальчишка и девчонка, она не умолкая задавала вопросы, не всегда ожидаясь ответа и тут же перескакивая на что-нибудь другое, он, глуповато улыбаясь и частенько не реагируя на ее вопросы. Так и вышли на плац, где уже было построена карновская дружина. Ольт, занятый многочисленными проблемами со стройкой и изобретательством, а точнее воспоминаниями об изобретенном, и тренировками с малой дружиной, давно не обращал внимания на то, как идут дела с пополнением взрослой дружине. А дела оказывается шли. Его удивило количество воинов, стоящих стройными ровными рядами.

— Сто тридцать два человека! — похвасталась Оли. Ну да, кому еще не знать все о дружине, как не воеводской дочке.

Им повезло. Дружина только построилась и сейчас Карно принимал рапорты десятников. Вскоре канцелярщина кончилась, и воевода взял слово. Попробовал бы кто ему не дать.

— Воины! Поздравляю вас с победой! — на что воины ответили слаженным ликующим троекратным воплем:

— Гра! Гра! Гра! — этот воинский клич принадлежал еще предкам лесовиков и с этим криком лесные дружины шли в бой. Откуда он взялся, кто его придумал уже затерялось в глубине времен, но он гремел над полями битвы прошедшей войны и не у одного старого вояки щемило и сжималось сердце при знакомых звуках. Не было уже страны, не существовало войска эдатронского, а клич остался в памяти и Карно решил возродить подзабытые традиции.

— А теперь десятники Свельт Птица, Леко Большой, Хуго Нож, выйти из строя! Поименованные десятники вышли из строя и развернувшись лицом к строю встали перед строем.

— Вы хорошо и добросовестно выполняли свои обязанности и проявили себя, как думающие начальники воинских команд. Поэтому вы назначаетесь полусотниками. Под команду Свельта идут десятки с первого по пятый, под команду Леко — с шестого по десятый. С тобой Хуго остаются все остающиеся десятки. Полусотникам повышается жалованье до золотого в месяц. Первой полусотне выдать премию за удачный поход — по серебряному на каждого. Всем воинам в честь завершенного похода объявляю увольнительные на три дня. Разойтись! Полусотникам — подойти ко мне!

Тут еле сдерживающиеся от нетерпения воины по своей инициативе прокричали:

— Гра! Слава воеводе! — и разбежались, как тараканы, застигнутые утром на кухне. Остались только новоиспеченные полусотники.

Вид у них не сказать, чтобы был очень радостный. И это понятно, ведь кроме почета и уважения новое звание несло с собой и кучу хлопот, как хозяйственного назначения, так и боевой подготовки. И если раньше за все отвечал сам воевода, то теперь, если что-то будет не так, то с кого спросит Карно? Ответ очевиден.

— Ну что, господа полусотники? Нам надо кое-что обсудить. И не надо делать такие постные рожи, быстро порешаем дела, и я вас отпущу. Ольт, пойдешь с нами?

— Нет, господин воевода. У меня еще дела с Жаго.

— Понятно. Ну чтож, не буду удерживать. Полусотники, за мной марш. — и Карно зашагал к казарме, где была отдельная комната для учебных занятий, которую Ольт назвал непонятными словами «ленинская комната». Когда он сказал Карно, что в каждой казарме надо будет сделать кроме спального помещения еще по большой комнате для обучения воинов грамоте, то сказать, что воевода удивился — этого будет мало.

Зачем воину знание букв? Умел бы мечом махать. Но Ольт чуть ли не на пальцах объяснил всю пользу новых знаний, приведя несколько примеров, якобы выдуманных им, возможных случаев использования грамоты. Пересчитать вражеское войско, указать на каком расстоянии оно находится, когда будет возможная встреча, да мало что еще… И обо всем этом надо составить и написать грамотное донесение.

Как всегда, Карно проникся и ввел в учебный процесс обучение умению читать и писать. Причем если простому воину было достаточно просто, пусть и по слогам, прочитать и написать пару фраз, то начальству, начиная с десятника, уже придется поднапрячься, чтобы суметь написать понятное и ясное донесение. Тех, кто не понимал всю мудрость начальства, воевода пригрозил подвергнуть наказанию, сказав при этом в одночасье ставшую знаменитой фразу: «Всех, кто не может — научим, а кто не хочет — заставим. И если не дойдет через голову, то дойдет через ноги!» Десятникам так понравилась это выражение, что они специально выискивали вольных или невольных лентяев и поймав их на нежелание выполнять предписанное, отправляли их на плац заниматься строевой подготовкой, при этом назидательно поднимая указательный палец и произнося крылатую фразу. Причем это касалось не только учебы, но и вообще всего, от невыученной азбуки до пятнышка ржавчины на наконечнике копья. И нередко можно было видеть, как какой-нибудь десятник с ядовитым видом говорит провинившемуся воину: «Не доходит через голову, дойдет через ноги. Марш на плац!»

Так что полусотники послушно замаршировали за своим воеводой в «ленинскую комнату». Ольту это было не нужно, все, что им было надо они с Карно уже обсудили. Пусть воевода сам вываливает на бедные головы полусотников все, что Ольт надумал ночью, вспоминая годы службы в «непобедимой и легендарной». На то он и воевода, чтобы заниматься показухой и гонять полусотников, показывая свое начальственное самодурство.

А он в это время проведает механиков. Ведь наверняка опять придумали что-нибудь бесполезное, да и не мешало бы узнать, как там поживает катапульта. Как ни странно, споров и ругани в мастерской механиков Ольт не застал. Жаго с Вельтом молча и деловито собирали ту самую катапульту, про которую он так переживал. Оба бывших каторжника обрадовались его приходу, хотя Ольт подозревал что радуются они не мальчику Ольту с прекрасной душой, а мастеру, который может разрешить их сомнения. Впрочем, он не обижался, сам был такой. Оказалось, что сей механизм они собирают уже в третий раз. В первый раз катапульта просто рассыпалась на запасные части после четвертого выстрела. Единственное, что здесь утешало, это то, что она все-таки стреляла. Во второй раз лопнули торсионные натяжители, сделанные из простых льняных веревок, сплетенных в канаты. Теперь четверо здоровенных мужиков, под управлением механиков и с их помощью, натягивали канаты из сухожилий. Они с усилием ворочали неподатливые вороты, приводя гигантскую ложку в боевое положение.

Ольт подоспел как раз к окончанию работ. Катапульта трещала и скрипела всеми своими суставами, но пока выдерживала силу натяжения. Ольт, сразу влившись в общую работу взял на себя важную работу — командовать и следить за порядком. Мужики, видно из недавно прибывших на заработки и еще не знающие местных раскладов, косились на него, но так как Жаго с Вельтом молчали и принимали его команды, как должное, пока молчали. Но на их лицах было все написано. Пришел какой-то левый пацан и раскомандовался над мужиками.

И ладно над ними, так еще и над мастерами изгаляется. А мастера здесь — люди уважаемые. Люди бешенные деньги отдают, чтобы своего отпрыска мастеру на обучение отдать. Причем издевается не над какими-нибудь сапожниками или даже кузнецами, а над механиками. Это вообще ни в какие ворота не лезет. И люди, которые смогли придумать и построить мельницу и лесопилку, покорно терпят такое к себе отношение. Странные порядки в этой Карновке и люди здесь странные.

Ольт их понимал, на это его знаний местных реалий хватало. И понимал их недоумение. Но ему было плевать на мнение каких-то мужиков. В деревне давно уже привыкли к его чудачествам и не обращали на это внимания. Про таких как Ольт местные говорили: «его Единый в темечко поцеловал», хотя некоторых он явно не поцеловал и пристукнул, так как редко кто из «поцелованных» выделялся умом и сообразительностью. Получались все больше слабоумные, пускающие слюни, идиоты. На Земле таких называли юродивыми. Но иногда среди общей серой массы появлялись люди, придумывающие что-то совершенно новое и полезное, или умеющие лучше всех драться на мечах, или писать ученые книги, короче — имеющие способности и идущие за горизонт. Таких практичные лесовики привечали и не смотрели на некоторые странности поведения. Главное — все идет на пользу деревне.

Наконец катапульта была взведена и в большую метательную ложку был положен килограммовый округлый камень. Мужики опасливо отошли в сторону, вдруг веревки из сухожилий порвутся — мало никому не будет. Ольт подождал пока они отойдут подальше и одним ударом выбил стопор, удерживающий ложку в натянутом положении. Взвизгнули разматывающие с гигантской скорость торсионы, свистнула прорезаемым воздухом ложка и глухой стук ее о перекладину возвестил, что снаряд отправился в путь. Расстояние, которое пролетел камень, Ольт определил, как метров двести пятьдесят-триста. Потом, когда доведут катапульту до ума, уже устроят настоящие испытания на дальность и разрушительную силу. Мужики чесали затылки, такого результата они не ожидали. Вельт с Жаго торжественно пожали друг другу руки. Заслужили право. Имея только дилетантские чертежи Ольта, они все-таки построили метательную машину. Но Ольт не дал им долго праздновать такое событие. У него прямо свербело в одном месте скорее поделиться с механиками одной мыслью, которую он уже озвучил вчера вечером Карно. Отпустив помощников, которые с радостью и облегчением удалились от чудаков-изобретателей, сами уселись тут же возле катапульты. Конечно в начале Ольт похвалил механиков:

— Молодцы мужики. Неплохая игрушка получилась. Только перекладину, — Ольт показал рукой, — надо усилить. Вы представьте с какой силой бьет ложка и долго ли выдержит вот это бревнышко. И в месте удара надо придумать что-то вроде подушки. И выточите еще одну ложку, подлиннее. И наберите камней одинаковых по весу в одну десятую дильта, в одну пятую и в одну третью. Но это все потом, а сейчас поговорим о кое-чем важном. О том, что надо молчать — не говорю. Сами понимаете.

Мужики молча закивали головами. Что такое секреты производства, гостайна и подписка о неразглашении он им как-то объяснил, легко подогнав земные понятия под местные условия, да еще рассказал при этом, что будет с ними и с их семьями, причем разъяснил, что угроза исходит не от него, упаси Единый добиваться верности запугиванием, а именно от них самих, и бороться c их собственным недержанием языка будет не он, а различные соглядатаи, шпионы и просто завистники и недоброжелатели. Ольт объяснил им, что такое шантаж при помощи выкраденных членов семейств, что такое пытки сами мастеров и как избавляются от нежеланных свидетелей, когда все тайны уже выведаны. Запугал мастеров на совесть и совесть его не мучила. В конце концов, в его мире это бывало, так почему бы и не быть в этом.

По распоряжению Ольта мастерская механиков изначально была устроена по в отдалении от других, подальше от чужих глаз. Так что никто им не мешал обсудить свои тайны. Хотя иногда и приходилось периодически отвлекаться на Оли, которая, послушав их разговор минут пять, отвлеклась на другое. Ей были не интересны их секреты, когда вокруг находилось столько заманчиво интересных механизмов. Хорошо еще, что ей не хватало силенок натянуть катапульту или взвести баллисту, которая хоть и находилась в стадии доводки, но была уже вполне способна доставить неприятности, как самим механикам, так и окружающим. В особенности — окружающим.

Впрочем, эти мелкие хлопоты не шли не в какое сравнение с теми задачами, которыми Ольт озадачил двух механиков. Но когда он сказал, зачем это ему нужно, они твердо пообещали найти подходящих людей и в течении двух недель решить все поставленные им вопросы. За разговорами не заметили, как подошло время обеда и если бы не ворчащий Лако, то и не вспомнили бы. Жаго с Вельтом были понятливые и быстро поняли, что от них требуется, но детали… Ведь известно, что дьявол таится в мелочах и Ольт старался не просто разжевать, а еще и положить в рот, но Лако было глубоко наплевать на его переживания и он, влекомый зовом своего желудка, громким жалобным ворчанием требовательно настоял на прекращении обсуждения. Механики как раз слушали, как в одной далекой стране испытывают только построенные мосты. Главный строитель становился под свежепостроенный мост, по которому пускали телеги с максимальным грузом, и если мост был построен неправильно или некачественно, то неудачное строение обрушивалось на незадачливого строителя. Жаго с Вельтом были впечатлены столь радикальным способом проверки мастерства.

Они давно уже не задавались вопросом, откуда их малолетний знакомец знает такие интересные истории и способы постройки разных удивительных приспособлений. Они просто приняли по факту его знания и умения и с упоением слушали о чужих людях, дальних странах и чудесных механизмах. И пусть он даже сочинял бы свои истории, но они были так интересны и захватывающи, как будто увиденными своими глазами наяву. Но этот несносный комок медвежьего жира своим плачем о еще не съеденных мясных обрезках лишний раз напомнил, что заставлять ждать Истрил, то это чревато.

И если самому Ольту это грозило, по материнскому мягким, укоряющим взглядом, то его собеседникам таким презрительным безразличием, что резало прямо по живому, доставляя нешуточные терзания. Все в деревне знали, что легче встретиться зимой на узкой тропинке с о злым медведем-шатуном, чем увидеть, как мимо тебя скользит полный равнодушия взгляд, только вчера светившийся теплом и участием. Зверя хоть можно победить или на крайний случай убежать, но куда денешься от безразличия, которое обрекает на молчание. Как этого добилась Истрил Ольта совершенно не волновало, но народ прямо из шкуры вон лез, лишь бы услышать негромкий одобряющий голос этой невысокой миловидной женщины, не имеющей в деревне никакого официальной должности.

Вот и сейчас Жаго с Вельтом сами поторопили Ольта идти домой, не говоря этого вслух, но подразумевая, что Истрил наверно уже заждалась своего сынка. А так как Ольт в сущности озвучил все свои предложения, то не стал упираться и вместе с Оли, которую пришлось выковыривать из строящейся неподалеку домницы, сопровождаемый явно слышимыми вздохами облегчения и радостным ворчанием Лако отправился до дому. По пути прошли мимо готового трактира и позвали Вьюна зайти к ним после обеда.

Дома их ждал уже накрытый стол, оставалось только набрать горячее в миски, и Карно, который о чем-то беседовал с Истрил. Лако тут же подбежал к своей лохани, где уже остывал его личный обед, а дети, по очереди поливая друг другу на руки, умылись и чинно уселись на лавки. На первое был суп-харчо, наваристый и настолько острый, что не столько утолял голод, сколько разжигал еще больший аппетит. А на второе Истрил подала «курицы-гриль». Правда курицы были не совсем курицами, а то ли тетеревами, то ли глухарями, без оперения не разобраться, и приготовлены были не в духовом шкафу, а на жаровне с натуральными березовыми углями. Так, что скорее это блюдо можно было назвать — дичь-барбекю. Впрочем, какая разница, как называть блюдо, лишь бы оно было вкусно, а эти тушки, напичканные и натертые какими-то травками и приправами, несомненно были достойны самого изысканного стола. Никакого обмана и никаких суррогатов. Настоящая кур…э-э-э, дичь-гриль. Истрил и так была поваром от бога, или говоря по-местному — от Единого, а с рецептами от Ольта стала кулинаром экстра-класса.

Толпа местных баб казалось навечно оккупировала их кухню, запоминая тонкости приготовления очередного шедевра. Особенно старалась одна разбитная вдовушка. Впрочем, как утверждали некоторые языки, уже давно не вдова, а очень даже жена будущего великого работника общепита и гостиничного бизнеса Ханто Вьюна. Дело стояло только из-за такой формальности, как официальная свадьба, которую будущий трактирщик обещал справить вместе с новосельем.

Так что из-за стола все встали с животами, набитыми как барабан. Только Лако продолжал в углу довольно хрустеть косточками от дичи, оставшимися после сытного обеда. Во время трапезы их никто не беспокоил, чтя обычаи предков, но после обеда обычно начиналось паломничество. В основном это были бабы и не только за новыми рецептами, но и за решением своих женских проблем. Но и Карно не оставался забытым, так как все в деревне знали, что если и можно поймать старосту и воеводу наверняка, то это сразу после обеда у Истрил, игнорировать который не мог даже он. Да и не хотел и этим все пользовались.

Изредка был востребован и Ольт, которого обычно разыскивали мастеровые, но это было довольно редко, потому что он сам ходил по мастерским, в которых у него была куча дел. Сегодня явился Вьюн, тоже нередкая фигура в гостях у старосты, когда он хотел не на людях обсудить некоторые дела, сугубо секретные и не касающиеся чужих ушей. Но в этот раз он пришел официально пригласить местную верхушку на официальное торжество, посвященное открытию трактира, которого уже заждались деревенские мужики. Хотя толику секретности все-таки прихватили, еще раз обсудив обговорив обстановку в Узелке и скоординировав свои действия. Получив от Карно уверения, что тот обязательно будет на празднике, довольный Вьюн отправился доделывать последние приготовления, а сам Карно обратился к Ольту, который сидел тут же.

— Ну что, слышал? Так что завтра ничего не намечай. Пусть народ отдохнет. Боюсь только продлится это дня два.

— Да мне-то нечего переживать. Я-то все равно не пью, маленький еще. Это тебе вздыхать надо.

— Да мне тоже с моей дубовой головой бояться нечего. Переживу как-нибудь. Сейчас куда, к своим пойдешь?

— Да. Надо проведать малую дружину.

— У меня сейчас строевые с дружиной, а потом штабные учения по тактике, — Карно сделал умное лицо, мол видишь какие слова знаем! — Придешь послушать?

— Если успею, то обязательно. Сам понимаешь, столько времени своих мальчишек не видел.

— Ой, да что с ними будет? — вставила свои пять медяков Оли, — не боись, отец. Придем.

Собственно, ее никто не звал, но мужчины, или вернее один мужчина и мальчишка, пока не тянувший еще даже на подростка, мудро промолчали. Не то, чтобы они ее боялись, но слушать ее нытье и жалобы на несчастную жизнь и несправедливость… Это было выше их сил. Особенно для любящего отца.

— Ну тогда до вечера.

— До вечера.

Оли от снедавшего ее нетерпения уже приплясывала на дороге, дразня неуклюже прыгавшего вокруг нее Лако. Перед уходом Ольт еще заглянул на кухню, где уже толпились женщины с деревни, и пальцами показал Истрил, что они ушли. Мать с улыбкой кивнула. Исполнив свой долг примерного сына, он выбежал со двора на дорогу.

— Ну что? Бегом? Наперегонки…

И они побежали, весело крича и улюлюкая во все горло. В такие минуты Ольт особенно остро ощущал свое второе детство, беспричинную радость и счастье от этого и уже не злился, а даже был благодарен Единому за то, что тот, может и не думая об этом, подарил ему уже давно позабытые чувства и ощущения. Все-таки старый циничный мозг и детское тело влияли друг на друга, приводя две составляющих в одно неразрывное целое. И не сказать, что самому Ольту это не нравилось.

На знакомую поляну Оли прибежала первой. Он специально немного отстал, чтобы доставить девчонке радость. По поляне тут же раздался ее звонкий голосок.

— Становись! Равняйсь! Смир-р-р-но!

Когда Ольт, притворно кряхтя и манерно держась за спину, выбрался на поляну мальчишки и стайка девчонок уже стояла в строю в шеренге по двое. Порядки, введенные им по примеру так хорошо ему знакомой Советской Армии, отлично прижились в малой дружине, а ее участники даже гордились появившейся выправкой и твердым строевым шагом. Дети — есть дети, неважно в какой эпохе они живут.

— Дружина! Вольно! — он оглядел выстроившихся мальчишек и девчонок. Глаза их горели. Еще бы! Их сотник вернулся из боевого похода и наверняка ему будет, что рассказать. Хотя наверняка Серьга с Кольтом, стоявшие тут же в первом ряду, уже успели поделиться впечатлениями. Тут же Ольт с удивлением увидел Трини Кремня, сына северного барона, башней возвышающегося на голову, а то и на две, среди окружающих его детей и подростков. Тот невозмутимо глядел поверх детских макушек и чувствовал себя вполне комфортно. Но Ольт пока ничем не показал своего удивления. Потом выяснит, что и почему. Оли встала слева шеренги, как бы во главе строя.

— Напра-а-а-во! Бего-о-ом! Марш! — и вся ватага, превратившись в колонну по двое, побежала по бывшей лесной тропе, превратившейся в хорошо утоптанную дорогу. Тренировка пошла своим чередом. Когда настала пора упражнений с оружием Ольт, посчитав, что это баронскому наследнику не очень-то и нужно, отозвал того в сторону.

— Здравствуй, Тринвильт. Ну, рассказывай, как до такой жизни докатился?

— Здравствуй. Не понял, до какой такой жизни я докатился? — сын барона по-прежнему был невозмутим, как его имя — Кремень. Точно такой же каменный и холодный. Но чувствовалось, что при определенных условиях может выдать и искры.

— Ну, все-таки баронский сын. Удобно ли благородному человеку заниматься с крестьянскими детьми? Невместно это.

— Что мне невместно, я решаю сам. А что касается удобства, так я вырос среди таких детей. У отца не очень богатое баронство. Поэтому приходилось с детства делать то, что и они. Разве что землю не пахал.

— Но чему может научиться баронский сын у крестьян, ведь наверняка меч с малолетства в руках держишь?

— У вас много такого, что я раньше не знал. Особенно ваши действия отрядом. Того мастерства, которому меня научил отец, мало и способно оно только для того, чтобы защитить себя. А мне надо уметь не только участвовать в поединке, но и управлять войском. А учиться никогда не поздно и не стыдно.

— Так мы хотим стать воеводой? Да, это высокое умение — водить войска. Но этому ты мог научиться и во взрослой дружине.

— Карно — достойный учитель, но я считаю, что если хочешь чему-то научиться, то начинать надо с самого низу. И здесь я только с разрешения самого воеводы. Мне разрешили участвовать в тренировках малой дружине, если я буду успевать с обучением во взрослой.

— Тяжело тебе придется, баронский сын, но хозяин — барин. Только одно условие — у нас тут нет благородных и неблагородных. Спрашиваю со всех одинаково. Так что если устраивают такие условия, то добро пожаловать.

— Меня все устраивает.

Так у Ольта, кроме Оли, Серьги и Кольта, появился еще один индивидуальный ученик. Часа через два, когда дружина перешла к отработке действий в строю, он оставил командование на Серьгу с Кольтом, и прихватив Оли, отправился к Карно на его, как пафосно выразился сам воевода, «штабные учения». В главной казарме, возле плаца у ворот, в «ленинской комнате» вокруг стола уже сидели сам воевода вместе с полусотниками. Занятия уже начались и дети, тихонько проскользнув вдоль стенки, уселись сбоку возле стенки. Их приход не остался незамеченным, но Карно только кивнул головой, показывая, что он их увидел и не отвлекаясь на большее. Как раз заканчивался разбор недавних действий дружины в деревнях Березняки, Листвянка и Медвежий ручей.

— Поняли меня? — Карно обвел внимательным взглядом полусотников. Те дружно закивали головами. — Повторяю, главное — это разведка. Это глаза и уши дружины. И пусть даже вся дружина на отдыхе, но разведка всегда должна быть настороже. Как только что-то новое, тут же доклад командиру. Приказываю всем полусотникам организовать при своих полусотнях дополнительно десятки разведчиков. Набрать туда воинов из наиболее опытных лесовиков, чтобы умели и следы читать, и маскироваться и, если надо, часового снять без шума и пыли. Стандартная подготовка есть у всех наших воинов, но разведке придется еще дополнительно добавить занятий. И самое главное, чтобы они были обучены грамоте. А то доклад подадут, а когда спросишь о количестве, то в ответ слышишь «много». Это что — ответ командиру? Запоминайте, доклад разведчика — это кто такие, сколько, как вооружены, где и когда. Например, отряд барона такого-то, три десятка во главе с самим бароном, половина копейщики, десяток мечников, остальные — простые ополченцы. Идут по дороге в пяти полетах стрелы и будут здесь к обеду. Получив такой доклад, вы уже можете рассчитать свои дальнейшие действия. Все понятно? Запоминайте. А теперь идите и набирайте десятки разведчиков. Чтобы завтра с утра у меня уже лежали списки.

Полусотники шумно встали и переговариваясь потянулись к дверям. Карно потянулся всем своим большим телом, разминая мышцы после долгого сидения.

— Ну что, молодежь? Похож я на мудрого и дальновидного полководца?

— Папка, ты лучше всех!

Ольт только проворчал что-то невразумительное. Карно и в правду мудро и постепенно проводил в жизнь то, что они обсуждали долгими вечерами.

— Не заметил, как и день прошел. Вот время летит. — Карно покачал головой. — Ну что, пора домой? По пути только зайдем к Брано, пора ему становиться опять старостой. А то мне времени уже совсем ни на что не хватает. Завтра на празднике у Вьюна и объявим, пусть готовится.

Празднование открытия трактира на следующий день прошло эпически. Были приглашены все желающие со окрестных и не очень деревень. И Карно и Ольт на три дня отменили все тренировки для своих дружин и объявили для них выходные. Оставили только три десятка для охраны деревни и для поддержания порядка во время праздника. Эти три десятка вступали на дежурство только на сутки, потом дежурили следующие три десятка. Так что погулять смогли все воины. Вьюн, не без помощи Брано и всей деревни, поставил на плацу и прилегающей к нему улице временные столы. Каждый день жарилось по одному быку и двум кабанам, не считая лесной дичи. Каждая семья хоть что-то, но притащила на общий стол. Кто принес кузовок лесных ягод, кто грибов, кто пучок лука или чеснока. Бабы напекли хлеба из специально выделенной Брано для этих целей трех мешков муки. Короче, если бы веселье заключалось в том, чтобы от души пожрать, то несомненно праздник удался. Но Карно и Истрил, науськанные малолетним подстрекателем, еще устроили и различные конкурсы. Народ, запуганный и забитый за годы оккупации, радовался даже самым простым развлечениям. Большой интерес вызвало соревнование лучников, в котором участвовали все желающие. Даже женщины и девушки, что, впрочем, не было удивительным среди населения, которое в основном жило охотой. Среди взрослых его выиграл до этого мало кому известный Свельт Оглобля. Когда его имя зачитали в числе участников, то до многих просто не дошло, что это не полусотник карновской дружины, а его тезка. Люди только удивились, что тот участвует в соревнованиях, так как, будучи в стрельбе из лука крепким середнячком, никогда не числился в претендентах на искусного стрелка. Но все разъяснилось, когда Оглобля вышел на позицию. Тогда все недоразумения сразу пропали. Нельзя было найти большего антипода кряжистому плечистому Свельту Птице чем вся какая-то изломанная, длинная сухопарая фигура Свельта Оглобли. Но несмотря на всю внешнюю нескладность своего телосложения, стрелком он оказался от бога. Во всех трех видах стрельбы из лука, на дальность, точность и быстроту, он оказался первым. От молодежи приз вполне ожидаемо достался Серьге, что несомненно в краю, где все мальчишки с раннего детства натягивают лук, было большим достижением. Потом были соревнования по борьбе, где первенствовал Леко Большой. Он с неутомимостью гидравлического пресса, применяя минимум приемов, с помощью только своей медвежьей силы, укладывал своих соперников на лопатки, не обращая внимания на их жалкие попытки как-то ему противодействовать. Затем десяток дружинников, признанный по результатам внутри дружинных соревнований лучшим и которым вполне ожидаемо стал бывший десяток Свельта, выступил с показательными выступлениями, показав всем крестьянам, что они не зря едят деревенский хлеб. В начале они, четко печатая ритм парадным шагом, строем вышли на площадку, специально отведенную для подобных действий, на минуту замерли, показывая безупречную линию построения, а затем, по команде десятника, началось основное действо. Фаланга, «черепаха», каре… Закончилось все показательной атакой, когда дружинники выстроились в боевой порядок и с боевым кличем сделали десять шагов по площадке. Короче зрители были в восторге. С места выступления их провожали криками восхищения. А тут еще Карно подогрел народ, выдав воинам приз, по серебряному дильту каждому, а десятнику вручив меч, специально выкованный для такого случая в кузницах деревни. Глаза мальчишек, да и не только их, горели огнем. Заиметь такое оружие с недавних пор стало мечтой любого воина. Кронвильт с Ольтом еще экспериментировали с закалкой и воронением, стараясь сделать не только оружейную сталь, но и легендарный булат или дамаск. Результат не то, чтобы их обрадовал, но был где-то рядом и то, что у них уже получалось, вызывало восторг и восхищение у местных кузнецов.

Но Ольт, точно знающий, к чему он стремится, был пока недоволен, и они с Кроном экспериментировали раз за разом. А результаты неудачных, по их мнению, экспериментов отходили Карно и хомячились им похлеще золота, потому что даже эти полуфабрикаты выглядели супероружием на фоне тех изделий из сырого железа, которое здесь выдавали за мечи. Еще Ольт «придумал» кучу развлечений для простого народа типа гладкого, намазанного для скользкости жиром, четырехметрового столба с новыми сапогами наверху, карусели, которая представляла из себя такой же столб с привязанными к нему веревками и качели. Два последних аттракциона тут были оккупированы деревенской детворой, для которой до этого единственным развлечением в деревенской жизни, полной забот о хлебе насущном, были сбор ягод и грибов и стрельба из охотничьего лука, причем не по каким-то банальным мишеням, а по вполне реальным рябчикам и глухарям. А парни от пятнадцати до двадцати лет лезли на скользкий столб не только из удали и хвастовства, но и потому что новенькие сапоги, это было реально круто, когда даже почтенные отцы семейств носили местную разновидность лаптей.

И если сами жители Карновки уже потихоньку привыкли к тому, что праздники — это неотъемлемая часть их жизни, то приезжие, а их было большинство, привыкшие к постоянному гнету и к тому, что веселый смех может привлечь нежелательное внимание властей, воспринимали все происходящее как чудо. Так что народ, почувствовав свободу, отрывался по полной. Тем более, что из последнего рейса в Узелок Вьюн привел целый караван, в котором не последнее место занимали две телеги, груженные спотыкачом и пивом, что явно подогрело общий градус веселья.

Ольт высидел в трактире, где были накрыты столы для верхушки деревни, торжественную часть, на которой Карно объявил о перестановках в дружине и о новой-старой должности Брано, а затем Вьюн сообщил общественности о своем браке с Веретрил, что было встречено всеобщим одобрением. Вообще-то нравы в деревне были довольно свободны, любой паре было достаточно объявить о том, что они решили жить вместе и все формальности считались соблюденными. Закрепить эту своеобразную сделку должен был жрец Единого, но единственный храм находился в Узелке, и не каждый крестьянин мог посетить его из-за такой мелочи. Обычно раз в год, после сбора урожая, жрец отправлялся по окрестным деревням, чтобы провести перед богом церемонию бракосочетания, да и то заезжая не в каждую, а только в центры баронств. Специально к его приезду готовились все уже вступившие или только готовящиеся к этому таинству и ему оставалось только запечатлеть этот факт, благословив всех разом. Судя по всему, в этом отношении Единый был не очень строг. Ну и правильно, считал Ольт, а то пока дождешься жреца, можно было остаться и без пары. Жизнь в тайге, да еще во время войны и оккупации, так непредсказуема. А посадить жреца в каждую деревню — так где их столько взять-то. А помолиться Единому можно было под любым кустом, на поляне или просто идя по дороге. Считалось, что Единый вездесущ и если помолиться ему искренне, то он услышит везде. Последующая за объявлениями пьянка с обжираловкой Ольта не прельщала, поэтому он вышел на улицу и сел на лавочку возле ворот трактира. Минут через пять за ним вышла Истрил и села рядом.

— Что Ольти, загрустил? Или тебе не понравился праздник? — она ласково взъерошила ему волосы и обняв за плечи, притянула к себе.

Ольт прижался к ее боку и только вздохнул. Ему и в правду было немного не по себе, и он не знал, как объяснить матери то, что было на его душе. А она, видно вспомнив что-то свое, тоже грустно улыбнулась и больше ни о чем не спрашивала. Тут из ворот выскочила Оли и уже открыла рот, но затем, видно почувствовав их настроение, молча прислонилась к Истрил с другого бока, тоже подстраиваясь под руку. Та обняла и ее и так их и застал Карно. От него пахло настоящим вином, которое купцы привозили с далекого Юга и стоило оно бешеных денег, и которое Вьюн специально купил один бочонок для такого случая, но пьян он не был. Просто немного выпившим, как говорится — для настроения.

— И что это мы сидим такие грустные, как будто горем убитые? Народ вон как веселится.

Ну насчет «горем убитые» он конечно преувеличил, но настроение уловил точно. Ольт давно уже знал, что внешность туповатого звероподобного громилы далеко не соответствует действительности. Впрочем, этот факт успел дойти даже до последнего дружинника.

— Веселится, — вздохнул Ольт и высвободился из-под руки Истрил, — а после праздника мы пойдем в поход и сколько воинов могут не вернуться назад.

— Тю! Время ли сейчас об этом думать? — Карно все еще улыбался, но из единственного глаза уже ушла хмель. — То — доля воина, погибнуть в бою.

— Ты понимаешь, что это не просто бой. Стеодр не оставит это просто так, когда узнает, что мы выбили всех его баронов. Он попросит помощи у других графов, надо будет, обратится к руководству Северного Союза, а это война. Война на уничтожение. Доделают то, что не сделали пятнадцать лет назад. И тогда все эти веселящиеся люди будут мертвецами.

Карно тоже уселся на скамейку, благо она была достаточно длинна.

— Понимаю конечно. Но так, как мы живем, тоже уже нельзя. За столько лет даже до последних трусов и приспособленцев дошло, что сколько не виляй хвостом, все равно рано или поздно отрубят по самую шею. Терпеть дальше — уже просто некуда.

— Но начинать войну сейчас еще рано. Народ не обучен, разрознен, нас просто раздавят, как и предыдущие восстания. Эх, нам бы еще лет пять.

— Так придумай что-нибудь. Как нам отодвинуть войну.

— Ольти, ты же умный, ты же придумаешь что-нибудь!? — неожиданно вмешалась Оли, до этого сидевшая молча и только переводя внимательный взгляд с отца на названного брата. — Ну пожалуйста!

Истрил промолчала, но Ольт не сомневался, что уж она-то не упустила ни слова из произошедшего разговора. Она все так же улыбалась, глядя на своего сына. Ольт понял, что она молчит не от того, что ей нечего сказать, а просто уверена, что ее сын сделает правильный выбор и обязательно найдет выход. И эта слепая вера в него что-то задела в душе старого, прошедшего Крым и рым, циника.

— Ну конечно, куда же я денусь? Что-нибудь придумаю. О-хо-хо. — ворчливо отозвался Ольт, старчески покряхтел и машинально ухватился за поясницу, разгибаясь. И хотя никакой боли он не чувствовал уже давно, но непреодолимая тяжесть ответственности за этих простодушных до наивности людей кажется придавила к самой земле. — К бесам лесным эти думы. Будет день — будет и пища. Оли, ты качалась на качелях? Нет? О, ты много потеряла. Побежали?

Глава 6

Полусотник Леко Большой ехал верхом на лошади в середине строя. Почему именно так — объяснил, показал и доказал сам воевода на «штабных учениях». Леко был еще слишком молод, чтобы застать большую войну, но он компенсировал это тем, что как только достиг совершеннолетия, сразу же записался в охрану каравана одного купца, жившего в одном с ним графстве. Тот без долгих разговоров принял к себе рослого не по годам парня. В пятнадцать лет он уже был ростом со взрослого мужика, а по силе даже превосходил многих. Не хватало только умений и опыта, но это — дело наживное. В сопровождении караванов он провел почти три года, вырос до двух метров, научился сносно махать мечом и копьем, дорос до десятника, набрался опыта и потребовал у своего работодателя повышения оклада, так как он давно уже перестал быть тем недорослем, не знающим толком с какой стороны браться за меч.

Почему-то больших сильных людей часто принимают за туповатых и медлительных увальней и считают, что их можно легко обвести вокруг пальца и безнаказанно на них ездить. Ну он может и не был слишком большого ума, но обладал хитрость и крестьянской сметкой, но наниматель этого сразу не понял, а потом стало уже поздно. Не слушая вполне справедливых требований наемника, он стал обвинять не по годам наглого воина в черной неблагодарности, а в конце и вообще сказал, что стоит проверить, а не подстраивает ли молодой десятник сам те нечастые нападения на его караваны, чтобы потом получить премиальные. Не стоило ему этого говорить. Воинская честь, в которую входило и понятие личной честности, не позволила оставить эти высказывания просто так, в чем купец и убедился, потеряв все зубы и одно ухо.

Ему следовало благодарить судьбу и Единого за то, что он вообще остался жив и еще легко отделался. Ибо к тому времени Леко уже знал, что обладает неимоверной силой и может убить человека одним ударом. Но помимо этого у него еще был и по-крестьянски изворотливый ум и он-то вовремя подсказал, что убийство купца не совсем благоприятно скажется на его репутации. Так что с нанимателем он расстался вполне мирно, отсыпав из кошелька валявшегося в беспамятстве торгаша справедливую, по его мнению, сумму, которая вполне компенсировала его долгие ночные дежурства и однообразную еду на протяжении пяти лет.

Последующие два года наемничества не принесли его мятежной душе удовлетворения. Ну вот хотелось ему чего-то большего, чем кратковременные небольшие заказы и долгие дни ожидания следующего. Ну и не последнюю роль играл и шкурный вопрос. Тех денег, что он получал едва хватало, чтобы обеспечить пропитание без изысков в промежутках между заказами и пару раз в месяц сходить к шлюхам. На что-то большее, как например хорошее оружие или доспех, средств уже не хватало. А ведь так хотелось. Как не хотелось менять нищую свободу на гарантированный кусок хлеба в какой-нибудь баронской дружине, но жизнь заставила. Так и привела его извилистая тропа наемника в деревню Карновка. В начале он с насмешкой смотрел на деревенскую дружину, среди которой настоящих воинов было раз-два и обчелся. Да и одноглазый воевода не вызывал в нем доверия. Ну как скажите деревенский староста может что-то понимать в воинском искусстве и чему он может научить? Удерживало его в дружине только бесплатное питание и нормальное, даже по сравнению с графской дружиной, денежное довольствие. Так что он решил, что от добра добро не ищут и стоит перекантоваться в этой деревне и поднакопить пока подкожный жирок, а потом найдет куда податься.

Наверно с неделю Леко пребывал в счастливом неведении, считая себя самым крутым петухом в местном курятнике. А потом как-то вечером, когда все отдыхали после трудового дня, воевода позвал его на полянку, которых было множество в окрестном лесу. Грудная клетка Леко, словно гигантские мехи, вздулась и с шумом опала от грустного вздоха. До сих пор он с сожалением вспоминал о том, как тогда себя повел и что из этого получилось. В начале воевода предложил сразиться на мечах. Леко согласился. А что, дурное дело не хитрое — бери подлиньше и бей посильнее и тут уж у кого и на сколько сил хватит. Но оказалось, что есть такое понятие, как фехтование.

Огромный лом, который сам Леко называл своим мечом, но казавшийся в его лапищах палочкой, со свистом резал воздух, иногда с легким звенящим звуком скользя по подставляемой изредка плашмя полосе металла в руках противника и все никак не мог того даже задеть. С другими соперниками схватки обычно кончались быстро, меч в меч, так что у противника отсыхали руки и затем той закорючкой, в которую превращались мечи после такой рубки, завершающий удар. Но тут противник попался ловкий и верткий и Леко уже был готов к долгому упорному бою, ничего страшного, он мог в таком темпе махать своей железкой и полчаса, и час, но видно самого Карно такое не устраивало и он, минут через десять поняв, что из себя представляет противник, просто перерубил меч Леко возле самой гарды и приставил свой к могучей шее. Впрочем, сам Леко на это не обратил внимания. Он с изумлением смотрел на обрубок в своих руках и не мог поверить своим глазам. Это было его первым потрясением.

Вторым стало, причем в буквальном смысле, то, когда воевода предложил бороться. И тут Леко решил, что отыграется за издевательство над собой и своим мечом. Он не знал никаких хитрых уверток и приемов. Обычно он просто и незатейливо хватал противника и сжимал его в своих крепких объятиях. Но привычно протянутая к шее соперника правая рука схватила воздух, и какая-то непреодолимая сила вдруг потянула его вниз. А затем он на мгновение увидел свои ноги на фоне голубого неба и тут же могучий удар о землю сотряс все его тело. Падать он тоже не умел, поэтому приложился к планете плотно всей своей много килограммовой тушей, что на какое-то время выбило из него дух. Он лежал на зеленой травке, не в силах вздохнуть, и не верил собственным ощущениям. Мозг никак не мог воспринять, что его, непобедимого борца во всех поединках, победили, причем не в долгой упорной схватке, а так, походя, будто он какой-нибудь несмышленый дятел. Так в воинской среде называли молодых неопытных воинов. Мол стучит громко, но сам больше ни на что не способен, как на пустой шум. Откуда ему было знать, что Ольт показал Карно немало приемов дзюдо, когда тот один раз застал мелкого, когда тот лихо кидал мешок с песком в полтора раза тяжелее его самого и воеводе так понравилась эта картина, что он потребовал и его научить чему-нибудь подобному.

Ольт вначале поломался, но затем, подумав, согласился, что несколько приемов для общего развития не помешают. Из всего богатого разнообразия арсенала дзюдо и самбо, предоставленного Ольтом на выбор, Карно пришлись по вкусу различные броски через плечо и через бедро, отбросив в сторону всякие подсечки и подножки, как не эффектные. Как по мнению Ольта, этого было мало, но воеводе хватало. Зато их он отработал на все сто. В данном случае Леко получил бросок через плечо с падением на колени. Очень эффективный и эффектный прием, в чем он и сам когда-то убедился. Карно, проверив, что силач ничего себе не сломал, оставил того отлеживаться и скептически хмыкнув, ушел.

А для Леко с тех пор не было большего авторитета, чем воевода. И большего фаната настоящих воинских искусств, чем он, в дружине просто не было. А еще у него была мечта заиметь такой же меч, как у воеводы. Впрочем, эта мечта как раз перед походом исполнилась. Все полусотники получили из рук Карно по мечу, которые по свойствам совсем не отличались от его. Правда у него их было два. Но научиться работать сразу двумя мечами, это было недостижимой мечтой всех воинов дружины. А пока хотя бы одним суметь вертеть так, как делает это воевода.

Ничего, какие его годы, научится и Леко ласково погладил висящие на левом боку ножны. Этот жест заметил едущий невдалеке на лошадке Ольт. Он, вместе с Серьгой и его десятком из малой дружины, тоже участвовал в походе. Еще десяток под командованием Кольта, которого Ольт проинструктировал на дорожку сам лично, отправился с отрядом воеводы. Когда Карно посетовал, что он не может разделиться надвое, чтобы возглавить оба отряда, отправившихся на баронов, то Ольт сам предложил свою кандидатуру. Они решили, что будет правильным напасть на баронов разом, одновременно, чтобы один не успел предупредить второго и вот теперь воевода и сокрушался, что он не может участвовать везде. Пришлось разделить всю дружину на две части и у него сразу встал вопрос о командовании. Предложение Ольта снимало все проблемы. Тут же был вызван Леко Большой и проинформирован, что с ним отправится в качестве наблюдателя вот этот мальчишка, к чему полусотник отнесся со свойственным ему пофигизмом, но намотал на ус, что если этот наблюдатель что-нибудь посоветует, то отнестись к этому стоит со особым вниманием.

Если Карно что-то говорил, то к этому следовало по крайней мере прислушаться. Впрочем, командование оставалось за полусотником, а Ольт обещал не путаться под ногами, так что все было в норме. А наблюдатель… Пусть наблюдает, от него, полусотника Леко Большого, не убудет. Он что-то слышал, что этот мальчишка то ли родной, то ли приемный сын воеводы, а то ли вообще какой-то приблудный, но то, что их связывают какие-то отношения — это было видно каждому. А еще он сотник малой дружины. Ну и что? Воевода тоже человек и то, что он тянет наверх своего любимчика — это для Леко было понятно и нормально. Занятый воинской службой, он не очень вникал в дела деревни.

— Хороший меч. — мальчишеский голос прозвучал неожиданно и совсем рядом.

Леко вздрогнул и очнулся от своих размышлений. Мальчишка подобрался совсем близко и сейчас невозмутимо ехал рядом. И когда успел? И главное — как? Даже в самых глубоких раздумьях полусотник не забывал отслеживать окружающую обстановку и подобраться к нему незаметно… До этого он считал, что это невозможно. Леко встряхнул головой, что-то он слишком расслабился.

— Хороший. — согласился он и снова погладил по деревянным, обшитым кожей, ножнам. Сколько он затратил на них кропотливого труда, когда сам лично, не обращая внимания на беззлобные усмешки товарищей по казарме, любовно сшивал мелкими стежками грубую кожу, знал только он сам, но такое оружие было достойно самого лучшего облачения.

— Не маловата игрушка для такого большого дяди? — казалось мальчишка насмехается.

— В самый раз, чтобы рубить глупые детские головы. — недовольно пробурчал в ответ Леко.

— А мне кажется, что такому великану в самый раз будет цвайхандер, ну или эспадон

— Это еще что такое? — невольно заинтересовался полусотник. Все, что касалось оружия и способов его применения вызывало у него чуть ли не экстаз.

— Это такой длинный меч, который держат двумя руками. С тебя ростом.

— Как же им махать-то? Несерьезно это. В толпе и не размахнешься, любой сможет подобраться и пырнуть обыкновенным кинжалом.

— Так — меч-то не простой, да и для такого есть специальные приемы. Умелый боец может им действовать даже в давке. Да и если есть такой меч, кто тебе помешает не подпускать противника слишком близко? Зато представь, как можно проломить строй копейщиков и что натворить таким мечом против толпы.

Леко невольно представил и подивился людской изобретательности и кровожадности.

— Да, наверно страшная вещь. Как говоришь он называется?

— Цвайхандер, эспадон, клеймор…

— Странные названия, ни разу не слышал. И что, так много названий для одного меча?

— Нет, это все разные мечи. Просто они все двуручные. Есть конечно различия, но так просто их не объяснишь. Это надо хотя бы рисовать, но как это сделать на ходу? — Ольт пожал плечами.

— Слушай, давай на стоянке ты мне хотя бы покажешь. На бересте угольком, а? — в Леко проснулся фанат оружия и мечного боя. То, что показывал на тренировках Карно касалось только боя в строю, а молодому полусотнику хотелось большего, но кто бы ему это показал. Один раз только ему позволили прикоснуться к искусству настоящего боя на мечах, это когда воевода учил его уму-разуму, но что он тогда мог запомнить? Не до того ему тогда было, гоняли его тогда, как щенка неразумного.

— Это можно. Торопиться нам некуда, можем денек передохнуть. — дело в том, что Карно отправил их отряд к ближнему барону, посчитав, что им будет легче, если они приедут на место пораньше и у них будет время на обдумывание атаки. К цели своего похода они должны были выйти на третий день, а отряд Карно — на четвертый. Саму атаку решили произвести одновременно на пятый день, так что запас времени у них был.

— И откуда ты столько знаешь про мечи? — не унимался Леко, задетый за живое любимой темой.

— О, наш воевода еще и не то знает! — без зазрения совести врал Ольт. — Его порасспросить, он еще и не то расскажет. Да только не каждому он скажет.

— Это да, — грустно вздохнул полусотник, — тем более не покажет.

— Я могу показать, все-таки любимый ученик. Он мне многое и рассказывает, и показывает. У него много секретов. Хочешь, могу тебе передать, чему он меня учит? — продолжал заливаться соловьем мальчишка.

— А Карно ничего не скажет? — опасливо спросил Леко. Все-таки авторитет воеводы с некоторых пор был для него непререкаем.

— Если и скажет, то только «спасибо». Если его полусотники научатся хорошо драться, то ему сплошная выгода.

— Ну если ты так думаешь…

— Даже не сомневайся. — и Ольт отъехал. Хитрый мальчишка считал, что для начала сказал достаточно, теперь плод должен созреть. А плод, то бишь Леко Большой, оставался дозревать, то есть обдумывать новые открывшиеся факты.

К обеду он как раз созрел для более развернутого разговора. Что он там надумал было неизвестно, но отношение к Ольту явно изменилось. Из презрительно-снисходительного стало заинтересовано-уважительным. Еще бы, ведь его обучает сам Карно Черномор, а знает он такие интересные вещи. Так что пока воины собирали валежник и ставили котел, большой и маленький воины устроились под березкой, которая и поделилась с ними берестой.

Разговор у них получился интересный и содержательный. Вначале Ольт нарисовал на куске бересты различные примеры мечей и стал объяснять особенности владения ими. Но ему не хватало наглядности и пришлось взяться за валяющиеся вокруг них палки. Двуручник, что из палки, что из него самого, был никакой, но он хотя бы приблизительно мог объяснить, что, куда и как. Тут настала очередь Леко браться за палки. Подходящую валежину искали недолго, благо воины натаскали дров вдоволь. Вооруженный двухметровым дрыном полусотник старательно выводил им в воздухе замысловатые движения, не обращая внимания на удивленных таким зрелищем воинов и на то, что Ольт, войдя в раж, стал даже покрикивать на него. Простой парень, прошедший школу воспитания не у одного десятника, был восприимчив именно к такому способу обучения, а Ольт, в свое время вылезший наверх если не из самых низов, то близко к этому и даже в глубокой старости не забывший приемов обращения с простыми людьми, да еще и в крови нешуточно играло детство со своими детскими гормонами, быстро нашли общий язык. В конце концов, когда их позвали откушать солдатской каши, Ольт, возбужденно прыгавший вокруг неторопливо двигавшейся фигуры Леко, запыхался и изнервничался больше, чем невозмутимый и спокойный полусотник, у которого даже дыхание почти не изменилось. Так, задышал чуть чаще — и все. Впрочем, они оба, и Ольт, и Леко не считали время потерянным. Жалко будет, если такая силища будет использована на половину своей мощности, да и налаживание отношений не стоит отбрасывать в сторону. А ведь им еще и воевать вместе.

На следующий день они подошли к своей цели. Леко, помня лекции Карно и заучив их как молитву Единому, выслал разведку, сам ее и возглавив. С собой взял еще пару ратников, проводника и своего нового друга Ольта. Подобраться к жилищу местного феодала оказалось непросто. Из-за постоянных набегов соседей и просто лесных разбойников и повстанцев все деревья вокруг замка в радиусе метров сто были вырублены. Хорошо хоть траву не скосили, которая несмотря на позднюю осень хоть и пожухла, но стояла еще высоко. Что бы подобраться пришлось немного поползать и спрятаться за небольшим пригорком с каким-то кустом. Сам замок барона представлял собой типичную разновидность местного варианта деревянного сруба. Невысокий частокол, которую венчала небольшая башенка из того же дерева, окружал двухэтажную избу с узкими длинными окнами, больше похожими на бойницы. Впрочем, ими они и были. Крепкие дубовые ворота, на вышке караульный.

— Окопался сволочь. — вполголоса проворчал Ольт, оценив укрепления. — Как думаешь действовать, Леко?

Полусотник, не утруждая себя взглядом на баронскую вотчину, которых он за свою жизнь насмотрелся вдоволь, лежал на спине, прищурившись смотрел в голубое безоблачное небо и жевал травинку.

— Пойдем, всех убьем.

— Так просто?

— А что мудрить? Вот мы, вот противник. Пойдем и набьем всем морды.

— Ага. И как ты ему набьешь его наглую морду, если он не выйдет на драку? Засядет у себя в норе и выковыривай его оттуда.

— Да куда он денется? — Леко удивленно повернул голову в сторону Ольта. — Они же нас за противника не считают. Мы же для них крестьяне-лапотники. А ему сам Единый велел гонять таких одной хворостиной. Он же — благородный. — Последнее слово Леко сказал, как выплюнул, показывая все свое презрение к этому сословию.

— Хорошо бы, если так. — задумчиво произнес мальчишка. — Посмотри там, слева. Там кажется давно кусты не вырубали. Вон как заросло, лошадь можно спрятать.

Леко лениво перевалился на живот.

— Ну да. А чего ему тут бояться. Кто его тут тронет, кроме такого же барона. Разбойников вывели, а с другими баронами у Вриодра мир.

Вриодр — так звали очередного барона, с которым их свела судьба на дорогах войны. По мнению Ольта, смешное имя, наводящее на довольно смешные ассоциации. Но это на родном языке имя звучало не очень, а на местном, так ничего, имя как имя. Так что смеяться Ольт не стал, не поймут окружающие.

— Так-то оно так. Может еще подумаем, чтоб наверняка?

— Можно и подумать. Все равно нападение — завтра. Время есть. — Леко прищелкнул языком, привлекая внимание бывших с ними воинов. — Вы остаетесь здесь. Наблюдать, кто зашел, кто вышел и главное — уточните количество. Смену пришлю в обед. Все. Поползли, Ольт, отсюда.

Все трое, включая проводника попятились задом. Отползали осторожно, не дай бог заметит караульный. Так, задницами к верху, добрались до леса и там уже, поднявшись на ноги, спокойно пошли к стоянке. А под вечер у Ольта с Леко состоялся разговор. На костер только-только поставили котел, чтобы сварить на ужин дежурную кашу, и Леко, который стал фанатиком боя двуручным мечом, не собирался терять ни мгновения на его изучение. Для этого они находили более-менее пустое пространство в лесу, чтобы полусотник мог без помех махать двухметровой оглоблей. Заодно и Ольт не оставался без дела. Он замерил длину рук Леко, заставлял на время держать на весу различные тяжести и многое другое. На вопросы молодого воина, зачем это ему нужно, загадочно отмалчивался, но сегодня решил проговориться.

— Это нужно не мне, а тебе. Любое оружие, чтобы оно лежало в твоей руке как родное, желательно и делать именно по своей руке, тогда ты точно будешь знать на что оно способно. Я вот теперь знаю, что ты можешь спокойно махать мечом, весом в одну третью дильта, пока горит трехмерная свеча.

— Пфе, я могу и больше.

— Можешь. — согласился Ольт. — Наверно, я неправильно сказал. Может быть ты сможешь и дольше, но вот именно драться, и чтобы при этом был толк, то будет именно так, как я сказал. Когда вернемся в деревню, я хочу поговорить с Кувалдой и заказать ему меч именно для тебя.

— Да ты что, серьезно? Меч для меня? Да Кувалда тебя пошлет куда подальше. Он — мастер! — слово «мастер» Леко произнес с легким налетом благоговения и явно с большой буквы. — А я кто? Простой вояка.

— Ну, я думаю меня он послушает. Ведь мы преподнесем ему нечто такое, что до него еще никто не делал, а он любит все новенькое. А этот меч будет тем, что прославит его имя. — тут Ольт немного слукавил. Кувалде он мог просто сказать, что ему нужно и тот посчитал бы за честь что-то сделать для него. Но зачем об этом знать Леко? — Но тебе придется поднапрячься, чтобы, когда меч будет готов, ты показал бы мастеру, для чего нужна такая работа и что она была выполнена не зря.

— Ха! Да ради этого я горы сверну!

— Горы не надо, а то тебе дай волю, ты и в правду пойдешь их срывать. Ты вон лучше барона Вриодра победи.

— Дался тебе этот барон! — в голосе Леко чувствовалось легкое раздражение. — Выйдем к воротам, вызовем на честный бой. Он крестьян презирает, так что выползет из своей берлоги, никуда не денется. Ему ведь неизвестно, что против него будут не совсем безрукие лапотники.

— Ага и сойдетесь вы с ним в бою. Только вот сколько твоих дружинников в этом бою погибнет.

— Ну знаешь… Они — воины, и любой, кто носит меч должен всегда быть готовым к смерти.

— Да не в этом дело. Я не сомневаюсь в храбрости наших людей. — Ольт был в затруднении. Он не знал, как ему донести до Леко мысль о том, что своих людей надо беречь. Ну далеки были от него такие понятия, как сбережение воинской силы. Не привык он к такому ведению боя и в этом не было его вины. Сойтись с врагом лицом к лицу в яростной схватке и пусть Единый даст победу достойнейшему. И если бы так думал он один. Но повод, чтобы он начал думать по-другому, по любому надо было найти и при этом сделать так, чтобы не задеть самолюбие полусотника. — У Вриодра дружина — человек сорок-пятьдесят вояк. Из них опытных воинов пусть будет половина. Эти вояки хоть по одному нашему дружиннику, но разменяют на свои жизни. У тебя сейчас семьдесят два человека, значит после боя останется примерно полсотни. Потом нам надо задавить графа Стеодра. А у того меньше сотни в дружине не будет. Вот и считай, сколько людей останется после боя от всей нашей дружины. И с кем ты выйдешь на бой, когда к нам припрется следующий граф, полусотник без полусотни.

— Ну мы наберем еще людей. — неуверенно проговорил Леко. Видно было, что он никогда не задумывался над таким вопросом.

— Которых еще надо обучить. Сколько к нам приходит настоящих воинов? А сколько простых ребят из крестьянских семей? Сколько времени уйдет на то чтобы их обучить хоть чему-то? И сколько времени дадут нам бароны? Может ты вообще не успеешь обучить новую дружину. И какой тогда из них будет толк, если ты их как баранов погонишь на убой? Сам говорил про то, как к нам относятся баронские дружинники. И правильно делают. Кем, как не смазкой для мечей будут обычные крестьянские парни? В кои-то веки в этих дремучих лесах появился воевода, который стал создавать войско, а не банду отморозков, а тут лихой полусотник Леко Большой раз и одним махом угробит третью часть своей полусотни. Зато это будет честный бой. Тьфу.

В конце своей речи он уже чуть ли не кричал. Что-то Ольт разволновался не на шутку. Его всегда злили исполнительные деятели, которые ради того, чтобы исполнить приказ начальства или прогнуться перед ним, шли напролом, ломая при этом человеческие судьбы. В той жизни, под самый ее конец, он одел свое сердце в камень, стараясь избавляться от таких людей в своих структурах и не обращая внимания на то, что творится у других. Но сегодня что-то его задело, и он обратил свою злость на не в чем еще не повинную голову Леко. А ведь мог и получить на орехи. Нравы здесь были простые и мальчишка вроде него должен все-таки знать свое место. И ведь доводы эти он уже приводил в долгих вечерних беседах с Карно и вел себя при этом привычно хладнокровно. Нет, с этим детским телом надо что-то делать, видно опять вмешались детские гормоны или что там есть у детей. Хорошо еще Леко спокойно перенес его немного сумбурную пламенную речь. Ольт сконфуженно молчал, боясь, что еще пару слов и полусотник взорвется от ярости и обиды, но тот тоже не горел желанием что-то тут же отвечать. На полянке воцарилось молчание, которое через некоторое время нарушил полусотник.

— Ну ты и дал. Как-то я не задумывался над этим так. И кажется — зря. Однако, надо еще подумать. Ладно, пойдем к костру. Там наверно каша поспела уже. — Леко развернулся к мерцающему сквозь деревья костру. И ни слова об речи Ольта. Тот, посчитав, что не следует будить лихо, пока спит тихо, молча последовал за ним. То, что полусотник пропустил мимо ушей обидные слова давало определенную надежду, что он услышал главное. Вообще-то у Ольта уже был план предстоящего сражения, но ему было нужно, чтобы Леко и сам пошевелил мозгами, а не тупо бросился в атаку. Пускай у него будет что-то другое, пускай глупое и неисполнимое, самое главное дать толчок к пониманию того, что все защитники, как и его собственная жизнь — это не просто трудно восполнимая часть всей деревни, а сама надежда на жизнь всех этих крестьян и надо думать о том, как эту часть попусту не растратить. А там уже, хочешь-не хочешь и до плана сражений дело дойдет. А судя по всему, призадумался полусотник крепко и оставалось только надеяться, что над тем, что надо. В этом Ольту пришлось убедиться, когда Леко поднял его среди ночи.

— Ольт, Ольт, — тряс вялое детское тельце гигант, — да проснись уже. Ну ты и силен дрыхнуть. Я кажется придумал, как нам победить Вриодра и людей не потерять.

— Блин, Леко! Ты не мог подождать до утра?

— Причем здесь блины? — благодаря Ольту и появлению в рационе жителей деревни белой пшеничной муки, местные уже знали, что такое блины, оладьи и даже сладкие пироги. — Я о другом. Да просыпайся уже, соня. Все равно ночь уже на исходе, час петуха кончается, так и так скоро подъем, а то, что я придумал, надо делать сейчас, по темноте.

— Ну я бы не отказался еще немного добрать сна. Да не тряси меня так, горилла! — и видя недоумение на лице Леко, поспешно добавил, — горилла — это очень здоровенная, очень сильная и воинственная и очень… э-э-э, умная и сообразительная зверюга в южных странах.

— Ну ладно, если так. Я вот о чем. Выпустим один десяток к воротам, пусть они матерят и ругают барона. Тот обидится и выскочит их наказать, а мы, пока темно, поставим в засаду возле стен остальные десятки. Они в нужный момент ударят в спину и перекроют путь обратно. Окружим в чистом поле и вырежем всех и крепость потом не надо штурмовать. А? Как тебе?

Вообще-то Ольт думал тихонько запустить через невысокий частокол диверсантов, вырезать караул, а потом спокойно и вдумчиво рассредоточиться по территории замка, взяв под контроль и самого барона и его дружину. Но видно до такого извращения местная военная мысль еще не доросла.

— Это ты здорово придумал. — пробормотал еще не совсем проснувшийся Ольт. Но мозги уже вышли на проектную мощность и усиленно прорабатывали полученную информацию. Уже одно то, что Леко предлагал ночью, под покровом темноты, посадить часть дружины в засаду, было прорывом. Выйти в чисто поле при свете дня и там стенка на стенку — это было верхом тактики местных полководцев. То, что предлагал полусотник было свойственно скорее разбойничьим бандам, да и то те предпочитали действовать при ясном дне.

— Это ты здорово придумал! — еще раз с чувством произнес Ольт. Причем в его голосе не было ни насмешки, ни издевки. — А если еще тот десяток нарядить в лохмотья, мол мы бедные крестьяне и вообще сами мы не местные, поможите… э, пропадите вы пропадом, люди добрые… А если не поможите, то мы — ух… Выходи, Вриодр, подлый трус! А в засаду посадить лучших лучников, пусть они нанесут первый удар. И не забыть позади крепости посадить один десяток. На всякий случай, чтобы отрезать пути к отступлению. Да, голова! Это же надо — такой план разработать!

Леко слушал, приоткрыв рот. Он и сам не ожидал, что его план приобретет столько подробностей, но это как будто само собой вытекало из того, что он придумал. Вообще-то дураком он не был и чувствовал, что здесь таится какой-то подвох, но Ольт не дал ему долго размышлять.

— Ты придумал, тебе и десятников наставлять. Давай собирай их на совещание. Сам говорил — ночь на исходе, надо торопиться.

— Да, да, конечно. Караульный, буди десятников. Буду совещание проводить.

Через десять минут все десятники собрались возле костра полусотника. Десятник, отвечающий за наблюдательный пост на пригорке доложил, что за весь день было замечено пятьдесят шесть вражеских воинов, работников и домочадцев. Постановка задач у Леко была проведена безукоризненно. Каждый понял, что от него требуется. Штабные учения, проводимые Карно, давали свои плоды. Ольт сидел молча. Только один раз подал голос, когда потребовал для своего мальчишеского десятка участия в засаде, на что Леко только махнул рукой, мол сам выбирай что, где и как. Ольт и выбрал то самое место, которое заприметил еще днем. Получив задание, десятники вместе со своими десятками расползлись по своим местам. На востоке уже посветлело небо и зачирикали первые утренние птахи. Следовало поторопиться. Ольт с десятком мальчишек тоже собрался к облюбованному им пригорку.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — сплюнул Ольт через левое плечо и постучал по ближайшему дереву.

— Это ты зачем? — озадачился Леко.

— Есть такая примета, чтобы не сглазить и чтоб дело сладилось. Надо всего лишь три раза сплюнуть через левое плечо и постучать по дереву.

— Глупая примета, — проворчал великан в спину уходящему мальчишки. И уже пошел за ним, но затем остановился перед могучим дубом. Задумчиво посмотрел на него, воровато оглянулся, вокруг никого не оставалось, и, старательно считая, сплюнул три раза через левое плечо. Затем широко размахиваясь, от всей своей широкой души, так же три раза бухнул огромным кулаком по стволу дерева. На что могучий дуб, непривыкший к такому обращению, вздрогнул и осыпался уже начавшей подсыхать листвой. А на макушку Леко упал державшийся до последнего крепкий желудь. Великан крякнул, почесал ушибленное место, огляделся и еще раз пробормотав:

— Говорю же, глупая примета. — и широко шагая, тоже скрылся в поднимающемся утреннем тумане.

Караульный на сторожевой вышке зябко поежился, ночи были довольно холодны. Осень уже во всю вступила в свои права и по утрам было довольно холодно. Солнце нехотя медленно поднималось из-за горизонта и утренняя роса, так же не торопясь, испарялась, создавая легкую дымку. В этом утреннем тумане все казалось каким-то призрачным и нереальным. Поэтому он не сразу заметил расплывчатые тени, которые через какое время превратились в вполне реальных мужиков, одетых кто во что горазд. В руках они держали разномастное оружие, в основном крепкие сучковатые дубинки, а один даже держал меч. Так что они не были совсем уж безобидными.

Ну и плевать бы на них, мужичье они и есть мужичье и не дружине барона их бояться, но они, встав перед воротами, кричали такие обидные вещи, что караульный не выдержал и позвал кого-то из начальства. Десятник, вызванный им, зевая во весь рот, вначале дал караульному по шее, за то, что тот помешал досмотреть самые сладкие утренние сны, а затем воззрился на десяток крестьян, беснующихся у стен крепости. Ему очень не понравилось то, что он услышал и уже он послал караульного, чтобы тот разбудил барона.

Тот явился еще более недовольный, чем десятник. Правда рукоприкладством заниматься не стал, но свою порцию того, кем по мнению барона является десятник и кем были родители этого нехорошего человека, десятник получил. Ну а затем уже барон соизволил обратить свое внимание на причину столь ранней побудки. Крестьяне, видимо притомившись немного притихли, но при появлении барона оживились и тот с удивлением услышал вариации собственных выражений, только что высказанных в отношении десятника. Бесноватая десятка оборванцев изгалялась как могла, получив добавочный стимул в виде изумленной морды барона. Один из них даже снял рваные портки и развернулся к воротам своей филейной частью, чтобы зрителям было лучше видно. А уж какие перлы они выдавали! Ольта никак не устраивала местная примитивная ругань, в которой наивысшим достижением было выражение: «Да чтоб тебя Единый не принял!» И это было страшным проклятием.

Нет уж, ругаться так ругаться, и он научил вояк некоторым земным выражениям, переведя то, что можно было перевести и оставив в неприкосновенности непереводимое. У барона глаза на лоб полезли, а уши наверно завились в трубочку, когда он услышал о своей родословной в интерпретации Ольта и о том, что он сам собой представлял в результате совокупления таких разнообразных предков. А когда самый наглый из оборванцев прокричал: «neadekvatny» тип, гнойной язвой «parazitiruyoushiy» на народном теле, терпение барона превысило все границы. Он бы еще понял «кусок говна, выблеванный влагалищем самкой шакала, оттраханной диким кабаном в период сумасшествия», но непонятные слова подразумевали под собой нечто такое, что видно и сказать нельзя было простыми словами.

Его рев-команда была слышна далеко за стенами укрепления. При виде открывающихся ворот стайка оборванцев рванула к лесу, за ними беспорядочной толпой, не соблюдая строя и вообще хоть какого-нибудь порядка, во главе с самим бароном побежали баронские дружинники. Когда последний из них отдалился от ворот метров на пятьдесят, возле покинутых ими стен встала стена лучников человек в тридцать. Второй отряд вышел из-за деревьев, куда бежали оборванцы, для которых кстати тоже в кустах были припрятаны луки. А третий отряд ударил во фланг баронской дружине из разросшихся и давно не вырубаемых кустов со смешного расстояния метров тридцати. Одна стрела досталась караульному, который захрипев пробитым легким свесился с вышки, остальные роем устремились в беспорядочную толпу. Первый залп, второй… Растерявшиеся дружинники даже не поняли, что им надо защищаться, тем более, что многие, что бы было легче бежать, даже не одели доспехи и не взяли с собой щиты. Расслабились воины на баронских харчах, гоняя по деревням только малочисленных и безответных крестьян с бабами. Третьего залпа не понадобилось. Ольт впервые воочию увидел, что может сделать на поле боя почти сотня настоящих лучников. Баронская дружина, кто убитый, кто стонущий от ран, полегла вся. Сам барон Вриодр погиб одним из первых, пораженный сразу тремя стрелами. Деревенские дружинники, не ожидавшие такой быстрой и сокрушительной победы, в растерянности замерли с не верящими сами себе улыбками на губах. Леко же вообще стоял с оказавшимся ненужным мечом в опущенной руке и чесал затылок. Сквозь толпу воинов к нему пробился Ольт и восторженно закричал:

— Ну вы и дали! Раз — и все! Теперь надо быстрей захватить замок, там еще осталось немного воинов и семейка барона. — Ольту было легко разыграть восхищение, тем более, что это соответствовало действительности. Но требовалось скорее выводить полусотника из ступора. Дело еще не было закончено.

Леко быстро сообразил и посыпались команды. Первому десятку добить раненых, никто не собирался оставлять обиженных и затаивших в сердцах месть, остальным в крепость. Но не как попало, а в боевом строю. К чему может привести беспечность, все только что увидели. Десяток врагов, выстроящихся перед домом барона в какое-то подобие строя, смели одним махом, потеряв при этом только двоих раненных. Опять отличились лучники, взобравшиеся на стены и контролирующие весь двор. Засадный десяток привел человек семь домочадцев и дворовых людей, которые пытались скрыться через заднюю калитку.

Победа была полной и безоговорочной и можно сказать без потерь, не считать же двух раненных, которые были только легко задеты, да и то из-за своей неопытности, и сама битва заняла от силы час времени. Пленников пока заперли тюрьме, без которой не обходился ни один баронский замок, а Леко занялся расставлением караулов и размещением дружины. Два десятка он погнал по окрестным деревням, чтобы те рассказали все о новостях и собрали выборных людей. Об этом условии Карно предупредил особо. После того как все люди были расставлены или получили соответствующие задание Леко, Ольт и оставшиеся свободными дружинники вдумчиво занялись экспроприацией экспроприированного или проще говоря грабежом награбленного. Все, честно отнятое бароном у крестьян, сносили во двор и складывали в общую кучу. Время дележа наступит потом, когда будет учтена каждая медяшка, и распределение добычи будет проводить только воевода.

Этот факт доводился до всех дружинников еще на стадии обучения, и поэтому все были в курсе, и никто этот факт не оспаривал. Единственное, чем могли распоряжаться полусотники — это запасы продовольствия. Сама Карновка в этом не нуждалась, поэтому на совещании, еще перед выходом в поход, было решено разделить еду среди населения баронств. Поэтому Ольт со своими мальчишками занимался сейчас подсчетом всего, что нашлось в амбарах. Тем временем повара, отложив в сторону мечи и копья занялись приготовлением пищи. Найденные запасы обнадеживали, что на обед будет не только поднадоевшая всем каша. Пока шел сбор баронского имущества и велся подсчет продуктов собирался народ Вриодровского баронства. Крестьяне сдержанно шумели, не зная, чего им ожидать. То ли пришла новая власть, то ли барона побили какие-то разбойники. Но никто не спешил делиться с ними новостями. Воины, кстати, совсем не похожие на разбойничью вольницу, деловито сновали по двору, не обращая внимания на крестьян, что давало определенную надежду на то, что их трогать не будут. Их даже позвали на обед и дали им то же, что ели и сами. Мужики повеселели, уж если накормили, а многие впервые за сегодня поели, да еще так сытно, то убивать точно не будут. Тем более, что некоторые увидели среди воинов знакомые лица.

Наконец к вечеру все дела дружины были закончены и к замку пришли и приехали последние крестьяне, жившие дальше всех. Леко не стал долго тянуть и узнав, что прибыли все старосты баронства, позвал их к своему костру. Там он и объявил им сногсшибательную новость, что они являются дружиной воеводы Карно Черномора, что вся власть в графстве теперь принадлежит ему и он всех приглашает в Карновку на переговоры. Вообще-то крестьяне подозревали что-то подобное, земля слухом полнится, но чего-то конкретного никто не знал. Леко тут же засыпали вопросами, но он сказал, что все ответы в деревне Карновка у воеводы и чем быстрее они туда прибудут, тем быстрее все узнают. Единственное, что он добавил, это то, чтобы ему подали списки о количестве хозяйств в каждой деревне и количестве едоков в каждой семье. Причем уточнил, чтобы не забыли учесть и имеющихся на иждивении вдов.

От всех этих хозяйственных забот Леко в буквальном смысле взмок и, если бы не Ольт, он не знал, как бы со всем этим справился. Но сейчас в полной мере понял и оценил, зачем Карно держит возле себя этого мальчишку. Если бы не он и не строгий приказ воеводы, который у Леко в ранге уважаемых личностей стоял сразу после Единого, то еще неизвестно, чем бы кончилось дело. Но все прошло нормально и утром, разделив среди крестьян награбленные продукты и скотину, и попрощавшись с благословляющими их людьми, полусотня двинулась в обратный путь. По дороге встретились с войском Карно, договоренность о встрече с которым была оговорена заранее.

Правда пришлось денек подождать на определенном перекрестке, но зато передохнули и в Карновку ехали уже всей дружиной, по пути делясь друг с другом пережитым. У Карно тоже прошло все нормально. Он как раз и реализовал их совместный с Ольтом план с ночным нападением. По темноте без сучка и задоринки сняли двух караульных, подперли воинскую избу, в которой ночевала вся баронская дружина, бревном, что бы никто не выскочил и почти без сопротивления повязали самого барона вместе с домочадцами. На следующий день, собрав крестьян, устроили суд, на котором с подачи тех же крестьян каждый получил свое. Самое интересное, что около десятка воинов из баронской дружины остались целыми, ну если не считать пары синяков и ушибов, полученных при их захвате. Оказалось, что десяток воинов, ушедший из охраны караванов в преддверии зимы, только за день до этого нанялись к барону и не успели еще натворить чего-нибудь непоправимого. Пару зуботычин, розданных мужикам в порыве служебного рвения, сами крестьяне не посчитали серьезной причиной, чтобы развешивать вояк по деревьям. Тем более, что отыграться и отвести душу, пройдясь ногами по связанным тушкам, они успели. Так что незадачливых воинов, не успевших состояться дружинниками барона, развязали и отпустили на все четыре стороны. Вот они и пошли в одну сторону вместе с полусотней карновских. А куда им еще деваться без оружия и зимней одежды? А так была надежда вступить в дружину Карно, больших грехов за ними вроде не было. Но то должно было решаться только в деревне, после того как воевода хорошо опросит народ, а то мало ли, где они могли оставить след. А барона повесили, вместе с женой, двумя сыновьями, ключником и вообще со всеми теми людьми, которые к тому времени еще оставались в живых. Крестьяне оказались довольно суровыми судьями.

В родной деревне их войско встретили с радостью, но без излишнего ажиотажа. Народ уже стал привыкать к победным возвращениям деревенской дружины. Дежурные по казармам, состоящие из новиков и считавшиеся еще не готовыми к боевым действия, и способными пока только охранять солдатское имущество, затопили баню. Десяток мужиков, будущих при дружине в качестве обозников, поставили козлы и на них водрузили деревянные щиты. Бабы, в основном вдовы и одинокие женщины, состоящие у дружины на жалованье в качестве прачек и поварих, занялись приготовлением праздничного обеда. Сами дружинники с облегчением снимали доспехи и готовились к бане.

Все были при делах, только Карно с Ольтом уединились в «ленинской комнате» одной из казарм. Через полчаса туда же были вызваны пришедший поприветствовать дружину Брано и полусотники. Первой задачей стояло распределение трофеев. С двух баронов содрали семьдесят восемь золотых и килограммов пять серебра. Присутствовала и небольшая кучка цацек из этих же металлов. Сразу же половину честно отделили в пользу деревни. С этим было легко. Небольшой затык вышел с трофейным оружием и одеждой. Дело было в том, что раньше крестьяне защищали себя сами, в случае необходимости собирая ополчение и каждый вооружаясь тем, что принес с собой. Поэтому фактически в каждой семье имелись меч, боевой топор или копье, не говоря уже о луках. Но после указа властей на запрет хранения и ношения оружия местными жителями, его у населения не осталось или пряталось очень глубоко. И вот теперь Брано решил возродить этот старый обычай и просил, чтобы хоть какое-то количество вооружения оставить крестьянам для ополчения.

Но теперь в графстве появилась дружина, которая взяла на себя охрану всех деревень и поэтому крестьянам вроде бы как оружие и не к чему. Но Брано неистово убеждал, что ополчение не помешает, ведь мало ли что. Жизнь вокруг такая непредсказуемая. Убедил, бес языкастый. После недолгих споров все-таки выделили деревне нестандарт, всякие секиры, рогатины и короткие мечи. Боевых луков правда не дали. Самим было мало, обойдутся и охотничьими. Доспехи тоже зажилили, их все-таки надо уметь носить, не крестьянам этим заниматься. Зато Брано отыгрался на одежде, забрав ее почти всю, оставив дружине только зимние тулупы и немного рубах с портками. Да и незачем воинам шелковые или атласные рубахи, или узорная лента для волос. Роскошь и баловство. Правда по несколько предметов полусотники себе взяли для подарков, но платили уже из собственного кармана.

Короче поделили более-менее справедливо, так что две телеги добра довольный Брано увез в деревенские закрома. Еще бы ему не быть довольным, сколько он ворчал о тратах на дружину, а теперь дружина не только начинала кормить сама себя, но и стала приносить прибыль. А перед Карно с полусотниками встал вопрос о собственном хозяйстве, человеке, который заведовал бы хозяйством дружины. Пока на этом месте был Брано, хлопот не было, но с тех пор, как Карно назначил его старостой Карновки, этот проныра строго разделял то, что принадлежало деревне, а что дружине и по мнению полусотников отдавал предпочтение крестьянам. Озадачив присутствующих вопросом о поисках нужного человека, воевода спросил, кто и что знает о несостоявшихся воинах барона, стоит ли вообще иметь с ними дело, или пусть «садятся» на землю. Тут вперед выступил один из полусотников — Свельт Птица. Второе имя он получил не от того, что умел летать, а за то, что очень ловко умел передразнивать птичьи голоса и это очень помогало при подаче и обмене сигналов. Уже не молодой воин, так сказать в самом расцвете сил, в поисках счастливой доли обошедший наверно весь Эдатрон, веско и со значением произнес:

— Про весь десяток сказать не могу. А их десятник мне знаком. Видел его в войске Южного герцога. Мы тогда выступили против имперцев. Он уже тогда десятником был, в сотне одного южного барона. Неплохо мы тогда повоевали, но вентуйцев было очень много. Разбили они нас при реке Опре. Что могу сказать про этого десятника? Он тогда неплохо себя показал. Не трус, опытен, голову в бою не теряет. Как оказался здесь на севере — не знаю, может, как и меня судьба помотала. Каков сейчас, сказать не могу, лет десять с тех пор прошло.

— Тогда чего тянуть? Зови сейчас, поговорим да выясним, чего слышит, чем дышит.

Тут же дежурный, стоявший на страже за дверью, был послан за десятником. Долго времени на поиски не ушло. Десяток чужаков оказывается смирно ожидал тут же, недалеко от казармы. Ну и правильно, неизвестно, как отнесутся в поселении к людям, захваченным в плен вместе с кровопийцей-бароном. Хоть и отпущенным, но на все четыре стороны, а не отнюдь не званным в гости. В комнату вошел обыкновенный с виду мужик примерно одних лет с Карно. Ничем не примечательный, только закатанные до локтей рукава обнажали сильные, узловатые от перевитых их мышц, натренированные долгой многолетней работой мечом, руки. Лицо было спокойно-безмятежное и только глубокие морщины, прорезавшие лоб и носогубные складки, резкими мазками очертившие крепко сжатый рот, выдавали, что в жизни этого человека когда-то бушевали неизвестные, но несомненно сильные бури. Борода и усы не очень аккуратно, но подстрижены. Ну это понятно, где же в этих лесах найдешь порядочного цирюльника. Основная масса мужиков ходила косматой и весь уход за собой состоял в регулярном расчесывании патлов. Обычно дружинники собирали волосы в воинский хвост, а крестьяне носили кожаные или матерчатые повязки. На бороды и усы вообще никто внимания не обращал. Даже хвастались их длиной друг перед другом. Редкие щеголи стриглись друг у друга, оставляя только на затылке небольшой хвостик и короткую бороду спереди. Видно этот воин был из таких и было понятно, что человек за собой смотрит. Спокойные, серо-стального цвета, глаза цепко оглядывали сидящих за столом воеводу, сидящего рядом пацана и полусотников. Впрочем, за столом сидели такие же волки, которые ответили таким же спокойствием. Десятник легко поклонился и доложил:

— Кромбильт Дильт, явился по вашему приказу.

Сидящие за столом переглянулись, решая кому из них продолжать разговор. Короткий обмен взглядами и Птица, хмыкнул, поняв на кого воевода возлагает такую обязанность. Ну а кому еще, если он тут единственный, кто хоть что-то знает о десятнике-чужаке.

— Ну ты еще не в нашей дружине, чтобы тебе приказывать. Ты сейчас еще вольный человек, который сам может решить, что ему делать дальше. Можешь сесть на землю, можешь заняться каким-нибудь ремеслом, мастера у нас в почете…

— Я бы хотел остаться при войске. Столько лет махал мечом, что другой судьбы и не знаю. И еще… Со мной люди, их бы тоже к воинской службе притянуть. Воины они справные, сам натаскивал.

— Хм, люди, люди… С самим-то вопрос еще не решен, а он уже — люди, и как еще натаскивал, посмотреть надо.

Мальчишка, сидевший рядом с воеводой, что-то нашептал тому на ухо. Понятно, что разговор шел о Кромбильте, так как воевода не отводил от него внимательного насмешливого взгляда. Его единственный глаз казалось просверливал десятника насквозь, видя то, что было спрятано от других. А Свельт продолжал разговор, больше похожий на допрос.

— А скажи-ка нам, добрый человек, где ты гулял, когда вентуйцы разбили Южного герцога при Опре.

Кромбильт кивнул головой:

— Я тоже тебя узнал, Свельт Птица, но молчал. Не знал, захочешь ли ты признать старого знакомого, да и друзьями мы не были. Тогда, когда нас разбили, я остался при герцоге. С отрядом в триста мечей мы прорвались в Широкие степи. Свели знакомство со степняками и уже вместе с ними продолжали нападать на имперцев. Так продолжалось три года. Но степняки нас предали и как-то ночью на нас же и напали. Герцога убили, его голову степняки увезли императору Венту. Я тогда в первый раз потерял свой десяток. Сумели скрыться только вчетвером. Обратно в Эдатрон добрался я один. Потом служил разным баронам. Не нравилось мне у них, отрабатывал срок и уходил к следующему. Так добрался сюда, на север. Здесь опять набрал десяток, так оно легче на службу наниматься. Вот и нанялись к барону Вриодру, хотел зиму перезимовать, а по весне уйти с каким-нибудь караваном дальше. Не срослось. — Кромбильт вздохнул, — хочется уже найти постоянную службу, но что-то Единый меня толкает по жизни то туда, то сюда.

Полусотники согласно кивали головами. У многих была схожая судьба и что такое долгие скитания в поисках лучшей доли они знали не по наслышке. Это еще хорошо, что он не скатился до того, чтобы выйти на большую дорогу. Многие бывшие вояки доходили и до этого. Ольт же все что-то нашептывал на ухо Карно. Тот согласно кивал головой, изредка кидая взгляд на неудачливого десятника. Тот не показывал виду, но внутри волновался не на шутку. Единый его знает, что там этот пацан наговаривает воеводе. И вроде не встречались они раньше, Кромби запомнил бы такую оригинальную пару, и обид между ними нет, а беспокойство грызло душу как мышь, нудно и неумолимо.

— А скажи-ка мне, Кромбильт Дильт, за что тебя именем таким наградили, — наконец вмешался в разговор Карно, — может у тебя тяга непреодолимая к деньгам?

— Деньги я люблю, как же без них. Но отношусь к ним спокойно, так же, как и любой нормальный человек. Нет у меня к ним какой-то особой тяги. Просто считаю я их быстро. Еще, когда я был пацаном, в нашей деревне остановился жрец Единого, ему в дороге кабан ногу распорол до кости. Еле успели до нашей деревни донести. Наша травница деревенская кровь-то ему остановила, а то помер бы, но полгода ему в нашей деревне провести пришлось и то, все-равно ушел хромая. Вот пока лежал, со скуки деревенских пацанов грамоте и счету и научил, ну кто хотел конечно.

— Значит читать-считать умеешь. Это хорошо. Что скажешь о своем десятке?

— Люди как люди. — пожал плечами Кромбильт. — В основном молодые парни, которые пошли в воины не за воинской славой, а за куском хлеба. Мечники, честно говоря никакие, но копейному строю обучил, что такое строй — знают. Ну и так как — местные, то стрелки из лука хорошие. У нас-то на юге их мало было.

— Ну чтож, — хлопнул ладонью по столу Карно, как будто подытоживая какие-то свои мысли, — есть у меня для тебя место и дело. Только вот согласишься ли ты?

— Если не грабить и не воровать, то почему бы и не согласиться? — рассудительно ответил десятник.

— Дело трудное, не каждому по плечу и не каждый согласится. Нужен мне старший по воинскому по обозу. Сразу говорю — это не теплое местечко, где можно на все плевать и нагреть руки. На каждый десяток нужна телега, на каждую телегу возничий, должна быть хорошая охрана на обоз. Каждая телега должна тащить запас оружия на свой десяток, доспехи и припас, что бы люди не голодали в походе. Так же старший должен озаботиться инструментом для ремонта телег и строительства полевых укреплений. И в телегах должно еще оставаться место для трофеев, подсчет и охрана которых тоже ляжет на плечи старшины. Что-то я забыл…

— Да все понятно. Дело почти такое же как при охране караванов. То мне знакомо. Если доверишь, то возьмусь за это.

— Ну вот и договорились. Окладом не обижу. Для начала будешь получать, как полусотник, а дальше посмотрим. Во всяком случае если и изменится, то только в сторону повышения. Десяток свой можешь забрать с собой. Только в начале и ты сам и десяток твой пройдете обучение у моих полусотников. Потом уже и сам будешь принимать людей и отвечать за их обучение и не думай, что если обозные, то с вас будет спрос меньше. В битвах может и не будете участвовать, но быть готовыми отразить нападение на обоз — обязаны. Все ли понятно?

— Все, воевода. А если, что будет непонятно, то не постесняюсь, спрошу.

— Спрашивай. А пока пойдешь к Брано. Это староста деревни. Раньше он был обозным старшиной. Побудешь с ним месяц, он тебя натаскает, грамоту и счет твои проверит, что непонятно — объяснит. Место твое покажет. Все, иди.

Кромбильт поклонился и вышел. Полусотники молчали. Затем Хуго Нож, полусотник учебной полусотни спросил:

— А не рано ли ты его на обоз определил, воевода? Дело-то ответственное.

— А вот через месяц посмотрим.

Глава 7

— Ты точно решил так сделать? Может все-таки послать Вьюна? — в который раз спросил Карно.

— Мы же с тобой говорили, Вьюн уже примелькался. Его в Узелке скоро каждая собака знать будет. Да и здесь у него дел — куча. Трактирщик все-таки. Ему надо здесь работу налаживать. Сам знаешь — какую. А меня мало кто видел, да и кто обратит внимание на пацана. Мало ли там таких бегает.

Говоря насчет работы Вьюна Ольт не имел в виду трактир. Все было гораздо хитрее и сложнее. Вьюн создавал агентурную сеть, раскинутую по всему графству. Дело было новое и здесь еще не опробованное. Не считать же пару доносчиков по деревням, которых все знали, как облупленных. Поэтому к вечерним посиделкам с Карно присоединился и Вьюн, которому еще надо было учиться и учиться нелегкому шпионскому делу. Ольт и сам-то не считал себя большим знатоком, но что-то знал и помнил. Во всяком случае, что бы контролировать собственную службу безопасности ему знаний хватало. А уж тут-то в средневековье, где секретные службы в лучшем случае только зарождались, ему сам Единый был не соперник. Впрочем, насчет Единого он наверно поторопился. Если это тот дядька, который спровадил его самого сюда, а в этом Ольт был почти уверен, то неизвестно еще, кто кого и чему может научить. Но он так до сих и не проявился, поэтому Ольт просто не брал того в расчет.

— Истрил, ну хоть ты ему скажи! Будто ему здесь делов мало! Так нет — надо самому сунуть голову в пасть к тигру! — с не свойственным ему темпераментом воскликнул Карно. Даже Лако, смирно сидевший в углу, недовольно заворчал, почувствовав в голосе воеводы тревогу.

— Мой сын сам знает, что делает. — гордо ответила, тоже присутствующая на импровизированном семейном совете Истрил, и тут же добавила, — Ольти, сынок, ты уверен, что это и в правду не опасно?

— Да не опасней, чем бродить по тайге. И тут можно нарваться на тигра или медведя, а то и на разбойников, одноглазых, — тихо добавил, глянув на Карно, — и ведь ничего, живем и довольно неплохо.

— Ну разбойников одноглазых можно и уговорить. — усмехнулся воевода, прищурив свой единственный глаз, — а вот управляющего ты навряд ли подвигнешь на добро. Ну хорошо. Но отряд Леко пойдет с тобой, будет на всякий случай рядышком в лесу.

— Это хорошо. С Большим мы сработались.

Вроде обо всем договорились. Истрил напоследок ласково взъерошила шевелюру на голове сына и стала убирать со стола остатки роскошного по деревенским меркам обеда. В большом блюде из глины застывали остатки чахохбили из какой-то лесной птицы. Тут же вскочила помогать ей и Оли, весь обед просидевшая молча. В другом месте, с другими людьми и в другое время она обязательно бы что-нибудь вставила, но тут и сейчас только зыркала глазами на собеседников, запоминала и откладывала на будущее.

— Ну если все, то я пошел. Мне надо еще к Кувалде заскочить перед тренировкой с малой дружиной. Побежали, Оли?

— Сейчас, со стола вытру.

Через пятнадцать минут дети, вместе с бегавшим за девочкой хвостиком медвежонком, были на участке у речки, который Ольт отвел под производство. Здесь находилось то, чем он по-настоящему гордился. Выше по течению на небольшой запруде крутила свое колесо мельница, а рядом с ней жужжала своими пилами лесопилка. Ниже по течению дымили кузницы, в которых задорно и неутомимо стучали механические молоты, а еще ниже исходили своей ядовитой вонью кожевенные мастерские. И везде потреблялась энергия воды, для чего Ольту пришлось разработать и построить целый каскад небольших плотин. Речка была маловата, но после того, как на ней устроили эти небольшие водопады, ее запасов воды вполне хватало на несколько кустарных мастерских. Механизация была самая примитивная, но на большее Ольт не замахивался. Ее вполне хватало на графство, чтобы обеспечить население, в нем проживающее, мукой и оружием с доспехами.

Кузница, которая им была нужна, находилась с краю и была самой большой среди трех. Ею владел признанный с недавних пор авторитет в кузнечных делах и знатный оружейник Кронвильт Кувалда. Сейчас самый сильный в деревне человек в отдельной мастерской, которую Ольт уже окрестил непонятным словом «экспериментальная», наблюдал за цветом лежащего в горне тигля, то направляя, то наоборот убирая струю воздуха из механических мехов. Увидев Ольта, он неподдельно обрадовался и сразу замахал рукой, подзывая к себе поближе.

— Смотри Ольт, это будет сталь из руды рудника, который мы нашли. Уже три мерных свечи поддерживаю малиновый цвет тигля. Вот думаю хватит или еще поддержать?

— И тебе здравствуй, Кувалда. Я думаю, если есть время, то хватит. Следующую плавка проведешь уже на четыре свечи, потом на пять, короче делать так, пока не начнется ухудшение. И температуру надо менять. Эту плавку при малиновом цвете, следующую при белом ну и так далее. Тебе же надо знать при каких температурах и времени железо будет ухудшаться. И все записывай. Чем потом гадать, ты будешь точно знать, как получить наилучшую сталь.

— Ой! — было смешно смотреть, как смущается этот великан перед подростком чуть выше его пояса. — Здравствуй, Ольт. Ты меня извини, что-то я заработался.

— Да ладно уже, лучше посмотри, что я принес.

Кузнец тут же забыл про свое смущение. Что-то новенькое из рук Ольта — это он любил.

— Вот смотри. — Ольт вытащил из пояса дощечку и из горна достал уголек. — Этот меч называется двуручным, потому что он настолько тяжел, что им воюют, держась за него двумя руками. Называется «цвайхандер». Если сделать лезвие таким, вот такими волнами, то это уже будет «фламберг» …

Сказать, что кузнец просто офанарел от увиденного, это значит преуменьшить те эмоции, которыми Кронвильт буквально заискрился. Такого не то, что никто не делал, такого никто просто представить не мог. Не годилось местное мягкое железа для таких изделий. Естественно кузнец просто прилип к Ольту с вопросами. Лекция продолжалась полчаса. Продлилась бы и дольше, но Ольту пора было бежать на тренировку. Но он пообещал, что обязательно забежит еще вечерком. Быстро показать и убежать не получалось. Дотошный Кувалда хотел знать о мечах все и слово за слово речь пошла о видах лезвий, способах заточки, балансе и о многом другом, где отделаться двумя словами уже не получалось. Не сказать, что Ольт был большим знатоком мечей, но кое-что смог выудить из своей памяти, в основном о форме и видов этого оружия. При местных способах получения железа, нельзя было добиться большого разнообразия клинков, но они-то с Кувалдой нашли способ получения хорошей оружейной стали, а это тянуло за собой и получение нового, еще невиданного в местных краях, оружия. В конце концов Кувалда отпустил Ольта с обещанием обязательного повторного визита. Тот и сам понимал, что навестить кузнеца, возможно еще и не раз, придется в любом случае. Он хотел, чтобы «цвайхандер» для Леко получился с первого раза и сам сгорал от нетерпения увидеть в руках полусотника это оружие. И обучить его… О, это было бы супер. Самому-то ему не грозило этому обучиться, даже когда он станет взрослым, телосложением не вышел. Уже сейчас, судя по собственной тонкокостной худенькой фигуре, он мог бы сказать, что из него никогда не вырастет такого громилы, как Леко или Кронвильт. А хотелось. На миг взгрустнулось, хотелось всего и сразу. Хорошо еще, что возникшая мысль не дала разрастись плохому настроению, он-то понимал, что это опять детское тельце предъявляло какие-то свои несбыточные желания. Но это не помешало другому детскому телу предъявить уже свои права.

— Я тоже хочу такой меч! — девчачий голосок, прозвучавший возле самого уха, заставил вздрогнуть призадумавшегося Ольта.

— Ну что ты, Оли. Ты не представляешь, что просишь. Вот сделает Кувалда меч — сама увидишь. А тебе мы лучше сделаем сабли для двух рук. Ни у кого такого не будет. Только надо подождать, пока ты вырастешь.

— Я хочу сейчас. И так от отца только и слышу: «ты еще маленькая», «подожди, пока вырастешь» …

— Ну здесь он прав. Понимаешь, если сейчас сделать мечи, то, когда ты вырастешь, они тебе будут маленькими. Как платья, из которых ты вырастаешь. Но тренировочные мы тебе сделаем, чтобы, когда ты станешь взрослой, могла ими пользоваться. Вечером поговорим об этом, хорошо?

Чем Ольту нравилась названная сестра, то это своей не обидчивостью. У нее вообще был веселый легкий характер, но не дай Единый кому-нибудь спутать это с легкостью нравов. Если кто-нибудь, вошедший в заблуждение поведением девочки, позволял себе что-то лишнее по отношению к ней, то рисковал в буквальном смысле своей жизнью. Если Ольта никто не трогал, зная, что это обойдется себе дороже и в деревне даже побаивались его злого языка, то Оли была дочерью всей деревни. Ее любили все коллективом, баловали и естественно никому не давали в обиду и готовы были из-за одной ее слезинки втоптать обидчика в землю.

— Обещаешь?

— Обижаешь. Когда я тебя обманывал? Пусть язык мой отсохнет и вывалится в кружку с отваром, пусть волосы вылезут, и я буду голым, как яйцо, пусть меня понос прихватит, и я неделю не вылезу из уборной, если я не сдержу перед тобой слова!

— Скоморох. — резюмировала Оли, глядя на него смешливым взглядом, и тут же фыркнула, — представляю тебя без языка, лысого и кряхтящего в уборной. Ха- ха — ха!

Ольт тоже рассмеялся, с ней ему было легко и удобно. Так, смеясь, они и прибыли на тренировочную полянку. Тренировка была обычной, без всяких новшеств, которые так любил иногда вводить в процесс отработки упражнений сотник малой дружины. Только в самом конце, когда вся намаявшаяся детвора занималась традиционным умыванием, к Ольту подошел Тринвильт:

— Так я сегодня приду? А то почти две седьмицы пропустили. Я уже то, что проходили в прошлый раз все выучил.

— Кремень, ну сколько раз я тебе говорил, выучить что-то, этого мало. Надо, чтобы движение или прием был отработан до автоматизма. Толку-то, что ты что-то выучил, в бою не будешь вспоминать то, что выучено, а что нет. Иные мастера одно только движение могут полировать годами. Но ты приходи, просто расскажу кое-что.

Тринвильт Кремень удовлетворенно кивнул.

Историй Ольт знал множество и все они были интересны, будь то сказки про Русланвильта и злого лесного духа Черномордра, или исторические сказания о славном лучнике Робино Стрелке. Особенно юному барону нравились истории про невидимого воина Ниндзильта Темного, как он один сражается и побеждает сонмы врагов. Для этого Ольт вспомнил, все, что он когда-то видел в фильмах и прочитал о жизни и боевых качествах ниндзя. И этот великовозрастный детина, который в душе был еще мальчишкой, решил стать воином из сказки и даже, наслушавшись рассказов Ольта, придумал себе какую-то особую тренировку, которой занимался в свободное время.

Ольт, один раз застав такую тренировку, только тяжело вздохнул. Ему, ни разу не ниндзя, но хотя бы имевшему хоть какое-то представление о ниндзюцу, сразу стала понятна вся неправильность этих доморощенный занятий. Пришлось заняться и этим, так как этот упрямый барончик уперся рогом и ни за что не хотел бросать свои глупые тренировки. Сплав просмотренных фильмов и собственного коричневого пояса по дзюдо выдал удобоваримую субстанцию, которую Ольт и выдал Тринвильту за методику тренировки легендарных ниндзя. С тех пор юный барон и несколько его единомышленников-фанатов после общих занятий занимались еще и по собственной программе. Ольт им не запрещал, хуже все равно не будет.

Вообще барончик хорошо прижился в Карновке. Не сказать, что он нашел себе семью, но его вполне устраивало то воинское братство, которое Карно с Ольтом старались организовать в дружине. Выросший в деревне вместе с крестьянскими детьми, он еще не заразился баронской спесью и теперь, с головой влезший в тренировки, уже навряд ли узнает, что это такое. Вообще такие юные барончики были не редкостью в нищих пограничных баронствах, где жизнь держалась на острие меча. Это потом, повзрослев и получив в наследству или захватив власть над двумя десятками крестьянских семей, они набирались дворянской спеси. Но, как уже говорилось Тринвильту это не угрожало, а если бы у него и появились какие-нибудь поползновения, то достаточно было Оли презрительно сморщить свой носик, как он тут же обо всем забывал и бежал выполнять ее каприз.

Как она добилась такого влияния, причем не только на юного барона, но и вообще на всю младшую дружину, Ольт не задумывался. Он знал только одно, что она не пользовалась своим родственными отношениями ни к Карно, ни к Истрил, ни к нему самому. Наверно и в самом деле у нее было много личного обаяния. Ольт и сам чувствовал его на себе, но это его не расслабляло по отношению к ней. За свою долгую жизнь он к старости вывел правило, которому следовал неукоснительно. Женщин надо холить и лелеять столько, насколько хватит сил и возможностей. Она мать и хранительница домашнего очага. Но если влезла в войну или в бизнес, ту же войну, только другими методами, то нечего обижаться, если к тебе отнесутся не совсем как к женщине.

Встречался он по жизни с такими, и неважно, как они назывались, «белые колготки» или зарвавшиеся «бизнесвумен», которые до последнего надеялись, что статус женщины убережет их от роковых последствий их же деяний. Ничем хорошим такие встречи для них не заканчивались. Жалости к таким «женщинам» он не испытывал. Конечно бывают в жизни ситуации, когда женщине приходится браться за мужские обязанности, и землю пахать, и за станок становиться и даже брать в руки оружие, но делалось это вынужденно и для блага своих детей, и при всем этом они никогда не забывали, что они все-таки женщины. А когда об этом вспоминаешь только тогда, когда к затылку приставлено дуло автомата, то это же совсем другое дело. Влезла в мужские дела, так и получи по-мужски. Он категорически не понимал и не принимал всех этих «борчих» за равные права. Хотя в его жизни они занимали настолько малое место, что он их просто не замечал. Ну родилась ты женщиной, так будь ею, это ничем не хуже, чем быть мужчиной. У всего есть и плохие и хорошие стороны. Может он был ретроградом, но вот как-то умудрился прожить и даже умереть с такими понятиями. Поэтому и к Оли он относился безо всякого снисхождения, уж если взяла в руки меч, то соответствуй. Впрочем, ей такая постановка нравилась и даже если он давал иногда ей поблажки, то сама к себе она относилась гораздо строже. В этом мире дети были гораздо самостоятельнее. И такие отношения совсем не мешали им любить друг друга, как настоящим брату с сестрой. И растущие отношения между названной сестренки и прибившегося барончика его совершенно не волновали. Пока Тринвильт соблюдает приличия, Ольт не покусится на самостоятельность и права Оли, пусть сама решает с кем ей дружить.

— Оли, пойдешь со мной к Кувалде. Помнишь, мы с ним не договорили?

— Конечно! Мог бы и не спрашивать. — ну да, у кого он спросил. Еще один фанатик оружия.

Кронвильт обрадовал их тем, что показал им полученную по новой технологии сталь. И даже два новых тигля уже были заложены в горн. Уже остывшая болванка ждала только Ольта, чтобы вместе с кузнецом провести испытания полученного материала. Сталь была конечно не высший сорт по меркам мира Ольта, но отвечала основным отвечала основным его требованиям. Главное, что не мялась как пластилин, была достаточно упруга и держала форму. Разве что изделие из нее при достаточном усилии могло сломаться, если взять на излом, но таких сильных людей в мире было не много и найдется ли среди них извращенец, захотевший специально сломать собственное оружие, такого надо было еще поискать, да и не поняли бы этого ни окружающие, ни он сам.

Единственное, что нервировало Ольта, это получение стали небольшими порциями в тигле. Выплавить стали больше чем на один меч таким способом никак не получалось. Да и риск получить вместо хорошей стали кусок никчемного железа тоже присутствовал. Ну а чего еще ожидать от ручной выплавки? Немножко недосыпал или переборщил с добавками, передержал или недодержал в огне, а то и добавил что-нибудь новенькое — и получил металл с уже с другими свойствами, и хорошо, если изменения будут в лучшую сторону, но могло быть и наоборот. Поэтому с Кронвильтом они договорились, что каждую плавку тот будет сопровождать берестяной грамоткой, на которой будет описание процесса, указано время плавки, температура, количество и вид добавок и свойства полученного металла. Беседа с кузнецом заняла часа два. Могло бы и больше, так как, покончив с получением стали, разговор плавно перетек на заказ Ольта, его размеры, способ закалки, а оттуда незаметно зашел разговор вообще о мечах. Когда он, по просьбе Оли, нарисовал на дощечке разновидности мечей, от римского гладиуса до сабли, то эта тема, мечи и их применение к различным видам боя, настолько заинтересовала и Кронвильта и Оли, что эти два фанатика от оружия не замечали времени. Великан кузнец и девчонка, малявка высотой с метр с кепкой, да и то в прыжке, нашли для себя животрепещущую и важную тему и, если бы не Лако, который жалобным ворчанием напомнил им, что ужин — это вещь такая, которую никак нельзя пропустить, могли бы спорить сутками. Но тут и Ольт, не обращая внимания на стоны, ворчание и взывания к совести, волевым решением прекратил обсуждения и споры, правда пообещав потом как-нибудь вернуться к этой теме и посвятить этому столько времени, пока у них не завянут уши, тем более, что свой заказ он уже сделал.

Обрадованный Лако вприпрыжку косолапил впереди них домой. Это по другим местам он обычно плелся позади Оли, подчиняясь необходимости и взвалив на себя обязанности охранять и следить за безопасностью хозяйки. Терпеливо ждал ее на тренировке, ждал, когда она с кем-то разговаривала, ждал, когда она работала по дому или игралась с другими детьми. Вселенская грусть и всепрощение были написаны на морде медвежонка в позе очередного ожидания. Но время приема пищи — это было то незыблемое, на чем держался мир и никогда не забывал напоминать об этом хозяйке. Так что на ужин они успели даже с запасом времени.

А после ужина, когда все съеденное более-менее утряслось в желудках, была вечерняя тренировка, на которую явилось целых три ученика — Кольт, Стронвильт Серьга и недавно присоединившийся к избранным Тринвильт Кремень. Занимались во дворе, где в отличие от других крестьянских дворов, где каждый квадратный метр использовался под хозяйственные постройки и огороды, в чем ни Истрил, ни Ольт не нуждались, была устроена просторная тренировочная площадка. Бег здесь не предусматривался. Все было устроено для спокойной вдумчивой разминки и накачки тела и упражнений с оружием и без. Для этого тут стояли примитивные тренажеры, которые Ольт сделал сам, с помощью Оли и Карно, и куда воевода и сам приходил позаниматься, когда на площадке никого не было.

Когда Ольт вышел на тренировочную площадку, то Кольт и Серьга, пришедшие пораньше и уже бывшие там, удивили его, заявив, что тоже хотят тренироваться на ниндзя. Да и Оли что-то уж слишком показательно нейтрально ковыряла носком землю. «Заговор», — понял Ольт, но деваться было некуда. Уже пообещав Тринвильту, он не мог отказать при этом остальным, не обидев их. Можно сказать, не подумав, сам себя загнал в ловушку. Пришлось срочно перекраивать план тренировок, подстраивая его под новые требования. Показушно ворча и строя недовольное лицо, сделал это, но в душе был доволен. Что-то подобное он хотел организовать для себя любимого, но неожиданная инициатива Тринвильта сразу подняла его задумки на новый уровень и решала многие будущие проблемы. «Черепашки-ниндзя, блин» — с усмешкой подумал Ольт, заканчивая писать на дощечке план тренировки будущих диверсантов. Да-да, уже сейчас он решил организовать прообраз земного спецназа. Даже название придумал: отряд особого назначения — отосназ. Так что тренировка прошла по новым правилам и просто выбила дух из новоявленных отосназовцев, но никак не желание. А поздним вечером, уже к концу тренировки, за ним зашел Леко и позвал к Карно домой, благо у них даже забора между дворами не было. Оставив детей заниматься без него, пошел к соседу, хорошо понимая, зачем тот вызывает.

— Ну что, не передумал еще насчет поездки в Узелок? — с вопросительной улыбкой встретил его Карно. Ольт не ответил. Не от того, что был невежлив, а просто не любил озвучивать то, что уже решено. Чужих не было, можно было вести себя и посвободнее. — Через седьмицу управляющий должен вернуться из поездки к графу, вот решили с Леко обсудить, как вы будете действовать в городе.

— Мы не должны вызывать подозрения, поэтому десяток Леко остается в лесу, недалеко от города. Это мы уже решили. Я беру с собой Серьгу или Кольта для связи и иду в городок. Наши задачи — выяснить, что задумал управляющий и переманить на нашу сторону гарнизон Узелка. Остальное на месте разберемся.

— Понятно, но мы это уже решили. Вообще-то я не об этом. Вы что, же просто так поедете. А вдруг кто спросит, а чего это вы ребятки приехали и чего это вам тут надо.

— Дык, чагой это нам, сиволапым надоть-то? — совсем по-простонародному, гнусавым протяжным голосом спросил Ольт и добавил уже нормальным голосом, — Что-то придумал?

— Ну дык, — усмехнулся Карно, — надо заранее придумать, что отвечать страже и одеться попроще. А то уж больно богато вы одеты для бедных охотников из лесной деревеньки.

— Точно, о легенде-то мы не подумали! — хлопнул себя по лбу Ольт. — И что же мы придумали? — Он был уверен, что воевода уже нашел решение.

— А придумали вы вот, что. Время сборов уже кончилось, да и мало вас для сбора. Время для сдачи шкур еще не пришло, рано еще, зверье зимний мех не набрало. Я думаю только что-нибудь продавать из того, что лес дал. Мелочь какую-нибудь, ягоды там, грибочки, орешки, мол живем рядом с городом, вот и решили подработать немножко.

Ольт даже не думал отказываться. Если Карно это предлагает, то значит пускай так и будет. Он хорошо знает местные условия, ему и карты в руки. Время еще было, так что послали Леко за Брано, что-нибудь у него на складе точно найдется. Так как время было дорого, решили выехать рано поутру, поэтому готовить телегу и груз решили сейчас. С делами провозились почти всю ночь, и утром все были не выспавшиеся и хмурые, но две телеги снарядили. На дно уложили один меч производства Кронвильта и десять кинжалов, три боевых лука с двумя десятком стрел на каждый, пару десятков мешков с солью и кое-какой припас на дорогу. В укромном уголке был запрятан кожаный мешочек с пятьюдесятью золотыми «быками». Прикрыли все это сеном и уже поверху погрузили лесные дары. На второй телеге могли поочередно отдыхать дружинники из десятка сопровождения, все равно по лесной дороге телеги двигались со скоростью пешехода, и там же был нагружен припас для них. Дней десять придется жить автономно и как оно получится с охотой — неизвестно, подстраховались короче.

Провожали их только Карно и Истрил с Оли. Никому не хотелось лишнего шума. Ольт не думал, что в деревне найдутся соглядатаи управляющего, иначе он бы давно с войском был здесь, но паранойя, оставшаяся еще с той жизни, никуда не делась и лишний раз убеждала поберечься. Может ничего и не будет, а может и случиться какой казус и лучше десять раз ошибиться, чем один раз попасться.

Когда были в дороге пошел мелкий моросящий дождик. Это был далеко не мощный осенний ливень, когда за слоем воды не видно ладонь протянутой руки, но тоже вещь неприятная. Влага буквально обволакивала тело, проникала под одежду, хлюпала под копытами лошади и, что самое неприятное, капала с носа. Мокрая одежда, холодным влажным компрессом прилипала к телу, добавляя неприятные ощущения, поэтому шевелиться не хотелось совершенно. Все, и воины, и мальчишки, и сам Ольт сидели в двух, еле двигавшихся, телегах, нахохлясь и укрывшись свободными мешками, которые не спасали от воды, но давали хоть какую-то иллюзию тепла и радовались тому, что хоть соль укрыта покрывалом сшитом из нескольких шкур. Хорошо еще, что в лесу стена деревьев, с которых уже опала почти вся листва, не давала разгуляться холодному пронизывающему ветру. Поздняя осень во всей своей красе.

Наконец выехали на последнюю перед городом стоянку, где обычно останавливались сборы перед последним рывком к Узелку. По уговору здесь они должны были расстаться. Дружинники, прихватив одну телегу, на которую перегрузили почти весь груз, под руководством десятника должны были отъехать метров на двести в сторону, чтобы скрыться от лишних глаз и заняться устройством лагеря, а Ольт, Леко и Серьга с Кольтом на второй телеге совершить последний переход до города. Остановились на десять минут, чтобы в последний раз обговорить все и разъехались в разные стороны. Воины хотели скорее устроить стоянку, построить шалаши и разжечь костры, а остальным оставалось только мечтать, как они доберутся до жилья и спрячутся под крышей от этой пародии на дождь.

Еще пол дня ушло на нудный, и, от этого казавшийся еще более долгим путь, когда наконец показалась окраина городка, где обычно останавливались сборы. Сейчас на довольно большой площади, в данный момент покрытой непролазной грязью из размокшей земли, соломы и конского навоза, было пусто. Торговые ряды тоже были непривычно безлюдны, не видно было покупателей, только курились дымки над лавками торговцев в ожидании шальных посетителей. Двери в лавки были прикрыты от пронизывающего ветра. Ну да, здесь не было леса, который прикрывал бы от порывов холодного воздуха. Вход в лавку Бенкаса был тоже прикрыт, но не закрыт на засов и внутри явно кто-то был. Ольт постучал в доску, из которых была сколочена дверь, хоть на засов не закрыта, но вежливость надо соблюдать.

— Хозяева, вам покупатели не нужны?

— Кто там? — скрипнула открывающаяся, разбухшая от влаги, дверь. — Кому не лень в такую погоду покупки делать?

Голос был юный, этакий ломающийся басок человека, который хочет добавить себе солидности. В любом случае, это был не уверенный, знающий себе цену, и в то же время достаточно вежливый, чтобы не терять потенциального покупателя, голос Бенкаса. Через мгновение в приоткрывшуюся дверь выглянул совсем еще молодой человек, даже скорее — подросток, который во всю старался выглядеть старше своих лет. Черты еще не совсем оформившегося детского лица указывали на явно фамильное сходство с хозяином лавки. Похоже на то, что это был сын Бенкаса, что-то такое помнилось про него. Что-то сам купец про него говорил, вроде как где-то учился и теперь, вернувшись, познает отцовское дело, практикуясь в лавке. Как же его звали? Страксис? Стровис? Строкис!

— Здравствуй, Строкис. Это мы тут беспокоим, друзья из леса. А где сам уважаемый Бенкас?

— А! — узнал их Строкис, — помню вас. Здравствуйте. А отец в лавке уже не сидит, на меня сбросил. Сам теперь на дому только с серьезными людьми работает.

— Вот как, а мы тянем на серьезных людей? Надо бы с ним поговорить.

— О, вы для него всегда желанные гости. Я вас провожу, все равно в такую погоду торговли нет. — Строкис явно обрадовался, что у него появилась причина хоть на время бросить опостылевшую лавку.

Лесовики подождали, пока он навесит на двери огромный замок и сдаст лавку под охрану здоровенному мужику, который видимо занимался тем, что смотрел за сохранностью сразу нескольких торговых точек. Никому не хотелось месить грязь ногами, поэтому все уселись на телегу, хотя в другую погоду Ольт предпочел бы пройтись пешком. Дом Бенкаса находился совсем недалеко, а эта телега за долгий путь надоела хуже некуда.

Встретили их хорошо. Видно было, что Бенкас и в самом деле рад их приходу. Пока слуга заводил на конюшню и распрягал лошадь, он завел гостей в большую комнату и рассадил по лавкам. Нетерпение, которое прямо брызгало из него фонтаном, не давало ему спокойно усидеть на месте и было непонятно то ли он рад торговым партнерам, через которых он поимел неплохую прибыль, то ли его распирает от новостей, которых у него наверняка скопилось не мало. Но соблюдая приличия, он себя сдерживал, как и положено уважающему себя хозяину, поинтересовался о Карно и Брано, каковы виды на предстоящую зиму и еще много задал кучу вопросов ни о чем. Хотя, учитывая то, чем он зарабатывал на жизнь, никакая информация не была для него лишней. Отвечал ему Леко, степенно и важно рассказывая о делах деревенских. Уже один только рост делал его человеком значимым, а когда он, представляясь со значением произнес «полусотник карновского войска», то авторитет его вырос вообще до заоблачных высот. Наконец весь ритуал был соблюден и Бенкас перешел к насущным вопросам. А их и в правду скопилось немало. Во-первых, у него скопилось уже две партии людей, выставленных на торги за долги. Девять мужиков с семьями, среди которых находились совсем маленькие дети. И трое кандидатов в каторжники. Всех этих людей он держал пока на собственном пустом складе. Но помещение было холодным, без печи и предназначалось для хранения товара, но никак не для проживания людей, а холода уже начинались. Да и с кормежкой дело было туго, ведь деньги, потраченные на них, оказывались безвозвратными потерями, а Бенкас все-таки был купец.

Тем более мошну всех жителей городка основательно потряс управляющий, когда собирал налоги для отправки своему графу. Хорошо еще, что сейчас он был в отъезде, но все со страхом ждали его приезда. Уже до всех обитателей Узелка дошли известия о том кровопускании, которое ему устроили неизвестные разбойники, и жители вполне небезосновательно боялись, что восполнять свои потери управляющий будет за их счет. А еще у него кончался товар. Если он думал, что соли ему хватит месяца на два, то тут его торговое чутье малость ошиблось. Подвело его то, что сезон дождей в этом году начался раньше обычного и все его торговые партнеры поторопились затариться. А еще ни с того, ни с сего «выстрелила» пущенная им реклама и если он, знающий, как неторопливо расходятся вести, ждал наплыва клиентов только к весне, то опять-таки его подвело чутье. Народ, узнав, что в окрестностях появилось по приемлемой цене такое нужное стратегическое сырье, как соль, просто вымел со складов почти все. Осталось только полтора мешка, а ведь должны были еще подъехать и его торговые партнеры из других провинций, которым он через своих гонцов уже пообещал золотые горы. Короче, сейчас Бенкас находился в пиковом положении и приезд лесовиков оказался, как нельзя более, кстати.

Отбарабанив все, что накопилось в его душе, он успокоился и теперь молчаливо отпаивался отваром, переложив на них свои заботы. От него и в правду здесь ничего не зависело и решить его проблемы могли только они. Леко, немного растерявшийся от такого обилия информации, все-таки удержал себя в руках и весь монолог Бенкаса сохранял на лице умное многозначащее выражение и даже выдал в конце, спасибо Ольту, фразу, которая на какой-то миг ввела Бенкаса в ступор: «Да, уважаемый, мы не столь богаты, что покупать дешевые вещи». К чему это он сказал, он и сам не понял, но фраза прозвучала умно, а уж что там решил про себя Бенкас, одному Единому известно. Но к Леко он стал относиться с большим уважением.

Затем полусотник пошептался с Ольтом и, как не было им жалко Кольта, пришлось оправлять его обратно под непрекращающийся дождик. Бенкас, узнав, что все его проблемы решаемы, а некоторые даже прямо сейчас, не пожалел отправить с ним свои две телеги, запряженных свежими лошадьми, на которых разместились выкупленные Бенкасом крестьяне для Карновки. Тем более, что обратный путь телеги должны были проделать с грузом той самой соли, которая столь срочно оказалась ему необходима.

Перед отправкой небольшого каравана Ольт пошептался с Кольтом за дверью и вручил ему берестяной свиток. Затем свои инструкции дал ему Леко и, хотя он, как мог старался понизить свой голос до того, что он называл шепотом, все равно отдельные слова доносились из плотно закрытой двери. Во всяком случае по этим обрывкам любой бы мог догадаться, что где-то недалеко стоит воинский отряд, и что, как ни странно, успокаивающе подействовало на Бенкаса. Проводили спонтанно собранный обоз и уже не торопясь, так сказать с чувством выполненного долга, уселись дальше пить отвар, тем более, что Бенкас ни в какую не хотел отпускать дорогих гостей и даже слышать не хотел, что они могут заночевать где-то еще, кроме как не в его дома. Он уже и воду приказал нагреть для помывки. Что такое баня здесь не знали, но местные не были уж совсем дикарями и по крайней мере знали, что такое чистота. Поэтому здесь существовало такое понятие, как мойни, помещения, предназначенные специально для помывки. Гости не особенно и отказывались, были у Ольта еще пара вопросов к Бенкасу. Постепенно разговор незаметно перешел к делам в самом Узелке. Жалобы купца на то, что в городке стало совсем невозможно жить из-за притеснения властей перемежались иногда точными вопросами, наводя вопросы на тех или иных людей. Леко потихоньку самоустранился от беседы, лишь кивая головой, когда обращались непосредственно к нему, и нить разговора незаметно и ловко перехватил Ольт. Бенкас и сам не заметил, как все больше обращается к мальчишке.

— Эх, малой, если бы ты знал, как трудно стало жить в Узелке, — грустно, совсем по бабьи, подперел ладонью подбородок купец. — Даже дружина стала ворчать, что управляющий совсем жизни не дает.

— А что так? Уж дружинникам грех жаловаться на жизнь. Грабь потихоньку крестьян и живи себе припеваючи.

— Какие крестьяне?! — замахал рукой Бенкас. — Сбор налогов закончился, зерно закупили, у кого деньги были. Им теперь к зиме приготовиться бы, а в городок их теперь и пшеничным калачом не заманишь. Всех этот кровопийца-управляющий разогнал. А кого теперь дружинникам щипать? Городских? Так те сами с хлеба на воду перебиваются, да и как их тронешь? Попереженились все с местными, родственников заимели, кого не ткни пальцем — так брат или сват, или, не дай Единый такого, теща. Городок-то маленький. — Бенкас на пальцах показал, какой маленький, этот Узелок.

— Так что тогда дружина не поднимется? У них же оружие, сила и договор должен быть. — Ольта и в правду интересовал этот вопрос.

— А, — махнул рукой Бенкас, — дружина, одно название, что вояки. — Он презрительно оттопырил нижнюю губу. — Обленились, мечи одевают только на дежурстве, и то некоторые не хотят таскать такую тяжесть. Кушать-то хочется, с графского управляющего жалованья можно только вместе с руками оторвать, вот и занялись кто, чем может. Кто сапоги шьет, кто одежду, трое кузницей занялись. Кузнеца-то управляющий за долги продал, а кузница с инструментом осталась, вот эти трое на нее и нацелились. Вначале передрались, но потом как-то договорились, сейчас все вместе работают. А кто-то в примаки пошел, землю пашут. Про службу вспоминают только когда дежурство настает. И никому неохота шум поднимать, управляющий-то все к уху графа ближе. Что он там ему напоет, один Единый знает. Хотя ворчат конечно. Но сотник их крепко прижал, они с управляющим из одного котла хлебают, одного помета щенки. А еще перед отъездом приказал мечи и копья начистить, с кем-то воевать собрался. А с кем тут воевать? С крестьянами что ли?

— А может надумал карательный поход провести, как пятнадцать лет назад?

Бенкас испуганно приоткрыл рот от неожиданного предложения, замер обдумывая, затем опять махнул мясистой пятерней.

— Не дай Единый такому повториться. Чтобы у тебя язык отсох — такое говорить. Ты еще совсем малой и не знаешь, что тогда творилось, а я хорошо помню, — Бенкас содрогнулся, видно и в правду что-то вспомнив. — Пронеси нас мимо такого несчастья. Да и люди сейчас не те, ни крестьяне, ни дружинники.

— А вот скажи нам, Бенкас, только ли отдавать налог уехал управляющий? Может ты слыхал что?

— Что-то слышал, но слух к делу не пришьешь, а понапрасну наговаривать — не дело.

— А кто точно знает?

— Так сотник и знает. Они все вместе делают и тут он должен быть в деле.

— Хм, сотник? Кто таков? — подал голос Леко, почувствовавший потенциального врага.

— Господин сотник Бухенбильт Железный, пятый сын какого-то барона. Благородный из местных, но рычит на всех так, как будто он единственный потомок всех северных князей сразу. Такая сволочь, что сами северные князья перед ним кажутся ласковыми котятами. Второе имя получил за, что постоянно ходит весь в железе и говорят, что не снимает доспехов даже во сне. Врут конечно.

— И где этого «железного дровосека» можно найти? — опять вмешался Ольт.

— А чего его искать? Он каждый день на плацу перед казармой гоняет стражников. Тех, кого поймает. Они его как увидят, то как тараканы разбегаются. Кто в караул, кто по фиктивному договору об охране жилища, у кого-то сразу живот прихватывает… — Бенкас тяжко вздохнул и не совсем логично, но с чувством добавил, — говорю же, сволочь.

— Видно тебе тоже успел на мозоль наступить. — не столько вопросительно, сколько утверждающе пожалел его Ольт.

— Да у кого только он не потоптался, причем в буквальном смысле. Недавно одного старика ногами до смерти затоптал. Тот рыбачил и рыбу продавал, а в тот день ничего не словил, старый уже, сеть тяжело таскать. А этому, видите ли рыбки захотелось, а рыбки-то нет, ну и забил старика до смерти.

— Постой, это не тот старик, который после сапожника вселился в его жилище у реки?

— Ну да? А вы что тоже его знали?

— Да так, слышали кое-что. — Ольт помрачнел, следующим их адресатом, по которому он хотел пройтись, был этот рыбак, которому когда-то Оглобля передал свою хижину при переезде в Карновку. — Насколько я помню, у него же вроде какие-то дети оставались?

— Оставались, — подтвердил купец, — то ли внуки родные, то ли приемыши какие-то. Умрут теперь, навряд ли зиму переживут. И идти им некуда и не к кому, такие же нищие все вокруг, да и этого железнобокого боятся. Тот такая скотина мстительная… Сволочь.

— Понятно… Ну чтож, мы наверно в мойню сходим с дороги? А то в дороге намерзлись.

— Да, да, конечно. Заболтал я вас. Строкис, проводи людей до мойни.

Конечно мойня — это не баня, но горячая вода и жар от емкости с ней сделали свое дело и из мойни лесовики вышли розовые и избавившиеся от того промозглого холода, который проник в них казалось до кости. Строкис принес им не новые, но чистые рубахи и штаны, а их грязную и мокрую одежду забрала на стирку служанка. В комнате их уже ждал накрытый стол. Поужинали простой, без изысков, но сытной крестьянской пищей и улеглись спать. Долгая дорога и ненастная погода вымотали всех.

А утром Бенкас, даже не дождавшись завтрака, потащил их к телеге, и Ольт понял, что того на самом деле сильно прижало. Двум десяткам мешкам соли он обрадовался, как будто увидел близких родственников после долгой разлуки. Это давало так необходимую ему передышку и при этом позволяло сохранить в неприкосновенности уже налаженные торговые связи. Конечно двадцати мешков было маловато для тех высот, куда устремился Бенкас при помощи своих лесных партнеров, но Ольт ему пообещал, что обоз с солью должен прибыть максимум через десятицу. Перспективы перед Бенкасом маячили самые радужные и он искренне радовался, выкинув на время из головы вчерашние мрачные разговоры. Так как на улице продолжал моросить мелкий нудный дождик, то по его распоряжению телегу с товаром загнал в сарай, где уже висели весы и там занялись взвешиванием, после которого соль оставили тут же в сарае в ожидании торговых партнеров, должных приехать со дня на день. Остальной товар рассортировали, основную часть оставили тут же в сарае, а малую вместе с Строкисом отправили в лавку. Тот словно заправский купец, хотя почему «как», еще маленький, не очень опытный, но уже делец, который чувствовался в каждом решении и поступке молодого человека, взял на приход товар, все взвесив и записав на бересту ассортимент и количество, загрузился в свою телегу и, даже не позавтракав, отправился в родную лавку. «В лавке поест, — объяснил Бенкас на немой вопрос Ольта, — там все есть для перекуса».

Завтракали долго и обильно. Как уже давно объяснил Карно, так плотно с утра набивать желудок было здесь в обычае, ведь до обеда или ужина еще надо было дожить. А если и доживешь, то никто не гарантирует, что будет что закинуть на зуб в полдень или вечером. Такая уж здесь была жизнь. Поэтому Ольт молча доедал опостылевшую кашу, с тоской вспоминая то время, когда в его меню каша присутствовала только в мечтах. Избаловала его Истрил. После наконец закончившегося завтрака все разошлись в разные стороны по своим делам. Бенкас кинулся в сарай подсчитывать свои ожидаемые прибыль и убытки, а троица лесовиков вышла на улицу под все не кончающийся дождик.

— Куда идем? — деловито поинтересовался Леко.

— Ты знаешь Свельта Оглоблю? — вопросом на вопрос ответил Ольт.

— Ха, кто же его не знает? Особенно после последнего соревнования лучников.

— Так вот, до того, как приехать к нам он жил здесь, а когда уезжал оставил свой домишко одному деду, рыбаку…

— Понял, про этого деда Бенкас говорил?

— Про него, — вздохнул Ольт, — там у деда должны остаться дети. Вот и узнаем, что с ними стало.

— Понятно.

Дальше, до самой реки шли молча. Вышли на деревянную пристань, окруженную россыпью жалких хижин, которые только человек с большой фантазией назвал бы домами. В воздухе стоял неистребимый запах гнилой рыбы и отбросов. Насколько Ольт помнил искомое жилище должно было стоять у самой воды и несколько на отшибе от остальных, поэтому оно нашлось быстро. На стук никто не ответил, пришлось самим открывать жалкое подобие двери, которое ни от чего не могло защитить, даже от гуляющего везде холодного ветра. В принципе эти три щелястых доски несли в себе только чисто декоративные функции, просто потому, что так должно быть у любого нормального дома. Люди, как и во все времена и видимо во всех мирах, прятались за иллюзиями, создавая не столько для чужих, сколько для самих себя, видимость, что еще не все потеряно, что еще есть расстояние до того дна, опустившись на которое, уже можно не считать себя человеком.

В хижине, несмотря на хоть и хмурый, но все-таки день, было темно. Пришлось постоять минуты три, что бы глаза смогли привыкнуть к царившему под крышей полумраку. Насколько помнил Ольт, бывая тут в гостях у Оглобли, всю обстановку тут должны были составлять кострище, в котором сейчас тлели угли, грубо сколоченный стол, который сейчас темной массой затаился в углу и две широкие лавки, на которых можно было сидеть, а при необходимости спать. На обеих лавках ворохами возвышались кучи какого-то тряпья. Но тут одна из куч зашевелилась и из нее выбралась худенькая девочка лет шести.

— А у нас больше ничего нет. — сообщила она спокойным голоском. В ней не чувствовалось страха, только покорная усталость перед неизбежным. На маленьком от недоедания личике выделялись огромные глаза, серенькие, какие-то бесцветные волосы, были тем не менее чисты и старательно собраны в жиденькую косичку, платье, казалось сшитое из одних аккуратно наложенных заплаток, было больше похоже на рубище, чем оно фактически и являлось. И как не старалась его юная хозяйка привести его в более-менее нормальный вид, тот кусок мешковины, чем оно и было изначально, оставался всего лишь старым изношенным мешком, в котором были проделаны дыры для головы и рук. Еще что-то, отдаленно напоминавшее то ли кожух, то ли жилетку, но явно бывшее когда-то чем-то меховым, укутывало детское тельце сверху. Ольт в начале не понял, о чем она, но оглянувшись на спутников, тут же сообразил. Трое мужчин, а для малютки они наверняка казались взрослыми людьми, причем один из них — ну очень большой и явно одет в воинский доспех, кем они могли показаться для девочки? Только дружинниками, которых она уже видела вместе с сотником Железным. Спутники Ольта угрюмо молчали. Даже они, знакомые с бедностью не понаслышке, не представляли себе до какой глубины может опуститься людская нищета. Пришлось Ольту взять переговоры на себя.

— Нет-нет, мы не дружинники. Мы друзья вашего деда. Вот пришли навестить…

— А деда нет. Его убили. Был злой сотник, много кричал, потом деда бил, до смерти. Сказал, что еще придет и нас добьет. — девочка говорила спокойно, с уверенностью бывалого человека, что силы надо беречь и не стоит их тратить на бесполезный эмоции. Сказать, что Ольт был потрясен, это значит ничего не сказать. За всю свою прошлую долгую жизнь он прошел через многое и многое видел и, наученный горьким опытом, не ждал от людей ничего хорошего. Но старый и жестокий циник никогда не трогал маленьких детей и не понимал тех, кто делал иначе. Не сказать, что он их любил, но считал, что дети не виноваты в грехах взрослых и он просто не понимал, как можно довести ребенка до такого состояния, когда он так спокойно может говорить о своих возможных убийцах.

— Ну а что же вы тогда ждете? Вам бежать надо!

— Куда? И зачем? — совсем по-взрослому, спокойно и рассудительно ответила малютка. — Нам все-равно не пережить зиму, когда на реке встанет лед. Чем медленно умирать от голода, лучше сделать это быстро от меча.

Ольт чувствовал, как внутри него поднимается темная волна, грозящая полностью затмить сознание своей неконтролируемой яростью. Такое с ним бывало в далеком детстве и юности, и он потом сам себе удивлялся, потому что в такие минуты он мог совершить все что угодно. Поэтому он научился держать себя в руках, не допуская не контролируемых взрывов бешенства. Мешало это четкому ведению бизнеса. Но сейчас он чувствовал, что готов взорваться в любую минуту, поэтому закрыл глаза и сделал несколько глубоких вздохов, успокаиваясь.

— Так, ладно. С этим разберемся. Ты здесь одна?

— Нет, я за ребеночком смотрю. А еще есть Кридо. Он болеет и уже сутки вообще молчит, его сотник пнул в грудь, когда он за деда вступился.

— Подожди, какого еще ребеночка? — не понял Ольт

— Гронто, Гронти, он у нас еще маленький и говорить не умеет. — и девочка достала из кучи тряпья небольшой сверток. — правда сейчас он больше молчит, а раньше все плакал.

В свертке оказался младенец. Год, не больше, совсем еще грудничок. И не плакал он скорее всего от того, что от голода банально обессилил. Его ротик вяло открывался, в надежде, что ему засунут туда сиську, но сиськи не было. Закутанный от холода в тряпки, он даже не шевелился. А на лавке лежал еще один обитатель хижины, мальчишка лет десяти. Глаза его были закрыты, и он не на что не реагировал, только хриплое дыхание со свистом вырывался сквозь плотно сжатые зубы. Грудь его вздымалась, силясь прокачать хоть немного воздуха. Судя по всему, от пинка в грудь у него было сломано одно или несколько ребер и видно они проткнули ему легкое. Много ли надо десятилетнему мальчишке, когда его пинает взрослый мужчина? Ольт конечно мог оказать первую помощь, но тут нужен был опытный врач, ну или, как тут водится, лекарь.

— Ну а твое имя как, хозяйка? И кто еще есть в этой обители горя? — Ольт чувствовал, что если не пошутит, то у него просто снесет крышу.

— Бейна. А мама Гэла с Квельтом ушли на лов. Кушать нам что-то надо. А мне еще нужно поставит горшок на огонь, может они принесут немного рыбки. — по скептическому выражению личика девочки было видно, что она не очень верит в способности мамы Гэлы поймать хоть что-то, но надежда умирает последней, тем более, что другого варианта поесть у них просто не было.

— Не надо ставить горшок, — решительно обрубил Ольт, — сейчас мы пригоним телегу и отвезем вас в один дом с добрыми хозяевами. Там вас покормят, а к Кридо мы вызовем лекаря. Серьге даже не понадобилось ничего говорить. Он только понятливо кивнул головой и выскочил за дверь.

— А как же мама Гэла? — всполошилась Бейна.

- А мы ее дождемся и поедем все вместе. Здесь вам оставаться нельзя.

Мама Гэла явилась где-то через час. За это время Серьга успел пригнать их телегу и даже сбегать к Строкису, где с его помощью набрал продуктов. Ольт не собирался садиться на шею к Бенкасу. Хотя тот наверно ничего не скажет, но если он затаит недовольство, то это может негативно сказаться на их дальнейших отношениях. Плодить проблемы на голом месте не хотелось. Телегу перед хижиной не заметить было невозможно, поэтому в дверь вошла решительная женщина, готовая ко всему. За ней стоял насупленный мальчуган лет восьми. Оба были завернуты в такие же тряпки, какие были на Бейне. Низко надвинутый платок на женщине не скрывал плотно сжатые губы и решительное выражение лица. Она явно готовилась к защите жизни своих детей. Но открывшаяся перед ней картина выбила ее из колеи. На нарах лежал перебинтованный Кридо и жадно слушал что-то рассказывающего ему Серьгу. Бейна сюсюкала с ребенком, суя ему в рот скрученную в жгут чистую тряпочку, периодически смачивая ее в подогретом молоке. За столом сидели огромного роста верзила в воинском доспехе и мальчишка с живым симпатичным лицом. Оба они с умилением наблюдали за происходящим кормлением. Женщина замерла на пороге, не зная, как реагировать на открывшуюся картину. Все, кроме Бейны и младенца, повернулись на шум в сторону вошедших и с интересом на них уставились, а женщина замерла в замешательстве. Все замерло в каком-то зыбком равновесии. Первым отреагировал Ольт.

— О, вот и мама Гэла пришла. И чего так долго? Как рыбалка, много поймали?

Простые слова, доброе выражение лиц и окружающая обстановка видно отпустили ту натянутую струну, в которую превратилась на время душа женщины и она, еще ничего не поняв, но ухватив главное, что ни ей ни детям ничто не угрожает, обессилено опустилась на лавку у входа.

— Да нет, опять мне с рыбой не повезло. Вот только одну поймали. — вперед вышел мальчуган, который был с матерью, и положил на стол что-то мелкое и невзрачное.

— Мда, — почесал затылок Ольт, — рыбаки из вас никудышные.

— Сам бы попробовал. Рыбу поймать — еще суметь надо. — беззлобно огрызнулась Гэла.

— Обязательно, рыбалку я люблю. — Ольт и вправду в той жизни в молодости любил посидеть с удочкой, но на сколько он помнил, то под конец жизни — это мероприятие представлялось, как вереница крутых иномарок под охраной, накрытые столы, на котором уже наловленная рыба была самым скромным угощением, коробки с дорогими сортами коньяка, вина и водки и головная боль по утрам. Если кто и ловил рыбу, то ради экзотики и развлечения. — Да и что там уметь-то, наливай да пей. — Тихо и неуверенно пробормотал вдогонку.

— Ну-ну. — насмешливо улыбнулась Гэла. — Посмотрим.

— Посмотрим. Завтра и посмотрим. А сейчас все вместе отправляемся к одному хорошему человеку, помоемся в мойне, поедим по-человечески.

— Зачем нам куда-то ехать? Мы и в своем доме можем поесть. — оказала сопротивление Гэла, сделав ударение на слове «своем».

Ну надо же, гордость бедняка. Вот уж этого от нищей, умирающей от голода, женщины Ольт ожидал в последнюю очередь.

— А лекаря для Кридо вызывать ты тоже будешь сюда? А лечить его как в этих условиях? — Ольт обвел рукой окружающую обстановку.

— Ну если только для Кридо… — потерянно пробормотала Гэла, как будто в первый раз оглядывая нищую убогую комнату.

— Так, быстро, быстро. Леко помоги Гэле собрать Кридо и тащи его на телегу. Гэла, ты лучше разберись с ребенком. Бейна, Квельт, соберите ваши вещи. Да бросьте это тряпье… О боже, Бейна, ну зачем тебе эта деревяшка?

— Это моя Кэтирил.

— Твоя Кэтирил? А, понятно, кукла. Ну ладно, ладно не вздумай плакать, — удивительно, девочка совсем недавно без слезинки готовилась к смерти, а тут готова пустить слезу из-за какой-то деревяшки. Или этот деревянный чурбачок для нее является символом той счастливой безоблачной жизни, к которой стремится эта детская душа? Никогда не считал себя знатоком женской души, особенно такой маленькой. — Бери с собой свою Кэтирил, надеюсь лошадь выдержит такую тяжесть. Так, все. Выходим.

До Бенкаса доехали без особых проблем. Все семья купца, предупрежденная Серьгой, уже ждала прямо во дворе. Тут же носились слуги, таская воду и дрова. Все немного растерялись, не зная, что делать. И тут вдруг вперед выступила жена Бенкаса — Лейстрил. Ольт знал только ее имя и этого ему было достаточно. Она неслышной тенью мелькала по дому, мелькая на периферии сознания, обеспечивая домашний уют, сытный обед и чистую постель. Когда дома все хорошо, то не замечаешь того, кто все это делает.

— У тебя хорошая жена. — заметил Ольт, когда в какой-то миг они оказались одни.

— Она — моя хозяйка. — с гордостью и со значением произнес Бенкас. Ольт не понял, что такое он вкладывал в эти слова, но судя по выражению на его лице, что-то очень для него важное.

— У тебя — хорошая хозяйка. — Подтверждающе кивнул головой Ольт.

Под руководством Лейстрил все приняло упорядоченное движение, каждый знал, что и как делать и куда бежать. Не прошло и часа, как неожиданные гости были вымыты, переодеты в чистую одежду и усажены за накрытый стол. Кридо после мойки был уложен в постель и сейчас его осматривал вызванный лекарь. Отмытые и в не новой, но чистой одежде, недавние горемыки с недоверием глядели друг на друга. Ольт и сам был в некотором замешательстве от того, как внешние условия меняют человека. Особенно его удивила Гэла, которая оказалась совсем молоденькой девушкой лет шестнадцати, не старше. Грязь, бесформенные лохмотья, уродливый, надвинутый на глаза, платок оказывается скрывали под собой симпатичное личико и гибкую, со всеми сопутствующими женщине атрибутами, фигурку. Она стеснялась своего нового обличья и стыдливо опускала глаза, другие дети тоже чувствовали себя не в своей тарелке, но тут помогла Лейстрил. Ее неподдельная доброта и участие сделали свое дело. Она жалостливо вздыхала, подкладывала сладкие кусочки, гладила то одного, то другого по чистым отмытым волосам. Постепенно это оказало свое воздействие, и дети потихоньку раскрепостились. Самой бойкой и непосредственной оказалась Бейна, которая уже через полчаса называла Лейстрил тетей Лейей. Та ничего не имела против и наоборот расцветала в широкой улыбке, когда детский голосок звонко произносил «тетя Лейя, а можно мне вон ту печеньку?» Ольт раньше как-то не задумывался о том, что в семье купца почему-то только один сын. Обычно семьи тут были горазды многочисленнее. Но сейчас, глядя на то, как расплылась в своей доброте обычно строгая и молчаливая Лейстрил, понял, что не все здесь так просто. Впрочем, он быстро выкинул это из головы. Зачем ему нужны чужие тайны, своих некуда девать.

Глава 8

Спали они допоздна, все вчера намаялись. Разбудил их яростный стук в ворота и невнятные крики, из которых мало что можно было понять, но панику они наводили здорово. Ворвался один из работников Бенкаса, помогавший Строкису в лавке. Вид у него был еще тот. Видно было, что его били долго и изобретательно, нас разбит и кровь залила всю рубаху спереди, правый глаз уже наливался красным и обещал в скором времени превратиться в полноценный кровоподтек на пол лица. Видно во время избиения с него содрали верхнюю одежду и сейчас он, сам того не замечая, нервно мял в руках грязную куртку. Лейстрил замерла, прижав ладонь ко рту и только широко раскрытые глаза выдавали тот вопрос, который висел у нее на языке. Бенкас тоже растерялся, не зная, как задать тот самый вопрос, ответ на который страшился услышать. Хорошо еще слуга сам снял все вопросы, хрипло вымолвив:

— Строкиса взяли, в крепость поволокли.

— Что значит — взяли? Его в чем-то обвиняют? И кто взял? — быстрые и точные, как удар кинжалом, вопросы Ольта прекратили нарастающую панику.

— Бухенбильт Железный сам лично был, со стражниками. Арестовали молодого хозяина. Сказал, что вечером допрос проведут, мол ему известно, что у него связи с повстанцами. За палачом послали в деревню Лесовички.

— Лесовички?

— Лесовички, личное владение управляющего. Там у него и палач живет — Крайно, Крайенвильт Хромой.

— Хромой? Что, и в правду палач? С чего вы так решили?

— Да возил в пару раз Свано Чужак в Лесовички разбойничков, что словил в окрестных лесах. Ну местные и говорили, что водили их в ту избу, где проживал этот самый Хромой. Их потом оттуда выволакивали уже мертвыми. Вот люди и сказали.

— Понятно. И что, и в правду хромает?

— Ну да. Он тут появился вместе с управляющим, лет десять назад. Граф Стеодр тогда только в графстве сел и искал как раз управляющего. А у этого как раз и рекомендации были от самого герцога Вайхенодра Красного.

— Надо же, от самого Вахенодера Красного…

— Вайхенодр. — поправил уже немного отошедший Бенкас. — Герцог Вайхенодр Красный, правитель центральной провинции, где находится столица и заседает совет старейшин Северного Союза.

— Ну надо же. Высоко наш управляющий летает, только что-то мне не верится. Но сам факт интересен.

Ольт задавал малозначащие вопросы и получал такие же ответы, чтобы чем-то занять мозги людей, пока они не впали в панику, а сам прокручивал в мозгу варианты выхода из сложившейся ситуации. По всему выходило, что придется идти на конфликт. Впрочем, то, что конфликта не избежать, было понятно ему и Карно еще в самом начале, но до этого нужно было подготовить почву и разведать обстановку. К тому времени должна была подойти карновская дружина. Дождаться управляющего с его уже понятным сюрпризом-наемниками, ночью тихонько всех захватить… Ах, мечты, мечты…План у них был разработан «от» и «до» и вот теперь все летело к Единому. Этот тупой железнозадый из-за своей жадности поломал такой превосходный план и что теперь делать? Убрать его, но как? В казармах полно воинов и пусть они не очень-то его и любят, но при явном нападении конечно заступятся. Это их работа. Ловить этого придурка по улицам? Опять-таки — не факт, что при нем не будет охраны, да и как узнаешь, куда его дурная голова вздумает идти. Не будешь же на каждом перекрестке держать по человеку, да и нет их, людей-то. И времени нет, чтобы все досконально продумать. Надо его как-нибудь куда-нибудь выманить, и чтобы при этом при нем был минимум охраны. Ясно одно, Строкиса в его руках оставлять нельзя. У такого придурка хватит ума и садизма сломать парня, а Ольту с Карно нужен Бенкас, навряд ли он позабудет о том, кто спас его единственного сына.

— И что мы собираемся делать?

— Я пойду к Железному. Буду его просить, мой сын не виноват в том, в чем его обвиняют. Он его отпустит…

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь? Железному нужны деньги, он поэтому и взял Строкиса, чтобы ты сам к нему пришел. А дальше будет простой шантаж, он пытками сына будет вымогать у тебя деньги, все деньги. А когда он возьмет все, тебя и сына найдут убитыми, например, при попытке к бегству или тебя уберут повстанцы за предательство. Найдут, как подать, главное, что свидетелей никто в живых не оставит. Никому не нужны живые свидетели их махинаций. И я думаю ты у него не последний. Просто ты в Узелке самый богатый. А покончив с тобой управляющий с сотником возьмутся за всех остальных.

— Но что тогда делать, как спасти Строкиса? — прошептал Бенкас пересохшими губами. Он понимал, что Ольт прав, но надо было что-то делать, куда-то бежать, что-то предпринять и не знал — что.

— Что делать, что делать… — проворчал Ольт. Он уже все решил, осталось только согласовать действия. — Ты пойдешь к Железному, к этому Бах…, Бух…Короче к этому Бухарику.

— Бухенбильту. Но ты же сам только что сказал…

— Дослушай пожалуйста и не перебивай, если хочешь спасти сына. Все вопросы потом, хорошо?

— Я понял, я слушаю.

— Вот и славно. — как всегда в таких случаях из недр Ольта вылез циничный старикашка и начал командовать. — Значит идешь к этому Бухому Болту и говоришь, чтобы он отпустил сына, поплачешься там, чтоб все было натурально, и чтобы он поверил. И скажешь, что ради спасения сына готов сказать, где находятся настоящие повстанцы.

— А если он спросит, откуда я это знаю?

Хе-хе, правильный вопрос. Скажешь, что повстанцы тебя тоже шантажируют и требуют денег, а то мол убьют твоего сына. Мол они не знают, что сын у него. Этот Бухарь — такое дерьмо, что поверит в любую гадость про повстанцев, потому что сам такой. И Строкиса он пока трогать не станет, чтобы держать на крючке и тебя и этих повстанцев.

— Это конечно радует, но где мы возьмем повстанцев?

— А мы — кто? Перед тобой самые лучшие, довольно упитанные, в самом расцвете сил, повстанцы Эдатрона.

— Э-э-э, я ничего не пойму. Вы готовы отдаться в руки этого живодера ради моего сына? Но ведь он может взять вас и не отпустить моего сына.

— Правильно мыслишь. Поэтому никто не собирается сдаваться. Мы его уничтожим и потом уже спокойно освободим Строкиса.

— Вы? — Бенкас оглядел оставшуюся троицу лесовиков, одного воина и двух мальчишек. — Я конечно ничего не могу сказать про уважаемого Леко, но двое малолетних воинов…

Это он еще мягко сказал, не желая обижать гостей. По местным меркам Ольт с Серьгой не тянули не то, что на, как тактично выразился Бенкас, «малолетних воинов», они вообще не были воинами во всех смыслах. Ольта так и тянуло еще покуражиться, но он взглянул на измученное лицо пожилого человека и ощутил укол совести. А людей горе, а он тут ерундой занимается.

— Бенкас, Лейстрил, успокойтесь. Я сейчас не знаю, как у нас получится, но уверяю, что мы все сделаем для спасения Строкиса. Вы верите мне?

— Да, да… Но как вы сможете…

— Бенкас, я же сказал — не волнуйся. Этому железному дровосеку скажешь, что повстанцы прячутся в хижине рыбака. Сколько он с собой людей приведет, как думаешь?

— Смотря сколько повстанцев я укажу.

— Ну скажем — двое.

— Тогда думаю возьмет свой десяток. Остальных привлечь — это лишние трудности, могут плюнуть и не пойти, а на двух человек и десятка хватит. А этот десяток у него вместо цепных псов, такие же гады, злые и размером побольше.

— Вот и хорошо. Леко, Серьга, слышали? Бьем всех, никого не жалеем. — те только кивнули головами. Все правильно, незачем лишние слова, когда все ясно. — Давай, Бенкас, вперед к железному бухарику с доносом.

Троица лесовиков скрылась в переулке и не видела каким горестным взглядом проводил их Бенкас. Он их уже похоронил, людей, которые ради фактически незнакомого им парнишки пошли на смерть. Совсем сумасшедшие, эти лесовики. Обозвать их тупыми ему совесть не позволила. Он покачал головой и отправился к казармам. Лихая троица тем временем располагалась внутри и возле хижины. Серьга скрылся за соседней лачугой, а Леко с Ольтом вошли вовнутрь. Вся засада строилась на том, что брать их придут мечники, причем бездоспешные. Ну кто же всерьез примет двух лесных бродяг-крестьян, причем один из них мальчишка. Пусть даже они гордо именуют себя повстанцами. И не важно, что один вроде как с мечом. Даже пятерых бы хватило с лихвой, чтобы заломать лесного увальня.

Видно Бенкас плакался очень натурально, потому что через час группа карателей уже подходила к хижине рыбака. Как он и говорил, прибыл только десяток воинов и то половина пришла только за компанию, поразвлечься за счет деревенских. Доспехов естественно никто не одел, даже щиты не взяли. Леко с Ольтом сидели внутри хижины и спорили. Мальчишка предлагал заманить сколько можно в комнату и здесь их тихонько перерезать, потом еще заманить… Ну и так далее, на сколько у этих воинов хватит ума и терпения. Леко же возражал, что ему как воину претит такое, бандитское по сути, решение проблемы и предлагал выйти и порубать всех в капусту. Это нервировало Ольта, когда же он выбьет из них это дурацкое чувство о честном бое.

— Да пойми ты, дубовая башка, что их там десяток, ты понимаешь — де-ся-ток! А вдруг не ты их, а они тебя?

— Ну чтож, я умру героем. — Леко был невозмутим, как самурай.

— Блин! Да лучше пусть они умрут, как герои! Нам еще Строкиса спасать, а он тут в благородство играет! — Ольт был зол, как бойцовый петух, которого заперли в клетке.

В это время к дверям хижины подошли трое из десятка, как раз двое на мужчину, а на мальчишку и одного хватит. Прислушались к доносившимся изнутри звукам. Тонкий мальчишеский голос что-то горячо и нервно доказывал, а в ответ изредка доносился мужской рык. Десятник усмехнулся в густые висячие усы, эти крестьяне как бабы, не могут без скандала решить ни одного вопроса, и стукнул кулаком в хлипкую дверь.

— Эй, в лачуге, выходи по одному!

— Пошли на хрен! Не до вас сейчас, ходят тут всякие, потом ложки пропадают! — раздался из хижины раздраженный мальчишеский голос.

Десятник завис и уставился на дверь, переваривая услышанное. Наконец до него дошло.

— Что! Да я вас… — и он храбро ринулся вовнутрь, по пути снеся дверцу. За ним ринулись и воины. На миг настала тишина. А затем из дверного проема опять послышался мальчишеский голос.

— Ну, понял теперь?

В ответ пронеслось какое-то непонятное мужское гудение.

— Блин! Как меня это задолбало! Ну только еще раз, а? — опять в ответ гудение. И вдруг пронзительный вопль, — А-а-а, только не ногами, не бейте меня! Берегите ноги!

По знаку сотника в хижину ринулась очередная троица. Какой-то невнятный шум, бряцанье, хрип — и опять тишина. И снова — мальчишеский голос.

— Ну вот. А ты не хотел. Еще раз? Люди! Спасите! Убивают! А-а-а, люди! Ну кто-нибудь! Ну убивают же!

Воины уже поняли, что здесь творится что-то непонятное. Вытащив мечи, они медленно и сторожко подбирались к дверному проходу. Единственное окошко был до того маленьким, что на него можно было не обращать внимания. А в этой странной хижине опять заговорил мальчишка.

— Что, неужели все? Хе-хе, недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. — из двери выглянула чумазая детская физиономия и оглядела замерших от неожиданности воинов. — Леко, твой выход.

Гигантская фигура, появившаяся в дверном проеме, внушала. Когда она пригнувшись выходила из хижины, то еще не так, но когда, выйдя, стала распрямляться во весь рост, то лица воинов задрались вверх. Поэтому мало кто заметил, а если и заметил, то не обратил внимания, на гибкую мальчишескую фигурку, появившуюся за спиной богатыря. Воины в страхе сгрудились перед гигантом, не решаясь напасть, но и бежать вроде пока не собирались. И тут вперед выскочил крепкий высокий воин со знаком сотника на груди.

— Чего стоим, кого ждем?! Он всего один, а вас пятеро! Вперед!

Это был удачный момент. Со спины собравшихся в кучу воинов свистнули стрелы. Казалось стреляет несколько человек, потому что почти одновременно упали сразу три тела. Но это оказался лишь еще один мальчишка, который, уже не скрываясь, вышел из-за угла соседской лачуги. Да, быть Серьге сотником лучников, хотя с другой стороны хвалить его было не за что, расстояние детское, а скорость на полигоне показывал и повыше. Разве что — за хладнокровие. Еще двоих поразил метательными ножами Ольт, выскочивший из-за спины Леко.

— Ну вот вечно ты так. Все Карно расскажу. — Леко был не на шутку обижен.

— Да ладно тебе. Самый лакомый кусок оставили. Ведь это кажется тот самый сотник. — и Ольт указал на замершую фигуру, которая с ошеломленным видом разглядывала трупы.

Леко с надеждой посмотрел на сотника.

— Это ты что ли сотник Бухарик Железная задница?

Такого оскорбления сотник Бухенбильт Железный стерпеть не мог. И трусом он не был. Вот только и воином он не был, что ему и доказал Леко, в начале ленивым и где-то даже изящным ударом отбив в сторону меч сотника, а затем легонько приложив того по макушке, развернув лезвие плашмя. Ну это по меркам Леко — легонько, сколько его не учил Карно соразмерять свои силы, до идеала ему было еще далеко. Сотник рухнул, как подкошенный.

— Чего это он? — удивился Леко, — обиделся, что ли?

— Тебя бы так, — хмыкнул Ольт, — тоже небось обиделся бы.

— Не, меня нельзя. У меня невеста появилась.

— Да ты что!? Поздравляю, поздравляю…

Так они болтали, собирая трофеи, пока Серьга шустро вязал руки сотнику. Леко вытащил тела из хижины, таская их за ноги сразу по двое, и совершенно не испытывая при этом никаких терзаний. Ольт тоже не испытывал отрицательных эмоций, а Серьгу пока к трупам не подпускали, хотя навряд ли он будет сильно волноваться, если испачкает руки в крови. Не те здесь дети.

Увешанные оружием, как новогодние елки игрушками, они пошли к казармам. Мальчишки пыхтели, таща по четыре меча сразу, а эти куски железа весили немало, и связанные в связку кожаные кошельки. Десяток был явно привилегированным, так как все кошельки не были пустыми, а медь и немного серебра весила не так уж мало. Больше всех был нагружен Леко, но казалось он совсем не чувствовал тяжести, умудряясь еще и нести на плече никак не хотящего приходить в сознание сотника. Идти пришлось почти через весь городок. Народу в связи с плохой погодой было мало, но все равно кое-кто, узнав свисающее с плеча великана тело, любопытной стайкой увязались за ними. В наглую, ни от кого не таясь, зашли в крепость и подошли к казарме.

Самое странное для Ольта было то, что по большому счету всем окружающим было наплевать на то, что происходит. Даже десятник и трое стражников, стоящие у казармы, только скользнули по ним отсутствующим, отдающими легким любопытством взглядами и отвернулись. Судя по всему, они с Карно явно переоценили силу и враждебность северян. А с другой стороны, откуда им было об этом узнать? Один чуть ли не отшельником законсервировался в самых дебрях тайги и единственное его общение состояло только с атаманом разбойников и с каторжниками, которые и сами были не светочами информации, слепой и глухой ко всему, и не желающий знать о том, что творилось вокруг, второй вообще попал сюда с другого мира, да еще малолеткой, не знающим об этом мире вообще ничего. От слова «совсем». И как они могли объективно оценить те обстоятельства, в которых им предстояло действовать? Конечно какие-то крупицы информации можно было выдавить из окружающих их людей, но многое ли можно узнать от крестьянина-лесовика, многие из которых не выходили за околицу своей деревни? Да, Ольт покачал головой, неправильная оценка ведет к неправильным решениям. Надо было срочно заняться переоценкой окружающей действительности и в связи с этим менять форму поведения.

Они остановились, не доходя до казармы и десятника со стражниками шагов тридцать, и Леко со вздохом облегчения скинул на землю, начинающую приходить в себя тушку. Все-таки, как он не был силен, но тащить на себе полгорода почти сто килограмм живого веса, это работа отнюдь не легкая. Уложив на утоптанную землю тело, он тут же на него и уселся, вытирая вспотевший лоб, и тем самым как бы сваливая представительские функции на кого-то другого. И Ольт даже знал — на кого. Делать было нечего, и он замахал рукой.

— Десятник! Господин десятник! Я бы хотел поговорить с тобой.

— Ну.

— Э-э, у нас ваш сотник. Сами видите, вон он лежит под… Короче, лежит. А у вас в холодной сидит задержанный. Мы хотим поменять одного на другого.

— Есть какой-то. Сотник и посадил. Забирайте, — десятник дал знак руками стражникам, — нам он и даром не нужен.

— Господин десятник, — подал голос один из стражников, — тут их несколько. Какого выпускать?

— Откуда? Вроде наши никого не брали. — удивился десятник.

— Так сотник всех и притащил.

— Выпускай всех. Все равно сотнику будет не до них, а нам их кормить. У меня лишнего медяка нет.

Видно у стражников тоже было не густо в карманах, так что через десять минут во дворе стояли шестеро узников в разной степени побитости. Среди них находился и Строкис, целый и невредимый, только одежда была разорвана в нескольких местах. Вид у него был немного обалдевший и он еще не пришел в себя от неожиданного освобождения. Видно крепко его запугали в застенках сотника. К нему сразу подскочил Ольт.

— Жив? Слава Единому, отец с матерью там переволновались. Пошли домой.

— Э-э, благородный юноша, — обратился к Ольту один из бывших заключенных, высокий крепкий старик с благообразной пегой бородой, в простой, но добротной одежде, — не скажете ли, а с нами что будет? Куда нам идти?

Ольт посмотрел на десятника, тот, правильно поняв безмолвный вопрос, безразлично махнул рукой и пожал плечами, мол их дело маленькое — освободили, а дальше не их забота. Ну правильно, Ольт еще в той жизни убедился, что ни одно доброе дело не останется безнаказанным.

— Я так понял, благородные стражники славного города Узелок освобождают вас из-под стражи. Вы свободны и можете идти в любую сторону.

— Мастер Леонтас, могу ли я предложить вам гостеприимство моего отца, купца Бенкаса Лиса? — вклинился в разговор очухавшийся Строкис.

— Вы-то можете, — старик задумчиво посмотрел на слегка побитого, в рванной, но несомненно добротной, несвойственной крестьянам, одежде юнца, — но вот будет ли с вами согласен ваш отец. Видите ли, не хочу вас обидеть, но лучше сразу выяснить все мнения сторон, что бы потом не было непонятных ситуаций, могущих привести к конфликту, и что бы нам всем не попасть в такое положение, когда выход из него будет неудобен кому-либо из нас каким-нибудь потерями в моральном или даже в физическом плане. Не стоит ли вам в начале спросить у вашего, несомненно достойного и уважаемого, отца соизволения?

Ольт слушал эту речь, как музыку. Ну надо же старикан, как загнул! В уме он постарался повторить услышанную фразу, но быстро запутался. Сразу такое не осилить, во всяком случае ему. Мда, а старик явно — не простой человек и речь не крестьянина или ремесленника. Давненько Ольт не слышал такой изысканного, грамотно построенного изложения мыслей. Интересно было бы с ним поговорить в домашней обстановке, но как это организовать? Выручил его Строкис, который опять затянул свою песню.

— Я, даже не спрашивая, знаю, что мой отец будет только рад принять в своем доме самого Леонтаса Звездочета. Мой отец, Бенкас Лис — не простой человек и он знаком с некоторыми вашими трудами.

Ольт внимательно слушал, узнавая новые для себя вещи. Ну надо же, никогда бы не подумал такое про купца. Он-то думал, что для того нет ничего важнее прибыли и убытков, а тот оказывается знаком с какими-то трудами этого Леонтаса. Интересно, и что это там за труды, неужели Ольту повезло наткнуться на какого-то ученого? А может он какой-нибудь богослов? Не похоже. Что-то он не заметил в купце какого-то особенного благочестия.

— Ну чтож, юноша, если вы настаиваете, а мне, признаться, трудно отказать столь настойчивому приглашению, то я пройду с вами, оставляя встречу с вашим отцом на вашу совесть.

— Не сомневайтесь, мастер…

Тут слова Строкиса самым грубым образом прервали громкие, режущие слух, вопли. При этих звуках все освобожденные тут же втянули головы в плечи, видно голос им был хорошо знаком и ничего хорошего они не ожидали. Один только мастер Леонтас остался недвижим, только недовольно поморщился.

— Это что!? Это где!? Где я!? Что со мной!? Кто меня связал?! — ну конечно, кто бы сомневался. Ольт скуксил лицо, будто проглотил что-то кислое. Очнулся сотник, этот… Этот нехороший человек. Такой интересный разговор прервал.

— Всех повешу! Всем головы поотрубаю! Запорю! У-у-у… — от избытка злости у Бухенбильта не хватало слов, и он в бессильной ярости забился в путах, пуская изо рта пену.

— Леко, ты бы с него слез. Вдруг это заразно? — с опаской глядя на сотника проговорил Ольт. Великан только презрительно сплюнул, его нисколько не поколебали судороги Бухенбильта.

— Тут вокруг я даже лавки не вижу. А я устал, на землю садиться, что ли? А Карно говорил, нельзя сидеть на холодной земле, надо обязательно что-нибудь постелить.

— Ну, если Карно сказал, тогда да. Однако оригинальный ты коврик нашел. Кстати, что же с ним делать? — и мальчишка внимательно посмотрел на стоящего недалеко десятника, который старательно с отсутствующим видом смотрел куда-то вдоль улицы. Уловив ментальный посыл Ольта, тот, все так же не поворачивая головы, еле заметно качнул ею из стороны в сторону. Все ясно. Впрочем, вояк можно было понять. Поднять руку на непосредственное начальство, так потом перед управляющим, или даже перед самим графом отвечать, и в живых не оставишь, навряд ли сотник забудет и простит все, что здесь сейчас происходит. Может и не сразу, может потом, но обязательно припомнит. Не та собака злая, которая лает, а та которая кусает. А этот укусит, и не просто укусит, а еще и погрызет. Так что вопрос остается на усмотрении лесовиков, и понятно какого решения от них ждут дружинники. А они что? Они ничего не видели и ничего не знают. Крепко этот Бухенбильт Железный всех достал. Ольт усмехнулся, вот так вот делать добрые дела. Он прищелкнул языком и сделал большим пальцем правой руки характерное движение. Леко, внимательно за ним смотревший, тут же опустил свою правую руку вниз и короткий сухой треск прервал злые вопли сотника. Великан тут же встал и нагнулся над уже трупом.

— Ой, что же это делается? Это же надо так от судорог дергаться. До дёргался, шейку себе сломал. Что же это он так неудачно?

Разумеется, никого этот спектакль не обманул. Но приличия были соблюдены. Десятник исподтишка показал большой палец. Это толкнуло Ольта на мысль. Они-то с Карно голову сломали, придумывая, как обработать дружину Узелка, чтобы она не вмешивалась в их драку с управляющим. Думали давать взятки, подсылать лазутчиков, чтобы изнутри разложить дружину, придумывали еще множество всяких способов, а тут оказывается уже все готово. И проблемы их решены, осталось только просто пойти и поговорить. И тянуть с этим незачем. Только идти придется Леко, он тоже вояка, быстро найдет общий язык и убеждающие слова.

Ольт щелкнул пальцами, привлекая внимание великана. Оглянулся и Серьга. Знак был общим и означал общий сбор всех, кто услышал. Недостаток сигнала, но здесь уже ничего сделать было нельзя. Ну и ладно, ничего страшного, пусть и Серьга услышит. Больших секретов здесь нет, зато почувствует себя причастным к делам командным. Инструкции Леко много времени не заняли. Он только играл роль недалекого туповатого простого вояки и частенько подыгрывал Ольту в его делах, но на самом деле обладал острым умом и быстрой реакцией.

— Ну вот, вроде все пояснил, — со вздохом облегчения выдохнул Ольт. — Если коротко, то мы белые и пушистые, всем раздаем денежки, любите нас и будет вам счастье.

— Все понятно. Только любить нас не надо, пусть лучше уважают.

— Пусть уважают. — легко согласился Ольт.

— Ладно, я пошел.

— Давай. Только не напивайся.

И они разошлись в разные стороны. Леко, прихватив все награбленные честным трудом кошельки, пошел к десятнику, который понял, что этому большому человеку что-то от него надо и поэтому терпеливо его поджидал, дав пока команду остальным стражникам убрать с глаз долой труп сотника. А Ольт с Серьгой направились к Строкису со стоявшим рядом с ним Леонтасом Звездочетом. Поздоровались, сын купца, не вдаваясь в подробности, представил их как гостей из леса. В ответ старик просто склонил голову с длинными седыми волосами, перетянутыми кожаным ремешком.

— Мастер Леонтас Звездочет. Но можно просто Леонтас.

Остальные бывшие узники оказались местными и уже разбрелись по своим домам, не забыв перед уходом отметиться перед Леко и поблагодарить того за освобождение. Так что мальчишек-лесовиков и Строкиса со стариком ничто не держало, и они направились в сторону дома Бенкаса. Сказать, что встреча была бурной, это значит преуменьшить ту радость, которую проявили родители Строкиса и их слуги. Так как Ольт строго предупредил их не выходить из дома, чтобы не дай бог не помешать, если дела пойдут не так, то можно представить, что испытали Бенкас и его жена, ожидая вестей в четырех стенах. Надежда сменялась отчаянием, а сына все не было. Поэтому ожидаемо львиная доля всех приветствий досталась Строкису. Его ощупывали со всех сторон, ахали и охали. Наверно за всю жизнь он не получал столько внимания. А Лейстрил прижала голову сына к свое груди и замерла так на долгое мгновение. Бенкас же развил бешенную деятельность. Одни слуги побежали греть мойню, другие забивать поросенка, третьи сворачивать головы курицам и петухам. Дом, до этого пребывавший в мрачном молчании, наполнился движением и радостными криками.

Леонтас и мальчишки скромно стояли в сторонке, понимая обстановку и не мешая родителям насладить радостью встречи с сыном, которого уже похоронили. Впрочем, когда схлынула первая волна, им тоже досталась толика славы, а Бенкас, да и все домашние, порывались из благодарности встать на колени. Для Ольта это было немного необычно и непривычно, но судя по реакции окружающих, являлось вполне нормальным явлением. Что поделать — феодализм во всей своей красе. Наконец виновники торжества, отмытые и одетые в чистые одежды, на которые Бенкас расщедрился по такому случаю, уселись за стол. Как он не подломился от обилия того, что на нем стояло не знает никто, но то, что купцы в Узелке живут богато Ольт узнал на собственном желудке. Он еще не видел в этом мире такого богатства и разнообразия блюд. И кажется не только он один. Гэла, тоже усаженная за стол, просто растерялась и не знала за что хвататься. Она бы лучше уместилась вместе с детьми, которым накрыли отдельно, но кто же ее туда посадит. Еще хорошо, что мальчишек-лесовиков тоже посадили вместе со взрослыми. Что уж говорит, заслужили. И не важно, что не доросли еще до совершеннолетия. Они были воинами и уже убивали своих врагов. И если Серьга еще мялся, чувствуя себя неудобно, то Ольт сразу потер ладошки и провозгласил:

— Люблю повеселиться, особенно пожрать! — чем сразу разрядил немного напряженную обстановку за столом, за которым собралось столько незнакомых меж собой людей.

А тут еще и Леко Большой явился. Он только успел с порога подмигнуть Ольту, что мол все хорошо, как его потащили и посадили во главе стола, как главного героя. А он и не отказывался. С невозмутимым видом он поглощал немыслимое, поистине богатырское, количество пищи и принимал поздравления и восхищение своей силой, как будто, так и должно быть. А может так оно и было. Только поздним вечером прекратилось неожиданное пиршество, и все его участники расползлись по своим спальным местам, кто осоловевшие от обильной еды, а кто и добавившие к ней и некое количество отборного спотыкача.

Утром, сразу после завтрака, Ольт устроил совещание, на котором, кроме гостей из леса, присутствовал и Бенкас Лис. То, что мальчишка взял на себя функции председателя, никого уже, включая и Бенкаса, не удивляло. Вопросов было несколько и Ольт начал с первого, что его волновало в первую очередь, то есть собственная безопасность.

— Ну чтож, начнем наш сходняк, граждане бандиты.

— Мы не бандиты. — тут же среагировал Бенкас. — И что такое «сходняк»?

Ольт мысленно постучал себя по голове. Ведь зарекался больше не шутить, но иногда слова вылетали из него быстрее, чем он успевал подумать. А все — это детское тельце. Пока его старческий мозг анализировал ситуацию, тело уже реагировало и не всегда так, как нужно.

— Я пошутил, а сходняк значит «совет». Вот мы и будем сейчас держать совет. Леко, ты поговорил с десятником и как отнесся к твоим словам?

— Все нормально. Неплохой мужик, быстро все понял. Когда я сказал, что через седьмицу сюда прибудет воевода сменять власть, сразу спросил об условиях службы.

— Ну а ты?

— А что я? Все ему объяснил, рассказал ему, как нам служится. Как ты и сказал, не стал ничего скрывать. Про жалованье сказал, что их служба графу нас не волнует и за нее мы долги отдавать не будем, но будем платить за службу нам. Рассказал — сколько и когда. Короче быстренько ему объяснил самое главное, так он сегодня на встречу звал. — Леко наморщил лоб, — на сходняк, значит. Там соберутся все уважаемые ветераны из их дружины.

— Не побьют?

— Пусть попробуют. — Леко усмехнулся. Ну да, ему можно. Он и раньше с десятком своих воинов управлялся, а там у него еще те орлы были, а сейчас, когда Карно показал ему несколько приемов, то вообще в карновской дружине желающих померяться с ним силами не осталось, ни десятком, ни двумя. А полусотней никто не пробовал. И это еще с соблюдение кое-каких правил — не ломать руки-ноги, не сворачивать шеи ну и подобное. Правда, чтобы до этого дошло, надо было очень сильно разозлить и вывести его из себя. И тогда — спасайся, кто может. В ярости он даже не разбирал, куда попадают его удары. Бил просто по телу, а уж куда попадет, то это уже были не его проблемы, а тех, кому доставались его удары. А проблемы появлялись, и не маленькие. Его удары просто и без затей пробивали грудную клетку, как бумагу сминая ребра, словно хворостинки ломали руки и ноги и в буквальном смысле сносили головы с плеч. Ольт один раз видел последствия ярости Леко. Тогда Карно отвел мальчишку на маленькую неприметную полянку и сказал, что здесь учил «службу любить», тогда еще только поступившего на службу, молодого воина. Поучил и ушел, оставив молодого десятника наедине с собой переживать свой позор. Как он переживал свой позор Ольт увидел по вырванным с корнем и сломанным в щепки деревьям, а огромный валун, лежавший здесь с незапамятных времен и даже обросший мхом, оказался закинут в чащу шагов на двадцать. Потом четверо воинов еле прикатили его обратно, потому что Карно любил на нем посидеть после тренировки. Об этом случае Ольт никому, тем более и самому Леко, не рассказывал и даже намека на это не делал. Не завидовал Ольт тому человеку, который сможет вывести из себя Леко. Слава богу, что в Карновке не нашлось такого дурака и никто не рискнул до этого доводить. Ольту об таком было даже страшно подумать. И если местные попробуют проверить полусотника на прочность, то бог им судья. Ольт усмехнулся своим мыслям.

— Хорошо, с этим все ясно. Карно приедет, разберется, это его забота. Серьга, теперь с тобой.

Серьга вскинул голову. Еще совсем молоденький, только через два года вступит в совершеннолетие, но уже чувствуется в нем настоящий воин. Неистово стремящийся получить серьгу сотника, как у его отца, но Ольт думал, что он поднимется гораздо выше своего отца. Молчаливый, но не угрюмый, гибкий как стальная пружина, он подавал большие надежды.

— Тебе придется ехать за дружинниками, которые остались в лесу. Хватить им ленью маяться. Пора им перебираться сюда, в Узелок. Думаю, что за три дня управишься.

— Понял, господин сотник. — это в обычной жизни они могли обращаться к друг другу по именам, но во время тренировок и службы они обращались друг к другу по должностям. Это правило Ольт ввел одним из первых.

— Ну вот мы добрались и до тебя, Бенкас Лис. — тот сразу подтянулся, будто перед ним сидел сам Карно. — Надеюсь ты понимаешь, что ты теперь связан с нами одной ниточкой? Ведь если здесь появятся граф или его управляющий, то первым делом спросят именно тебя, что за дела здесь творятся. Почему и за что убит сотник Бухенбильт Железный, как в этом деле замешан твой сын, откуда у тебя соль в таких количествах? Ну и еще куча вопросов помельче. Так что тебе остается лишь бежать из Узелка.

Бенкас сглотнул. Уезжать из города, бросив налаженное дело, свой большой уютный дом, все устоявшиеся торговые связи, да и просто знакомых и друзей? Не хотелось такого исхода, но деваться ему и в правду было в общем-то некуда. Может эти лесовики что-нибудь придумают? С этими людьми к нему начало прибывать богатство, эти же люди спасли его сына, и эти же люди могли обеспечить его дальнейшее процветание. Но как донести до них, что он готов без принуждения и клятв и так помогать им даже без выгоды для себя. Он мог быть благодарным. Купец в Эдатроне это не только сделки и выгода, это прежде всего крепкое купеческое слово. Честность в сделках показывала, насколько именно этому конкретному купцу можно доверять, ведь частенько приходилось проворачивать какие-то дела только на доверии, благодаря только своему честному купеческому слову. Стоит один раз его нарушить и все, прощай многосотенные сделки, богатые караваны, важные связи и самое главное — прощай уважение почтенных людей. Останется только по мелкому крысятничать. К этому Бенкас не то, что не был готов, он даже подумать о таком боялся. Но как долго придется ему это объяснять этим людям из леса? Но Бенкас не был бы Бенкасом если бы не понял, как с ними себя вести, чтобы вызвать их доверие.

— Вы только скажите, что надо сделать и это будет исполнено.

Ольт удовлетворенно кивнул, он правильно просчитал купца. И сам купец оказался на высоте. Можно с ним и дальше иметь дело.

— Через седьмицу в Узелок прибудет воевода Карно с дружиной. Надо людей подготовить к смене власти. Через десятицу должен приехать управляющий. Это будет заботой Карно, он его встретит как положено. Я думаю, что этой встречи управляющий не переживет. Кстати, кто вместо него за главного в городе, пока его нет?

— Ну хозяин — это граф, но его вечно нет, от его имени управляет Свано… Э-э, Свановильт Чужак — это так управляющего зовут.

— Это хорошо, а то все управляющий да управляющий. Хоть имя узнали. А почему — Чужак?

— Так он и есть чужой. — пожал плечами Бенкас. — Появился в наших краях лет семь или восемь назад. Граф тогда управляющего искал, ему здесь жить было невместно, он все в столицу провинции, в Крайвенск стремился. А тут Сванобильт. Да еще с какими-то бумагами.

— С бумагами?

— Сам не видел, но люди говорили с рекомендациями от важных людей. Так граф взял его в начале простым мытарем, а потом, когда тот постарался и выбил из людей большие налоги, то поставил его управляющим, а сам смотался в свой любимый Крайвенск. Мы его с тех пор не каждый год видим. А Чужак тут стал полновластным хозяином, чуть что жалуется графу, а тому на все плевать, лишь бы деньгами снабжали. Чужак его и снабжает. Все соки из народа выжимает. И жаловаться некому. Не графу же. Вот и в этот раз поехал к графу, значит по приезду опять будет народ грабить. А пока его нет, тут сотник командует… Кхе… Командовал.

— Я так думаю, что этому Свиноболту…

— Сванобильту…

— Да хоть Свиногрызу, больше командовать ему здесь не придется. А вместо него будешь ты, уважаемый Бенкас.

— Э-э, — купец от неожиданности растерялся и не сразу нашел нужные слова, — боюсь, что граф Стеодр будет против.

— Да кто ж его спросит? Если что-то ему не понравится, пусть спрашивает у Карно. Тот ему быстро объяснит, чьи в лесу шишки. Блин! Опять зарываюсь! Короче, Бенкас, тебя эти проблемы не касаются. Твоя проблема — это подготовить город к зиме. Что бы никто этой зимой не умер от голода или холода. Завтра идешь в замок, там будет твое рабочее место, собираешь самых значительных людей города, все им объясняешь и вперед. Если что-то Карно не понравится, когда он прибудет, то пусть уважаемые люди не обижаются. Так им и объяснишь, если кто заартачится. А если сразу не поймут… Тогда мне будет их жалко, Карно-то мужик простой, с ним можно договориться, а вот с Истрил… Это будет… будет… Короче что-то будет.

При последних словах Леко и Серьга переглянулись и оба синхронно покачали головами. Бенкасу стало страшно. Что же это там за Истрил, по сравнению с которой даже Карно, которого купец искренне побаивался, простой мужик? Вон даже этот здоровяк поежился.

— Я все понял. И уверен, что уважаемые люди города тоже все поймут.

— Ну вот, вроде все сказал. А теперь разбегаемся по своим делам. Леко, деньги еще есть? Воинам на пиво? — Леко похлопал по карману, в котором зазвенели монетки. Ах да, он забрал все трофеи с сотника и его стражников. — Пейте, пока можно. А то приедет Карно и все — сухой закон. Объясни это воякам, а то будут потом жаловаться, что их никто не предупредил. А воевода… Ну ты сам знаешь Карно.

Леко молчаливо, но красноречиво закатил глаза. Хорошие они ребята, Леко с Серьгой. Лесовики сразу же разбежались в разные стороны. Умнее всех поступил Бенкас, который решил не дожидаться до завтра и провести предварительные беседы сегодня, для чего и послал Строкиса по известным ему адресам, собирать людей, которые имели хоть какое-нибудь значение в городе. Сын купца отправился на телеге, чтобы обернуться быстрее, да и грязюки на улице хватало. Ольту тоже было неохота месить ногами то, что называлось в Узелке улицами, да и где-то до половины дороги им было по пути, так что он присоседился к Строкису, собираясь соскочить в нужном месте. Он хотел навестить местную кузню.

Городок был маленьким, по меркам Ольта тянул на большое село или на поселок городского типа. Поэтому ориентироваться было легко, тем более, что кузницу выдавал веселый перестук молотков и звон железа. Улица ремесленников по работе с металлом оказалось совсем короткой. Скорее — переулок, в котором расположились с пяток кузниц и десяток сопутствующих производств, как чеканщики, медники и прочие. Пришлось все-таки лезть в грязь. Правда, на нем были сапоги, пошитые еще Свельтом Оглоблей. Хорошие такие, добротные, а главное — непромокаемые сапоги. Только успевай грязь вовремя счищать, а то поднимать ноги с налипшей на них глиной — та еще работа. Надо будет заказать еще одну пару. Правда сейчас он сапоги не шьет, полностью углубился в изготовление луков, но думается, что для старого знакомого найдется немного времени.

Ольт не торопясь обошел все пять кузниц, приглядываясь к мастерам. Все они работали при открытых дверях, что бы у возможных клиентов была возможность посмотреть на работу мастера и сделать заказ. Кузнецы были совершенно разные, не совпадая ни по возрасту, ни по внешности, ни по мастерству. Единственное, что в них было единым, это то, что ни один их них не дотягивал до богатырских статей Кронвильта Кувалды. По внешнему виду кузницы ничем не отличались одна от другой. Один и тот же набор инструментов, одинаковый ассортимент изделий. Поэтому Ольт выбирал по внешности, насколько ему понравится сам кузнец. Выбор его пал на мастера из четвертой кузницы. Гибкий жилистый молодой чернявый мужчина, лет семнадцати-восемнадцати на вид, типичный эданец, с темными прямыми волосами, перевязанными кожаным ремешком совсем не тянул на кузнеца. Те обычно были людьми кряжистыми, с широким разворотом плеч и кулаками-молотилками. Работа с железом накладывала на них свой отпечаток. Этот же ничем не отличался от простых людей, разве мускулистые предплечья и медный цвет кожи, от постоянного воздействия жара от горна, выдавали его профессию. Ольта привлекли молодость кузнеца и мастерство, с которым тот управлялся с работой. Он как раз закончил ковать комплект подков и Ольт оценил, с каким азартом тот делал нудную и обычную в общем работу. Сейчас он отдыхал, сидя на лавочке возле своей кузни.

— Единый тебе в помощь, мастер. — поздоровался мальчишка.

— И тебе удачи в делах. — улыбаясь, ответил кузнец. Что Ольту сразу понравилось, это то, что он сразу отнесся к нему как к взрослому. — Ты ко мне по делу или просто поздороваться?

— Ольт, из деревни Карновка, что во владениях барона Кведра. — представился мальчишка.

— Стинбильт Звон, можешь звать меня просто Стино. — улыбка кузнеца сразу располагал к себе. -

— Хорошо, мастер Стино. Конечно же у меня дело. У меня есть кусок железа, хорошего железа. И мне нужно выковать из него несколько рыболовных крючков. Сможешь ли ты сделать такую тонкую работу?

— Хм, в первый раз слышу про какие-то рыболовные крючки. Насколько я знаю, рыбу ловят разными сетями и бьют острогой.

Ольт задумался, а ведь он ни разу не видел, как здесь ловят рыбу. Кушать — кушал, и вяленую, и жареную, и вареную пробовал, хотя и не любил. Даже сырую как-то пришлось оприходовать, жизнь заставила. Не пробовал разве что горячего и холодного копчения, но этим он решил заняться по зиме, когда будет много свободного времени. Вот копченая ему нравилась еще в той жизни. А если с пивком… Все-таки в какой-то мере он остался тем рабочим пареньком, которым когда-то начинал свою рабочую карьеру. А здесь оказывается, не умеют ловить на крючок, странный выверт мироздания. Теперь понятно почему Гэла голодала и постоянно была без улова. С сетью, а тем более с острогой надо уметь обращаться, а где же этому научиться шестнадцатилетней девчонке.

— Говоришь, не знаешь, как на крючок ловить? А хочешь научу? Там нет ничего сложного, зато всегда будешь с рыбкой. — чего, чего, а рыбы в здешней реке хватало. Это Ольт уже заметил. — Ты главное сумей крючки выковать.

— Ну вообще-то еще никто не жаловался. Показывай свое железо.

Ольт вытащил из кармана брусок примерно на полкилограмма. Стино взял его в руки, взвесил его в руке, оценивая на вес, затем, положив на наковальню и несколько раз стукнул по нему молотком. Опять взял в руки, посмотрел на результат, озадаченно хмыкнул и вытащив откуда-то из небольшой кучки железа, горкой лежащего в углу, нож и попробовал поцарапать брусок. Еще раз хмыкнул, уже удивленно и обратился к Ольту, который с отсутствующим взглядом делал вид, что осматривает кузню. Хотя, что он здесь не видел? Вот у Кроно Кувалды — кузница так кузница! Одна домна чего стоит.

— Послушай, Ольт из Карновки, а откуда у тебя это железо?

— Да привезли мужики с Севера. Ездили туда с обозом купеческим. А что, плохое железо? — Ольту было интересно, начнет ли обманывать этот Стино. Было бы жалко, если это случится. Кузнец ему уже начал нравится. К чести кузнеца, он даже не задержался с ответом.

— Да нет, железо очень хорошее. У нас я такого не видел.

— Тогда давай сделаем так, ты мне куешь из этого железа пять крючков, а то что останется — забираешь себе в оплату. Я тебя еще научу рыбу ловить. Идет?

— Слишком хорошо. Послушай, Ольт, не знаю, что такое — эти твои крючки, но тратить на них такое хорошее железо, это все равно, что золото медью покрывать. Ты лучше оставь этот брусок на что-нибудь стоящее, а твои крючки я тебе и так скую за пол серебрушки.

— Ну надо же, на альтруиста нарвался. Эй! Эй! Я не обзываюсь, альтруист — это хороший человек, делающий добро даром. Только мне — даром не надо. Каждый труд должен быть достойно оплачен. Так что делай как я говорю, а у меня еще в запасе железо есть.

— Ну смотри сам, у каждого барона — своя собака. — сказал все еще недовольно хмурившийся Стино.

— Сам, сам. — успокоил его Ольт. — Вот, смотри, что мне надо.

Мальчишка достал из горна уголек и прямо на наковальне стал рисовать непонятные закорючки. Кузнец заинтересовано согнулся над появляющимися рисунками. Странное изделие и непонятно, как им пользоваться. Вопросы кузнеца, типа: «а почему согнуть надо именно так, а зачем здесь эта заусеница, а почему именно такие размеры…» напрягали, но раздражения Ольт не чувствовал. Он терпеливо объяснял, что и как надо сделать. Незаметно они перешли к инструментарию кузнеца. И здесь Ольт, не удержавшись начал критиковать то, чем пользовался Стино. Тот естественно возмутился, да у него лучшие инструменты в городе и не каким-то лесным лапотникам указывать на то, что его щипцы плохи или пластина с дырками для вытягивания проволоки не соответствуют какому-то там «стандарту». Оба горячились, впрочем, не переходя границ, и в конце концов Ольту пришлось самому взяться за молоток, чтобы кое-что показать. Между делом был разожжен горн и в огонь сунут спорный брусок. Причем Ольту приходилось выполнять обязанности подмастерья, качая мехи.

Оба заинтересованных лица сами не заметили, как их спор перешел в разговор двух единомышленников на производственную тематику. Лесной мальчишка делился кое-какими секретами, а городской кузнец, хоть и скептически поджимал иногда губы, слушал очень внимательно. Особенно его заинтересовали способы закалки изделий. Здесь что-то знали про то, что металлоизделия надо закаливать, но дальше опускания в воду других способов не знали. Ольт и сам-то был не большой спец, но знал хоть что-то про отжиг, отпуск и саму закалку. Поэтому за медную монетку был нанят один из крутившихся возле кузниц пацанов, в надежде, что глядишь, может что-то и перепадет от кузнецов. А то вдруг и исполнится заветная мечта и кто-нибудь из мастеров возьмет кого-нибудь из них в ученики. Короче мальчонка был нанят и послан в торговые ряды за льняным маслом. Еще, часа через два, наполненных спорами и необидной руганью, на свет были произведены шесть рыболовных крючков разной величины. Ольт сделал попарно три разных размера, два больших тройника для переметов и на большую рыбу, два средних и два совсем маленьких на разную мелочь. Пока металл отдыхал, люди тоже спускали напряжение после работы. Они сидели на улице на той самой лавке, на которой Ольт застал Стино и отдыхали, и если лесовик сидел спокойно и расслабленно, подставив лицо неяркому осеннему солнцу, то кузнец весь извертелся от мучивших его вопросов. В конце концов он не выдержал.

— Интересным вещам обучают сейчас в лесных деревушках своих мальчишек. — с намеком проговорил Стино.

— Угу.

— И откуда только берутся такие знания? Наверно сильный мастер у вас живет.

— Угу.

— Вот бы с ним познакомиться. Глядишь и я узнаю что-то новое?

— Угу.

— Да что ты заладил: «Угу» да «Угу»! По-человечески можешь говорить?

— Да что тут говорить. — собеседник лениво пожал плечами. — Вот закончим тут с делами и поедем к нам в деревню. Там мастер Кронвильт Кувалда такое тебе покажет, что даже я иногда ху… Хе-хе, дурею.

— Строгий наверно? И с чего это он мне что-то покажет? Кто я такой для него?

— Я его попрошу. Я его любимый ученик, наилюбимейший. Ох, пора вставать. — Ольт кряхтя и держась за спину, поднялся с лавки. — Давай, поднимайся. Изделие-то готово, остыло, но теперь надо сделать отжиг, потом закалить и отпуск. Помнишь, что я говорил?

— Я теперь это только со смертью забуду. А зачем ты мне это говоришь? Разве ты сам не будешь проводить эту твою отжигу?

— Отжиг. Потому, что сейчас я уйду, и так целый день потерял, а у меня еще дела есть. Так что все остальное проделаешь сам, самое главное — следи за цветом. Ну я тебе говорил. Так что придется тебе потрудиться, зато завтра мы пойдем на рыбалку. Кстати, это у тебя свинец? — Свинец здесь знали. Ольт как-то не поинтересовался, для чего он нужен, но его здесь было в избытке.

— Да. А крючки доделаю, дело не хитрое.

— Отлей мне вот такие штучки. Вот такого, такого и такого размера. Когда будешь отливать, вложи туда колечки из проволоки, чтобы туда еле проходила нитка.

— Что-то ты мудришь. И для чего это?

— Завтра все увидишь. Увидишь, и как крючки действуют, и как рыба на них ловится, и отдохнешь по-человечески.

— Отдохнуть на рыбалке? — в сомнении проговорил Стино. — Шутишь наверно.

— А вот завтра увидишь. До завтра, приду рано. Так что жди. — и Ольт махнув на прощание рукой быстрым шагом направился к дому Бенкаса. Пустой желудок подгонял не хуже, чем кучер ленивую лошадь, а ему еще через полгорода переться. Во дворе дома он увидел Гэлу, которая вместе с детьми грелась в отходящих ласках осени. Старший мальчик, Кридо, примерно на год-два младше Ольта, с крепко забинтованной грудью сидел рядом с приемной матерью и что-то оживленно говорил. Лекарь у него нашел два сломанных ребра, сказал, что ничего страшного, заживет как на собаке, только с десятицу придется поменьше двигаться. Судя по внешнему виду, дела у него шли прекрасно. Двое остальных, Квельт и Бейна, слушали, открыв рот, наверно рассказывал что-то интересное. Младший сидел на коленях матери и немножко капризничал. Его отнимали от груди, так как у Гэлы из-за всего того, что произошло в последнее время, пропало молоко. Увидев Ольта, вся семья заулыбалась, все-таки один из спасителей. Он тоже рад был их увидеть.

— Ага! Вы то мне и нужны. Как здоровье, Кридо? Уже не болит? Ну ты вообще богатырь! Квельт, привет! Бейна, ты все растешь, совсем скоро невестой станешь. Гэла, помнишь я тебе рыбалку обещал?

Видно было, что даже от одной только мысли о холодной воде и мокрых тяжелых сетях, ей становилось плохо. Но у девчонки был-таки характер. Она печально улыбнулась и кивнула головой. Надо — значит надо. Она и так чувствовала себя нахлебницей, хотя ни Лейстрил, ни сам Бенкас ни слова ей не сказали. Но совестливому человеку ведь не надо тыкать в нос, чтобы он не забыл о своем долге.

— Тогда вот тебе пять дильтов, купи всем теплую одежду. Давай, пока не стемнело. Возьми с собой Квельта и Бейну, а то куда тебе с ребенком вещи таскать. Завтра выходим рано, нас будет поджидать человек. А я пока с Кридо приготовлю на завтра мешок с едой. Быстро, быстренько, мелочь пузатая. Кридо, инвалид ты наш, пойдем поможешь мне.

Старший мальчишка с готовностью вскочил. Он ничуть не обиделся на «инвалида», отлично различая шутки от обидного прозвища. И ему нравился этот лесной мальчишка, его веселый и озорной характер, его шутки и даже то, что он командовал, хотя был не на много старше. Тем более, что он, несмотря на годы, был уже настоящим воином, что недавно и доказал. И на поясе носил настоящий боевой нож — такому не обидно и подчиниться.

Больше книг на сайте - Knigoed.net

Продовольственную корзину собрать было делом десяти минут, просто закидали в мешок три каравая, хороший кусок окорока и полкруга сыра. Ольт, который не любил пресную пищу, закинул еще пару луковиц и несколько пучков огородной и лесной зелени. Потом подумал и добавил несколько картофелин, жменьку какого-то злака, на вроде пшена и котелок с ложками, может получиться уху сварить. Но главной целью, ради которой он позвал Кридо, это была леска, самая обыкновенная леска. Из-за своих травм, ему нельзя было таскать тяжести, да и вообще много ходить, но он вполне мог сидеть и плести леску из конского волоса или какого-нибудь растительного волокна. Из всех детей он был самым старшим и часто помогал деду не только рыбачить, но и чинить старые дырявые сети. Это значило, что он знает, как и из чего делать рыбацкие снасти и не только знает, но и должен уметь это делать.

Вот это умение и нужно было сейчас Ольту. Оказывается, сети плели из какого-то растительного волокна похожего то ли на крапиву, то ли на лен. Это ему было не важно, и он тут же окрестил это растение льном. Главное, что сплетенное в тонкую ниточку, оно оказалось достаточно прочным и лучше всего подходило для его целей. Кстати одежда на них была тоже из этого волокна. Оно оказалось вполне обыденной вещью, на торгу свободно продавались как материя, так и толстые нити из него и даже пушистые ворохи просто самих волокон, из которых оставалось только скрутить нити. Можно было сделать леску и из конского волоса, но его надо было долго кипятить, да и работать с ним оказалось еще тем удовольствием, хотя конечно, если бы он поднапрягся, то что-нибудь придумал бы и качество лески было бы высокое. Но Ольта пока устраивало то, что попроще, зачем от хорошего искать лучшее?

Пришлось бежать на базар и заодно еще прикупить кусочки коры, так называемого, пробкового дерева на поплавки. Это был экспортный товар, кору целыми обозами увозили торговцы на юг, где ее как-то использовали, но небольшие партии можно было купить в простой лавке, благо для местных эта кора не была экзотикой. Как бы там не было, но к приходу Гэлы с детьми у Ольта с Кридо все было готово к завтрашней рыбалке.

Дети были в возбужденном состоянии от похода на базар. Для них это было событием, которое надолго останется в их памяти. Еще бы, возможность почувствовать себя людьми, позволяющими себе делать покупки, для многих из них впервые в жизни, возвышала их в собственных глазах, не считая обыкновенного человеческого счастья от обладания обновками, принадлежащих лично им. Это не ждать своей очереди за парой обуви или за курткой, когда приспичит на улицу. Радость детей была чиста и непосредственна. Новые одинаковые, отличающиеся только размерами, тулупчики, рубахи и штаны для всех, без отличия мальчик или девочка, колпаки на голову, даже младенец обзавелся новым теплым одеяльцем. Сама Гэла ограничилась только покупкой тулупа и новой обувью. Еще приобрела небольшой рулон серой некрашеной материи и со стеснительной улыбкой протянула Ольту сдачу. Увидев эти монетки в ее руке, он понял, что она выбирала самые дешевые вещи и, глядя на одинаковые тулупчики и рубахи, можно было понять, что в погоне за дешевизной она брала вещи оптом, торгуясь за каждый медяк и сейчас боится, как бы он не обругал ее за перерасход денег. Он молча забрал с ее ладошки монетки, просто не зная, что ей сказать. Весь его опыт и знание людей оказались в бессилии перед этой, граничащей со скупостью, бережливостью, выработанной долгими годами бесплодной борьбы в попытках совместить нищету и природную гордость. Можно быть сколь угодно гордым, не имея за душой ни медяка, но голод быстро все расставит по местам. В этот вечер дети уснули счастливыми.

Утром Ольт, проснувшийся еще до восхода солнца и даже успевший провести разминку, пока никто не видел, поднял всех пораньше. Растормошил сонных Гэлу с детьми, которые, хоть и не выспались, но не выказывали недовольства. Ведь они пойдут добывать еду. Самое интересное, что с ними собрался идти Бенкас. Ольт так понял, что купца волновала не столько пища, сколько то, что по пути может поговорить с некоторыми нужными людьми. Становление новой власти в городке шло полным ходом, ну и присутствовал сдержанный интерес к новому виду лова рыбы. После по-обычному сытного завтрака вышли в город. По пути на реку зашли к Стино. Оказывается, тот не спал всю ночь и ждал их. Увидев Ольта, он обрадовался и поздоровавшись со всеми, причем с Бенкасом очень уважительно, тут же потащил мальчишку к лохани с маслом. Там, отливая синевой, лежал то ли небольшой меч, то ли очень длинный кинжал.

— Вот, смотри. Из твоего железа я сковал вот этот крок. Закалил, как ты говорил и вот… вот… вот еще… — сверкая красными воспаленными глазами, кузнец раскладывал на наковальне куски железа и металлической проволоки. Все они были порублены в мелкую стружку видно этим самым кроком. — Ты понимаешь, что ты мне показал?

«Кошачий коготь» — автоматически перевел Ольт в уме, глядя на подсунутое под нос лезвие, с которого еще капало масло. Потом посмотрел на возбужденного Стино, в глазах которого было восхищение, как будто он видит чудесный сон, и опаска, что этот сон может в любую минуту закончиться.

— И что я тебе показал? — пожал плечами Ольт.

— Нет! Ты не понимаешь! Это же чудо, это… это… У меня слов нет.

— Обыкновенная сталь. В нашей деревне кузнец Кувалда такой стали делает по несколько дильтов в день. — Пожал плечами мальчишка.

— По несколько дильтов?! — изумился Стино. — Как хочешь Ольт, но я должен…, я обязан попасть в вашу деревню.

— Да пожалуйста. Только дождемся нашу дружину. Вот воевода Карно приедет, тогда мы сможем отсюда уехать домой.

— Договорились, я подожду. Только ты не забудь про меня.

— Да не забуду. А теперь собирайся, пойдешь с нами на рыбалку, надо тебе отдохнуть после такой ночки.

— Не знаю, кто тебе сказал, что на рыбалке можно отдохнуть, — сказал кузнец, безропотно натягивая кожаную куртку, — но это был большой шутник. И да… Я совсем не умею рыбачить. Кстати, там оставалось еще немного железа, из него я тоже наковал крючков.

— Молодец. Их тоже захватим. Ты же хотел посмотреть, как действуют крючки? Вот и увидишь.

К реке вышли быстро. Прошли по улочке, вихляющейся между торговыми складами и вот она, пристань. Гэла хотела пойти за лодкой, но Ольт ее остановил. Лучше накопать червей. Пока мальчишки под руководством матери ковыряли землю, он сходил к стоявшим неподалеку деревьям. Вырезать три удилища метра по четыре длиной с его ножом было минутным делом. Заодно вырубил пару колышков для закидушек.

Благодаря инициативе Стино у Ольта появилось несколько лишних крючков, и он решил из наиболее больших сделать еще несколько рыболовных снастей, незнакомых в этом мире. Не пропадать же добру, а так хоть будет лишний шанс какой-нибудь поймать, хотя, честно говоря, Ольт на это и надеялся. Сыграл фактор рачительного хозяина, все, что может принести хоть какую-то прибыль, должно быть задействовано. К длинному и крепкому шнуру были привязаны грузило и поводок с двумя крючками. На наживку были пойманы лягушки, которые уже начали свое утреннее песнопение, но были насильно призваны на работу. После трех неудачных попыток две примитивных закидушки были все-таки заброшены в нужные места. Пусть лежат, хлеба не просят, а там кто знает, как Единый решит.

Над рекой клочьями расходился туман. Солнце уже встало, но пока еще не могло пробиться сквозь его завесу. Но было уже достаточно светло, чтобы собрать обыкновенные удочки. Вся компания собралась возле Ольта и с интересом смотрела, как он привязывает к удилищу тоненькую бечевку, к бечевке приделывает поплавок, кусочек пробки с воткнутым в нее перышком, грузило и наконец крючок. Стино с Квельтом при этом еще и повторяли все, что он делал с остальными удилищами. Наконец из черепка с червями был доставлен самый жирный, по мнению Ольта, представитель подземного племени и, несмотря на яростное сопротивление, казнен посредством насаживания на крючок. Затем он, держа в одной руке удилище и придерживая другой леску за грузило, подошел к самому краю дощатой пристани и огляделся. Туман уже поднялся и только возле кустов на противоположном берегу еще таился легкой дымкой. Солнце уже вовсю играло веселыми бликами на волне. Природа казалось сменила свое плохое настроение и дало людям возможность насладиться такими редкими в последнее время погожими деньками. Самое время для хорошей рыбалки. Ольт глубоко вздохнул и пафосно провозгласил настороженно смотрящим на него зрителям.

— Такой маленький шажок для человека, — он притопнул сапогом по доскам, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, кого он имеет в виду, — и такой большой шаг для всего человечества.

Затем размахнулся удилищем и закинул крючок в воду, недалеко от прибрежных кустов, где должна была кормиться оголодавшая за ночь рыба. Рыба и в правду была голодной. Поплавок еще не успел успокоиться на мелкой прибрежной волне, как его тут же, без всякой поклевки, сразу утянуло вниз. Ольт даже не понял сразу, что случилось, подумал было, что поплавок оказался слабоват и попросту не выдержал тяжести грузила, и, не ожидая пакостей, потянул удочку и только по тяжести понял, что на крючке кто-то есть. Тут уже включились рефлексы, которые, оказывается, не выбило даже попадание в чужое тело. Подтянуть рыбу ближе к себе, аккуратно подвести к пирсу и затем рывок… И на досках пристани заплясало живым серебром гибкое и сильное тело. Ольт не разбирался в местных разновидностях рыб, но что-то похожее на форель. Сюрприз сантиметров тридцать пять длиной ввел зрителей в ступор. Они замерли, глядя на рыбу широко раскрытыми глазами и с отвисшими челюстями. Первой опомнилась Бейна, видно детская психика, не зашоренная тем что можно, а что нельзя, легко приняла то, что на хитро изогнутую железку можно кого-то поймать. Она завизжала и принялась ловить руками прыгавшую по доскам рыбу. Тут очнулись все остальные и с веселыми криками принялись толпой, больше мешая друг другу, гоняться за жертвой рыбьего геноцида. Ольт тем временем, проверив снасть и не найдя никаких огрехов, насадил следующего червяка и опять закинул удочку на то же место. Картина повторилась. Вплоть до беготни толпой по пристани. И в третий раз было то же самое, разве что потихоньку привыкающая толпа уже не так резво топала по доскам. Ольт только успевал насаживать наживку и закидывать удочку, как тут же тащил ее обратно.

— Да что же это такое?! — в сердцах воскликнул он, когда пятая рыбина вылетела из воды на пристань, — вы что, ее тут совсем не кормите? Где, где удовольствие?! — Никогда в жизни ни на одной рыбалке на Земле, он не видел такого клева. Это было что-то нереальное. А он-то думал, что этому миру его уже ничем не удивить.

Но его никто не слушал. Все быстро похватали удочки, кому не хватило побежали к ближайшим деревьям нарезать удилища, и вскоре вся толпа выстроилась в один ряд на краю пристани. Даже еще морщащийся при каждом резком движении Кридо, даже Гэла, оставив на берегу младенца, хорошо укутанного в одеяло, благо он сладко спал, не слыша поднявшегося ажиотажа. Хорошо еще, что Стино наделал добавочно крючков из остатков стали и хватило всем. Ольт отдал свою удочку Бенкасу, который, забыв про всю свою солидность уважаемого купца, носился по пристани, закидывая снасть то в одно, то в другое место. Искал самую большую рыбу.

Пожелав всем новоявленным рыболовам удачи, Ольт сел на берегу. Нет, Единый знает, что творится с рыбой в этой реке. Где азарт, где борьба, где в конце концов удовольствие? Он хотел отдохнуть, а дело свелось к банальному добыванию пищи. Нет, он так не играет. На пирсе в это время царил праздник рыболова. Лихорадочные движения, неожиданные прыжки и беготня, вопли радости и горестные крики сопровождали это веселье. Ольт был доволен, несомненно, новый способ рыбалки произвел на местных неизгладимое впечатление. И пусть ему обломалось, но день явно удался.

Ближе к обеду клев утих и слава Единому, потому что, хотя энтузиазм еще кипел, но сил у рыбаков уже не оставалось. А тут еще младенец закряхтел и судя по всему собирался плачем потребовать свое и Гэле пришлось прекратить увлекательное занятие. За ней подтянулись и остальные, уставшие, но довольные. Ольт уже разжег костер и поставил на него котелок. Мальчишки без напоминаний тут же взялись за чистку рыбы и от радости начистили ее столько, что она просто не влезла в котелок. Пришлось излишки запекать в углях. Получился этакий рыбный день на выезде. Впрочем, недовольных не было. После такой работы, да на свежем воздухе вся рыба, и вареная, и печеная, ушла влет. Конечно не обошлось и без рыбацких разговоров. Забыв о различиях в социальном положении и в возрасте все спорили о тот, кто поймал самую большую рыбу. И конечно же самая большая рыба сорвалась с крючка. Было смешно смотреть как горячился Квельт, который доказывал Бенкасу, что вот у него… Ого-го! Но к сожалению, у купца размах рук был гораздо больше.

Ольт бы еще послушал, но пора было собираться. Уха съедена, котелок помыт, весь улов собран в мешки, что еще делать? Хотя мальчишки и ныли, да и взрослые так многозначительно поглядывали, что мол еще не вся рыба выловлена. Но дела не ждали, и он позвал мужиков вытащить закидушки и тут сразу прекратились споры о самой большой рыбе. На первой закидушке оказались похожие на судаков, а может это они и были, рыбы сантиметров по восемьдесят каждая. Их он с трудом вытащил сам и вторую закидушку оставил на Бенкаса, уж слишком жалостливым взглядом он смотрел, когда увидел улов первой.

Ольт решил передохнуть и не ожидал никаких сюрпризов и поэтому удивился, когда Бенкас, вроде в начале с небольшим усилием потянувший бечевку, вдруг застопорился. Зацепилась за корягу что ли? Как главный и единственный эксперт мальчишка был срочно поднят с уже насиженного места и призван к решению проблемы. Бечевка, натянутая, как струна не поддавалась, наверно точно зацепилась за что-то на дне реки. Ольт стал потихоньку дергать влево и вправо, соответственно делая пробежки на берегу. Где-то на пятой минуте дело вроде сдвинулось с места, и бечевка пошла у него на поводу, и он уже успокоился, думая, что сорвал зацеп, как вдруг резкий рывок опрокинул его на землю и потащил к воде. Хорошо ли, плохо, но он просто не мог сейчас бросить возможную добычу. Может инстинкт охотника, может взыгравшее самолюбие, но его намертво сжавшиеся кулаки не дали вырваться бечевке из рук.

Так бы его возможно и утащило бы в воду, если бы опомнившийся Бенкас не упал ему на ноги. Но это только замедлило ход, с неумолимостью судьбы уходившей в мутную воду, бечевки. С криком к ним бросился Стино и тоже ухватился за Ольта. Они спасали его, в горячке не сообразив, что с таким же успехом могли хвататься и бечевку. Получилась этакая куча мала, которая рывками, медленно, но продвигалась к реке. Тут еще поднявшиеся крики Гэлы и детей, которые боялись близко подойти к воде и в то же время хотели как-то помочь. Бейна даже кидала в реку камешки, что-то грозно и азартно крича. В этой кутерьме Ольт умудрился развернуться ногами к реке и теперь тормозил каблуками, во всю упираясь ногами и оставляя после себя глубокие борозды. Так бы всей толпой они наверно и вползли бы в воду, но их спас колышек, к которому была привязана бечевка. Ольт и забыл про него, если бы они вдруг не остановились, причем бечевка оставалась все такой же натянутой, а они просто держались за нее, не прилагая к этому никаких усилий. Ольт сразу сообразил, что случилось, сам ведь вкапывал колышек, поэтому разжал руки и уселся на земле. Надо сказать, что колышек, а вернее здоровенный кол, другого на берегу не нашлось, был вкопан на совесть и уходил в землю на метр, не меньше. Ольт вытер со лба пот, посмотрел на уходящий в глубину шнур и сплюнул тягучей густой слюной.

— Хе-хе. У вас тут, что, бегемоты водятся? Гад такой, полчаса наверно мотал!

Стино и Бенкас, еще не понявшие, что обстановка изменилась, и по-прежнему державшись за бечевку, ошарашенно уставились на спокойно сидевшего Ольта.

— Ну и че уставились? Я говорю, кто это такой тяжелый там уцепился?

— Не… Не знаю. Но он… Он очень большой, может отпустим, пока не поздно? — отпуская бечевку и тяжело дыша проговорил Стино.

— Ну вот еще! Я вам обещал рыбалку, и вы ее получите. Пусть там хоть сам водяной. Стино, когда бечевка ослабляется, ты наматывай ее на колышек. Провисла, так ты сразу виток на кол, понятно?

— Конечно… Но я бы отпустил.

— Вот когда сам поймаешь, тогда и отпустишь. А это моя добыча.

— А чего это вы тут делаете? — удивленный басок донесся до Ольта. — Деретесь, что ли?

— Ага! Вот ты мне и нужен. Тебе бы все подраться… А иди-ка сюда, дорогой Леко, ты даже не знаешь, как ты вовремя! — ласковый голос Ольта не ввел в заблуждение великана.

— Да я тут мимо проходил. Слышу визги какие-то, но если все нормально, то я дальше пошел…

— Стоять! — команда, поданная строгим командирским голосом, показала насколько крепко Карно вбивал в своих дружинников условные рефлексы. Леко даже постарался, не отдавая себе в этом отчета, встать по стойке «смирно». — Вот и хорошо, вот и славно, хе-хе. Ты настоящий воин, Леко. Такой дисциплинированный, такой сильный… А ухватись-ка ту за эту веревочку.

— Зачем? — спросил богатырь, с подозрением косясь на то на мальчишку, то на бечевку.

— Затем, как ухватишься, так и потянешь за нее. А там будет тебе подарочек.

— Подарок? Мне? А зачем вы его туда привязали? И зачем закинули в воду?

— Блин, Леко! Ну чего ты такой любопытный? Схватился? А теперь тихонечко тяни, вот так плавненько, вот видишь — ничего сложного.

— Туговато идет что-то… — в это время их визави на другом конце шнура видимо тоже отдохнул и рванулся со всей своей дурной мощи. — А?! Что!? Кто это?!

— Ну ты же хотел подраться. По силам и противник. — ехидный голос Ольта пробился сквозь опять поднявшийся визг на берегу.

С лица Леко можно было писать картину изумления и ужаса в одном образе. Хватательный инстинкт и непроизвольная реакция организма, если что-то вырывается, то держи крепче, не позволили выпустить из рук бечевку, но кажется полусотник в данный момент и не вспомнил о своих руках. Он стоял, широко расставив ноги и машинально удерживая дергающийся, как живой, шнур, а его широко раскрытые глаза, в которых просто стоял вопрос, были обращены на единственного человека, могущего дать сейчас ответ. Но тот решил, что лучше один раз показать, чем рассказывать о том, что они все равно не поймут.

— Тяни! — диким голосом закричал Ольт. — Все тяните, он уже устал! Ну! Все вместе!

Сам он ухватился за бечевку рядом с Леко и напрягся из всех своих мальчишеских сил. Все присутствующие, будто подстегнутые его криком, уже ни о чем не думая с разных сторон ухватились за шнур и потянули разом. Гигантская рыба, видно и в правду уставшая, да еще и ошарашенная таким напором, почти не сопротивлялась. Она довольно плавно подошла к берегу, пару раз показав над водой край спины и вильнув широким и мощным хвостом. Несколько раз в той жизни Ольт видел, как всплывает подводная лодка. Впечатляющее зрелище. Здесь было нечто подобное, но еще и усугубленное тем, что все ждали хоть и большую, но рыбу в том виде, какое они себе представляли. Но они никак не были готовы к тому, что всплыло у берега. Широкая голова с мертвенно безразличными глазами и пастью, в которой спокойно мог бы разместиться Ольт, уставилась на собравшихся на берегу, как будто выбирая, с кого начинать первым. Люди замерли, пораженные открывшимся им видом и какое-то мгновение гигантский сом и зрители замерли в оцепенении.

— Демон… Речной демон! — в начале прошептал, а затем взревел во весь голос Леко.

И наступила тишина, готовая вот-вот взорваться криками паники и ужаса. И наверно так бы и случилось… Но Ольту не улыбалось упускать такую добычу. Еще бы, личный рекорд в обоих мирах, ну если не считать ловлю марлина в Атлантике. Но то совсем другое, в океане — это одно, а вот так, в реке — совсем другое.

— А-а-а, гад! Попался! — в тишину врезался детский голос, а затем и сам Ольт подскочил к рыбине с попавшим в руки удилищем. — На! На! Получай!

Неизвестно, что почувствовал сом, но он дернулся, размашисто вильнул хвостом, подняв волну, и окатил всех присутствующих холодными брызгами. Очнувшийся Леко не растерялся и одним могучим рывком вытащил тяжелое тело наполовину на сушу. Тут уже сом, придавленный к земле силой всемирного тяготения, ничего не смог сделать. Наверно у себя, в своем водном царстве он был силен и могуч, но сейчас, на берегу ему оказалось не под силу ворочать свои килограммы. Навскидку, учитывая свой опыт прошлой жизни, Ольт оценил этого великана килограмм в триста, не меньше, хотя такой крупный экземпляр ему попался впервые. Да и этот берег такой рыбы еще не видел. Может, когда-нибудь что-то подобное и попадалось в сети, но навряд ли кто-то смог такое вытащить. Только плодились жуткие слухи о речных чудовищах. Сом еще разевал свою пасть, а удачливые рыбаки, уже растеряв свой страх, замерли перед ним в благоговейном восхищении. Молчание прервал Леко, который ко всему, что бегало и плавало относился чисто утилитарно. Он издали с опаской ткнул удилищем в морду рыбины.

— Это можно кушать? — с подозрением заглядывая в огромную пасть, спросил он.

— Это нужно кушать? — с пафосом провозгласил Ольт. — Когда мы сделаем из него шашлык, ты оближешь свои пальцы до самых колен!

В историю городка этот случай войдет точно. Вокруг пристани уже собирался народ. Столь эпическая рыба вызывала восхищение, переходящее в ужас. Если бы было лето, то навряд ли кто-нибудь решил сейчас искупнуться. Тем временем мальчишки, посланные Бенкасом к нему домой, вернулись с телегой. Погрузить сома на телегу оказалось еще той задачей. Даже Леко не смог поднять его в одиночку. Грузили рыбину всем миром. Она оказалась такой величины, что заняла всю телегу и хвост еще волочился по земле. Толпа народа сопровождала их до самого дома и только прибывала. Бенкас распорядился не закрывать ворота и объявил, что любой желающий может зайти и посмотреть на король-рыбу, как уже окрестили невероятный улов местные. Но только сегодня, потому что завтра она уже будет разделана.

Глава 9

В доме Бенкаса собрался совет города, собранный из наиболее уважаемых жителей Узелка. Председательствовал Леко Большой, как представитель воеводы Карно. Но, каким бы хорошим сотником он не был, в делах даже такого небольшого городка, как Узелок, он оказался полным профаном. Леко не был дураком, он просто не знал и не понимал, о чем идет речь. Ну не сталкивала его раньше жизнь с подобными проблемами, поэтому ничего умного сказать и не мог, и поэтому чаще всего просто молчал. Зато горожане отметились на полную катушку, и эта говорильня тянулась уже пятый день. Вопрос стоял один, как жить дальше. Если не будет управляющего, что Леко обещал твердо, то кто тогда будет собирать налоги, кто будет отвечать перед графом за непорядок в делах, кто и как в конце концов будет отвечать за содержание дружины и вообще, кто за все будет в ответе. Брать ответственность на себя никому не хотелось, как и принимать решения.

Да, жилось плохо, но как бы не стало еще хуже. Все они сумели бы управиться в своей лавке, или мастерской, но никто из них не знал, как управлять графством. Кто был побойчее говорил разные умные слова о счастье горожан, об злых угнетателях, обо всем прочем, что звучало красиво, но не несло в себе никакой смысловой нагрузки. Лишь бы показать себя радетелем за народное счастье, ну и за свое, раз выпал такой удобный случай. Все этим Ольт был сыт по горло, наевшись всей этой галиматьи еще в прошлой жизни. Все это перекладывание из пустого в порожнее оказывало тягостное впечатление и напрочь отбили у него охоту к демократии.

Всю историю своего существования человечество устанавливало разного рода демократии и чем все кончалось? Вся эта власть народа заканчивалась или еще большей диктатурой или всеобщей анархией и полным развалом государства. Кто вспомнит сейчас о какой-нибудь народной власти, просуществовавшей больше ста лет? А империи существовали веками и существовали и дольше, если бы не пожирали сами себя. По большому счету Ольт был не против демократии, его она устраивала, как переходной период, пока народ и сам не поймет, что нужен вожак, но то что творилось здесь и сейчас… Это даже зачатками демократии назвать было нельзя. Так, свара мелких грызунов за кусок мяса, которое им и не принадлежало.

Поэтому совещание шло ни шатко, ни валко. Члены собрания чисто для проформы предлагали друг другу заняться тем-то и тем, под надуманными предлогами отказывались, перекладывая решение всех проблем на плечи других. Вялое течение кое-как идущих взаимных претензий и отпихивания от себя ответственности не способствовало оживлению этой пародии на совещание. Каждый старался не взять на себя лишних обязанностей и в то же время поиметь побольше выгоды. Ольт ясно видел к чему идет дело и тихонько зверел. Лишним все это было, Большому надо было не совет собирать, а просто указать каждому, что и как делать.

Неизвестно, чем кончилось бы дело, но тут раздался какой шум и топот ног. И Ольт, и Леко облегченно вздохнули, что бы там не было, но это вряд ли будет тяжелей этой пародии на совещание. Тревожный частый стук зачастил в дверь. Так не стучат, когда приходят в гости или за щепоткой соли. Явно человек торопится, чтобы передать что-то важное, и чтобы его скорей услышали. Драго, дружинник, стоявший на страже у двери, тут же вышел, чтобы узнать, что такого случилось, что не побоялись прервать ход совещания. Тревожный шепот за стеной донесся даже через дверь. О чем-то с кем-то переговорив дружинник вернулся в комнату. Выглядел он, спокойно, только брови были нахмурены и рот крепко сжат.

— Большой, там мужик пришел. Говорит, что из соседней деревни. С ним торговец деревянной утварью из нашего города, клянется за него. Так вот, мужик говорит, что в их деревню войско на постой на ночь встало. Едут в Узелок, к нам значит. И самое главное — командует ими управляющий. — Драго замялся, не зная, что еще сказать.

— Сколько? Кто? Лучники, мечники? Вооружение? Ты что, забыл, как Карно учил?

Тут вмешался Ольт.

— Господин полусотник, может отпустите уважаемых граждан города? И потом уже спокойно разберетесь с воинскими делами? — намекнул мальчишка на то, что всем этим лавочникам и мастеровым не обязательно знать слишком многое.

Леко повел глазами, оглядывая присутствующих горожан. Те мялись, пряча глаза, и видно было, что военные дела еще дальше от них, чем гражданские.

— Я думаю, что если никто не хочет внести какие-нибудь предложения, то они могут быть свободны.

Горожане тут же засуетились, всем своим видом показывая, как много у них недоделанных дел и, тая в глазах радость, поспешили откланяться. Леко проводил последнего и повернулся к дружиннику.

— Кто там пришел? Давай зови их сюда.

— Так я и хотел… — смешался дружинник. — Я мигом. — И выскочил за дверь.

Ольт, еще не отошедший от совета, недовольно посмотрел ему вслед.

— Мда, развели тут бюрократию. А сразу завести нельзя было? Может еще господином бароном величать себя заставишь?

— Я им так действовать не приказывал. — насупился Леко.

— Но и не запрещал! — поднял палец Ольт. — Вот так потихоньку, незаметно и зажираются. Ведь наверно приятно, когда перед тобой, когда-то простым воином, кланяются уважаемые люди? А уж крестьяне наверно должны молиться на тебя? Честно скажи, приятно? Развел тут советы, совещания.

— Приятно, а что? Не заслуживаю?

— Приятно, когда тебя уважают твои люди, друзья и товарищи. А сидеть и надувать щеки перед чужими людьми, да еще не по заслугам… Чужие люди — они и есть чужие.

— Так я только хотел, чтобы порядок был. — начал оправдываться Леко, чувствуя, что где-то как-то накосячил, — Карно учил…

— Карно другому учил, да и свою голову иметь надо. Ладно, потом поговорим, мужика ведут.

Зашел Драго, за ним обычный типичный крестьянин из лесной деревушки — борода, теплая меховая безрукавка и хитрый прищур глаз. Крестьянский колпак смят в широких заскорузлых ладонях. Зайдя в комнату, он остановился возле двери, и коротко поклонился.

— Ну здравствуй. — Леко был еще хмурый. — Ты не стой там, проходи, присаживайся и рассказывай, что ты там хотел.

Крестьянин, видя, что никто тут его строить не собирается, степенно прошел к лавке, уселся и зыркнул на сидящих перед ним людей.

— Я из деревни Броды, что на речке Лесной. Мое имя — Винто Кресало.

— Ну рассказывай, Винто Кресало.

— Так я и говорю. Сегодня с утра в нашу деревню войско заявилось. С ними наш управляющий Свано Чужой.

— Что за войско? Графское? А сам граф не прибыл?

— Его не видел. А управляющий был, очень злой управляющий. Нашего старосту плетями посек. Всех свиней забрал, кого сразу на стол, кого с собой решил забрать…

— А войско? Что за войско с управляющим было?

— Обыкновенное войско, с оружием. Только мнится мне, не из наших они, не из графской дружины. То ли какие-то бароны пришлые со своими дружинами, то ли вообще наемники.

Ольт слушал чересчур хитрого крестьянина, из которого Леко прямо-таки выдавливал информацию крохами, и размышлял. Как он понял, управляющий явился наказывать, причем объектом его кар скорее всего будет все графство, ведь ему надо вернуть все потерянное. А иначе зачем ему, помимо дружины Узелка, еще и наемная дружина? А это значит — конец городку и пострадают в первую очередь все эти хитрозадые мужики, которые совсем недавно просиживали здесь лавки, да и остальных, с которых и взять нечего, скорее всего продаст. Как потом сам управляющий будет оправдываться перед самим графом Ольта не волновало. Наверно спишет на какой-нибудь налет залетного барона.

Главное было ясно, в город его пускать нельзя. Что управляющий сделает с его жителями, после того, здесь натворили Ольт с товарищами, даже думать было неохота. Надо его остановить, но как? И с кем? С ним только пяток дружинников и Леко с Серьгой. Из местных навряд ли кто согласится оказать сопротивление. Ольт примерно представлял, о чем они думают. Дашь отпор, тогда уже точно смерть, а так поклониться хорошенько, от лишнего поклона шея не переломится, и может и пронесет мимо нелегкая. А как же иначе, неужто можно сопротивляться такой силе, по местным меркам очень даже не маленькой. Конечно придется заплатить и даже возможно — немало, но так всегда было. Была бы шкура цела, а мясо под ней нарастет. И не понимали они, что одной шкурой в этот раз они не отделаются. Управляющий никому не сказал, что он потерял во время ночного налета, но Ольт-то знал. И знал, что не те потери, которые можно вернуть простым сбором налогов.

Но народ-то не знал и рассуждал вполне, как он думал, здраво. Во всяком случае, за кем будет победа, никто из местных не сомневался. Карно с дружиной будет только через седьмицу, а управляющий уже в двух днях пути и вряд ли будет задерживаться. Пока Ольт размышлял, Леко успел домучить крестьянина, или тот его, во всяком случае оба выглядели, будто разгрузили телегу с камнями и отпустил его.

— Ну, что делать будем, полусотник? — очнулся Ольт от своих невеселых раздумий.

— А что тут делать? Пойдем и набьем им морду.

— Блин, Леко! Мы одни, чужих нет. Ты можешь отключить дурака?

— Да растерялся я просто. Ума не приложу, что тут можно придумать? Слишком нас мало.

— Да. И в город пускать управляющего никак нельзя. Что он тут может сделать с Бенкасом, Гэлой, Стино, с их семьями, да вообще со всеми. Ты представляешь?

— Даже думать не хочу. Может им всем сбежать?

— Куда? С детьми, с вещами… Догонят на раз-два. И вооружать их смысла нет. Не воины они, это только другой способ их убить. Ну что мешало этому Чужому прибыть хотя бы на недельку позже?

— Да, уж. Хоть самим беги. — грустно проговорил Леко, хотя оба они понимали, что никуда не убегут

Оба замолчали. Сказать было нечего. Так в молчании просидели где-то с час, думая каждый о своем. Ольт не знал, какие мысли бродят в голове у Леко, но у него созрело пару мыслей. В сущности, нечто подобное он предполагал сделать и раньше, но тогда он рассчитывал на помощь Карно с дружиной. Ну что ж, придется подкорректировать план и обойтись без них. Решившись, Ольт хлопнул ладошками по столу, за которым сидел, и поднялся.

— Ну что ж, пойдем, полусотник.

— Куда?

— Как куда? Пойдем и начистим им рожи. Твои же слова?

— Тебе все бы шутить. — проворчал Леко. — Только пока ты набьешь морды сотне головорезов, они быстрее оставят без зубов нас. — Потом, после недолгого раздумья, добавил. — И без голов тоже. И как ты тогда будешь смеяться?

— Как говорит Карно: «не бзди». — Ольт не стал вдаваться в подробности, от кого воевода научился этому выражению. — Есть у меня план, только, как не верти, нужен нам верный человек. Причем такой, чтобы…, чтобы… Короче, отчаянный нужен.

— Есть у меня такой отчаянный. Драго!

В дверь заглянул дружинник и вопросительно уставился на полусотника.

— Позови ко мне Погорельца.

Пока ожидали, Леко коротко дал характеристику.

— Крено Погорелец, прибился к дружине один из первых, даже раньше меня. Вояка бывалый, из местных, сопровождал караваны. Пока был в отъезде с одним из обозов на деревушку напали то ли какой-то барон со своими дружинниками, то ли просто какая-то разбойничья шайка. Впрочем, не важно, он одинаково ненавидит и тех, и других. Кто напал — не нашли, следов нападавшие старались не оставлять, как и живых свидетелей. Что не утащили, то пожгли. Все пожгли, и всех. В деревушке у Крено погибли жена и двое детей. С тех пор и Погорелец.

Страшноватая, но для этих мест — история вполне типичная. Жизнь не стоила и серебрушки и люди старались не зацикливаться на своем горе, а искали новые возможности и начинали новую жизнь. А иначе просто вымерли бы. Но вот иногда попадались такие, как Крено, которые не могли и не хотели создавать новую пару. Наверно сильно любил свою семью. В душе у него оставалась только месть, он и в дружину к Карно пришел именно за этим. Единственной его страстью стало совершенствование боя на самых различных видах оружия. По опыту ему уже давно можно было стать десятником, но его нежелание знать ничего, кроме оружия, делало его неспособным к чему-либо другому. Но его это не сильно огорчало, в любую свободную минуту и в любую погоду он занимался совершенствованием своего мастерства.

— Вызывал, господин полусотник? — в комнату без стука вошел ничем не примечательный эданец средних лет. Если в мире Ольта мужчину моложе тридцати еще можно было называть «юноша», то здесь с двадцати пяти лет мужчина считался уже хорошо пожившим и опытным воякой. Чуть выше среднего роста, темные волнистые волосы, коротко подстриженные борода и усы, спокойные карие внимательные глаза. Одежда и кожаные доспехи опрятные и ухоженные, видно было, что человек за собой следит.

— Вызывал, Крено. Проходи, присаживайся, разговор нам предстоит вдумчивый.

Как Леко и сказал, разговор и них получился долгий и напряженный. Ольт старался понять, способен ли этот Погорелец на то, что он хотел ему предложить. В дружине давно уже знали об особых отношениях между воеводой и Ольтом, сотником младшей дружины, чай — не совсем чужие, поэтому Крено не удивлялся, что полусотник сидит почти не вмешиваясь, а разговаривает в основном этот мальчишка. Отвечал четко и уверено. Когда ему обрисовали создавшуюся ситуацию, сразу сказал, что он не воевода и даже не десятник. Не его это — думать, но если кто скажет, что и как надо сделать, то за ним не задержится. У Ольта сложилось впечатление, что Погорелец — далеко не дурак, но по каким-то причинам не любит высовываться. Может черта характера такая, может играет, но служит честно и в самом деле ненавидит разбойников и баронов. Впрочем, частенько это было одно тоже. На этом Ольт и решил сыграть, но Крено сразу его раскусил. Когда мальчишка начал с небольшой агитационной речи, то воин просто сказал.

— Не надо лишнего базара. Просто скажи, что мне надо сделать.

Ольт внимательно вгляделся в спокойное, внешне бесхитростное лицо, и решился. Объяснение его плана не заняло много времени, больше времени заняли уточняющие вопросы. Правда в конце Ольт все-таки не удержался и добавил.

— От нас зависит жизнь жителей города и самое главное — женщин и детей. Если мы не справимся, то не буду тебе говорить, что с ними сделают бароны со своими дружинами. Крено только кивнул в ответ.

— Все понятно. Сделаем. Когда выходим?

— Да прямо сейчас. Времени уже нет. Леко поднимай своих.

Поднимать никого не пришлось. Все дружинники уже стояли во дворе в полном боевом снаряжении. Тут же стояла и толпа народу, которая, непонятно по каким признакам, уже знала, что они выходят навстречу войску управляющего. В полном молчании маленькая кучка воинов выстроились в походную колонну и просто без затей пошли к выходу из города. Здесь, в отличии от Земли, не провожали уходящих на битву воинов криками. Ольт еще немного задержался, давая последние инструкции Бенкасу, а затем побежал догонять уже ушедших довольно далеко дружинников. Впереди шел проводником Винто Кресало, крестьянин из той самой деревни, где уже начал свой карательный рейд отряд Свано Чужой, за ним, как командир отряда шагал Леко, потом пятерка дружинников, среди которых находился и Крено, а последним чуть ли не в припрыжку, так как воины взяли довольно высокий темп, спешил Серьга. Ольту пришлось постараться, чтобы их догнать, и он это сделал уже за городом.

Деревня Броды находилась в километрах пятидесяти от Узелка. Это, даже если бежать волчьим скоком, займет как минимум часов десять и это без остановок на отдых. Но Винто заверил их, что войско управляющего сегодня с места не тронется, слишком уж они были все пьяны. Сегодня они будут опохмеляться и если и тронутся с места, то только завтра с утра. Так что можно было не торопиться. Поэтому шли не спеша, так, чтобы подоспеть к деревне как раз к утру. Заодно обсудили все детали предстоящей операции. Правда пришлось это делать на ходу.

Леко-то довольно легко давалась эта пешая прогулка и он легким шагом бывалого воина без устали покрывал километр за километром лесной дороги, а вот Ольту пришлось побегать. Наверно со стороны это смотрелось бы довольно смешно, когда по лесу, вроде бы не торопясь, вышагивает великан, но каждый его шаг покрывает сразу метра полтора, а вокруг него, забегая то слева, то справа, быстро перебирает ногами мелкий, по сравнению с ним, мальчишка, который старается от него не отставать. Но ни Леко, ни Ольту было не смешно, да и не видели они себя со стороны. Им было не до того. И честно говоря, не так уж и тяжело было Ольту, благодаря хорошей развитой дыхалке и стальным мускулам. Спасибо каждодневным тренировкам. Время от времени они на ходу подзывали того или иного воина и обстоятельно объясняли ему его задачи. Особенно много времени уделили Крено. Даже пришлось остановиться минут на пятнадцать, когда Ольт в лицах объяснял ему наиболее важные моменты предстоящего действия. Тот понятливо кивал головой, лишний раз доказывая, что он далеко не дурак.

Таким образом, с частыми остановками, с разговорами, не торопясь, шли пока было светло. Незадолго до темноты остановились на ночлег, чтобы при свете заходящего солнца успеть набрать дров до того, как ночь укроет землю. До цели их похода по уверениям Винто оставалось километров пять. Леко решил, что к цели лучше всего подойти с утра и хорошо отдохнувшими. Разожгли небольшой костер, поужинали хлебом с копченным мясом и деревенским сыром, запивая все это отваром, и, завернувшись в шерстяные одеяла и шкуры, улеглись спать.

Примерно за час до рассвета часовой всех поднял. Умылись росой, легонько, чтобы только размять застывшие и замерзшие за ночь тела, размялись, и сели завтракать. Говорить не хотелось, обо всем уже было оговорено вчера, причем по несколько раз. Все знали, что сегодня их ждет серьезное дело, из которого возможно не все из них выйдут живыми. Они не собирались себя хоронить, но быть готовыми к смерти — это входило в повседневную жизнь воина и сейчас каждый из них настраивался на то, чтобы принять все, чтобы им не предложила судьба.

К деревне подобрались, когда солнце уже во всю вступило в свои права и позволило им расположиться в соответствии с планом. Ольт, Серьга и Погорелец подобрались к самой околице, откуда наблюдали, как неторопливо, с руганью и бранью собиралось войско управляющего. Десятники носились по деревушке и выгоняя из избушек, сараев и сеновалов помятых, еще толком не проснувшихся воинов. Те огрызались в ответ, дисциплина у этих вояк была не очень, и нехотя строились в какое-то подобие колонны. Видно все хмельное было выпито еще вчера и опохмелиться было нечем.

Из самой большой избы вышел управляющий в окружении целой свиты сопровождающих. Из них выделялись своей богатой одеждой и качественным оружием трое воинов, наверно — бароны дружин, нанятых управляющим. Лица их выражали спесь и скуку от того, что им приходится, пусть временно и вынужденно, подчиняться какому-то выскочке из местных. Но, как говорится, кто платит, тот и заказывает музыку, а судя по снаряжению их солдат, которые своим внешним видом и вооружением были похожи на разбойников с большой дороги, их кошельки были также пусты, как пересохшие глотки их дружин. И что бы смочить эти ненасытные глотки чем-нибудь покрепче воды, они сейчас здесь и присутствовали. Не редкость во все времена, когда меч служит золоту. Деревушка Броды лишь утолила первую жажду, разожгла аппетит и душа требовала продолжения банкета. Большой крови еще не было, но сейчас, глядя на злые, помятые рожи, было понятно, что ждать оставалось недолго.

— Ну что, готов? — спросил Ольт, повернувшись к Погорельцу.

Того было не узнать. Аккуратный подтянутый воин был сейчас похож на последнего забулдыгу. Перед выходом ему долго искали подходящий доспех, нашли только в кладовке воинских казарм, куда скидывали все ненужное барахло. Немного подправили, почистили, не очень стараясь, зашили самую крупную дыру в толстой коже, видно след от удара мечом, и одели на Крено. Так что тот щеголял сейчас доспехом, который было бы стыдно одеть на себя даже последнему из дружинников. Одежду тоже сменили, купив ее за пару медяков у старьевщика. Для пущей достоверности даже поставили хороший такой синяк на пол лица. Постарался один из дружинников по личной просьбе Крено. Не Леко же просить. Опасно и непредсказуемо. Погорелец еще и хлебнул спотыкача, поэтому разило от него за три метра, да так, что один из дружинников не без зависти сказал, что хорошо, что осень на дворе, а то мухи дохли бы еще на подлете.

— Готов. — как всегда немногословно ответил воин, отсвечивая необычной раскраской своего лица.

— Ну тогда, давай. Единый тебе в помощь. — и уже отвернувшись от него, добавил в сторону. — Серьга, готовься.

Тот кивнул, поудобнее взявшись за лук. Крено несколько раз глубоко вдохнул, выбрался из кустов и побежал к наемникам. Те в начале не обратили на него внимания и заметили его только пока тот не начал махать руками и кричать.

— Братцы! Спасите, братцы! Ой, спасите, убивают! — и затем, будто только сейчас заметил, — господин управляющий, гос… подин уп… уп… управляющий, это вы?! Как хорошо, что я вас встретил! — Крено подбежал к управляющему и тяжело дыша упал у того в ногах.

— Кто ты и что тебе нужно? — спросил управляющий и по его тону можно было понять, что он отнюдь не рад новому знакомству. Да еще руками сделал знак двум воинам схватить и придержать незнакомца.

— Да как же? Я же Крено, Крено Копыто! Меня как раз перед вашим отъездом в дружину взяли! Вы-то — человек занятой, так меня сотник Железный принял, в пятый десяток определил.

— Сотник Железный, говоришь… Ну, а сюда чего явился?

— Так Железный и послал, Узелок-то шайка захватила. Народу — страсть сколько побили, сам сотник ранен, с двумя десятками ушел из города, еле прорвался. Сейчас на каком-то хуторе отлеживается. А меня послал вас упредить, чтобы значит в городок ни-ни.

— Шайка? Что за шайка? Откуда тут взялась какая-то шайка? Сколько их?

— То не знаю, счету не обучен. Мы же из крестьян. Меня как в детстве лошадь наша, Лохматка, копытом шибанула в лоб, так я с тех пор к наукам не способен. Сотник говорил, однако, что этих разбойников никак не меньше ста будет, а может и поболее. А их атамана я мельком видел, когда мы убегали с города. Стра-а-ашный. Все грозился, что долги стребует с вас, а Железный сказал, что его Крильтом кличут.

— Крильт? Живой значит? Откуда же он столько людей набрал?

— Того не ведаю…

— Да не с тебя спрос. Ну и что же с тобой делать? Прибить бы…

— Господин управляющий! Не надо меня прибивать! За мной и так погоня, еле оторвался. Разбойники от самого города за мной гонятся!

— И зачем ты им сдался, такой хороший?

— Так я слышал, как этот Крильт с ближниками своими говорил, что надо людей послать, захоронку откопать. Хвастался, у него там золотишка на все хватит. Мол недавно потрясли кого-то жирного… А тут я подвернулся, прятался я там, пережидал, когда уйдут, а тут они… А я значит — в бега, а они — за мной… А я в лес… А все равно за мной…

— Да зачем ты им сдался? Ну узнал, что у Крильта захоронка есть, так мы все знаем, что разбойник без захоронки — и не разбойник.

— Так я услыхал — где. Знаю я те места. Сам из Медвежьего ручья родом. — Крено тараторил, глуповато и испуганно косясь на лес. А у управляющего живым блеском засверкали глаза, до этого момента тусклые и озабоченные.

— Так. Молчи. Пойдем-ка со мной в избу, поговорим. Господа бароны, поход пока откладывается. Надо подумать. Сами слышали, что тут у нас творится.

Бароны-то слышали. И даже слишком хорошо. Во всяком случае про захоронку, где много золота. И поэтому, отдав своим дружинам команду пока разойтись, решительно направились вслед за управляющим. Ольт примерно представлял, что сейчас происходит в избе. В начале конечно расспросят в подробностях о том, что творится в Узелке, кто, зачем, почему и сколько. А затем разговор обязательно повернется к золоту и вот здесь будет несколько вариантов решения. Управляющий наверняка будет настаивать на штурме города. Ему надо вернуть власть в Узелке, пока до графа не дошло, что в его владениях не все ладно и так же есть надежда, что в бою погибнут бароны.

Зачем управляющему конкуренты на золото, которое он считает своим? Да и сам граф, если узнает о захоронке навряд ли он откажется от золота. А тут еще эти бароны… ему, ох, как мешают. А тут есть шанс решить проблемы одним ударом. Баронам же наоборот, на хрен сдались такие проблемы, когда можно взять золото, не очень-то и рискуя при этом своими жизнями. А управляющий может и погибнуть где-нибудь ненароком. И тогда у них будет все хорошо: дружины целы, все при деньгах и заказчик не требует исполнения договора. Но все как раз и упиралось в этот договор. Наверняка ведь есть свидетели того, как его заключали, как били по рукам и пока он не исполнен, все в руках управляющего. Так что проблему перед всеми участниками карательного похода встали нешуточные.

Тяжелее всех сейчас приходилось Крено, потому что управляющему легче его убить, чтобы некому было показывать дорогу к золоту, но с другой стороны, как потом самому узнать этот путь? Что в нем победит, чувство мести или жадность? Ольт гадал, мучаясь неизвестностью, пока на крыльцо единственной избы в деревни, имеющей такое украшение, не вывели Крено. Тот сойдя на землю вдруг повалился на колени и заголосил.

— Господин управляющий, пожалейте! Меня же разбойники погубят, догонят душегубы…

Ольт вздохнул. Не обошлось, концерт, устроенный Погорельцем означал, что управляющий настоял на своем и наемные бароны пойдут на город. Передавил-таки управляющий баронов. И не достать его никак, даже из избы не вышел. Ну что ж, Серьга знает, что делать. Все было обговорено не раз. Одна стрела вонзилась в Крено, еще одна в одного из баронов, который вышел скорее всего проследить, чтобы распорядиться насчет пленника. Две другие попали в простых наемников. Все, хватит, пора сваливать. Серьга, будто его услышав, вскочил и побежал в чащу, как раз, когда на мгновение оторопевшие воины очнулись и кинулись к стрелку. Но тот уже скрылся между деревьев. Рванувшихся в погоню десятка два наемников встретили стрелы уже из четырех луков. Они быстро охладили пыл нападавших, которые потеряв примерно половину людей со всех ног побежали обратно. Уже не думая о преследовании, бароны с помощью десятников тут же стали организовывать оборону. Ну все пока, больше здесь не сделаешь, пора и ему отсюда сваливать. Уходя Ольт еще заметил, как дружинники поднимают Погорельца, который громко и непритворно стонал, держась за плечо.

Ушел чисто. Сначала ползком метров сто в траве, затем вприсядку по кустарнику, а затем уже во весь рост и бегом по полноценному лесу. До заранее условленного места добрался быстро. Все дружинники были уже в сборе. Пять воинов, включая Леко, Серьга и он сам — вот и все войско на теперешний день. Выставили часового и устроили совещание, совместив его с обедом. Говорил в основном Ольт, остальные внимательно слушали, изредка задавая уточняющие вопросы.

— Им сейчас не до нас. С раненными разобраться, убитых похоронить и самое главное — решить, что делать дальше.

— И что они решат, как думаешь? — спросил Леко, большими кусками нарезая копченный окорок.

— Я думаю, что будет у них, у управляющего с баронами, большая драчка. Чужак будет настаивать на продолжении похода на Узелок, но у баронов теперь есть не убиваемый повод настоять на своем — месть. Да и оставлять в тылу у себя отряд, а сколько нас они не знают, для них опасно. Раньше-то они были вынуждены подчиняться, договор есть договор, но теперь-то будет все по-другому. Будут теперь бить себя в грудь, что такое стерпеть нельзя, тем более Серьга кажется приголубил одного из баронов, да и уговор не нарушается. Ведь, по большому счету, не все ли равно, зайдут в городок и уничтожат разбойников, против которых их нанимали, или вначале уничтожат шайку, а потом войдут в Узелок. Если бароны не дураки, то сообразят, что им говорить. А самое главное, они-то думают, что так они скорее доберутся до золота.

— Ты думаешь, поверили Погорельцу.

— А ты как думаешь? Золото, оно глаза многим застит. Даром что ли мы тут такое представление разыграли? И Погорелец хорошо отыграл свою роль, а уж стрела ему в спину, так и вообще снимает с него все подозрения.

— Думаешь с ним все будет хорошо?

— Должно. Серьга ему точно в левое плечо попал, да и видел я, как он ругался. Баронам его теперь беречь надо, кто еще укажет дорогу к золоту?

— Могут разделиться. Половина в погоню за нами и золотом, половина в город.

— Леко, ну ты иногда, как маленький. Вот представь себя на месте любого из этих баронов. В городе целая ватага в сотню голов, ты пойдешь на них полусотней? Нет. А за золотом… Ты доверишься другим баронам, пока ты будешь штурмовать Узелок? Будешь уверен, что они не сбегут с золотишком? Будь уверен, они теперь глаз с друг друга не спустят. Человеческая жадность — она такая… — Ольт покрутил в воздухе пальцем в поисках подходящего эпитета.

— Жадная? — неуверенно подал голос, молчавший до этого Драго Клещ.

— Да. И так мутит голову, что человек может забыть простые вещи и становится…

— Мутным. — уже утвердительно произнес тот же Драго.

— Мда, что бы я делал без твоих подсказок? Таких умных, таких своевременных…

— Так, может…

— Да, получается им и деваться некуда, как идти за золотом. — перебил начавшуюся перепалку Леко, задумчиво жуя кусок мяса.

— Получается так, если они не будут дураками и придут к тем же выводам, что и мы с тобой.

— Ну болванов среди баронов хватает, но выгоду свою они чуют не мозгами, а нюхом.

— На это и рассчитываю. Будем надеяться, что все у нас получится. Поэтому, быстро заканчиваем с ужином — и спать. Если все будет так, как мы задумали, то завтра нам предстоит трудный день.

Утром встали с восходом солнца. Плотный завтрак, недолгие сборы, затем пару часов на устройство двух ловушек, чтобы преследователи не расслаблялись, и бег трусцой, легкий и не очень обременяющий. По пути несколько раз останавливались, чтобы передохнуть, перекусить или набрать, попавшейся по пути, уже высохших стеблей крапивы на веревки. Вечером привал, ужин, плетение бечевок из набранного днем материала и сон. С утра повторение вчерашнего дня. Ловушки делали самые простейшие. Местные лесовики-охотники и сами были мастера устраивать самострелы и капканы из подручных средств, а подогретые знаниями Ольта, который выдал все, что мог вспомнить из просмотренных книг, фильмов и собственных воспоминаний, ухитрялись делать такие смертоносные и калечащие устройства, что сами себе удивлялись.

Делалось все, чтобы у преследователей не снижался накал ярости и желание догнать и наказать обидчиков. Поэтому ловушки были не только калечащие или убивающие, но и просто по-издевательски обидные. Особенно одна, которая представляла из себя обыкновенную корягу, лежащую на тропе. Но стоило сдвинуть ее с места, или даже просто наступить на нее, как привязанная к ней и хорошо замаскированная веревка, дергалась и освобождала стопор, держащий в согнутом состоянии молодое упругое деревце, которое с силой распрямлялось и метало вдоль тропы заряженные в него метательные заряды, представлявшие из себя легкие коробочки, кое-как сплетенные из бересты и разваливающиеся от малейшего прикосновения. Над этими зарядами посмеиваясь трудились всем сообществом, начиная с вечера и кончая утром, высвобождая свои желудки от остатков пищеварения.

Ольт тоже постарался и вложил свою долю, представляя какие рожи будут у баронов и их наемников, когда они окажутся заляпанными несколькими килограммами качественного отборного дерьма, наложенного для них со всем старанием и любовью. Дружинники тоже веселились, как дети, каждый раз, когда ходили по большой и малой нужде. Несмотря на нависшую над ними опасность и трудную дорогу, никто из них не падал духом, и не обращал внимания на то, что где-то рядом ходит смерть. Жизнь такая, а воинская стезя — тем более стоит на особицу. Умереть от голода, болезни или от когтей и зубов лесного хищника можно было каждому и в любой момент, но погибнуть в бою с мечом в руке — это привилегия воина и особая честь.

Три дня они так бежали, по пути оставляя ловушки и следы, будто здесь проходил отряд человек в сорок. Вечерами разжигали по пять-шесть костров. Один раз им попалась косуля, которая нарвалась на стрелу Серьги. Так пришлось всем вместе наспех срезать мясо, кости вместе с большим количеством мякоти запечь на углях и потом пировать, обгладывая и оставляя на них следы зубов, разбросать потом по всей поляне, выбранной в тот раз для ночлега. Следовало показать, раз уж выпала такая возможность, что здесь ночевал большой отряд. Килограмм сорок мякоти тоже пожарили и рассовали по походным мешкам. Вес, если разделить на восьмерых не очень большой, зато не надо думать о пропитании. Тем более, что запас взятый с собой уже кончался.

Так, оставляя за собой недвусмысленные хорошо видимые следы и тщательно спрятанные ловушки, на четвертый день добрались до условленного места, бывшего замка убиенного барона Бродра. Дружинников оставили в лесу и к замку пошли вдвоем с Леко. Встретили их хорошо знакомые еще с прошлой встречи крепенькие старички и Жаго с Вельтом. Большим сюрпризом для Ольта стало присутствие трех семей крестьян. Оказывается, что мужиков сюда привели механики, чтобы те помогли им в работе. А уже те, оглядевшись и присмотревшись, привезли сюда и свои семьи. В самом деле, место хорошее, постройки добротные, осталось только завести животину и живи — не хочу. Уже и завели одну корову да пару свиней.

Пришлось объяснить крестьянам, что за ними погоня и сюда идет банда разбойников. Посоветовали крестьянам пока скрыться в лесу, вместе со скотиной. Пообещали, что постараются погоню увести в сторону, но кто их знает, этих наемников. Люди оказались понятливые, много объяснять не пришлось. Кто такие бароны-разбойники в этих лесах знали все. Сразу бросились собирать свои небогатые пожитки. Ольт же с Леко, забрав с собой Вельта и Жаго, пошли к стоянке дружинников. Те дисциплинированно ждали их возле развилки, где путь раздваивался на две стороны. Одна тропа вела в сторону рудников, где они с Кронвильтом нашли железную руду, по другой же можно было выйти прямо к болоту. Им нужна была вторая. Жаго с Вельтом, помогая себе длинными шестами, которые вырубили себе по пути, вывели их точно к стоялой темной воде, покрытой ряской с кое-где торчащими, ненадежными даже на вид, кочками.

— Ну, и где тут ваша гать? — спросил Ольт отдуваясь. Задолго до самого болота почва уже была, как кисель, под которым пока еще чувствовался твердый грунт. Так что последние метры они прошагали чуть ли не по колена в воде, с чавканьем выдирая ноги из вязкой жижи. — Хоть бы знаки какие поставили.

— Да поначалу так и хотели. Но похвастаться захотелось. Никогда и никто в наших краях ведь такого еще не делал. А мы сотворили это чудо, по тем рисункам, которые ты начеркал. В начале собрали саму дорожку из веревок и деревянных плашек, потом привязали к ней камни и притопили. Потому и не видно ничего, без слеги и не пройдешь. Потом со временем веревки, конечно, сгниют и дорожка всплывет, но, когда это еще будет.

— Не успеет, мы ее раньше используем и уничтожим. Но сделали хорошо, если не знаешь, то и не заметишь. Сколько человек выдержит?

— Предела мы не знаем. Но нас пятерых, когда мы ее строили, держала спокойно, главное толпой в одном месте не собираться. А если так, по одному, то очень даже неплохо держит, на одном уровне. Если трое и вместе, то может и притонуть, но ниже пояса не опускалась. Старались. Ну потешь душу, скажи, что видишь.

Все вместе уставились на болото. Не было на нем следов деятельности рук человеческих.

— Не видно? — хитро посмотрел на Ольта Жаго. — А ты посмотри внимательнее.

Ольт еще раз оглядел простирающуюся перед ним водную гладь, с торчащими кое-где кочками и чахлыми одинокими деревцами. Унылая картина наводила тоску, тем более, что и погода опять начала хмуриться и темное небо мрачно нависало над пейзажем. Иногда порывами налетал холодный ветер, поднимая на стоялой, почти черной, воде волны зыби.

— Вон там. — указал Ольт пальцем. — Где подряд три кочки линией выстроились.

— Угадал! Ну у тебя и глаз! Но как? — сказать, что Жаго был удивлен, это значит недооценивать все те чувства, что звучали в его голосе. — Ведь мы так маскировали, так прятали все следы!

— Хорошо прятали. Самой гати и не видно. Просто вон там, видите от того дерева? — рука Ольта опять поднялась, указывая направление, — волна идет не по ветру, а бьет обратно, как будто под водой на что-то натыкается. А что может быть под водой, причем недалеко от поверхности? Только ваша гать, но спрятали хорошо. Если не знать, что она здесь должна быть, так в жизни не догадаешься.

— Ну в кого ты такой умный, парень? — Жаго сокрушенно покачал головой. — Угадал, демон лесной. Ну что, пройдемся?

— Пройдемся. Проверим, что вы тут навертели.

Тыкая шестами, Жаго с Вельтом подвели дружинников к ничем не примечательному месту, ничем не отличавшемуся от окружающего пейзажа.

— Вот тут видите? Возле этого куста, — Вельт ткнул шестом в какую-то чахлую растительность, изображавшую из себя что-то наподобие деревца, — начинается гать. Идет прямо вон до той кочки, потом поворот направо и шагов сорок до засохшей осины, потом…

— Лучше нам будет пройти хоть один раз. Тебе проще провести нас до конца пути.

— Понятно. Ну пошли тогда.

— Пошли, но в начале кое-что сделаем. Вельт, Серьга, подойдите ко мне. Вам надо вернуться в Узелок и дождаться там Карно. Все ему расскажете. Объясните, что управляющий вернулся раньше срока и нам пришлось начать пораньше. Воевода знает, о чем речь. Потом приведете дружину сюда. Все понятно?

Вельт молча кивал головой, внимательно выслушивая указания. Серьга насупился, но дисциплина в младшей дружине была чуть ли не крепче, чем в старшей. Если он и хотел что-то возразить, то придержал это при себе. Только спросил недовольным тоном.

— Почему — мы?

— Ну с Жаго и твоим отцом понятно. Один должен проводить нас через гать, а второй должен быть с Карно, чтобы, если что, заново ее построить. Только они двое знают, как это сделать. Так что по большому счету, все равно кто из них пойдет с нами, а кто известит воеводу. Но почему бы и не Вельт, если здесь есть его сын, который может его сопроводить? Одного отправлять как-то опасливо, да и тебе здесь делать будет нечего.

Серьга только вздохнул. Возразить ему было нечего.

— Ну давайте, идите и пусть Единый поможет вам в пути. Ну а мы пока отсидимся на островке, среди болота.

Вельт и Серьга коротко по-мужски распрощались с дружинниками и без долгих разговоров ушли.

— Теперь с нами. — обратился Ольт к оставшимся. — Надо здесь знак оставить, чтобы Крено не дай Единый не заблудился. Драго, найди какую-нибудь жердь, воткнем здесь. Жаго, лодка готова? Вместит всех?

— Лодка стоит у острова, привязанная. Ждет. Все хоть и с трудом, но влезем.

— Тогда здесь надо следы оставить, чтобы нас не потеряли и вперед на остров.

— Да как же на воде их оставить?

— Как, как… Думайте. Хотя, не надо думать, ведь мы должны уйти на виду. Чтобы любой дурак видел, что мы ничего не успеваем сделать. А то, если уйдем сейчас, то еще задумаются, чего это мы гать за собой целой оставляем. Поэтому, Леко, надо отправить навстречу управляющему дозор. Пару человек хватит. Как увидят врага, надо, чтобы подняли шум, будто не ожидали и бегом сюда. А отсюда уже все вместе уйдем. Заодно повоюем немного, надо их раззадорить маленько, чтобы злые были.

— Ха! Да они и так злы будут! Сколько мы ловушек понаставили. Вот увидишь, еще и рычать будут.

— Лишь бы не кусали. Жаго, пойдем посмотрим на гать, что вы здесь понастроили.

Ольту надоел этот долгий уход от погони, все эти выкрутасы с маскировкой под большой отряд, надоели преследователи с вечными думами за них о том, что они подумают, да что они решат. Даже это болото, которое он видел только во второй раз жизни, ему уже стояло поперек горла и портило ему жизнь одним своим существованьем вместе со всеми своими кочками и комарами. Он понимал, что он просто устал, его вымотала эта нудная и тяжелая дорога и постоянное беспокойство о том, как бы управляющий не сорвался с крючка. Но вроде дело подходило к концу. План продуман настолько, на сколько позволяла вечная нехватка времени. Теперь бы только дождаться войска самого управляющего и выплеснуть на них все накопившиеся раздражение и злость. А потом на остров, как-то умудриться убрать гать, когда разъяренные наемники тоже переберутся на остров, а самим на лодку, и прости-прощай управляющий и его бароны вместе со своей дружиной. Оставалась еще всякая мелочь, вроде того как спасти Крено и разрушить гать, но это уже будет решаться так сказать в процессе противостояния, когда выпадет удобный момент.

Начало гати нашлось быстро, воткнули там жердь, чтобы потом не искать долго, и пошли по чавкающей жиже на сухое место. Дозор их ждал и даже насобирал сушняк для костра. Сменив дозорных и отправив их подальше по тропе, разожгли костер, надо было обсушиться, да и время обеда наступило. Впервые за несколько дней приготовили полноценную еду, сварив поочередно в котле, который нашелся у Жаго, жирную наваристую похлебку и рагу из мяса, которое несли в своих мешках. Соскучились по жидкому, да и избавиться от лишнего веса, в свете будущей пробежки по болоту, не мешало. Плотно поели, опять сменили дозорных, чтобы те тоже поели горячего, развесили мокрые штаны и портянки вокруг костра и завалились спать в шалаше, который построили здесь Жаго с Вельтом, когда мостили гать.

А вечером прибежал один из дозорных с вестью, что дружина управляющего на подходе, но сейчас остановилась на ночлег. Наверно с утра подойдут. С вечера еще раз проверили оружие и снаряжение, подогнали все, что еще болталось, доели то, что оставалось с обеда и опять улеглись спать, надо было впрок набраться сил для предстоящего. Утром пришли оба дозорных с вестью, что войско управляющего готовится к выходу. Леко давно уже поднял дружинников, и все были наготове, костер залит водой, шалаш разобран. Разбежались по заранее сделанным схронам и попрятались. Управляющего пришлось ждать еще часа два. Не то, чтобы Ольту они дались очень уж тяжело, но лежать, почти не двигаясь, терпя многочисленные укусы болотного гнуса и не имея возможности полноценно ответить, было мягко говоря не комфортабельно. Так что, когда из чащи показался вражеский авангард, Ольта уже переполняли нетерпение и злость и он был готов рвать и метать. Вражеские воины видно опасались нападения, потому что вышли с опаской, постоянно оглядывая окрестности. Видно ловушки, преследующие весь их нелегкий путь, приучили не расслабляться. Вид у них был настороженный и злой.

Увидев перед собой пустое болотное пространство, где казалось и спрятаться было негде, многие из них с облегчением вздохнули. Видно постоянное напряжение, в котором они находились, уже достало всех. Десяток воинов, представлявших собой передовой отряд, скопился на границе болота и леса, поджидая основной состав. Безлюдность и пустота открывшейся перед ними водной глади внушили им обманчивое чувство безопасности. Они расслабились и в какой-то мере утратили бдительность. Как оказалось — зря. Нападение из засады — это всегда неожиданность для объекта нападения. Трудно сразу сообразить, когда в тебя вдруг вылетает стрела или выскакивает громила с мечом наперевес. Небольшой кратковременный ступор обеспечен, даже бывалые вояки на какое-то мгновение теряются.

Этот десяток дружинников не оказался исключением. Они просто оторопели, когда прямо из-за кочек и чахлых кустиков, где вроде и прятаться было негде, встали лучники и выпустили в них стрелы. Никто даже и подумать не успел, как они в таких условиях умудрились сохранить сухими тетивы луков, но факт остается фактом — тетивы были упруги и стрелы точны. Момент замешательства стоил баронским дружинникам дорого. Пока они соображали, что случилось и как дальше действовать, в каждом из них сидело по стреле, а в кое-ком и по две. Что такое десяток человек для стрелков, с детства держащих лук в руках, да еще с расстояния в пятьдесят шагов? Даже Жаго умел неплохо стрелять из охотничьего лука. Последнее проклятье не успело замереть на губах умирающих, как нападающие бросились в атаку. Как оказалось, только для того, чтобы добить тех, кто не умер сразу. Все роли были распределены заранее и каждый знал, что ему делать.

Один из карновских дружинников тут же встал на стражу, не сводя взгляда с чащи, откуда появился вражеский десяток, остальные тут же без лишних разговоров занялись быстрой мародеркой. Простые времена — простые нравы. Тут даже был такой феномен, когда некоторые, не слишком обремененные совестью люди, сделали убийство с последующим ограблением своим средством добычи насущных средств для своей жизни. И надо сказать, довольно прибыльной жизни. Именно целенаправленное и последовательное хладнокровное лишение жизни себе подобных, а не от случая к случаю, такие люди сделали своей профессией. Это даже не разбойники, которые могли оставить в живых крестьянина, если с него нечего было взять. Они убивали всех и для этого их и нанимали, и даже платили им, ведь зачастую, после убийства до жертвы было не добраться. Но если выпадал такой шанс, то эти люди не гнушались ничем. Этим и с этого они и жили, и называли их «людьми меча». Этакие узаконенные киллеры по найму.

Дружинники Карно людьми меча не были, так как они получали неплохое жалованье, но взятые в бою трофеи — это святое. Ольту тоже пришлось обшарить один труп, в котором торчала его стрела. От излишней брезгливости он давно уже, еще в той жизни, избавился, но возиться с мертвым телом не хотелось. Да и ничего ему с мертвеца было не нужно, но пришлось идти, а то свои же не поймут, да и стрела, как не крути, все-таки своя, пристрелянная именно к его луку. Он не стал, как некоторые дружинники, сдирать латы. Ограничился воинским поясом, который обычно использовался как хранилище для денег и оружием. Даже шлем, кожаную шапку с нашитыми на нее двумя полосами железа, не взял. Самое главное — забрал стрелу, которую пришлось вырезать из груди трупа. Остальное не стал трогать, махнув другим дружинникам на труп, показывая, что ему больше ничего не надо. Это им было понятно, воин взял себе самое нужное, а остальное отдал в общий котел, и быстро доделали за него неприятное дело.

Тихонько цвинькнул болотной камышовкой Леко, пора сматываться. Гуськом выстроились за Жаго и не торопясь пошли за ним по гати. Идти по невидимой глазами подводной тропинке было непривычно и немного страшно. Хорошо помогал слеги, которыми воины нащупывали досточки гати. Прошли метров сто, как из чащи беспорядочно высыпали баронские дружины. Увидев не успевшие затонуть раздетые трупы, разразились руганью и угрозами. В горячке погони некоторые из них ломанулись за беглецами, видно еще не сообразив, что те уходят по подводному настилу. Но когда они вступили в болотную топь и их стала засасывать жирная чавкающая жижа, тут же образумились и с помощью друзей вернулись обратно и уже оттуда бессильно грозили кулаками. Только одному повезло, или нет — это как сказать, и он попал прямо на гать и даже пробежал по ней шагов двадцать. Но затем то ли гать под водой свернула в сторону, то ли сам бедолага не туда поставил ногу, но он со всего размаху, подняв шум и брызги, упал в воду. Будь это простое озеро, может он бы, несмотря на доспехи, и выплыл, но это было болото, где вместо дна было трясина. И она, в начале захватила ноги неудачника, а затем стала медленно и неотвратимо втягивать все остальное. Дружинник еще побарахтался на поверхности, ругаясь и зовя на помощь, а потом вдруг резко, как будто кто-то сильный его потянул за ноги, ушел под воду. Только огромный пузырь поднялся со дна и лопнул, разнеся по поверхности зловонный воздух. Такая страшная для воина смерть остудила горячие головы, и они молча смотрели на место гибели своего товарища. Смерть не в бою, не от болезни и даже не от старости в постели потрясла баронских дружинников. А в это время Леко и его небольшой отряд вовсю, насколько позволяли условия, улепетывали по подводной тропе. Хорошо еще, что среди баронских воинов не было лучников. Это были в основном мечники и копейщики с севера, то есть мастера ближнего боя. И навряд ли они долго будут в ступоре, слишком уж их достали эти неуловимые разбойники. Они уже собирались в колонну по двое, а в начало колонны, где судя по всему собралось начальство, притащили раненого в плечо Крено. Тот, играя роль, а в какой-то мере и сам себе веря, кликушествовал.

— А я говори! Я предупреждал! А вы не верили! Там остров, там золото, там…

Его монолог прервал хорошо поставленный удар в живот. Один из баронов с перевязанной правой рукой, видно из недобитков Серьги, левой нанес удар. Крено повалился в воду, хватая ртом воздух.

— Чтоб тебя Единый забрал! — от души выругался сосед барона-инвалида. — Убьешь нашего единственного проводника, что делать будем? Осталось чуть-чуть, придержал бы кулаки на время!

— Да надоел, «я говорил, я предупреждал…». Всю дорогу это слышу. Так и хотелось грохнуть. Еле сдерживался.

— Это в тебе рана говорит. А ведь он оказался прав и хорошо, что ты сдержался. Вот покажет нам путь через болото, а потом можешь его и зарезать. Ха-ха, отыграться за его длинный язык.

Оба барона спокойно разговаривали стоя на поверженным Погорельцем, не обращая внимания на потихоньку отползающего от них воина. Третий из баронов ткнул в него ногой.

— Эй, быдло! Хватит притворяться. Ты сумеешь провести нас через болото?

— Сумею, сумею, господа, только не убивайте, не губите. Надо только слеги нарубить и идти строго след в след за мной. И быстрей надо, а то разбойники сообразят и порушат гать-то.

— Я же говорю — быдло. Ишь как жить хочет.

Бароны засмеялись. Раненый, видно самый нетерпеливый, тут же скомандовал дружинникам и десятка три тут же направились к лесу за слегами.

В это время Леко со своими людьми уже почти скрылись из глаз. Как бы не хотелось им припустить со всех ног, но все же приходилось быть осторожными. Шаг влево, шаг вправо и все могло кончиться очень плачевно. Каких-то метров двести с трудом и со всей опаской преодолевали минут сорок. Но наконец ругаясь и отплевываясь выбрались на пологий, поросший короткой жесткой травой берег. Остров был небольшим, метров сто в поперечнике. Посередине его возвышалась небольшая сопка, скорее даже высокий холм. Никакой растительности, кроме мелкого кустарника, не было. Не виделось и вообще не чувствовалось никакой живности, даже щебетанья мелких болотных пташек не было слышно. Безлюдное, угрюмое, какое-то серое в своей неприглядности, место.

Впрочем, Леко с остальными некогда было наблюдать за красотами, окружающими окрестности. Немного отдышавшись они побежали вдоль берега, не лезть же в гору, на противоположный берег. Только Ольт с Жаго направились на противоположную сторону холма. У них была своя задача. Как и было уговорено еще в Карновке, перед тем, как отправить Жаго в болота на остров, ему было поручено выкопать глубокую яму и опять ее закопать. Зачем это делать, Ольт ему тогда не объяснил, да он и не спрашивал. Достаточно было грозно нахмуренной брови воеводы. Не то, чтобы не было доверия бывшему каторжнику, просто и Карно и сам Ольт считали, иногда людям полезно не знать лишнего. Границы бывшей ямы были четко видны по вскопанной земле. С размерами Жаго не поскупился.

По указанию Ольта он тут же вытащил из неутоптанной земли пять колов, вбитых туда заранее. Каждый был около двух метров длиной и толщиной с руку ребенка. В получившиеся отверстия Ольт закинул пять золотых монет, одним из колов пропихнув их до самого дна и затем вместе с Жаго заделали отверстия, так, что и следа не осталось, а одну монету, хорошенько затерев ее грязью, бросили сверху и помчались к берегу, возле которого им уже нетерпеливо махал рукой Леко. Все-таки бежать посуху — это не шлепать по жиже, да еще и спрятанной под слоем воды. Несмотря на усталость после прохождения гати и пробежки на холм, до места добрались быстро, минут за пять.

Лодка представляла из себя некое подобие корыта, сколоченное из грубо сделанных самодельных досок. Стыки и швы были забиты мхом и промазаны древесной смолой. Несмотря на это, на днище все равно плескалась вода, но тут же валялись два берестяных черпака. Подгоняемые Леко, который встревоженно поглядывал вдоль берега и на верхушку сопочки, быстро разместились в юркой лодочке. Скамеек не было, только посередине проходила перекладина, которая скорее служила для скрепления бортов, чтобы они не расходились, чем для сидения. Поэтому садились прямо на дно лодки в воду, но никто не жаловался. Шесть взрослых мужиков и мальчишка кое-как разместились в утлом суденышке. Жаго, более-менее знавший окрестности, разместился на носу, а Леко как самый тяжелый, уселся в середине. Ольт, занимавший меньше всего места, устроился на корме и на всякий случай положил на тетиву стрелу. Весел было два, одно держал Жаго, придавая лодке направление, вторым действовал Леко, толкая ее вперед.

Отплыли. Драго с еще одним дружинником сразу начали работать черпаками, выплескивая за борт воду, которая с началом движения стала поступать в лодку усиленными темпами. Надо было поторапливаться, чтобы завершить операцию так как было задумано. К гати, к тому места где она подходила к островку, подплывали осторожно, маскируясь среди кустарника и кочек, торчащих там и сям из воды. Все пригнулись как можно ниже и старались лишний раз не шевелиться. Только Жаго с Леко изредка шевелили веслами, придавая лодке движение. Остановились метров за пятьдесят от места, за маскировавшись за кустиками, который в этом месте росли неожиданно густо. Дружина баронов еще переправлялась через гать. Растянувшись длинной цепочкой, воины по одному осторожно шагали по невидимой переправе, шагая след в след предыдущему. Большая часть уже переправилась и скопилась на берегу, где бароны их строили, каждый стараясь собрать свою дружину. Ольту было понятно, что, чем ближе к золоту, тем больше они не доверяли друг другу и поэтому каждый старался собрать свои силы в кучу. Наконец последние воины собрались на берегу и бароны, разделившись на три отряда, повели их по острову, каждый свой отряд. К досаде Ольта, у места выхода гати на остров осталось десятка два дружинников, но, нет худа без добра, среди них он увидел Крено. Тот лежал плашмя и не шевелился, но главное, что он был жив и не попал под горячую руку кого-нибудь из баронов.

— Ну что делать будем? — спросил Ольт, наблюдая, как оставшиеся воины собрались в кучу, поглядывая в сторону холма. Понятно, переживают, как бы не остаться совсем без золота. Леко, внимательно смотрел в ту же сторону и уже открыл рот для ответа, когда Ольт перебил его так сказать на взлете.

— Знаю, знаю. Пойдем и набьем им морду. Я имею в виду, когда и как пойдем?

Леко перевел слегка удивленный взгляд на мальчишку и захлопнул рот. Снятые с языка слова требовали более развернутого ответа и так сразу его дать полусотник был не готов. Поэтому, пожевав губами, только буркнул недовольно.

— Посмотрим. — и опять уставился на вражеских дружинников.

Леко терпеливо выжидал подходящий момент минут пятнадцать, но вот за холмом раздались возбужденные крики и к гати прибежали с десяток воинов. Среди хлама, который мешал свободно двигаться и поэтому был оставлен на берегу, были найдены пять деревянных лопат и воины, найдя их, с ликующими криками помчались обратно, прихватив с собой и пяток воинов, оставленных для охраны гати.

— Ну вот, и пришло наше время. — спокойным голосом, будто собрался не в смертельный бой, а просто прогуляться, произнес Леко. — Навряд ли оставшиеся наемники уйдут. Жаго, Ольт, вы остаетесь и гати и рубите ее. Остальные за мной. Пойдем Крено вытаскивать.

Сейчас это был не добродушный и веселый Леко, а полусотник Лековильт Большой и ни у кого даже мысли не возникло перечить. Пришло время приказов и их исполнения. Но все-таки Леко не был бы Леко, если в момент, когда он уже вылазил из лодки, причалившей к берегу, не произнес веселым голосом.

— Ну что? Пойдем и начистим им морды? — и он в лучших традициях местных единоборств, не дожидаясь остальных дружинников, ринулся на врагов. И не важно, что их там каких-то человек пятнадцать. Хотя, зная Леко, он вполне мог надеяться справиться с ними один, тем более, что остальные карновцы недалеко от него отстали и с боевыми кличами понеслись за своим полусотником. Первая стычка была жесткой и короткой. Не ожидавшие нападения с воды и устремившие все взгляды в след своим товарищам, наемники на какой-то миг растерялись и этого оказалось достаточно, чтобы пятеро из них тут же упали убитыми и ранеными. Леко, подбежав на расстояние удара, просто безо всяких изысков, пока противник стоял в ступоре, махнул мечом слева направо. В результате чего один воин сразу потерял голову, и не в переносном смысле, а второй схватился за взрезанную шею, откуда фонтаном брызнула кровь. Драго со товарищи тоже не оплошали, воспользовавшись моментом замешательства врага. Неизвестно, насмерть или нет, но еще три тела были выключены из общего веселья.

Ольт с Жаго сразу же, как последний дружинник покинул лодку, кинулись к гати и двумя топорами, заранее приготовленными Жаго, принялись нащупывать под водой и рубить и перерезать обрубки и веревки. На берегу тем временем кипел бой. Еще трое баронских воинов уже лежали на земле, но и карновские дружинники потеряли двоих. Баронские воины пришли в себя и дали достойный отпор нападающим. Все-таки они тоже были воинами и воинами неплохими. Леко сражался сразу с тремя. Щит у него оказался изрублен и он, отбросив его в сторону, бился только одним мечом, но было видно, что противник его побаивается и схватка, несмотря на их численное преимущество, выглядела более-менее равной. Еще один дружинник, грамотно закрывшись щитом и действуя от обороны, удачно сдерживал наскоки двух своих противников. Ему помогало то, что они, не ожидая нападения, были без щитов. Но вот Драго, которого тоже атаковали двое, был уже ранен и еле отмахивался от ударов с двух сторон. А тут еще двое из тех, кто обежал за холм, оглянулись и увидев, что творится на берегу, развернулись обратно. И тогда Жаго, перерубив последнюю веревку, удерживающую подводный мостик на месте, крикнул Ольту:

— Привязывай гать к лодке! — и с одним топором, который был у него в руке бросился на помощь Драго.

Злой, стиснув зубы от переполнявшей его ярости, Ольт стал тащить всплывшую на поверхность неповоротливую инертную конструкцию к лодке. Мало было ее оторвать от берега, надо было еще утащить ее подальше от острова, чтобы у баронов не оставалось ни малейшего шанса потом выбраться с острова. Это было самым тонким местом операции и когда она задумывалась Ольтом с Карно, считалось, что потом, с помощью всей дружины этот вопрос как-нибудь решится. Но получилось так, как получилось. Никто не ожидал, что управляющий вернется так рано и это во многом порушило их планы. Но это все равно ничего не изменило, просто вопросы с гатью и исполнителями пришлось решать не дружине, а пятерке дружинников во главе с Леко. Вот они и решали, как могли, выигрывая своими жизнями время для Ольта.

Наконец обрывки гати были привязаны к лодке, можно было отчаливать. Ольт обернулся, чтобы посмотреть, как обстоят дела у остальных. А на берегу дела повернулись не очень хорошо для карновцев. Жаго как-то умудрился зарубить своим топором одного из противников Драго, но, подбежавший на помощь своим, наемник с налета ткнул храброго механика, у которого и защиты нормальной-то не было, мечом в живот и тут же кинулся на помощь воину, продолжающему коротким пехотным копьем сражаться с Драго. А тот, получив еще одну рану в плечо, уже изнемогал под напором, но тут очнулся Крено, про которого уже все забыли. Он оглядел поле битвы и увидев неподалеку оброненный кем-то меч. С усилием приподнявшись, уперев дрожащую от напряжения левую руку в землю, он подобрал этот меч и с криком, из последних сил, метнул другой рукой эту остро заточенную полоску железа в набегавшего противника. Меч коротко промелькнул сверкнувшей молнией и вонзился в грудь наемнику. Этот рывок видно забрал у Крено последние силы, и он сразу же уткнулся лицом в землю. Сам же Драго, не обращая внимания на копье в животе, и даже используя его как направляющую к цели, на последнем издыхании рванулся в сторону наемника, так, что острый наконечник вылез у него со спины, и воткнул свой меч противнику в грудь, уже праздновавшему свою победу. На землю они упали уже вместе, схватившись в последнем смертельном объятии.

Ольт мигом выскочил на берег и кинулся к ближайшему карновцу, которым оказался Крено. Прижался к тому ухом к груди. Лицо у Погорельца было мертвенно бледным, видно потерял много крови, но сердце билось сильно и ровно. Мальчишка, застонав от напряжения, потянул тяжелое тело к воде. Хорошо еще, что расстояние оказалось небольшим. Крено, когда наемники вышли с гати на берег, сразу же упал, а тем было наплевать на него — жив и ладно. В воде оказалось немного легче, но когда он переваливал безвольное мокрое тело через борт, то у него от усилия потемнело в глазах. Но времени не было, и сделав одно дело, он опять кинулся к берегу. Жаго лежал бездыханным, меч наемника, пропоров ему живот, видно порезал все что можно, задев и печень. Рана и так была страшная, а быстрая потеря крови не оставила механику шансов, ничем помочь Ольт ему уже не мог.

Последний дружинник, оставшийся на ногах, мальчишка знал его только по имени — Квельт, убрал одного из противников и теперь сражался против последнего, но исход схватки был неясен, так как оба были довольно сильно ранены и истекали кровью. Изрубленные и ставшие бесполезными щиты, оба уже отбросили и сейчас просто и без всяких изысков рубились наотмашь. Если бы сейчас кто-нибудь поинтересовался, кто выиграет в этой схватке, то Ольт поставил бы на Квельта, все-таки у него был меч, изготовленный в кузницах Карновки, а при прочих равных, это был серьезный довод.

Наверно лучше всех дела шли у Леко, который, несмотря на численное преимущество врага, уже вывел из боя одного из них и ранил в руку другого, продолжая держаться очень достойно. Несмотря на то, что противник опять пополнился одним человеком, сил у великана было еще немеряно. Он с завидной ловкость вертел своим мечом, успевая все, и отражать, и нападать и любому, видевшему эту схватку, было бы ясно, что он на класс выше своего противника, как фехтовальщик. А уж учитывая его силу… Ольт даже на какой-то миг загляделся и подумал, что точно сделает в подарок полусотнику цвайхандер. Уж с ним-то в руках Леко давно бы расправился с этими неумехами.

И только Ольт об этом подумал, как полусотник пропустил удар копьем, которым оказался вооружен тот самый один из прибежавших на помощь наемников. Может сам Леко, видя свое преимущество, потерял бдительность, может усталость сказала свое слово, все-таки такая схватка не могла не сказаться, а может этот копейщик оказался искусным воином, но его удар змеей проскользнул мимо меча Леко и ужалил полусотника в живот. Как не был крепок Леко, но видно очень уж силен был удар и он, зажав левой ладонью рану, упал на колени.

И тут Ольт не выдержал. Еще в той жизни он заметил за собой одно качество, которое, по его мнению, мешало ему в жизни. Первый раз это проявилось лет в десять, когда соседский мальчишка, года на три старше его, здоровый и наглый, зимой на катке уронил его на лед и не давал ему встать, подсекая раз за разом под ноги и довольно похрюкивал от смеха. Для него это было развлечением. Маленький Витя тогда заплакал от бессильной злости, но вставал снова и снова, чем доставлял малолетнему садисту еще больше удовольствия. Но в какой-то момент Витя вдруг понял, что он убьет этого здорового лба и не важно, что он старше, сильнее и вообще ему стало плевать на все, что может быть против. Он так решил. И пропали слезы, и он вдруг как-то сразу утвердился на ногах и взгляд стал беспощадным и холодным, как глаз снайпера, поймавшего цель. И этот упитанный недоросль что-то понял, что-то до него дошло и он, вдруг развернувшись, бросился бежать, согнувшись, как будто в него и в правду стреляли, смешными козлиными прыжками. А Витя, подхватив попавший в руку кусок льда, прорычал только одно слово «Убью!» и бросился за этой нелепо подпрыгивающей спиной. Краем глаза он успел заметить, как шарахнулись в сторону какие-то девчонки, которые тоже смеясь наблюдали за представленьем, но ему было не до них. Он видел только свою цель и испытывал только одно желание — убить. К счастью страх здоровяка оказался сильнее желания Вити. А скорее всего тот был попросту лучше подготовлен физически. Во всяком случае он еще долго бежал, в то время как самого Витю хватило только на рывок метров двадцать. А потом вдруг ярость пропала и ушла, даже не сказав до свидания. Но сам Витя надолго запомнил это всепоглощающее чувство, когда все твое естество направлено только на одно — убить, убить во что бы то не стало.

Второй подобный случай произошел с ним уже в юношеском возрасте, когда он вместе с одноклассниками гулял на проводах его в армию. Они тогда здорово подпили, много ли надо в сущности подросткам, но им не хватило, и они пошли за добавкой в частный дом, где один из них твердо знал, что там по ночам продают спиртное. Было уже поздно и к тому времени их осталось только четверо. Двое остались у ворот, в том числе и Витя, а двое направились во двор. Было весело и двое оставшихся, пьяно посмеиваясь, рассказывали друг другу анекдоты. Один раз Вите вроде послышался какой-то то ли вскрик, то ли стон, но сколько он потом не прислушивался, больше ничего не услышал. И когда они уже вроде успокоились из ворот вдруг вывалился Толян, согнувшись и держась за бок. Из-под пальцев медленно проступила кровь. Гусь, тот самый который оставался с Витей у ворот, вдруг забеспокоился и со словами — «надо бежать за помощью», скрылся среди деревьев, которыми была усажена вся улица. А Толян прошептал каким-то отсутствующим голосом — «кажется меня подрезали» и вначале уселся, а потом и улегся на лавку у ворот.

И вот тогда Витю подхватило во второй раз. Он не помнил, как в его руках оказалась тяжеленная двухметровая арматурина, как он пинком открывал ворота. Осознал себя уже только во дворе в окружении что-то вопящих таких же подростков и скукоженное тело еще одного товарища в углу двора. Он взглядом хищника обвел толпу в человек семь или восемь, а затем его закрутило, завертело во власти охватившего его чувства. Потом он не мог вспомнить, что и как он делал. Мелькали какие-то палки, свистели летящие в него камни, мельтешили перед ним чьи-то руки и ноги и бледные лица с безобразно разинутыми ртами. Кажется, ему что-то кричали, о чем-то просили, но им овладела только одна мысль — убить их всех. Очнулся только когда увидел убегающие по улице спины противника. И тогда ему повезло, что все остались живы. Только Толян загремел в больничку с проникающим ранением брюшной полости, но без фатальных повреждений.

А третий раз произошел с ним в горах Афгана, когда их взвод уходил от преследования бандой душманов. Банда была большая, около ста человек, а их неполный взвод в двадцать три бойца. Командир взвода оставил его, сержанта Краснова, и еще троих ребят в заслон на узкой горной тропе, чтобы они задержали преследователей и дали остальным унести раненых. Боя как такового не было. Они просто постреливали в сторону душманов, не давая им вставать и приблизиться слишком близко. И все было нормально, и он уже хотел отдать команду отходить, но тут басмачи вытащили советского солдата. Тот был весь изранен, без сапог и ремня. Разорванное х/б не скрывало кровоподтеков на избитом теле. Сержант Краснов узнал бойца из их взвода, который пропал два дня назад при первом столкновении с бандой. Все думали, что он погиб на поле боя, но не было возможности забрать с собой тела погибших, а оно вон как оказалось.

Тогда, в самом начале афганской войны, еще соблюдались хоть какие-то правила. Это потом появились натренированные американцами инструкторы, агенты различных спецслужб и профессиональные наемники со всех концов света и, маскировавшиеся под этих наемников, мусульманские террористы. Эти псы войны принесли с собой и чисто террористические заморочки с отрезанием голов и пытками, нацеленные на запугивание противника.

Пока до такого еще не доходило, но сержанту Краснову хватило и того, что рядовому Советской Армии воткнули в печень нож и несколько раз там провернули. И опять он не помнил, как поднялся и, уворачиваясь от пуль, коротким очередями из автомата срезая головы в чалмах и в этих дурацких своих шапках, похожих на толстые блины с оборочками, рванул в сторону душманов. Наверно они опешили, когда одинокий солдат бросился в бессмысленную, по их мнению, атаку. Но вслед своему сержанту кинулись и остальные солдаты и душманы побежали от этих сумасшедших шурави. Короче, сами того не ожидая, они победили в том бою. Потом такие номера уже не проходили. И сами афганцы научились воевать, и солдатам в затянувшейся войне в основном стало не до подвигов, хотя, конечно, случалось разное и по разным причинам. А сержант Краснов через полгода ушел на дембель и постарался навсегда выкинуть из головы воспоминания об афганских горах.

Но главное, что Витольд Викторович вынес из этих случаев, это то, что ему ни в коем случае нельзя терять своей головы. Обдумывая в последствии эти случаи, кроме первого, он удивлялся, как он умудрился остаться живым и так и не найдя вразумительных объяснений, решил, что ему повезло. И вместе с этим пришло понимание, что такое везение — это до поры, до времени. Нельзя так испытывать судьбу, она может и обидеться за такое пренебрежительное отношение к ней. И с тех пор и до самой смерти больше никогда не впадал в состояние берсеркера, всегда стараясь держать себя в руках и в любой обстановке оставаться холодным и расчетливым.

А тут, в другом мире и в другой жизни, его вдруг и сразу накрыла знакомая красная пелена и весь мир окрасился в багровые тона. Последней связанной мыслью в голове промелькнуло: — «Куда тебя понесло, дурак старый?», промелькнула и исчезла, а затем наступило безумие. Уши будто заложило ватой, весь мир застыл и занемел в своей неподвижности и сквозь вязкую тишину слышался только, заглушающий все посторонние звуки, громкий стук сердца, бухающий с монотонностью и оглушающим грохотом барабана. Он не помнил, как выхватил свои мечи, как пробежал от лодки до места схватки. Весь мир сузился до широкой спины Леко и наемников, которые уже занесли над ней свои мечи. Вообще-то в нормальном состоянии он никогда бы не полез драться сразу с тремя профессиональными вояками, он ведь не был дураком и понимал, что те его быстро нашинкуют на рагу. Слишком он еще был мал и слаб. Но сейчас бешенство заменило ему разум, недаром он так не любил у себя такое состояние, и он уже не соображал, что делает.

Баронские дружинники, к которым присоединился и тот, что дрался с Квельтом, даже не поняли, что это такое ворвалось в круг между ними. Увидели только что-то маленькое и дико визжащее, машущее во все стороны двумя полосками металла, и оторопели от такого неожиданного явления. Но когда двое из них как будто ни с того, ни с сего вдруг упали с перерезанными шеями, из которых фонтаном била кровь, они пришли в себя. Все-таки они были бывалыми воинами и если кто-то или что-то на них нападает, то их естественной реакцией был отпор. Они тыкали своим оружием, копьем и мечом, в этот маленький вихрь и никак не могли попасть. У мечника, неожиданно для него самого, вдруг оказалась отрублена рука с мечом и в то же мгновение копейщик наконец изловчился и умудрился попасть в Ольта, ткнув его прямо в грудь. И тут же наконечник копья был молниеносно отрублен и второй удар косой развалил плечо наемника от плеча до середины груди. А затем упал и сам Ольт. Его рубаха тут же окрасилась кровью из широкой раны на груди, и тут вдруг сразу вернулись все звуки и вокруг мальчишки заиграла всеми своими красками окружающая его жизнь и он наконец почувствовал боль. Сразу пропало помутнение мозгов и пришла холодная ясность ума. Он лежал на холодной земле, на берегу у знакомого болота и не мог пошевелиться от жгучей боли где-то в груди. Пока он лежал спокойно, то боль была какой-то тупой и ноющей, и вполне терпимой. Но стоила ему пошевелиться, как в груди будто раздавался взрыв и хотелось кричать и вырвать из груди этот сгусток невыносимой, все затмевающей, боли. Хорошо еще сил совсем не было. Так он лежал смирно, а угасающий мозг тихо и плавно уплывал куда-то в небытие, привычно иронизируя.

— Блин, я что — умираю? А ведь мне бы еще жить и жить, ведь я был так молод… — он еще почувствовал, как его подняли сильные руки, в груди невыносимо стрельнуло и затем его сознание милостиво схлопнулось, оставив ощущение полета и легкого покачивания. Так он и плыл в каком-то безвременье, спокойный и умиротворенный, не чувствуя, как от сильных и грубых рывков весел швыряет лодку на волнах, ни шершавых от мозолей, но ласковых рук, которые старались как можно бережнее перевязать его, ни то, как его опять куда-то понесли. Очнулся он от прикосновенья мокрой холодной тряпочки, которой обтирали его лицо, и приоткрыл затуманенные глаза. Еще не придя в себя, он как во сне смотрел на хмурое лицо Карно, на виноватый взор Леко, на твердо сжатые губы Истрил и ее требовательно глядящие на него глаза и вдруг улыбнулся и еле слышным голосом произнес.

— Мама… — и увидел, как вдруг широко и радостно распахиваются ее ресницы и понял, что это не сон и он в самом деле видит их всех.

Глава 10

Ольт полулежал на своей кровати и смотрел на свою грудь. Не то что бы его интересовала собственная обнаженная натура, до такого маразма он еще не дошел, но шрам, пересекавший грудь от центра налево и уходящий по ребрам куда-то вбок, интересовал его нешуточно. Он совершенно не помнил, как его получил, но верил Крено, который из лодки видел весь бой и рассказал все, что запомнил. А так как память у него была хорошей, то указал даже то, где и на каком расстоянии кто стоял и, как и кого ударил. В том бою их осталось живыми только трое. Когда Ольт упал, получив в грудь копьем, Леко, благодаря небольшой передышке, несмотря на полученные раны, поднялся и, верный поучениям Карно, добил всех раненных из наемников, участвовавших в том бою. Не повезло Квельту, который поскользнулся в луже крови, и эта ошибка дорого ему стоила. Наемник, который его убил, бросился тогда на помощь своим, на добивание и Леко, но нарвался на маленького злобного мальчишку. Получилось наоборот. Добили его, а Леко, подхватив на руки Ольта бросился к лодке. Во всяком случае полусотник так утверждал, хотя Крено потом как-то натурально показал, как великан ковылял по берегу, шатаясь и припадая на раненную ногу, и тащил при этом безжизненно обвисшее тело. Хорошо еще Ольт весил, как не самый тяжелый баран.

Вообще-то мальчишка отделался легче всех. Хоть и получил шикарную рану, но только одну. Крено же, помимо той, что аккуратно нанес ему Серьга, постоянно получал от наемников неглубокие, но болезненные тычки мечом от баронов и их наемников, плюс заработал истощение от постоянного голода. Больше всего пострадал Леко, который честно заработал три серьезных раны мечом в ногу и плечо, и копьем в живот, которая была наиболее опасной и от смерти его спасла только железная пластина, нашитая на кожаный доспех. Это, не считая бесчисленных мелких порезов. Ольту же посчастливилось, что копье попало не в межреберье, а наткнулось на ребро, но то ли удар был неверен, то ли копейщик был ослаблен, или скорее всего мальчишка оказался слишком легок для такого серьезного удара и там, где взрослый воин стоял бы на месте не сгибаясь, принимая в себя смертоносное железо на всю глубину, то сильного, но легкого Ольта от такого удара сразу же развернуло. Немного, но хватило, чтобы копье не перебило ребро, а сразу же соскользнув, пошло дальше, вкось вскрывая кожу и плоть, и по пути еще задев еще два ребра. Итог — одно ребро сломано, в двух пошли трещины, но внутренних повреждений нет. Правда разрез получился знатным, но больше страшным, чем на самом деле опасным. На этой версии сошлась и травница, и Карно, который знал и понимал толк в ранах, и вообще все окружающие.

Ну что тут скажешь, если, по общему мнению, Ольта Единый поцеловал в темечко. Единственное, что внушало опасение, так это то, что при такой ране было потеряно много крови, но это было дело поправимое. Его больше взволновало другое. Больше никто из тех, кто пошел с Леко, не выжил. Ольту их всех было жалко, но особенно он жалел о Жаго. И не потому, что тот был механиком, и с его смертью деревня потеряла ценного работника, а просто потому, что Жаго был хорошим человеком, честным и всегда готовым встать на защиту своих. И куда только делся Витольд Андреевич с его холодным рациональным умом. Он бы оценил потери о гибели ценного специалиста в денежном эквиваленте и сразу стал бы искать равноценную замену, а вот лесной мальчишка Ольт по-настоящему горевал о неоценимой потере хорошего человека Жаго.

Вообще-то месяц постельного режима дал ему время о многом подумать и по-новому посмотреть на кое-какие вещи, ранее казавшиеся ему устоявшимися и непоколебимыми. Все его знания о людях и отношения между ними относились к тому миру, погрязшему в притворстве и изощренном коварстве, когда даже не люди, а целые страны обманывали друг друга в желании одержать верх. Здесь же был другой мир, молодой и еще не до конца испорченный обманом и люди тоже были другие и удар в спину не считался здесь особенным и удачным достижением извращенного цивилизацией ума. Предательство было предательством, дружба — дружбой, а семья — семьей без всяких двояких толкований. И если здесь убивали, то прямо говорили, что мне нужна твоя земля или твои деньги, а не выманивали какой-нибудь подлостью или хитростью, оборачивая свое желание в красивый фантик.

Он многое передумал и сделал выводы. Глядя на радостные лица просто от того, что ему стало лучше и что он идет на выздоровление, он понял, что и сам меняется и с него спадает шелуха, которой он оброс в своем прежнем мире. И что он может быть простым мальчишкой, как когда-то маленький Витек, верящий в Деда Мороза, просто сменившим имя на Ольтер, Ольт, Ольти. И если в той жизни он с неудовольствием встречал посетителей, когда лежал больным, думая над тем, сколько из них за льстивыми речами скрывают свои планы и надежды, рассчитывая на его смерть, так, что хотелось иногда встать и заорать во весь голос «не дождетесь!», то сейчас ему было в радость, когда его теребила неугомонная Оли и он знал, что она в самом деле ждет не дождется, когда он встанет с постели, или, когда его навещал Леко, сам еле ковылявший и забинтованный по самое не могу.

Про Истрил и говорить нечего. Она от него просто не отходила, приказав принести свою кровать в его комнату и они, как когда-то в лесной землянке, ночевали в одной комнате. Только поменялись местами и теперь она подавала ему отвар и кормила его с ложки. А смотреть без смеха на Карно, который непонятно почему чувствовал себя виноватым перед Истрил и поэтому постоянно горбился и старался прошмыгнуть мимо нее как можно незаметнее, так вообще было невозможно. Кстати то же касалось и Леко, но там было еще смешнее, так как из-за ранений он был еще и неуклюж и смотреть, как этот великан старается казаться быть маленькой мышкой и при этом то с грохотом опрокидывает стул, то с громким гулким стуком бьется лбом о притолоку и при этом делает такое испуганное лицо, глядя на Истрил, что Ольт заливался искренним смехом и никто не обижался.

Приходила печальная Трини, уже вдова Жаго и Кольт. Погрустили вместе, Ольт им рассказал, как геройски погиб их муж и отец, какой он был настоящий мастер и воин по духу. Трини всплакнула вместе с сидящей здесь же Истрил, а Кольт вдруг сказал, что будет таким же мастером, как отец. Была печаль, но не было горя. Здесь вообще к смерти относились по-другому, не так трагично и с чувством, что после нее все только начинается заново. Если, конечно, заслужил. Впрочем, это решать Единому, к которому отправлялись все души умерших.

Как-то вместе с Оли пришел Тринвильт. Пришел с деловым видом и, не обращая внимания на то, что больной еще не транспортабелен, спросил, когда наконец возобновятся тренировки по искусству ниндзя, что мол хватит разлеживаться, а то младшая дружина уже заждалась своего сотника. Видно было, что юный барон вполне освоился в Карновке и в дружине. И Ольт был ему благодарен за такое отношение. Между делом обсудили с ним бой, в котором Ольт получил ранение и общими усилиями решили, что он сделал все, что мог. Вся младшая дружина теперь гордится, что их сотник в открытом бою схлестнулся с тремя наемниками и всех порубил в капусту. И не важно, что говорит он сам, легенда уже пошла в народ. Ушел он довольный, получив от Ольта заверения, что он все сделает и как только, так сразу. Будто от него что-то здесь зависело.

Обрадовал его Кроно Кувалда, с таинственным видом притащивший длинный сверток из мешковины. Когда он его развернул, то все присутствующие замерли от восхищения. Это был МЕЧ. Именно так представлял его себе Ольт. Два метра длиной, три с половиной килограмма весом, сверкающий оружейной сталью, клинок никого не мог оставить равнодушным в этом обществе, где оружие было в почете и где оно означало независимость и возможность защитить себя. Здесь клинки не висели на стенах для красоты, здесь мечи были необходимостью и повседневностью, а многие воины относились к мечу, как к единственному другу, не способному предать. Да, Кронвильт Кувалда выковал настоящий шедевр, такого оружия этот мир еще не знал. Как и положено порядочному цвайхандеру, он имел рикассо и «кабаньи клыки», длинный эфес с навершием в виде шара, но главным его достоинством несомненно являлось полутораметровое лезвие, выкованное из лучшей стали, которую удалось после долгих экспериментов выплавить Кроно. Когда Ольт легонько ударил по нему своим ножом, то оно зазвенело и длинное хищное лезвие казалось задрожало от нетерпения впиться в чью-нибудь плоть.

Тут же, не откладывая дела в долгий ящик, послали Оли за Леко. Тот, встревоженный таинственными ужимками и многозначительными взглядами девчонки, приковылял со всей возможной скоростью. Каково же было его восхищение, когда, вместо ожидаемых им проблем, он получил наверно самый удивительный в своей жизни подарок. Это была любовь с первого взгляда и на всю жизнь. Не обращая ни на кого и ни на что внимания, он водил пальцем по лезвию, по парирующим крюкам, по кольцам гарды и Ольту пришлось весь оставшийся вечер посвятить цвайхандеру. Он рассказывал про ландскнехтов, про то как они одним ударом сносили головы сразу двум, а то и трем противникам, как они проламывали строй копейщиков, как ссаживали с седел конных воинов… Казалось большего внимания в глазах слушателей ему уже не добиться, но по задумчивому взгляду Карно понял, что это еще не конец. Еще один фанатик оружия на мальчишескую голову. Мало ему обоерукий бой, теперь придется учить и обращению цвайхандером, как минимум, двух больших мальчиков.

Короче, за месяц у него побывала почти вся Карновка, а он и не знал, что настолько популярен и что самое интересное, ему это нравилось. В той-то жизни люди ему так надоели, что он прятался в своем кабинете со строгим приказом охране никого не пускать. Стоило ему только показаться на люди, как его тут же окружала толпа и всем что-то от него было надо. Кто-то унижено выпрашивал деньги, мотивируя это больной женой или детьми, причем выходила у них до того правдиво, что рука сама тянулась к кошельку, кто-то старался заинтересовать каким-нибудь проектом, весь результат которого заключался в вымогании опять-таки денег, а кто-то, самый хитрый просто шел рядом, стараясь попасть на глаза. Таких он не любил больше всех. Считая себя самыми умными, они просто старались стать нужными и незаменимыми, вовремя подать уроненный платок, с заботливым видом стряхнуть с его плеча невидимую пылинку, рыкнуть, с его молчаливого одобрения, на назойливого просителя, потихоньку и незаметно становясь тенью. И незаметно становясь не только безмолвной тенью, но и голосом, отдающим распоряжения и приказы от его имени. Тихой сапой они пробирались в руководство, становясь в конце концов направляющей и наказующей рукой. И таким уже не нужны были мелкие подачки, все, что им нужно они брали сами, прикрываясь его именем. А если их ловили на горячем, они с обиженным видом утверждали, что старались только для его блага и, если они в чем-то и виноваты, то только в излишнем рвении на благо его, любимого. Скользкие, изворотливые и опасные типы и он, пару раз обжегшись на них, не сразу, но все-таки научился их вычленять из толпы

В конце концов он просто устал ковырять и время от времени прореживать свое ближайшее окружение и просто отгородился от мира стенами кабинета, принимая только доклады от нескольких доверенных лиц. Конечно этих людей он предварительно проверил от и до и не нашлось ни одного без какого-нибудь темного пятна в биографии, но они хотя бы, зная его, не старались пролезть, образно говоря, в его задницу без мыла. Так что он закрывал глаза на их мелкие неблаговидные делишки, кто из нас не без греха, и даже прощал им мелкое воровство, понимая, что быть у ручья и не напиться, это из области фантастики. Хотя бы работают и ладно, так что к людям он относился довольно прохладно или скорее — безразлично.

Но что-то случилось с ним после ранения и за время долгого лежания на больничной койке. Как-будто сдвинулись в голове какие-то шарики, и он вдруг стал видеть окружающий его мир по-другому. А самое главное — он стал по-другому воспринимать людей. Они перестали для него делиться на его самого и всех остальных. Теперь были он и его близкие и потом уже все остальные и не обязательно при этом враги.

И сейчас он радовался простым крестьянам и воинам с их изъявлениями скорейшего выздоровления, чувствуя их искреннюю озабоченность и непритворную доброту. Радовался Оли, которая что-нибудь не просила, а требовала! Требовала у него! Но требовала-то не у старого больного маразматика Витольда Андреевича, а у своего названного братика Ольти, который у нее, да-да — у нее, был несомненно самый-самый во всем. И требовала отнюдь не денег, не новый дом или крутую коняшку, а чтобы он скорее выздоравливал, ибо ей не терпелось похвастаться успехами малой дружины. Или просила рассказать новую историю, к которым он сам же ее и приучил на свою голову. И он, чувствуя себя немного по-дурацки, по ее требованию рассказывал ей сказки и показывал новые приемы. И если раньше он делал это с легкой иронией, то сейчас только по-доброму усмехаясь.

И с Истрил он заметил, что кажется по-настоящему признал ее своей матерью и если раньше частенько притворялся и, что греха таить, вел себя часто эгоистически, стараясь привязать к себе эту женщину, то сейчас он без всякого внутреннего насилия называл ее свой мамой. Если бы кто из знающих со стороны увидел, как восьмидесятилетний старик называет женщину, которая ему во внучки годится, мамой то он бы наверно умер со смеха. Но к счастью, к их счастью, таких людей вокруг не было, а то он бы им неизвестно что сделал, причем без всякого внутреннего сопротивления. А были простые люди, в основном от всего сердца желавшие молодой вдове и ее немного чудаковатому сынку только добра.

И даже бывалый вояка и бывший разбойник Карно вызывал у Ольта чуть ли не чувство умиления, когда, пряча виноватый взгляд, почему-то приписывая себе вину за рану, которую получил мальчишка, будто оправдываясь, рассказывал, как он крепко взялся за тренировки дружины, сколько боевых луков изготовил Оглобля с помощниками и сколько новых дружинников пришло в карновскую дружину. Он часто приходил в комнату к Ольту и, сидя рядом с кроватью, беседовал о том и о сем. И, как подозревал мальчишка, не без задней мысли, так как он все время старался свести их разговор на наследие мифического Архо Меда. Ольт с охоткой ему и выкладывал все что помнил из курса средней школы и из исторических романов, на ходу подгоняя их под реальность.

И самое главное во всем этом, что Ольту это было интересно. Раньше он не знал и даже не подозревал, что настолько популярен. Как так получилось и что было виной этому, Ольта не интересовало совершенно. Да и не хотелось об этом думать, а порой было и некогда. Люди шли нескончаемой вереницей и изо дня в день. И ему, как это не было странно, нравилось такое положение дел, а все остальное может идти лесом. Единственное, что он мог на все это сказать, это: «Неисповедимы пути твои, Господи». Или «Единый»?

Месяц, что он провалялся в постели не прошел даром и для дел обеих дружин и всей деревни в целом. Не зная, чем себя занять, мозг, привыкший перегонять через себя массивы информации, искал выхода в новых идеях и в воспоминаниях полезных знаний. Раньше-то он мог сжигать свою энергию в изнурительных тренировках, доводя свое тело до изнеможения, но сейчас волей-неволей пришлось заняться прогрессорством. Конечно он не собирался изобретать порох и делать автомат Калашникова или командирскую башенку на Т-34, но усовершенствовать метательные машины ему сам Единый велел.

Вельт и взятый им в ученики Кольт, сын Жаго, ежедневно приходили в его дом, чтобы получить очередной урок. Много Ольт им не рассказывал, но объяснил зачатки сопромата и на самом примитивном уровне объяснил и показал, что такое геометрия и математика. Оказывается, знал и помнил он не мало, плюс к долгой и разнообразной жизни, но если в своем мире с таким багажом знаний он так и остался бы на уровне продвинутого пользователя, не один ведь он был таким умным, то здесь наверно не каждый ученый обладал тем, что было у него в голове. А если взять еще и физику с химией… Тем более, что он мог не только преподать теорию, но и на практике показать, что и как. Правда лишнего он старался не говорить, а только самый необходимый минимум.

Слушатели уже не удивлялись его познаниям, только все пытались вызнать, откуда они у него. Пришлось вспоминать старую сказку о некоем таинственном и мудром отшельнике, мореходе и искателе приключений, который нашел и приютил заблудившегося мальчугана. По наработанной схеме Ольта этот старикан оказался не только хорошим учителем, но и гениальным ученым, которому были известно многое, из того, до чего люди еще не додумались. Конечно тогда возникал вопрос, откуда сам отшельник все это знает и где набрался таких знаний, но тут уж Ольт пожимал плечами и делал скорбное лицо: «Ничего о себе мудрый старец не рассказывал, может набрался в этой своей таинственной заморской стране, но так и умер, не признавшись ни откуда родом, ни кто таков вообще по жизни». И делал многозначительное лицо и пусть слушатели сами догадываются о том, что на самом деле рассказал мудрец своему юному ученику.

Правда сам ученик, по признанию самого Ольта, в следствии юного возраста и, тогда еще постыдной, неграмотности не смог полноценно оценить и перенять весь научный гений отшельника. Но зато многое из того, что осталось в мальчишеской голове было вбито своему ученику крепко накрепко. Ну здесь уже юному лектору и слушателям выбирать не приходилось, что смог, то смог и пусть они будут благодарны и за это. Благодарны они были, но про себя видно думали, что вот если бы они в свое время оказались на месте Ольта, то… то они-то ого-го! Ольт про себя посмеивался и радовался удачной придумке, теперь можно было сваливать все, что он не помнил или не хотел говорить, на маразм хоть и гениального, но, увы, старого, наполовину выжившего из ума, отшельника.

Он и имя «вспомнил», такое же выдуманное, как и сам персонаж — Архо Мед. И пришлось этому самому Архо Меду становиться не только опытным мореплавателем, искусным рукопашником и знатным фехтовальщиком, но и еще крупным ученным. Поэтому, уже ничего не опасаясь, рассказал благодарным слушателям о том, что такое винт Архимеда, рычаг и точка опоры, напрягшись, выдал и хорошо подзабытый закон Архимеда о том, что тело, погруженное в воду… ну и так далее, и как смог показал и объяснил на живых примерах, погружая в кадку с водой различные предметы. Рассказывая им о сопротивлении и упругости, он тут же напомнил о метательных машинах, стоящих на стенах городка и предложил найти наиболее подходящий материал на торсионы. Пусть ищут и экспериментируют сами. Занятия их проходили тихо, он рассказывал и объяснял, слушатели внимали и писали.

Вообще придумка о Архо Меде сильно выручала его в том прогрессорстве, которое он проводил. На все неудобные вопросы он мог с честным взглядом своих синих глаз отвечать, что вот именно эти темы он пропустил или не запомнил. Какой спрос с мальчишки, если на момент обучения ему было зим семь или восемь? Самым настырным просто говорил, что именно так, как предлагает им Ольт, думал и делал сам непогрешимый Архо Мед и все вопросы сразу отпадали. Авторитет великого ученного, старательно поддерживаемый и раздуваемый Ольтом, поднялся до небес и уже никем не оспаривался. Были даже очевидцы, обычно среди бывших бродяг, которых было немало между наемников и охранников каравана, и которые встречались с легендарным Архо Медом где-нибудь на бесконечных дорогах Эдатрона. Ольт не возражал и даже поддерживал эту версию, говоря о том, что неугомонный путешественник немало побродил по стране, прежде чем осесть в глухих дремучих лесах на севере.

Потом проведать больного обычно приходил Карно со своими сотниками, а дружина выросла до таких размеров, что полусотники стали сотниками, а шум стоял, как во время боя. Впрочем, бои и происходили, только словесные. Ольт, пользуясь сказкой о Архо Меде, рассказывал и показывал им древние сражения, рисуя на своей доске схемы расположения войск и амуницию и вооружение римлян и греков, монголов и рыцарей, персов и древних египтян, заставляя Карно и сотников только удивляться универсальности знаний ученого. Он учил вояк думать, а как бы они поступили на месте Македонского или Ганнибала, Чингиз-хана или Карла Великого. Причем, мягко и тактично задавая вопросы, вынуждал думать не только о тактике, как выиграть сражение, но и уметь размышлять стратегически, о том, как выиграть войну. Тогда Карно и три сотника поднимали такой хай, с хватанием за меч и потрясанием кулаками, что в первый раз, когда это случилось прибежала встревоженная Истрил и быстро показала им и тактику, и стратегию. Им еще повезло, что в это время она мыла полы, а не катала тесто на лапшу, потому что мокрая тряпка по убойности не идет не в какое сравнение со скалкой. А мокрые лица… Так не сахарные, не растают.

Кстати сахар здесь он увидел впервые, когда ему, как больному купили и принесли три маленьких мутных кусочка чего-то коричневого и липкого, для чего Бенкас, заплатив большие деньги, специально делал заказ попутному каравану в центр провинции город Крайвенск. Когда Ольт увидел это чудо, то надолго задумался. Но потом, что-то решив, плюнул и оставил этот вопрос до весны. А Карно и его сотники с тех пор у него в комнате разговаривали яростным шипящим шепотом. А что делать? Эмоции-то зашкаливают, а выйти никак — главный эксперт пластом лежит и никак не транспортабелен.

Труднее всех в этом случае пришлось Леко, который тоже уже был сотником. Его раны, хоть и многочисленные, и болезненные, но не задевшие никаких важных органов, не позволяли ему сильно напрягаться, а ему непривычно было, с его гулким басом, говорить вполголоса. Наверно потом, так как Ольт был уверен, что их споры наверняка продолжаются и за стенами его дома, он отыгрывался по полной, но в комнате сидел молча, лишь страдальчески морщась, когда оппоненты несли, по его мнению, явную чушь.

Как-то среди прочих его навестила Гэла, которая вместе со всем ее выводком оказывается переехала в Карновку, соблазнившись отдельной избой и «вдовьей помощью», как окрестили местные жители золотой, выдаваемый Брано вдовам при потере кормильца. Она сильно смущаясь поблагодарила его за помощь, пожелала скорейшего выздоровления и на прощание передала хороший такой, здоровенный кусок копченной сомятины и пригласила на рыбалку. Оказывается, она раз в две недели ездила ловить рыбу, только не в город, а в другое место на реке, которое нашла сама и которое было гораздо ближе. Смущаясь, похвасталась новыми крючками, сделанными из стали, которые ей подарил приехавший вместе с ней в Карновку узелковский кузнец Стино Звон и сейчас находившийся в учениках у мастера Кувалды. Он бы тоже пришел, но непонятно почему стесняется. Она тоже стесняется, но долг благодарности обязывает. А вообще-то она сильно занята и почти постоянно находится на промысле или, в свободное от рыбалки время, занимается копчением улова, построив на своем участке коптильню по его советам. Дела шли хорошо, рыба уходила влет в самой Карновке, а она еще возила ее в Узелок. Ольт конечно же ответил согласием на рыбалку.

Так Ольт и провел целый месяц, который, благодаря многочисленным посетителям, пролетел довольно быстро и незаметно. Наконец Истрил разрешила выходить ему на улицу, где он сидел на лавочке возле ворот. Вообще-то забор и ворота были только у домов Карно и Истрил. Еще дом и лавка Брано были огорожены крепкой высокой оградой, но ему без нее было никак нельзя. За лавкой находились карновские склады и на ночь там выпускались здоровенный злые псы. А остальным заборы были без надобности. Воткнут в землю с десяток кольев или штакетин, купленных на лесопилке за медяк, чтобы чисто символически обозначить границу участка, и на