Book: Змеи. Гнев божий



Змеи. Гнев божий

Ольга Миклашевская

Змеи. Гнев божий

© О. Миклашевская, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

История перед вами – исключительно плод воображения автора. Роман ни в коем случае не является пособием по славянским и древнегреческим верованиям и культурам. А вот про монстров внутри людей все правда.

Соне

· 1 ·

Как Бог до людей

Ноябрь, 2017

О том, что мать умерла, Глебу традиционно сообщают по телефону. Короткое эсэмэс от старшего брата, несколько слов – «инсульт», «не смогла», «старость» – и все. А нет, не все: еще подмигивающая рожица в конце.

Сейчас уже бесполезно вспоминать ее огненно-рыжие волосы, худые руки и впалые глазницы. Нет смысла представлять, что она тут, совсем рядом, осуждающе смотрит на него и качает головой. Она была сильной женщиной, на которую все равнялись.

Глеб часто моргает, пытаясь остановить подступающие слезы. Смотрит на горящий экран смартфона и не может поверить. Она не могла уйти вот так! Не могла! Они ведь только вчера разговаривали… Ему будет не хватать ее любимого лица.

Да, точно, это ошибка. Нужно прочитать еще раз, медленно, с холодной головой.

Только вот слова от этого не меняются.

Кто-то невидимый обнимает Глеба, и грудную клетку сдавливает так крепко, что становится невозможно дышать. Один нервный всхлип – и этого проявления слабости хватает, чтобы дать рыданиям вырваться наружу.

Из взрослого мужчины он в одну секунду превращается в маленького мальчика, который отчаянно хватался за материну юбку всегда, когда был напуган. А напуган он был постоянно.

Больше всего на свете маленький Глеб не любил выходить на улицу, потому что если дома от чудовищ еще можно было как-то забаррикадироваться – просунуть смятые футболки в щель под дверью, наглухо закрыть окно, – то на улице они оказывались повсюду. Под скамейками, на дне колодца, в помойных ямах… Порой виднелись только кончики чешуйчатых хвостов, но чаще всего змеи смотрели на Глеба своими кроваво-красными глазами и с любопытством высовывали раздвоенный язык, пробуя на вкус витавший в воздухе страх.

– С-смотри, – зашипела как-то толстая белая змея своей подружке, – какой с-славный детеныш.

– Видит нас-с, – едва заметно кивает вторая гадина, – слышит нас-с. Боится нас-с.

Они не трогали его. По крайней мере, пока. Они были словно псы, которые очень громко лаяли, но никогда бы не рискнули укусить.

Маленький Глеб часто спрашивал у матери, зачем они преследуют его, но родительница лишь улыбалась и подтыкала сыну одеяло.

– Тебя никто не тронет, – говорила она, теребя тяжелые серьги с чрезмерно большими жемчужинами, – потому что на самом деле это они боятся тебя.

– Почему?

– Ну, у них есть свои причины.

Она редко говорила больше. Вся ее речь была сплошные загадки и недомолвки. Порой ее взгляд говорил больше, чем уста. Одно движение белесых бровей рассказывает историю всех ее предыдущих жизней.

В одни вечера она была более разговорчива, чем в другие. И тогда Глеб решался задать ей главный вопрос:

– Мама, а кто мой отец? Правда, что?..

Она не кормила его глупыми сказками, не уверяла, что муж умер или отправился в дальнее плавание. Она просто пожимала плечами и кротко поджимала губы.

– Какая разница, сынок?

– Он был необычным человеком, да? – На языке вертелось: «Таким, как ты?», но вместо этого он спрашивал: – Таким, как я?

Мать отвечала:

– Может быть.

Или:

– Не знаю, родной.

Или:

– Все мы немного необычные, ты не находишь?

В глубине души он жалел, что она менялась гораздо быстрее его. Ненавидел ее морщины, которые с каждым годом становились все глубже. Не хотел видеть отрастающие седые корни волос. Мечтал, что тускнеющая сероватая кожа – это причудливая игра затухающей лампы, а вовсе не реальность.

Сам же он старел так медленно, что в один день попытался вспомнить год своего рождения и не смог. В голове числа мешались с сезонами, войнами и, конечно же, вездесущими змеями, которые преследовали его целую вечность и во сне, и наяву.

То, что в один день матери снова не станет, было понятно. Но даже если твой разум к этому готов, сердце – никогда.

* * *

На кладбище их двое: только Глеб и Кирилл. Хотя нет, неправда, тут еще эти противные рептилии. Смотрят, выжидают, наблюдают.

Сотни пар красных глазок завороженно следят за медленно опускающимся в землю гробом. Их длинные тельца напряжены, готовые в любой момент броситься на оставленную без присмотра жертву.

Глеб больше не может защищать мать. Там, под землей, она станет беззащитной для ползучих тварей, и он даже боится представить, что с ней произойдет позже, когда ноги устанут и ему придется уйти домой.

Брат не плачет, но лучше бы начал, потому что Глеб больше не может выносить эту звенящую тишину, превращающуюся в один протяжный звук. Можно сколько угодно трясти головой, но писк никуда не денется: прилипнет, как жвачка к новым кроссовкам.

Еще было бы лучше, если бы шел дождь. Что угодно, что сделало бы ситуацию больше похожей на сцену из фильма. Но реальность оказывается до жути прозаичной. Такой прозаичной, что на долю секунды Глеб даже желает, чтобы мать умерла в более подходящий день.

Краем глаза он смотрит на Кирилла. Тот весь сжался, уменьшился, хотя и в нормальном состоянии по размерам он совсем не Эверест. Губы сжаты в кривую некрасивую линию, которая делает Кирилла похожим на вот-вот готового зарыдать младенца.

Он целый день не разговаривал с братом, хотя ему о стольком хочется спросить. Какие были ее последние слова? Вспомнила ли она о нем? Почему именно сейчас? Почему бы еще немного не подождать?

Все ведь было хорошо. Они были в безопасности.

Продирающиеся сквозь облака солнечные лучи слепят глаза, заставляя щуриться и вспоминать, как мать любила лето и солнышко. У нее было правило: раз в год ездить в Грецию, в одно и то же место, останавливаться в одном и том же отеле и две недели греться на песчаном пляже. В этом году она тоже поступила так и вернулась какая-то особенно воодушевленная и вдохновленная. Глебу даже показалось, слегка помолодевшая.

Всхлип-другой… Но это не Кирилл плачет, а Глеба распирает от чувств, которыми ему не с кем поделиться. «Мужчины не плачут», – постоянно напоминала ему мать. Дело было даже не в стереотипах о мужественности, а в том, что если бы Глеб начал распускать нюни каждый раз, когда пугался притаившейся за углом рептилии, то уже давно превратился бы в параноика.

Он еще раз краем глаза смотрит на брата. Кир – так он иногда называл его – где-то нашел черную рубашку цвета залежалого в домашней аптечке угля. Пиджак на нем сидит свободно, рукава почти закрывают некрупные аккуратные руки. Голова наклонена вперед, словно в молитве, и солнце падает на длинные белесые ресницы.

Сколько раз они уже стояли вот так, бок о бок, над материной могилой, не проронив ни слова?

Глеб с содроганием отмечает, что есть в брате что-то змеиное. Худой, изворотливый, с глазами блеклого голубого цвета, будто заволоченными матовой пленкой. Может, поэтому они никогда не были особенно близки. Даже сейчас, на материных похоронах, стоят друг от друга поодаль, как незнакомцы.

Когда все закончилось, Кирилл говорит:

– Ну, я поехал. – И протягивает брату руку, которая, как чертенок из табакерки, выпрыгивает из широкого рукава.

Поминок не будет. О них никто не позаботился, да и некого приглашать. Сейчас, думая о прошлом, кажется странным, что у матери никогда не было близких подруг. Она была так вежлива, всем улыбалась, могла разговориться с незнакомцами в очереди в магазине. Но, сколько Глеб себя помнит, к ним домой никогда не приходили гости. Даже Новый год они частенько отмечали вдвоем, в компании бутылки шампанского и телевизионного концерта с престарелыми звездами эстрады. Казалось, дотронешься до телеэкрана – и все осыпется прахом.

Она никогда не жаловалась. Ни что денег не хватало, ни что младший сын оказался с прибабахом. Все происходящее с ней она воспринимала как волю небес.

– Глеб?

Голос брата вырывает Глеба из водоворота воспоминаний. На какое-то мгновение он теряется и не может понять, где сейчас находится и кто этот стоящий напротив него щуплый человечек.

– А, да, прости. – Глеб хлопает брата по плечу, чем немного смущает его, и рука Кирилла тут же прячется обратно в пиджак.

– Ты, это, звони. Если деньги еще понадобятся или чего еще, – эхом доносится от уходящего к парковке Кирилла. Хотя, безусловно, он не имеет в виду ни слова из того, что говорит. Если переводить, выйдет так: «Никогда не связывайся со мной, что бы ни случилось».

Кир не видит змей. Он идет прямо по их скользким телам, наступает миниатюрными подошвами на их треугольные головы, и по сколотым плиткам растекаются маленькие мозги.

Если семья – это кровь и близость, то Глеб с Кириллом так же близки, как разнополярные магниты. Попытайся поцеловать другого в щеку, и его мистической силой оттянет на другое полушарие.

«Может, все к лучшему», – проносится в голове у Глеба. Но где-то глубоко внутри прорастает зернышко правды: ему бы хотелось быть рядом с братом, даже если тот его боится.

Удаляющаяся по тропинкам фигура Кира становится все мельче. Он как будто тает на холодном осеннем солнце, а великоватый костюм постепенно поедает его живьем, пока наконец из ворота не остается торчать только небольшая белобрысая голова.

– Я тебя вижу, – бормочет Глеб, продолжая стоять и смотреть в уплывающего в закат брата.

Из-за соседнего надгробия с непропорционально большим крестом и фарфоровой фигуркой ангела у основания (как до сих пор не украли?) показывается девочка-подросток с морковной шевелюрой и таким плотным роем веснушек, что под ними почти не видно настоящей кожи.

Девчонка такая же тоненькая, как Кирилл, но эта худоба временная. Всего через несколько лет тело округлится, а черты перестанут быть такими острыми. Плечи опущены вниз, губы поджаты.

– Давно ты там стоишь? – спрашивает Глеб, а сам по-прежнему не отрывает взгляда от чугунных ворот, хотя там уже никого нет.

– Не очень.

Не дожидаясь приглашения, девочка крепко-крепко прижимается к его боку. От нее веет холодом, который чувствуется даже сквозь шерстяное пальто.

– Тебе не нужно пытаться ему угодить, – совсем не детским голосом говорит девочка. – Кстати, смотри, что я сделала.

В подставленную ладонь Глеба падает невесомый браслет из мулине болотно-зеленого цвета. Лишь по белым глазкам-бусинкам можно догадаться, какое существо призвана изображать эта поделка.

– Она кусает себя за хвост. Правда, здорово?

Глеб едва сдерживается, чтобы не отбросить шевельнувшую бочком рептилию. Отвращение настолько сильное, что тошноту становится практически невозможно сдерживать.

– Как настоящая, морковка, – щурится Глеб и возвращает зверушку обратно владелице.

В следующий раз он скорее прыгнет под поезд, чем прикоснется к этой мерзости. Только может ли он знать, что впереди его ждут вещи и похуже.

Февраль, 1994

– Ну и вонища тут у вас…

Эвелина пытается зажать нос, но дотянуться не получается: руки связаны слишком крепко.

– А ну заткнулась! – Надзирательница тычет ее указательным пальцем в плечо. Не больно, скорее, обидно.

– Нет, я понимаю, у вас бюджет ограниченный, все дела, – безмятежно продолжает Эля, как будто ничего не почувствовала, – но разве самим приятно жить в таком свинарнике? Про дизентерию слышали, нет?

Толстая приземистая надзирательница шумно выдыхает через нос, осознав, что девица над ней издевается. Она делает небольшой шаг в сторону и продолжает идти рядом, но уже не смотря на пленницу. А той только того и надо.

Резко дернувшись, Эвелина пытается сдать назад, но сил не хватает, чтобы вырваться из захвата двух здоровенных охранников с лосиными головами. Быстрое, хорошо отработанное движение рогами – и Эвелина вновь в импровизированной клетке.

– Можешь не пытаться, – довольно комментирует надзирательница. – Еще никому не удалось отсюда сбежать. А если когда-нибудь и удастся, то далеко он отсюда не уплывет!

Смех у нее мужской, открытый. Были бы где здесь окна или уж тем более стекла, точно поразлетались бы на мелкие осколки. Затем надзирательница внезапно останавливается, будто осознав, что ведет себя далеко не как утонченная леди, завершающе хрюкает и поправляет куцый седой пучок на круглой голове.

Сверху она еще не такая огромная – это книзу тело все расширяется и расширяется, пока взгляд не упирается в распухшие ноги в грязных ботинках. Она как подтаявшее у основания эскимо, которое даже самый большой сладкоежка в мире отказался бы есть, такое оно неаппетитное.

Зато надзирательница отлично вписывается в атмосферу тюрьмы: такая же пыльная, пахнущая сыростью и застарелой мочой.

– Давайте ее в триста тридцать третью, – приказывает лосям старуха и бросает на Эвелину многозначительный взгляд, – чтобы через решетку случайно не пролезла.

По пути к камере они проходят мимо других заключенных, большинству из которых по барабану, что это за новенькая. И все же некоторые поглядывают с плохо скрываемым любопытством. Наверное, пытаются определить, какое место в иерархии заключенных займет эта крошечная птичка.

В основном в Божедомку отправляются за неповиновение верховному пантеону. Бывают еще кое-какие проступки по мелочи: убийство там, скажем, или кража в особо крупных. Кому-то удается откупиться или умаслить прогневавшегося бога, но коли у тебя нет ни связей, ни ценностей, которые можно было бы предложить, готовься отправиться в эту стоящую посередине ледяного океана крепость.

Эвелина продолжает сопротивляться, но больше по инерции. Так она хотя бы не может винить себя в том, что сразу смирилась с заключением и не попыталась освободиться. Впереди у нее еще много лет, чтобы продумать настоящий план. Или, лучше сказать, вечность.

В Божедомку попадаешь не просто на долгие годы – навсегда. Это билет в один конец; дверь, открывающаяся только с одной стороны. Единственный известный всем способ выбраться – победить на местных боях. Только какой у маленькой хрупкой Эвелины шанс одолеть всю эту заматеревшую за годы заточения нечисть?

– Ну, давай, кричи, – подначивает надзирательница, запирая замок не ключом – длинным фигуристым ногтем. – Отчего ж не кричишь?

Эля отвечает сквозь стиснутые зубы:

– Нетушки, такого удовольствия я вам не доставлю.

– Да уж, нам вполне хватит бури, которую она с собой притащила, – вставляет один из охранников-лосей, но тут же стихает под неодобрительным взглядом начальницы.

Со спины она еще более отвратительная, чем на лицо: жир при ходьбе перекатывается из стороны в сторону, как толстый слой масла в широком сосуде. Хоть бы раз обернулась, Эвелина бы ей сказала!.. Но старуха тот еще крепкий орешек: и не такого за столетия работы в Божедомке нагляделась.

Предсказание все еще крутится на языке – такое же черное, склизкое, как и та, кому оно предназначено, – и спустя какое-то время Эвелина его все-таки сглатывает. Не сразу понимает, что руки почти примерзли к ледяным прутьям, и с трудом отрывает их оттуда.

Отовсюду доносятся новые запахи и звуки. Чьи-то бесконечные перешептывания, монотонные молитвы, методичное постукивание по стенам. Эвелина еще не знает, что никогда не сможет до конца привыкнуть к этой какофонии из слов, дыхания и не способных ни на секунду успокоиться душ. Она старается не думать о том, сколько все это продлится, прежде чем ей удастся сбежать. Год? Два? А что, если больше?..

Ей предстоит просидеть в заточении чуть больше двадцати четырех лет. Двадцать четыре года чужих стенаний, собственных попыток не сойти с ума, черствого хлеба и не меняющейся с годами рожи надзирательницы. Она, даже напротив, как будто расцветает с каждым затухшим заключенным. Может, пьет соки из тех, кого когда-то боялись, чтобы самой обрести бесстрашие?

Но сейчас Эвелина обо всем этом не знает. Она думает о яблонях, которые впервые за тысячелетия оставила без защиты, и, конечно, о Фениксе – о друге, которого у нее никогда не было.

– Эй! Пс-с-с… – доносится из темного угла камеры. – Птичка, ты, что ли?

Голос знакомый, но кому именно из братьев принадлежит, Лина вспомнить не может. Вопреки ожиданию в груди становится тепло от родных слуху звуков. Девушка оборачивается и пытается разглядеть сгорбленную в темном углу фигуру кого-то весьма внушительных размеров. Очертания размытые, смешанные со стенами, темнотой и облепившими несчастного Тенями.

– Братец Ветер?

Только Эвелина и так знает, что это и правда он. Мелодичный баритон знаком ей с самого детства, когда она только ступила на эту грешную землю.

– Западный, – подсказывает мужчина, заметив ее замешательство.

Он болезненно откашливается, свернувшись в плотный шар, совсем как броненосец, а затем опять отклоняется к стене, пытаясь восстановить дыхание. В полумраке камеры видно плохо – освещением оснащены только коридоры, – но похоже, на Западном Ветре практически нет одежды – лишь набедренная повязка.



– Победишь в боях кого-нибудь с мягкой шкуркой, у тебя тоже такая будет, – улыбается Ветер, но Эля не рискует улыбаться в ответ, потому что не знает, шутит он или всерьез.

– Ты чего здесь забыл?

– А, – он машет рукой, – попал одному красавчику в лоб летающей тарелкой. Ладно бы что по-настоящему запретное, – ведет бровями, – извращенное… Так нет. Даже рассказывать не буду – помрешь от скуки.

Только закон для всех один.

– А ты? – спрашивает Эвелину Ветер.

Птичка знает, как играть в эту игру. Пытаясь пригладить растрепанные волосы, она проходит вдоль стен, пытаясь обнаружить кушетку или лежанку любого рода. Но ничего.

– Матрацы у нас для подхалимов Морской девы.

– Кого? – не понимает Эвелина.

– Каракатицы, что здесь всем заправляет. Ты ее видела: она ж тебя сюда и затащила.

Вот, значит, как: Морская дева. Знает ли Василиса, чем занимается ее обожаемая сестрица?

– Так ты как сюда попала? – не унимается Ветер, подавив очередной порыв закашляться.

– Я? – Пауза. – Тоже ничего необычного. Помрешь от скуки, пока дослушаешь.

– Ты, это, мать, меня не передразнивай! – Только вот тон у братца совсем не злой – напротив, шутливый. – Не хочешь рассказывать, так не надо. У нас тут впереди столетия. Лихо, вон, вообще уже не помнит, за что сюда попал.

Ветер потягивается и ложится на каменный пол, при этом устраиваясь поудобнее, как будто под ним не булыжники, а мягчайшая перина.

– Дам я тебе, Эвелинка, пару бесплатных советов. – Ветер закинул руки за голову. Мог бы, засунул бы себе еще в рот жухлую соломинку для солидности. – Во-первых, не дерзи Каракатице. Можешь ненавидеть ее молча – так почти все здесь делают. Как говорится, и волки целы, и овцы сыты.

– Наоборот, – говорит Эвелина, но голос слишком слабый.

– …Так, о чем это я? В общем, номер два: ешь, пока дают. Знаю, ты, наверное, думаешь, раз на воле клевала, как птичка… Хм, прости, не знал, с чем еще сравнить. Вот, раз тебе особо пища не требовалась, не значит, что она тебе не нужна сейчас. Это тебе не Беловодье с молочными реками, кисельными берегами, круглогодичным солнышком и турпакетами к Холму Радости. Это, милочка, Карское море, и тут чертовски холодно! Так что энергии тебе понадобится в тысячу раз больше, чем прежде. Что еще? С богинками дружбы не заводи. Они только с виду такие красотки. – Ветер задумчиво чешет предплечье. – К тем, кто хорошо себя ведет, могут подселить домового.

– Ну, ты-то, я вижу, далеко не образец послушания. – Впервые за долгое время Эвелина расплывается в улыбке.

– Я – дух свободы! – с гордостью заявляет сокамерник. – Для меня это позор на всю семью, коли позволю кому себя гладить по загривку, как какую блохастую собачонку.

С трудом превозмогая отвращение, Эвелина опускается на пол. Не стоять же целый день на ногах, в конце концов, тем более что совсем скоро одежда засалится, впитает в себя многочисленные тюремные ароматы и сделает ее хозяйку не лучше и не хуже других. Как море омывает скалы, так время омоет Эвелину, сгладив края и позволив вписаться в тусклую мозаику тюрьмы под названием Божедомка.

– Скажи, – помедлив, заговаривает девушка, – что здесь самое страшное?

Даже в темноте видно, что братец Ветер не смотрит в ее сторону, а испепеляет взглядом низкий потолок.

– Безделье, – отвечает он тихо. – На воле как, по крайней мере, у меня: летишь, куда глаза глядят; заглядываешь в дома, видишь настоящую жизнь. А здесь каждый день похож на предыдущий. Побудка, кормежка, отсидка в камере, снова кормежка, потом отбой. Знаешь, я иногда думаю, лучше бы у нас, как у людей, были каторжные работы, я не знаю… Посадили бы нас за станки или заставили снег руками копать. Но нет же, эти твари знают, как сломить наш дух. Убрать часы, запереть в вечной полутьме и наслаждаться на первом ряду этого замечательного спектакля под названием «смерть богов».

* * *

На ужин приносят заиндевевшее варево, понять происхождение которого невозможно. Похоже на перловку в желатине, но точно не скажешь. Эля с завистью изучает, как братец с жадностью поглощает неопознанную похлебку. Если не знать, что в тарелке, так и вовсе можно подумать, что там какое отменное кушанье.

Ветер поднимает глаза на сокамерницу.

– Учти, я предупреждал.

– Ага. – Эвелина с отвращением возит ложку по тарелке, ни капельки не чувствуя голода.

Первые несколько дней она так и ставит полную тарелку обратно на скрипучую тележку, и повариха с поросячьим пятачком каждый раз одобрительно усмехается, как будто тоже, как Ветер, знает что-то, о чем Эвелине невдомек. А на четвертый день случается вот что.

Божедомка гудит, как огромный пчелиный улей, и даже надзирательница, кажется, с самого утра более благосклонна к своим подопечным. Как обычно, она время от времени чинно прохаживается по длинным коридорам вместе с охранниками-лосями, но практически никого не тычет своей длиннющей палкой с набалдашником в виде каракатицы. Вот, собственно, откуда и прозвище ее пошло.

Оживление чувствуется почти физически. Эвелина никак не может усидеть в своем углу и все вертится, и крутится, и дергает Ветра за теплую руку.

– Сегодня ведь, да? – шепчет девушка, и братец улыбается, завидев огонечки у нее в глазах.

– Я бы тебе не советовал сегодня участвовать. Ты почти ничего не ела…

Но Эвелина уверена, что готова свернуть горы. Она обнимает себя за плечи и чувствует, как крохотные перышки впиваются ей в ладони сквозь тюремную рубаху.

– Тем более как ты собралась кого-нибудь одолеть? – продолжает рассуждать Ветер. – Если поставить всех обитателей Божедомки в линию по росту, то ты окажешься в лучшем случае предпоследней. Ниже только домовые.

Маленькая, юркая птичка. Возможно, это и хорошо, что Ветер думает, что она ни на что не способна. Только вот размеры девушки делают ее практически неуязвимой: попробуй прихлопни своими огромными лапищами.

Когда в замке поворачивается ноготь Каракатицы, Эвелина вздрагивает от возбуждения. Несмотря на пронизывающий каждую клеточку холод, ей вдруг становится жарко. Если бы здесь было зеркало, она бы увидела, как раскраснелись щеки.

– Ну что, новенькая, на выход. – У надзирательницы даже голос становится другой: чуть более мягкий, почти нежный. И только стальные согласные разрезают эту божественную мелодию.

Пока их ведут к арене, Эвелина успевает разглядеть, как устроена тюрьма, потому что когда ее сюда тащили, было как-то не до этого. Теперь отчетливо видны многочисленные этажи, объединенные огромной дырой в центре, через которую можно наблюдать за всем, что происходит в Божедомке. Дорожки у камер даже уˆже, чем надо бы: все время жмешься левее, чтобы случайно не соскользнуть в пропасть, не огороженную ничем, кроме случая.

Конечности приятно тянет. Как же, столько дней в замкнутом пространстве с потолком, до которого даже невысокая Эвелина может дотянуться рукой. Скорее всего, именно поэтому Ветер все время сидит на полу в скрюченном положении, что не хочет признавать тот факт, что он даже во весь рост в этой каморке выпрямиться не может.

Эвелина слышит, как сокамерник за спиной насвистывает какую-то бодрую мелодию. Оптимист хренов.

Вниз их спускают в специальной кабинке, похожей на детскую карусель, но ужасно уродливую. Они как будто оказались внутри чугунной, давно не мытой сковородки, где на стенках сверкает застывший свиной жир.

Выталкивают их оттуда практически пинком. На этот раз руки никто не связывает, но в этом нет нужды: ни один идиот не попытается сбежать перед началом боев. Это же такой шанс. Так, по крайней мере, говорит братец Ветер.

Находящаяся в подвале тюрьмы огромная арена под завязку забита арестантами и вполне себе расслабленными охранниками. Зрелище похоже на зал перед началом рок-концерта, когда публика трепещет перед выходом любимой группы. Кто-то расслабленно болтает, другие курят у стены, третьи задумчиво двигают челюстью, пытаясь сосредоточиться перед началом боя.

Кое-кого Эвелина узнает. Ырок пару раз видела, пролетая над ночными полями. Эти антропоморфные существа в тюрьме для настоящих монстров выглядят мелкими и безобидными – и только ярко-желтые, как автомобильные фары, глаза выдают в них что-то опасное. Со стрыгой тоже встречалась: тело с синеватой кожей, разбухшие мышцы, загривок из алых шипов и самое главное – два ряда острых, как свежезаточенные ножи, зубов, которые в рот не помещаются, вот он все время открытым и остается.

Парочка оборотней жмется друг к другу, обнимаясь мохнатыми руками. Слюна стекает из пасти прямиком на тюремную робу, но зверолюди этого не замечают. А вот между безобидным лешим и его приятелем домовым притаилась железная баба со своим знаменитым крюком, которым она хватает своих жертв. Только вот, несмотря на грозный вид, способна она победить разве что ребенка. Тут совсем другая сила нужна, другой подход.

Эвелина становится в один из последних рядов. Слева от нее оказывается Ветер, справа – крупный бородатый мужик с грустными глазами.

– Начали уже? – спрашивает у него Эвелина.

Тот равнодушно пожимает плечами.

– Сейчас-сейчас, – возбужденно шепчет Ветер ей в ухо.

На импровизированную сцену выходит маленькая девочка с распростертыми за спиной белыми крылышками, совсем как у бабочки-капустницы. Удивительно, как такая крошка умудряется тащить за собой тяжеленный золотой гонг и колотушку с рельефной ручкой.

– Внимание! – громом раздается по всей арене.

Эвелина удивленно оглядывается по сторонам в поисках мужчины с таким звучным голосом, но вскоре со стыдом понимает, что голос принадлежит крошке-коротышке.

В зале становится значительно тише. Стоящее неподалеку от Эли существо с хвостом ящерицы и головой быка всем телом подается вперед.

Сейчас это выглядит смешно, но пройдут годы, и маленькая птичка будет тянуться к манящему гонгу наравне со всеми. Будет жаждать услышать заветный звон и как можно скорее ринуться в атаку.

– Нам нужен первый претендент!

Ящеробык молниеносно вздергивает в воздух обе руки (абсолютно человеческие), и бабочка тут же указывает колотушкой в его сторону. Ласкающим уши баритоном она объявляет:

– Прошу на сцену, сударь! Так, а теперь его соперник…

Эвелина сама не замечает, как левая рука взмывает ввысь. Она об этом еще пожалеет.

· 2 ·

Живи тихо – не увидишь лиха

Июль, 2018

На обратном пути из погреба Вера замечает где-то в небе резкое движение, запрокидывает голову и с почти детским любопытством следит за стремительно падающей звездой. Выдыхает.

– Красота, – срывается с тонких губ, и они так и остаются чуть приоткрытыми.

Как-то со всеми несчастьями и невзгодами ей все еще удается удивляться обычным вещам. Да, порой так бывает: все идет не так. Хотя, нет, не идет – валится, косится, падает вниз-вниз-вниз, прямо как эта звезда.

– Вер, ну ты где застряла?! – доносится с крыльца голос Катьки, Вериной соседки.

– Да иду я, иду! – А сама все смотрит на небо, глаз не может оторвать.

Вера всегда любила летние вечера: теплые, с нежным ветерком, щекочущим кожу, и стрекотанием кузнечиков в высокой траве. Если что в свое время и заменило ей чувство безысходности, так это такие вечера и еще парное молоко.

Девушка покрепче перехватывает юбку, куда по пути ссыпала пару горстей белой смородины, и спешит обратно в дом. Катя как раз затопила печку и уже разогревает вчерашние щи на одинарной конфорке. Запах в помещении стоит божественный. Вера вдыхает полной грудью и высыпает смородину на стол. Некоторые ягоды катятся со стола прямиком на щербатый пол, а затем прыгают в разные стороны, будто мелкие блошки.

Катька меж тем стоит у плиты, вся взопревшая. Растрепанные волосы липнут к влажному лбу, но девицу это вроде как совершенно не беспокоит. Черненькая, вся в отца, Катька рано повзрослела, но внешне так и остается сущим ребенком: пухлые щечки, круглые вечно удивленные глаза и крупные белые зубы с задорной щербинкой впереди.

– Как думаешь, наливать? – спрашивает Катя.

Вера опускается на карачки и принимается ползать по полу, пытаясь собрать все ягоды.

– Не знаю, смотри сама, – доносится из-под стола.

Пожелтевшая вязаная скатерть полностью скрывает Веру от чужих глаз – виднеется только голая пятка.

– В смысле, сама? Я тебя русским языком спрашиваю: тебе горячий, шоб ошпарило, или просто теплый?

– Чтоб ошпарило, – просит запыхавшаяся Вера, показавшись из-под скатерти.

Катька одобрительно кивает и вновь накрывает варево крышкой, оставив его покипеть еще на пару минут.

– Вот ты мне скажи, – заводит старую шарманку Катя, – долго еще будешь в моей компании щи хлебать? Меня, между прочим, Лешка ждет. Ты считаешь, это нормально, что жена прохлаждается у соседки всего через неделю после свадьбы? Вот пройдет месяцочек, вот тогда…

– Прости, Кать. Конечно, можешь идти. Я просто не подумала, когда тебя позвала.

Катя польщенно наклоняет голову. Они же как сестры. Пусть Вера почти на десять лет старше и помнит, как Катька пеленки пачкала, в этом дуэте она почему-то часто ощущает себя младшей. Ее тянет то и дело приласкаться к Катьке, положить голову на ее гладкие коленки, рассказать обо всем, что наболело. И Катька ведь слушает, никогда не перебивает.

Порой Веру даже тянет видеть в подруге давно потерянную мать. Та тоже могла сказать дочери резкое словцо, иногда даже обидное до слез, а уже через пять минут гладила Веру по густым черным волосам. Давно, правда, уж нет тех толстых кос, но фантомная рука матери до сих пор словно касается ее макушки.

– Ладно, чего с тебя взять, – разводит руками Катя. Она, как и мать, не может долго сердиться на Веру. – Давай, руки сполосни, и навернем с тобой по тарелочке. Мои щи под надзором надобно есть! – В воздух вздымается указательный палец. – А Лешка, черт с ним, потом еще подогреет.

Когда обе девицы наелись настолько, что любое движение причиняет легкий дискомфорт, Катерина по-кошачьи тянется и с трудом поднимает себя из-за стола. Перебрасывает жиденькие светлые косички через плечи и забирает оставленную около печки вязаную кофту.

– Ну, ты, это, Вер, не грусти, – говорит она напоследок. – Я к тебе еще зайду.

Она исчезает так быстро, как пропадает легкий вечерний ветер, еще мгновение назад ласково обдувающий лицо, а теперь, словно ветреный любовник, ласкающий чужую кожу. После нее остается только едва ощутимый аромат фиалок и тепло, которое, несмотря на еще не остывшую печь, тут же начинает рассеиваться.

Вера недоуменно смотрит на стоящую перед ней тарелку с побитым бортиком. Темно-голубые узоры на кайме гипнотизирующе успокаивают. На мгновение удается забыть обо всем: и о канувшем в темноту муже, и о разрушившей жизнь женщине, и о сестрице, чью жизнь не вернуть. А потом ей в голову резко ударяет.

Одна. Одна просыпается, одна ест (кроме разве что тех случаев, когда Катька ее жалеет), одна смотрит телевизор. На работе общения будет побольше, но там все люди другие. Чужие. Вера это не только знает наверняка, но и нутром чувствует.

По сельским меркам зарабатывает она преотлично. И в город на работу ездить не приходится – все тут, рядом. Местные бездельники уважают ее – и жалеют, конечно же, – и каждый раз при виде ее здороваются. Дом, вон, тоже неплохо обставила: половицы поменяла, на чердаке теперь уютная спаленка, крыльцо до сих пор блестит после новой окраски.

Только вот никакие деньги не искупят этого одиночества. Тихих ночей, извечной тишины, леденящей душу грусти. Пес Тишка, чернющий, лохматый, – единственная ее компания. Да и то, муж никогда псину в дом не пускал, вот и после его исчезновения привычка как-то осталась.

Кое-какие соседки шепчутся, дескать, пес-то дьявольский, такие глазища страшные. Но всерьез это никто не воспринимает, в том числе и сама Вера. Уж чего-чего, а потусторонних сил она боится меньше всего.

* * *

Наутро Вера достает из шкафа белую рубашку из плотного хлопка и для верности еще раз гладит ее тяжелым утюгом. Это скорее привычка, нежели необходимость, потому что кому какая разница, как выглядит секретарша частной школы в разгар летних каникул, когда дети давно разъехались по домам.

Ей целый день придется торчать в душной приемной, и под вечер едва ли останется тень от утренней опрятности. Но все равно Вера каждый день отутюживает несчастный костюм до посинения, потому что опуститься можно очень быстро, а подниматься обратно, даже в собственных глазах, будет в сто раз сложнее.

Одежда самую малость великовата, но шопинг никогда не был сильной Вериной стороной. Из большого ростового зеркала в предбаннике на нее смотрит девушка, плавно превращающаяся в женщину. Вера одергивает юбку, поправляет воротничок и чуть смазавшуюся помаду. В такую жару остается только молиться, чтобы поскорее пришла вечерняя прохлада.

Зашнуровывая ботинки, Вера вслепую набирает знакомый номер и зажимает телефон между плечом и щекой.

– Лен, привет! Ты мне вчера список новых учителей отправила? Да, у нас срочняк, горит просто. Дети первого сентября в школу придут, а учить некому. Там родители взбеленятся, школа-то платная. Бешеных деньжищ стоит! Да-да, я поняла. Хорошо, сейчас до работы добегу, с рабочего компа проверю. Давай, целую.



В начале месяца половина персонала, не говоря ни слова, собрала свои вещи и скрылась в неизвестном направлении. Директор что-то прорычал про Москву, и Вера подумала, что, возможно, их там переманили в школу с более высокими зарплатами.

Проблема в том, что им нужны не самые обычные учителя. Как бы это помягче выразиться…

Вера затворяет калитку и бодрым шагом направляется к окраине поселка, где и притаилась закрытая школа для учеников с особыми потребностями под названием «ФИБИ», что расшифровывается как «Федеральный Исследовательский Божественный Институт». Да, Вера поначалу тоже посмеялась, а потом смеяться вдруг резко расхотелось.

Очередной звонок.

– Вера, ну где вас черти носят?!

Это Хохлов, директор. Обычно он ведет себя гораздо благоразумнее, и его надо по-настоящему вывести из себя, чтобы услышать подобный крик.

– Леонид Павлович, я уже подхожу. Что такое? Вы что-то потеряли? – спокойным тоном, каким общаются дрессировщики цирка с непослушными львами, спрашивает Вера. – Рабочий день начинается только через двадцать минут.

– Мне плевать, когда он начинается! – никак не может перестать истерить начальник. – Мне нужны мои педагоги сейчас! Иначе нас тут закроют к лешей бабушке, и тогда ни вам, ни мне будет уже негде работать!

Судя по всему, позвонило столичное начальство.

– Так, Леонид Павлович, вдох-выдох. Налейте себе чаю, пакетики в третьем ящике слева. Чайник не забудьте в розетку включить…

– Какой, кикимора мне в печенку, ящик?! Какой чайник?!.

Но Вера уже отключается и ускоряет и без того частый шаг. По бездорожью ходить не то же самое, что по асфальтированной территории школы, но Хохлова сейчас вряд ли волнует, почему задерживается его секретарша. Или, вернее будет сказать, ассистентка, потому что сам Леонид бы ни за что не разобрался в сложнейшей документации школы.

Вот уже виднеются пропускные ворота. Вера представляет, что она танк – военный такой, здоровый, с мельтешащими гусеницами, – и ноги сами собой увеличивают темп. Теперь она скорее бежит, чем быстро идет, и с гладко уложенными в пучок волосами заранее можно попрощаться.

Девушка порывается пройти мимо охраны быстрее обычного, но с этими ребятами так не работает.

– Горынюшки, ну давайте побыстрее, родненькие, – молит Вера.

Горыня-старший неторопливо встает из-за стола; слегка смутившись, поправляет толстый чешуйчатый хвост и подносит Верин пропуск почти вплотную к близко посаженным глазам. Младший брат, учуяв нетерпение директорской секретарши, показывает на свет узенькие острые зубки.

– Паспорт, пожалуйста.

Вера завывает раненым зверем и принимается копаться в бездонной сумочке из кожзама, которую Катька ей на прошлый день рождения подарила. Говорила, это какой-то бренд ну дико модный, только Вера в этом очень сомневалась: как-то быстро клей на внутренних стыках рассохся. Пришлось самой подлатать.

– Да вы издеваетесь! Горынюшки, милые, вы у меня паспорт с первого рабочего дня не спрашивали! Сейчас-то чего взъелись? Вы меня, что, не узнаете?

– Безопасность превыше всего, – серьезным тоном отвечает младший дракон и деловито поправляет упавшие на нос очки, которые бы сейчас ой как пригодились Горыне-старшему.

Есть у них еще третий брат, средний, только он патрулирует подвальные помещения школы. Зная Леонида Павловича и весь тот сумасшедший дом, который здесь частенько творится, охранять он там может что угодно: от груд золота до врагов-недругов.

– Ты думаешь, это «е» или «и»? – спрашивает один брат другого, протягивая ему пропуск. – Что-то со временем буквы начали стираться. Вам бы, Вера, запросить в управлении новый.

– Определенно «е».

– Да пропустите вы уже меня или нет?!

Вера резко вырывает из рук охранников документы и сердито хлопает дверью пропускного пункта. Ничего, пообижаются, огнем попышут пару часов – и остынут.

Вера на всех парах влетает в кабинет директора на втором этаже.

– А, Верочка, это вы?

Леонид спокоен как удав. Сидит за своим дубовым столом, перебирает свежераспечатанные бумаги и потягивает минералку из пластикового стаканчика. Значит, чайные пакетики все-таки не нашел.

– Леонид Павлович, – Вера буквально задыхается: заглатывает воздух, а обратно вырываются лишь хрипы и свисты, – вы звали?

– О, еще как звал! – Директор протягивает подчиненной лист бумаги.

Вера осторожно, кончиками пальцев хватается за протянутый лист и принимается за чтение. Руки так сильно трясутся, что буквы прыгают с места на место, не сразу складываясь в слова.

– Вы думаете, они это серьезно?

– Ну вряд ли это такой первоапрельский розыгрыш. – Леонид подпирает подбородок кулаками, становясь при этом похожим на очень морщинистого ребенка. – Для него немного поздновато, вы не находите?

Вера озадаченно изучает босса и не может не заметить криво завязанный галстук, хлебную крошку в уголке рта и еще несколько крошек в уже начавших седеть волосах. Леонид Павлович весьма симпатичный и импозантный мужчина для своих лет, если не брать во внимание род деятельности.

– И что вы предлагаете? – дрожащим голосом спрашивает Вера.

– А ничего. – Директор успокаивающе потирает одним большим пальцем другой. – Придется звать тех, кто есть. Они же меня ни о чем не предупредили! Столько лет преподавали под моим крылом, я их кормил, поил, позволял спать в моем общежитии, а они!.. Видите ли, своего начальника не принято предупреждать о том, что покидаете землю, только потому, что он якобы не такой чистокровный, как они! Тьфу!..

Сколько лет Вера работает в «ФИБИ», никогда до конца не могла понять всех этих сверхчеловеческих сложностей. Из письма она узнала, что, оказывается, в свое время все эти занятые учителя-божества согласились какое-то время поработать в их школе, потому что на самом деле находились среди людей для выполнения особой миссии по открытию ворот в Беловодье. Именно поэтому две недели назад они одним вечером собрали все свои вещи и отправились в Москву по приказу уже настоящего начальства. Да уж, это обидно. Это все равно что встречаться с потрясающим мужчиной, который – вот незадача! – все это время был женат.

– Ничего, мы что-нибудь придумаем, – обещает Вера и несется к своему рабочему месту. Включает доисторический компьютер и ждет перед монитором, нетерпеливо постукивая ногтями по столешнице.

– Мне тут Лена Завьялова, мы с ней в прошлом году на вашей конференции познакомились, обещала прислать список возможных кандидатов, – рассеянно сообщает Вера, в то время как сама уже вовсю щелкает мышкой. – Да, это не те педагоги, что у нас были раньше, но, как говорят Горынычи, лучше наполовину дракон, чем дракон, распиленный наполовину.

Леонид Павлович шутку не оценивает, а вот усилие – да. Со всеми своими многочисленными необычными сотрудниками, коллегами и подопечными он как-то начал забывать, что самая необычная у него – простая сельская девушка Вера, когда-то бывшая замужем за самым опасным преступником Беловодья.

* * *

В квартире кромешная тьма, но Глеб не торопится включать свет. Вместо этого вслепую нащупывает в кармане кожанки пачку сигарет и выходит на балкон, чтобы насладиться теплым вечером. Щелк – и крохотный огонек перепрыгивает с именной зажигалки на самый кончик сигареты, а затем молниеносно распространяется ввысь. Табачный дым – единственное, что за последний год успешно отвлекало Глеба от грустных мыслей, кроме разве что змея другого типа – не того, что прячется за углом, – свернувшегося колечком на дне бутылки из цветного стекла.

С алкоголем время пошло медленнее. Годы уже не пролетают кометой, но и не ползут с черепашьей скоростью, а скорее, идут в обычном, почти человеческом ритме. Теперь Глеб помнит вчера не так, как будто оно было секунду назад, а так, словно оно и вправду было недавно.

Подперев подбородок ладонью, Глеб задумчиво посыпает пеплом головы прохожих. В соседнем доме в окне без штор он разглядывает полуголую женщину, что-то жарящую на грязной старой плите. Брызги жира летят в разные стороны, часть из них приземляется на стекло и грустно ползет вниз, пока наконец не застывает на полпути к свободе.

На женщине из одежды только фартук и нижнее белье, однако Глеба она интересует вовсе не как пятничное развлечение для глаз. Даже сквозь давно не мытое окно, сплошь усеянное масляными каплями, он видит змей в ее душе.

– Ведьма, – комментирует мужчина и с наслаждением затягивается сигаретой.

– Привет! – В дверном проеме за спиной появляется Рената. Тонкие рыжие волосы разбросаны по плечам. – Тебе опять хозяин звонил. Просил передать, что если не оплатишь за июль завтра, то можешь собирать манатки и чесать на край земли. Он высказал еще пару пожеланий, но я их повторять не буду.

Глеба нельзя обвинить в том, что он не любит Ренату, но в последнее время она уж слишком часто становится гонцом, который приносит плохие вести.

– Когда ты вернешься на работу? – В детском голосе проступают железные нотки.

– Не знаю, Ренат, отстань, – отмахивается Глеб.

Но девочка только подходит ближе.

– Я бы на твоем месте проверила электронную почту, пока у нас Интернет не отключили за неуплату. Может, найдешь там что интересное. – Девочка пытается держать лицо, совсем как актриса из русского сериала, но у нее никогда не получалось складно врать.

– Опять рылась?

– Опять рылась, – с каменным лицом вторит Рената. – Телефон принести?

– Давай, черт с тобой.

Айфон Глеб купил пару лет назад, когда еще работал в офисе. Раньше много внимания обращал на такие побрякушки, а сейчас рад бы вообще без них обходиться.

Письмо, конечно, уже в статусе «прочитано».


«Глеб Дмитриевич, добрый день!

Ваши контакты мне передала Елена Смирнова. Ее мать Авдотья подруга вашей матери.

Меня зовут Вера Кузнецова, я представляю частную школу «ФИБИ» для особенных детей в возрасте от десяти до девятнадцати лет. По тому, как мне вас описывали, вы отлично подойдете на должность преподавателя адаптации к реальному миру. Никакого специального образования от вас не требуется. Мы находимся за городом, поэтому, если захотите, можете жить тут же, при школе. У нас построено комфортабельное общежитие со всеми удобствами.

Зарплата обговаривается лично, но надеюсь, она вас приятно удивит.

Пожалуйста, в случае вашей заинтересованности позвоните мне по этому телефону.

С уважением, Вера».

И ниже высвечивается номер темно-синими цифрами.

– Выглядит как разводилово, – озвучивает свои мысли Глеб, зажигая еще одну сигарету.

– Ты когда-нибудь слышал про потустороннее разводилово? – резонно спрашивает Рената.

– Твоя правда, – бормочет Глеб.

Что это за должность такая: адаптация к реальному миру? Вон он как-то приспособился, ничего. Да, ему мать сильно помогла, но и один бы не пропал. Глеб на мгновение забывается и задевает стоящие на полу бутылки. Те со звоном, совсем как кегли в боулинге, разлетаются в разные стороны. Страйк!

А вдруг среди своих ему будет лучше? Курить он никогда не бросит, но меньше пить бы не помешало. Встретит какую-нибудь училку лет тридцати, тридцати пяти – максимум – и позабудет про весь этот городской кошмар.

Но вот жить по чужим правилам? К такому Глеб не привык. Ему вполне хватает Ренатки с ее командирским тоном. А там будет начальство, коллеги… Какой-никакой социум, которому придется соответствовать. И если Глеб посередине урока вдруг упадет на пол и забьется в конвульсиях, то ученики его быстро загнобят. Особенно, эти, как его… особенные.

– Ренат, ты сама что думаешь?

– Я считаю, нам надо поехать.

– Нам? – вздергивает брови Глеб.

– Ну не тебе одному же.

Временами он забывает, что она прилепилась к нему так крепко, что отдирать придется только вместе с собственной кожей.

Внезапно Глеб замечает, что блондиночка из дома напротив смотрит на него в упор. Позади нее – крупный лысоватый мужчина, жадно лобызает ее голые плечи. Как и многие другие до него, бедняга попался на красивые глазки и точеную фигурку. Глебу любопытно, сколько он протянет? Час, два? Были такие, кто выдерживал до утра, но их всех ждала одна и та же участь: раскаленная духовка.

– Ты куда смотришь? – спрашивает Рената, и Глеб, спохватившись, поворачивается к ней лицом, пытаясь всем телом загородить обзор.

– Никуда. Так какие, ты говоришь, плюсы в этой работе?

– Сам факт работы – это для нас с тобой очень жирный плюс. Ты брату когда долг собираешься отдавать?

Ему никогда не нравилось, что она разговаривала, как мать. Нравоучительно, чересчур по-взрослому, как будто он, здоровый мужик, ничего в этой жизни не понимает. А тут пришла четырнадцатилетняя пипетка и принялась учить его уму-разуму.

– Но нам придется переехать в пригород. А тебе – ходить в сельскую школу, где, поверь мне, совсем не сахар.

– Да ладно! Будет весело.

И, подарив ему снисходительную улыбку, Рената растворяется в комнате. Глеб хотел было пойти за ней, но ему тут же перегораживает путь пяток шипящих змей. Маленькие головки раскачиваются взад-вперед, рты приоткрыты, воздух наполняется едким шипением. Кажется, еще чуть-чуть – и они кинутся на свою жертву и вопьются ей в кожу своими смертоносными клыками. Глеб знает, что они так не сделают, но все равно отшатывается назад.

Работа не решит всех его проблем. Не заставит его полюбить жизнь, найти цель и наконец заняться собой. Зато появятся деньги и жилье, откуда не будут грозиться выселить за неуплату.

Недостаток у всей этой авантюры, правда, следующий: каждый день придется смотреть в глаза таким же фрикам, как он. С какими-то из них почтительно молчать, не провоцируя на конфликт, другим же, наоборот, регулярно раздавать подзатыльники, аргументируя это «воспитательными методами».

Еще одна сигарета, третья за вечер, и Глеб вновь разворачивается к открытому окну. Ежевичное предзакатное небо мягко накрывает город, заставляя на короткий миг чувствовать себя в безопасности.

Эй, а как же девушка из соседнего дома? Из-за этого приглашения на работу Глеб про нее почти забыл, но теперь вновь заинтересованно вглядывается в окно напротив. Поверх масляных пятен на стекле теперь еще и другие – кровавые, и это зрелище заставляет Глеба усмехнуться.

* * *

Уже через два дня Глеб с Ренатой стоят перед домом, в который никогда не планируют возвращаться, с двумя громоздкими чемоданами. В руках у девочки «икеевский» горшок со взрослым фикусом, который она обнимает будто что-то родное. Листья практически целиком загораживают ей обзор, поэтому когда водитель машет рукой, приглашая в машину, Рената реагирует далеко не сразу.

Надо же, какая честь: им вызвали такси! Путь неблизкий, поэтому волей-неволей чувствуешь себя невероятно важной персоной, особенно если учесть, что всю последнюю неделю эта важная персона питалась одними макаронами с кетчупом.

Салон пахнет всем новым. Этот синтетический запах хочется вдыхать, как элитный парфюм, наполняя свои легкие ароматами свежего пластика и искусственной кожи.

Пока водитель настраивает навигатор, Глеб тайком поглаживает гладкую обивку. В данную секунду решение согласиться кажется единственно верным, так сильно его тошнило от предшествовавшей этому бедности. Вспомнить хотя бы, как Кир время от времени названивал и голосом, полным брезгливости и фальшивого сострадания, предлагал очередную «финансовую поддержку». Конечно, он соглашался и каждый раз ненавидел себя все больше. В последнее время Глеб стал ненавидеть себя так сильно, что ему тошно от одной мысли, что в его теле живет такой мерзкий человечишка с такими примитивными желаниями.

– Ну что, – задорно интересуется таксист, – отдыхать в деревню?

– Не совсем. Работать.

И Глеб чувствует, как на лице расплывается неконтролируемая улыбка. Это слово из трех слогов на слух слаще меда, теплее солнца и нежнее ухоженных женских ручек.

– А, ну, работа это дело правое. – Они выезжают с подъездной дорожки и сворачивают в плотный поток автомобилей. – Кем трудитесь, если не секрет?

– Преподаю.

– О, у меня полно знакомых учителей! – оживляется водитель. Кепка с коротким козырьком сидит так низко, что остается удивляться, как он вообще умудряется следить за дорогой. – Одна из самых уважаемых профессий. Учить и лечить – это, знаете ли, надо быть божьим помазанником… А вот школьничков там всяких, студентиков, я не очень уважаю. От молодых сегодня добра не жди.

И через зеркало заднего вида таксист смотрит прямиком на Ренату.

– Абсолютно с вами согласна, – чинно кивает девочка.

Мужчину за рулем такая реакция нисколько не смущает. Воодушевившись, он продолжает:

– Хорошо, что у меня своих деток нет, а то я бы точно умом тронулся. Вот мой средний брат недавно женился, и, поверьте мне, это тот еще кошмар. Супруга уже пилит его по поводу наследничков, и мне кажется, еще чуть-чуть, и мой несчастный брат сдастся под натиском врага. Помяните мое слово, я к ним в таком случае на чай с творожными колечками ни за какие деньги не загляну! Пусть сами плавают в бесконечных слезах и экскрементах, простите мой французский…

Меж тем, на приборной панели греется змея. Тело расслаблено, чешуйки блестят на летнем солнышке. На этот раз это змея самой распространенной расцветки – коричневая с неровными пятнышками, как у коровы. Глеб ни на секунду не выпускает гадину из виду, но той, кажется, абсолютно все равно, и сегодня она настроена скорее равнодушно, чем воинственно.

В голове кометой проскальзывает мысль: а что, если коснуться ее? Почувствовать гладкую холодную кожу и понять, настоящая ли рептилия. Но воображение тут же рисует предупреждающую картину: змея набрасывается на него, не дав возможности увернуться, и впивается смертоносным поцелуем прямо в губы.

– …С вами все в порядке?

Кажется, водитель ему что-то говорит. Посторонний шум, никак не желающий стать образами. Глеб смотрит на мужчину, но безрезультатно: сфокусироваться тоже не удается. Разумом понимает, что эти размытые очертания на самом деле реальность, только вот вернуться к ней кажется невозможным.

Одна только змея остается четкой и яркой, будто распечатанной на дорогом принтере. Заметив, как пристально Глеб пялится на нее, она поворачивает к нему голову и шипит:

– Чего ус-ставилс-ся?

А потом все проясняется. Жизнь вновь обретает краски, запахи, звуки, наполняется тарахтеньем мотора, посапыванием таксиста и свистом Ренаты с заднего сиденья.

– Ну вот, подъезжаем, – комментирует водитель, сворачивая с основной дороги на проселочную.

По обеим сторонам от машины в воздух вздымаются пушистые пыльные облака.

Среди покосившихся одноэтажных домов эта постройка особенно заметна. Высокий забор из алого кирпича, конца и края которому из автомобиля не разглядеть.

Ренатка практически прилипла к стеклу, чтобы подробнее рассмотреть их новое место жительства.

– Дорого-богато, – восхищается девочка, разглядывая кованые ворота, усеянные маленькими танцующими фигурками.

Табличка у въезда гласит: «Частная территория. Без пропуска проход запрещен».

На секунду Глеб беспокоится, кому позвонить, чтобы его впустили, но таксист каким-то чудом уже въезжает на территорию. Припарковавшись под старой сосной, он вынимает ключ из гнезда зажигания, открывает водительскую дверь и выходит из машины.

В последний момент Глеб замечает, что у их водителя из-под рубашки торчит хвост.

· 3 ·

Варит черт с москалем пиво

Март, 1994

Кости ломит, голова разрывается. Эвелина пытается выпрямиться, но сама, будто пьяная неваляшка, тут же заваливается на бок. Неосторожное движение вызывает острую боль в левом боку, какой она прежде никогда не испытывала. Пленнице кажется, что все тело словно истыкали ржавыми иглами, а глаза залили кислотой.

С губ срывается беглый стон, и эта слабость – только начало долгой дороги под названием «самосожаление».

– Ты, Эвелинка, конечно, дура, – обращается к ней Ветер. – Мало того, что в первую же бойню ринулась на арену… Нет бы изучить все со стороны для начала, я не знаю. Так еще месяца не прошло с тех пор, как из тебя этот скот-переросток сделал отбивную, а ты снова лезешь в самое пекло!

«Заткнись», – хочет сказать Эвелина, но распухший язык не позволяет даже этого. Онемевший, он упирается в нёбо, словно размокшая губка для мытья посуды.

– А знаешь, что я тебе скажу, сестрица? Так тебе и надо, вот что! В следующий раз будешь знать, как лезть под ноги большим мальчикам.

Как не хочется этого признавать, в чем-то Ветер прав. Она действительно поторопилась, слишком рано выдала все свои козыри и теперь имеет репутацию посмешища, с которым не прочь подраться даже последний слабак.

Но ничего, уж что-что, а время у нее есть. Залижет свои раны, наберется сил, наестся переваренной каши, от одного запаха которой блевать тянет, и тогда покажет всем обитателям Божедомки кузькину мать. Порой перед сном Эвелина мечтает о том, как харкнет в лицо Каракатице перед тем, как покинуть это отвратительное место.

На все про все года ей наверняка хватит. Заметить не успеет, как вновь увидит свою исчезнувшую сестрицу.

Июнь, 2018

В Божедомке если что со временем и меняется, то отследить это практически невозможно. Грязь в камере становится толще, белое кружево паутины захватывает все больше поверхностей, а сердца у почти всех обитателей крепости превратились в шершавые камни.

Длинные черные волосы Эвелины волочатся по полу, собирая на себя пыль и сор. Когда-то гладкие, блестящие, сейчас они больше похожи на безжизненный рудимент, вот-вот готовый отвалиться от головы своей хозяйки.

Прежде голубые глаза заволокла молочная пленка, зрачки по-кошачьи вытянулись, и теперь никто не скажет – по крайней мере, глядя прямо на нее, – что она маленькая слабая птичка. А те, кто рискнул, уже давно остались без глаз, которые она выклевала своим острым клювом.

Единственный, кто во всей Божедомке рад повышению статуса Эвелины, это ее вечный сокамерник Западный Ветер. Вот он практически не поменялся: тот же вихрь пшеничных волос (кикимора стрижет два раза в год за двойную порцию похлебки), абсолютное безразличие к любым предметам одежды и неутихающий оптимизм.

– Я сейчас, конечно, не голоден, – как-то говорит он после ужина из засохшей булки с изюмом, – но вот если бы был голоден, то знаешь, чего бы мне хотелось?

Эвелина не отвечает, но Ветер к этому привык. В привычном жесте он закидывает руки за голову и мечтательно смотрит в потолок.

– Так вот, если бы я был голоден, мне бы хотелось Рябкиных яиц. Таких, знаешь, с золотой скорлупкой? Я бы пожарил пяток на сливочном маслице, сверху – щепотка солюшки, и закусывал бы это дело свежеиспеченным ломтем черненького. Я бы ел, как свинья, чтобы желток стекал по подбородку и крошки по всей рубахе.

– О, – на короткий миг оживляется Эвелина, – ты – в рубахе?

– Представь себе. То, что я Западный Ветер, не значит, что мне все время настолько жарко, чтобы ходить, в чем матушка родила. У нас, у стихий, просто так природой устроено: клин клином вышибает. Чем холоднее, тем мне жарче. Для меня эта вечная мерзлота действует, как банька на русского мужика, понимаешь?

Эвелине все равно. Она поворачивается на бок, подкладывает под голову обе ладони в виде импровизированной подушки и смотрит на расположенные вдали противоположные камеры. Чаще всего ей нравится разглядывать очертания малоподвижного здоровяка Ильи, на ее памяти участвовавшем в боях лишь дважды. Что ни говори, а размер иногда не имеет никакого значения.

– Эй, Ветер, – зовет она соседа.

Тот как раз рассыпается в своих пожеланиях к обеду: свиной окорочок и кружечка кваса.

– А? Чего?

– Ты в курсе, как Муромец здесь оказался?

– Да какая, к лешему, разница. Все мы как-то здесь очутились. Теперь-то уж ничего с этим не поделать.

– Я не поверю, что главный сплетник земли Русской не слышал ни единого слушка по этому поводу. – Сама говорит, а губы расплываются в хищной улыбке, однако как же Ветру ее заметить? – Надо признать, я в тебе немного разочарована.

Сейчас Эвелина готова поставить десяток золотых яблок на то, что у Ветра есть, чем поделиться. И расколоть его оказывается проще, чем подгнивший грецкий орех.

Ветер понижает голос до хриплого полушепота:

– Ну, я не знаю, насколько это правда, но говорят, что Илюха – один из тех безумцев, что загремел сюда по собственной воле. Вроде как дорожку кому-то могущественному перешел, вот и решил, что нет на этом свете безопасней местечка, чем то, откуда невозможно сбежать.

Глядя на богатыря, сложно представить, что такой верзила вообще может кого-то бояться. Но есть в нем что-то от беззащитного младенца: неумелые движения руками да и какая-то общая медлительность, заторможенность. Если остальные обитатели Божедомки хоть как-то пытаются социализироваться – порой создавая удачные союзы, а порой наживая кровных врагов, – то Илья всегда был сам по себе.

– Я слышала, когда-то его услуги наемника были в цене, – продолжает прощупывать почву Эвелина.

– Да только те времена давно прошли. Говорят, он единственный мог одолеть Соловья. Не уничтожить, конечно, потому что это дьявольское отродье даже атомный взрыв не потревожит. Я помню, как, временами пролетая мимо земли Киевской, слышал лязг их оружия.

– И что, ты думаешь, он теперь отошел от дел?

Из противоположного угла камеры раздается фырканье.

– Одна моя знакомая говорила: раз севший на диван мужик никогда с него не встанет. – Ветер делает паузу. – В нашем случае, правда, не на диван, а просто. Севший.

Проведя с этим человеком почти четверть века в противоположных камерах, Эвелина в первый раз заговаривает с ним только сегодня. Она прибивается к нему тогда, когда внимание Каракатицы больше всего ослаблено: перед боями.

Удивительно, но, несмотря на разрешенный всего раз в месяц душ, от Ильи пахнет весьма приятно. Какими-то луговыми травками, хвоей, дождями – в общем, всем тем, о чем Эвелина уже практически позабыла.

– Эй, слышишь, друг, – зовет она его, засунув руки в карманы широких штанов. Едва удерживается, чтобы, как другие заматеревшие заключенные, не свистнуть или не матюгнуться. Слова имеют слишком большую ценность – уж это она усвоила еще с младых перьев.

Илья не оборачивается. Просто продолжает плестись по направлению к арене, как самый послушный баран из подгоняемого розгами стада.

– Эй, пс-ст, Муромец.

На этот раз он чуть ведет головой, давая понять, что услышал. Лоси где-то неподалеку, но они слишком взбудоражены предстоящими боями, чтобы сделать им замечание.

– Я помогу тебе, – одними губами произносит Эвелина, но этого достаточно.

– Нет, спасибо. – Голос у богатыря звучный, низкий – так полы построенного спустя рукава домишки потряхивает во время землетрясения.

Даже идя неторопливым шагом, Илья все равно довольно быстро обгоняет коротконогую Эвелину и устремляется вперед, в толпу. Только от Эвелины так легко не отделаешься: она обеими руками вцепляется ему в запястье, и какое-то время он ее так за собой тащит, словно она ребенок на санях.

– Нет, ты меня не так понял! – Эвелина бы скорее предпочла говорить наедине, но в таких обстоятельствах выбирать не приходится. – Я помогу тебе не выбраться отсюда. Я помогу тебе остаться здесь.

Сентябрь, 2018

Всего у дьявола три сына. Старшим он безумно гордится: статный, рогатый, собственным потомством богатый. От матери ему достались аккуратненький носик и привычка добиваться своего (одно ее требование увеличить температуру в котле второго рва восьмого круга чего стоит!). От отца – способность воспламенять предметы взглядом и умять одиннадцать индюшиных котлет на обед. Бедная нянюшка Ильинишна вся испереживалась, пока рядом с домом не организовали птицеферму, а то ее Петрушенька, видите ли, «оголодает без куриного мяска и помрет».

Второй сын – как хорошая закуска к пиву: без нее пиво еще можно пить, а вот наоборот вообще никак не получится. Вроде бы и образование неплохое, и способность сводить людишек с ума имеется, и даже женушка вполне себе ничего – рожки всегда отполированы так, что смотреть приятно. А вот в целом – ничего выдающегося. Отличное дополнение к семейству, род не позорит. Только вот что с ним, что без него – один хрен. На какой-то из Купал Леня отправился в человеческий мир, завернул в кабак да так наклюкался, что его потом не то что собутыльники – родной отец не признал. Думал, это мужик какой деревенский пытается его провести и родным сыном прикинулся.

Но более всего примечателен младший отпрыск. Рога не выросли даже к совершеннолетию, что делает беднягу больше всех родственников похожим на обычного человека. Ростом невелик, толстоват, уже годам к трехстам – с залысинами. Единственная способность – криком лопать ушные перепонки, да только какой от этого прок. На всех официальных церемониях его обычно сажали позади братьев, чтобы у зевак не было возможности разглядывать неудачного отпрыска знатного семейства.

Не выдержав унижений, в один прекрасный день младший сын дал деру с берегов кровавой реки, и с тех пор только братья-ветры его и видывали.

Зовут этого сына Соловей.

За годы скитаний он успел обрасти врагами, женами и детьми, годами и безразличием. Грабить простолюдинов на проселочных дорогах ему быстро надоело, да только поздно было: кое-какие богатыри уж его заприметили и вышли за ним на охоту. Разбойника годами преследовали поборники справедливости, натравливая на него собак и всякий раз пытаясь загнать в угол. Только вот борьба эта была бесконечна, пока однажды путь Соловью не перешел некий Илья Муромец, еще совсем недавно прикованный к постели и неспособный пошевелить ни дланью, ни ногой.

Поначалу Соловью даже стало радостно. Еще никто из ворогов не стоял против него так долго, не смотрел на него так яростно. И сын черта позволил ему ненавидеть себя, чтобы облегчить его боль и страдания.

Лицо Муромца до сих пор встает у Соловья перед глазами: вытянутое, как лошадиная морда, с крупным, чуть кривоватым носом и светло-серыми глазами, так похожими на прозрачную родниковую воду. Соловей помнит, как по-бычьи раздувались ноздри противника, как крупные руки с короткими пальцами крепко сжимали копье.

Порой ему чудится это лицо среди прохожих. Нет-нет да по спине проползет знакомый холодок; он резко оборачивается, пытаясь отыскать знакомые черты, но они тут же ускользают, растворяются в чужих образах.

– Простите, что? – переспрашивает Соловей у сидящей перед ним дородной женщины «за пятьдесят» с помадой, живущей своей жизнью: она словно мечтает освободиться, прорваться за границы тонких сухих губ и открыть для себя новые, доселе необитаемые земли.

– Я говорю, пакет брать будете?

Соловей рассеянно смотрит на одинокую бутылку воды.

– А нужно?

– Ну я не знаю, это вам решать. – Кажется, кассирша начинает выходить из себя. Она уже буквально кипит под дешевым париком из черных синтетических волос.

Соловей чуть наклоняется вперед, и женщина невольно отшатывается назад. Вряд ли она знает, но, наверное, на подсознательном уровне чувствует, что с ним что-то не так. Глаза едва заметно расширяются, иссушенные временем руки впиваются в металлическую крышку кассового аппарата.

– Наверное, не надо, – заключает продавщица и опускает глаза на клавиши с цифрами – лишь бы не смотреть на этого странного покупателя.

Она сглатывает.

– С вас… двадцать четыре рубля, – просит чуть дрожащим голосом.

В яркую пластиковую монетницу падает звонкая мелочь.

– Сдачи не надо, – говорит Соловей, разглядывая едва заметно дергающуюся щеку кассира.

Еще некоторое время женщина смотрит ему в спину, пока он окончательно не скрывается за автоматической дверью. Только затем позволяет себе шумно выдохнуть и понимает, что до этого, похоже, вообще не дышала.

* * *

На койке, где спит Соловей, кто-то из многочисленных соседей разбросал свою рабочую одежду: заляпанные серой краской оранжевые штаны, старая ветровка и носки, явно ношеные. От всего комплекта исходит довольно яркое амбре из смеси ароматов стройки и мужского тела.

Соловей смотрит на вещи так, будто ждет, что они сами испарятся или ему удастся взглядом прожечь в них дыру.

– А, это Пахлавоново, – комментирует угловатый паренек со своей койки. В руках у него дешевый паленый смартфон, от которого он не оторвется даже под страхом смерти.

Как же надоело жить в этом бомжатнике! Прибежище мигрантов, пьяниц и тех, чьи амбиции меньше личинки блохи. Вечный запах немытых тел, стройматериалов, болезней и водки. Последней пахнет особенно сильно; так сильно, что, даже не выпив ни глотка, можно опьянеть.

Соловей хватает плешивое покрывало за края и резко, со свистом тянет на себя. Одежда разлетается по всей комнатушке испуганными птицами и приземляется на пол и чужие кровати.

Помимо подростка в комнате находятся еще двое мужчин. Один сидит в позе йога и с закрытыми глазами перебирает четки, другой вроде как спит. Ни один из обитателей квартиры номер двадцать один дома девятнадцать Последнего переулка даже не вздрагивает, когда слышит дикое, почти звериное рычание Соловья.

С кухни доносится с сильным акцентом:

– Ничего, ты на его счет не переживай. Сейчас повоет-повоет, а потом успокоится. Соловка у нас местный дурачок.

Соловей раздраженно плюхается на кровать, и та под его весом прогибается и протяжно скрипит.

Так вот как к нему теперь относятся? Как к местному сумасшедшему, на которого лучше не обращать внимания. Как ко льву в зоопарке лучше в клетку пальцы не совать, так и от него стоит держаться подальше. Он как пораженный проказой: вроде бы даже не заразный, если не трогать.

Еще мгновение назад он был здесь, а сейчас – в дверном проеме вечно переполненной кухни, нависает над стариком Ахмедом и новеньким – лопоухим мальчишкой, еще не отрастившим свои первые усы.

Тяжелое дыхание, крепко сжатые кулаки, брови, так низко нависшие над глазами, что за ними не видно черных как ночь ресниц. Каким образом у Соловья в руках оказывается нож для разделки мяса, никто не знает. Он просто там материализуется: жмется к новому хозяину, словно подобранный на улице котенок.

– Ты что сказал? – выдыхает Соловей. – А ну повторил!

Ахмед леденеет, превращается в мертвеца со стеклянными глазами и висящими по обеим сторонам тела руками. Цветастый байковый халат смотрится на нем так же неуместно, как миниатюрные стринги на богомоле. Старик является какой-то странной смесью Хоттабыча и покрытой слоем быта домохозяйки.

– Спокойно, Соловка, спокойно! – Ахмед выставляет вперед сухие костлявые руки в попытке защититься и показать свою беззащитность одновременно.

Его новый протеже едва дышит.

Соловей не думает о том, что будет, если нож полетит вперед. Он не представляет, как тот вопьется в чужую жилистую плоть и как по кухне разольется кровь, будто кто-то забыл выключить кран в ванной. Не прикидывает последствия, ведь они существуют только для тех, кто живет по законам. Соловей же не живет даже по понятиям.

Его не волнуют человеческие тюрьмы, полиция, наказания. Все, что волнует Соловья, это тот факт, что его долгие столетия уже совсем ничего не волнует.

– Так, положи нож, – спокойно просит Ахмед. – Просто положи нож.

– Принимаешь меня за ребенка? – Губы едва разделяются, чтобы произнести эти слова.

– За человека.

Соловей знает, что за его спиной собралась толпа зевак. Каждый из них старается не шевелиться, но их выдает чуть учащенное от страха дыхание. Кто-нибудь вот-вот решится кинуться на него со спины и попробовать отобрать оружие, и если Соловей ничего не предпримет, это только вопрос времени.

Конечно, он меток. Если бы кто-нибудь сейчас достал мишень для игры в дартс, то это было бы в «яблочко». Только вот все обитатели двадцать первой квартиры уверены, что бросок – лишь выброс злости и раздражения.

Секунды, когда рукоятка вибрирует из стороны в сторону, кажутся окружающим вечностью. Ахмед и мальчишка в немом испуге переводят взгляд с ножа на Соловья. У мальчишки в глазах стыдливые слезы.

Словно разъяренный медведь, Соловей врывается в прихожую, по привычке хватает с крючка куртку и исчезает на лестничной площадке. Пять этажей – достаточное расстояние, чтобы привести мысли в порядок, даже если ты несешься с такой скоростью, будто тебя, простите за каламбур, черти гонят.

Что с ним стало? Откуда в нем эта слабость? Неужели это все оттого, что он младший в семье? Даже столетия спустя все равно он маленький маменькин сыночек, который не может нормально вогнать нож под ребра.

Соловей толкает входную дверь в подъезд и чуть не сбивает с ног женщину с коляской, испуганно отшатнувшуюся в сторону при виде него. Он ненавидит себя за то, что краем глаза проверяет, в порядке ли младенец. Кусок холодца: ни внутренней силы, ни безжалостности.

В голову приходит неожиданная мысль: а может, все началось с Веры? С ее открытой улыбки, вечно спутанных волос, с ее коленок, на которые можно было положить голову и спать до скончания веков, видя только хорошие сны. Он даже заметить не успел, как растаял, превратился в жалкий отголосок самого себя всемогущего. Внезапно все перестало иметь смысл, кроме этой простой сельской девушки, чью жизнь из-за своей природы он довольно быстро превратил, как она сама выражалась, в ад.

Да, точно, это она виновата. Если бы она не поехала тогда в Москву, то он ни за что бы не увязался следом, точно недавно вылупившийся утенок.

Он любил ее дом. Любил, как сильно там пахнет деревом и хвоей, и цветами, и клубникой в начале лета, и терпкими яблоками – в конце. Сейчас Вера как раз, наверное, собирает антоновку. Жмет густой сок с мякотью, закручивает его в банки и ровным рядом расставляет в подвале. Хотя, постойте, кто ж ей с крышками сейчас помогает?..

Если бы Соловей мог открутить себе голову за такие мысли, он бы это сделал.

Порой, как сейчас, его ноги начинают жить своей жизнью и несут, несут в сторону восходящего солнца – туда, где живут его братья и куда он хочет никогда не возвращаться.

– Пива дайте. – В крохотном районном магазинчике Соловей кидает девушке в платке тысячную купюру.

– И мне.

Рядом из ниоткуда вырастает девушка. Точнее, как вырастает – появляется, будто крохотный грибочек после дождя. Невысокая, полупрозрачная; со стороны кажется, будто и косточки у нее такие легкие и хрупкие, что цепной пес на раз-два перегрызет.

– Я тут, вообще-то, еще не закончил, – рычит через зубы Соловей.

Но девушка не обращает внимания ни на его внушительные размеры, ни на угрозу в голосе. Ее уверенность выводит из себя, потому что ни одно живое существо на этом свете еще никогда не смотрело на Соловья вот так: с пренебрежением, исподлобья.

Меньше всего он ожидает, что, когда выйдет из магазина, незнакомка двинет за ним следом. Она не пугает его, потому что он ничего не боится, но заставляет напрячь все свои органы чувств. От нее пахнет грязью, чем-то застарелым, прелым и гнилым, но это не запах ее тела. Скорее, мыслей и прошлого. Сверхчеловеческий слух улавливает едва слышимое клацанье зубов: больше похоже на нервную привычку, чем на то, что девушке холодно. И наконец он вновь видит ее перед собой, эту мелкую занозу в заднице.

– Меня Эвелина зовут. – Девчонка скачет перед ним туда-сюда, чтобы смотреть ему прямо в глаза. – Можно Эля.

Соловей не отвечает. Сжимает поплотнее губы и пытается обогнать приставалу, будто они два автомобиля на абсолютно свободной трассе, где он едет за сотку, а она плетется как черепаха.

– Может, вместе бутылочку пригубим? – не теряет оптимизма Эвелина.

– Тебе хоть восемнадцать-то есть? С виду малолетка еще.

– Обижаешь! Мне гора-а-аздо больше, чем ты думаешь. Ну так что?

Они оба знают, что она не отвяжется от него, пока не получит свое. Ну, или пока он ей бутылкой промеж глаз не засветит. Только вот человеческий мир так плохо на него влияет, что он уже не может, как прежде, творить зло и не чувствовать угрызений совести. Никаких тебе невидимых подножек, воздушных инфекций и прочих мелких шалостей. После каждого такого развлечения попросту невозможно уснуть.

– Ладно, мелкая, уговорила. Не боишься вообще к таким большим дядям приставать? – Соловей устало трет ладонью покрытую жесткой щетиной щеку.

Зажав пивную бутылку под мышкой, Эвелина радостно хлопает в ладоши. На ее маленьком миленьком личике отображается самый что ни на есть детский восторг.

– Я ж говорю, я не мелкая! – Но обиды в голосе нет.

Они занимают лавочку на пустой детской площадке. Скрипучие качели слегка покачиваются взад-вперед, катая фантомного ребенка, который совсем недавно побежал домой.

Эвелина с наслаждением откидывается на спинку лавочки и делает несколько шумных глотков. Соловей с некоторым любопытством тайком за ней наблюдает и успевает только диву даваться, как в этой красивой девушке умещается столько наглости и невоспитанности. Оторвавшись наконец от горла, Эля негромко рыгает и смущенно хихикает. Она смотрит на полупустую бутылку «Балтики», как на самое ценное в своей жизни сокровище.

– Никогда не пила ничего подобного, – с восхищением замечает девушка. – Ты, я смотрю, знаешь толк в местных напитках. Как, кстати, тебя зовут?

Соловей усмехается.

– А то ты не знаешь. Иначе не липла бы ко мне как банный лист.

– Ну, мало ли, вдруг решил псевдоним взять, – пожимает плечами Эвелина и делает еще один короткий глоток.

Вечер теплый, будто летний. В него хочется завернуться, как в одеяло, и смотреть на бледное предзакатное небо, пока голова сама не опустится на грудь в поисках сна и спокойствия.

Соловей, как и его новая знакомая, без малейших усилий одним большим пальцем сшибает с бутылки жестяную крышку. Прихлебывает отраву и чуть не давится: такая бурда – но заставляет себя проглотить. Морщится.

– Как ты это пьешь вообще? – спрашивает он у Эвелины.

Та пожимает плечами, но ответить не может: она и бутылочное горлышко на этот вечер стали одним целым. Вскоре в дело идет и порция Соловья, которую он отдает с нескрываемым облегчением.

– Смотри, сопьешься. – Его тон теплеет: эта странная девчушка довольно быстро отвлекла его от мрачных мыслей, а теперь он и вовсе почти забыл, из-за чего был расстроен.

– Чин-чин, – хихикает Эля, аккуратно сталкивая пустые бутылки друг с другом. – Слушай, теперь, когда мы выпили и стали ближе друг к другу, могу я тебя кое о чем спросить?

Соловей не может понять: она над ним издевается или просто глупая? Взяла, увязалась, трещала всю дорогу без остановки, а теперь, что, думает, стали друзьями навеки?

– Попробуй.

Начало девятого, а уже так темно. В полумраке едва можно разглядеть эту маленькую пташку с острым клювиком. Девушка наклоняется вперед, упирается локтями в коленки и кладет подбородок на раскрытые ладони. Смотрит куда-то вперед, склонив голову набок в искреннем любопытстве.

Он бы с такой встречаться не стал, слишком мелкая. Что за странный стереотип о том, что здоровым мужикам нравятся миниатюрные барышни? Вместо желания защищать очень быстро материализуется страх элементарно не раздавить.

– Почему ты так живешь?

Он ждет чего угодно, но только не этого.

– В смысле?

– В прямом. Что это за ночлежка с гастарбайтерами, пивасик за три рубля? Ты когда в последний раз брился-то вообще?

– А ты мне кто, – ощеривается Соловей, – мамочка?

– Доброжелатель. Ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти, чтобы найти тебя, так что, будь добр, раз не можешь меня любить – хотя бы прояви чуточку уважения.

Чем дольше Соловей смотрит на Эвелину, тем больше угадывает в ее полускрытом тенью профиле что-то звериное. Таких, как она, он не боится, но подобные встречи лишний раз напоминают ему о его собственной сущности. Это как единственный способ избежать собственной уродливой рожи – не смотреться в зеркало.

– Не знаю, – искренне признается Соловей. – Я вроде бы не собирался, но старый я остался так далеко в прошлом, что уже и не припомню. Семейка у меня, понимаешь ли, с прибабахом. С такими даже святой не выдержит, не говоря уже о… В общем, не важно. Я думал, все, что мне нужно, – это свобода. А в итоге вон оно как вышло – лучше бы к дереву золотой цепью приковали.

Эвелина хочет дотронуться до него, но не может заставить себя коснуться другого существа после изоляции почти в четверть века. Рука застывает в воздухе, затем возвращается обратно на колено.

Ей нечего сказать, потому что слова здесь лишние. Нарушит паузу хоть одним звуком – разобьет ценный фарфор тишины, которая бывает только тогда, когда ты наконец осознаешь и принимаешь: дальше будет только хуже.

· 4 ·

Что лживо, то и гнило

Глеб озирается по сторонам, не зная, куда поставить сумки.

– Да хоть сюда кидай, – говорит Горыныч, открыв дверцу встроенного шкафа. – Потом как-нибудь разберетесь, а сейчас – к Леониду Палычу. Он тут у нас всем заведует, он тебя и на работу нанимает.

Холодное, скользкое чувство сожаления селится у Глеба где-то в районе желудка. Как же теперь хочется отмотать время назад, вернуться в темную квартирку на юге города и продолжать жить так, как привык. О том, что им не первую неделю грозят выселением, вспоминать как-то не хочется. Плохое, оно ведь быстро забывается, особенно когда было столько хорошего.

Та квартира располагалась на шестом этаже, оттуда можно было наблюдать за чужой жизнью, будто это телешоу. Здесь же в лучшем случае белочка заберется на дерево под окном или паучок в кровать заползет.

Общежитие в целом похоже на смесь детского лагеря и санатория. Вроде бы не по-спартански, но в то же время без излишеств. В коридоре – один рукомойник на всех. Заметив удивленный взгляд Ренаты, Горыныч пояснил девочке, что нормальные ванные у них тоже есть, причем одна на две комнаты, так что беспокоиться не о чем.

Жить придется, конечно, порознь: Ренате в женском крыле, Глебу, соответственно, в мужском. Но не это самое страшное, а то, что они оба двадцать четыре часа на семь будут окружены теми, от кого столько лет отчаянно пытались скрыться.

– В общем, я с вами дальше не пойду: мне на пост возвращаться надо. – Горыныч подтягивает свободно сидящие брюки. – Вы, главное, до учебного корпуса дойдите, а там вас Верочка подберет. – И исчезает.

Глеб выглядывает в общий коридор в поисках уже знакомой нам девочки и, не увидев ее, кричит, сложив руки в несуществующий рупор:

– Ренатка-а-а, ты где-е-е?

Из двери в противоположном крыле высовывается веснушчатый нос. Это его дочь. Даже с такого расстояния видно, что девочка невероятно довольна: улыбка так сильно натянута от уха до уха, что щеки вот-вот лопнут.

– Все путем, полет нормальный! – отзывается она.

Он давно не видел Ренату такой счастливой. Да что там давно – никогда. Обычно она преследовала его из комнаты в комнату, с немым укором наблюдая за тем, как сигарета сменяется бутылкой, а затем другой сигаретой. Сейчас она впервые на его памяти похожа на обычного подростка, который счастлив, что наконец-то будет жить без родственника-алкоголика под носом.

– Я сейчас ненадолго отойду! – кричит Глеб. – Ты там пока отдыхай.

Вымощенная плиткой дорожка от общежития к зданию школы усеяна шипящими рептилиями. Они извиваются под его ногами, постоянно рискуя быть раздавленными, но в итоге как-то уворачиваются, превращаясь в живое море, которое расступается только перед одним-единственным Моисеем.

К постоянному присутствию змей невозможно привыкнуть. Открываешь кухонный шкафчик – там тебя поджидает черная мамба, под крышкой унитаза – древесная змея. Это как если бы все ваши комплексы в один прекрасный день превратились во что-то живое, быстрое и ядовитое, и куда бы вы ни пошли, они бы повсюду отправлялись за вами.

И все же человек – удивительное создание. Он может жить с тещей в одной квартире, по доброй воле ходить к стоматологу и даже свыкнуться с ростом в семьдесят сантиметров. Так что змеи на этом фоне – так, ерунда. Тем более что развернувшийся перед Глебом вид вполне способен отвлечь от кишащих во дворе гадов.

Двухэтажное здание, сплошь из стекла и металлических конструкций, мягко говоря, завораживает. Каждое помещение хорошо проглядывается с улицы, и Глеб не может поверить своим глазам: в такой современной школе откажется работать разве что идиот. Старые места работы – от курьера до администратора в фитнес-клубе – ни в какое сравнение не идут с возможностью преподавать в таком месте.

Снаружи кажется, будто здание и окружающая его природа слились в одно целое. Многочисленная зелень отражается в окнах; солнечные блики заставляют щуриться от визуального удовольствия.

Внезапно их дыра на окраине Москвы кажется убогой пещерой по сравнению с этим лесным замком.

«Наверное, дети, которые здесь учатся, счастливчики», – проносится в голове у Глеба, а затем он вспоминает, что за дети учатся здесь на самом деле. Канарейки, запертые в красивые клетки, и то могут похвастаться более полной жизнью, чем эти бедняги.

– О, вы, наверное, Глеб Дмитриевич! – всплескивает руками молодая девушка, стоящая на ведущих ко входу ступеньках.

Стрижка по плечи, светлые глаза, недорогая, но аккуратная одежда. Сотрудница школы «ФИБИ» не производит впечатление не-человека, что удивляет Глеба больше всего. Детский энтузиазм делает ее похожей на героиню диснеевского мультфильма, и Глеб невольно улыбается.

– Просто Глеб, – скорее из желания понравиться, нежели из-за чего-то другого просит он.

– Хорошо, Глеб так Глеб, – соглашается она и протягивает руку для пожатия.

Глеб торопливо вытирает ладонь об штаны и только затем касается ее гладкой, мягкой кожи. Он успел забыть – каково это, контактировать с людьми. Кто-то как будто каждый день незаметно выкручивал яркость из реальности.

Девушка вздрагивает и слишком быстро отдергивает руку. Смущенно улыбается, разворачивается на каблуках и, поведя плечом, жестом приглашает его внутрь.

Глеб внезапно чувствует себя не в своей тарелке. Одно дело любоваться таким красивым зданием снаружи, другое – пытаться представить себя одной из многочисленных составляющих этого архитектурного ансамбля. Нужно ведь будет соответствующе выглядеть и держаться. Он едва ли авторитет для Ренаты, а тут будет полк малолетних полубожков, которые быстро превратят его в отбивную, если он не покажет им, кто тут вожак стаи.

По лестнице с широкими ступенями из прозрачного стекла поначалу немного боязно идти.

– Тут у вас… круто, – комментирует Глеб, но мгновенно чувствует себя глупо.

Вера одобрительно кивает через плечо.

– Я тоже не сразу привыкла. Первые несколько дней носила с собой миллион влажных салфеток, чтобы каждые три секунды протирать обувь. Но со временем подобная роскошь начинает казаться нормальной.

Теперь они идут по бесконечному коридору второго этажа, и Глеб, стараясь рассмотреть каждый класс за прозрачным стеклом, едва поспевает за своей провожатой. Звонкий стук ее каблучков успокаивает, вводя в полугипнотическое состояние.

– А?.. Что?

– Я говорю, очень хорошо, что вы приехали. У нас тут небольшое ЧП… Хотя, если правду сказать, полнейшая катастрофа! – Девушка хмурится, явно что-то припоминая. – Учебный год на носу, а у нас учителей – раз-два и обчелся! Так что вы, Глеб, нас очень выручите.

Брюнетка постепенно замедляет шаг и последние инструкции дает уже полушепотом:

– Леонид Павлович человек немного рассеянный и порой слегка резкий… и даже иногда может вспылить так, что вы услышите про себя кучу всего обидного… Но в целом он довольно безобидный, так что не пугайтесь его грозного вида.

Глеба такое описание не пугает – наоборот, завораживает. Ему до смерти становится любопытно, что же это за директор такой, что от него разом весь штат учителей сбежал.

Леонид Павлович будто и не ждет его. Сидит за своим громоздким письменным столом, утопая в мягком кожаном стуле, и сосредоточенно что-то вычитывает в лежащих перед ним распечатках. Про себя Глеб отмечает, что директорский кабинет и уборные – одни из немногих помещений в школе с непрозрачными белыми стенами. Похоже, на уединение придется надеяться только в общежитии, само собой, учитывая, что само определение общежития исключает уединение.

Директор не замечает, что в кабинете появились посторонние, пока его ассистентка не кашляет. Глеб внезапно понимает, что она так и не представилась. Горыныч, кажется, называл имя, но так сразу его и не вспомнишь.

– Леонид Павлович, вот, познакомьтесь, Глеб Дмитриевич – наш новый учитель по адаптации к реальности.

Леонид Павлович оказывается мужчиной крупным, даже слишком. Он не толстый, нет, но просто очень плотный: даже Глеб со своими метр девяносто чувствует себя рядом с директором почти лилипутом. Здесь и к гадалке ходить не надо: кто-то в роду этого гиганта, очевидно, ел слонов на завтрак и тигров на обед.

– Верочка, оставьте нас на полчасика, – просит Леонид Павлович, не поднимая глаз.

Послушная «Верочка» испаряется так же быстро, как змея, завидевшая в воздухе орла.

– Садитесь, пожалуйста.

Глеб садится на пластиковый «икеевский» стул – гораздо более скромный, чем кожаный трон директора, – и уже тогда может разглядеть, насколько этот мужчина выглядит усталым. Ощущение, что каждая клеточка его тела тянет своего обладателя к земле: легкие брыли на подбородке, чуть отвисшие мочки ушей, падающие вниз уголки губ… Гравитация гораздо сильнее этого крупного человека, против которого, кажется, не готов пойти больше ни один силач мира.

– Надеюсь, вам у нас нравится. – Директор впервые поднимает на собеседника глаза. – Как видите, мы делаем все возможное, чтобы нашим сотрудникам и детям было в школе максимально комфортно.

Каждое слово – гвоздь на крышке гроба под названием «самооценка». Впервые за долгое время к Глебу обращаются как к равному, что вызывает эффект, обратный желаемому: стремление забраться в нору и зашипеть.

Глеб с трудом сглатывает.

– Конечно.

Но директор будто не обращает внимания.

– Если говорить откровенно, работа у вас не пыльная. Большинство наших учеников совершенно не приспособлены к реальной жизни, так как их человеческие родители уверены, что их чада до того особенные, что всю жизнь держат их взаперти. Кто-то боится, что их ребенок, наоборот, кого-то случайно покалечит, но результат всегда один. Вам Вера чуть позже перешлет программу вашего предшественника, но там нет ничего сверхъестественного, хотя материалы вам однозначно пригодятся.

– Почему?..

– Хотите спросить, почему для такой простой работы мне нужны именно вы? – подхватывает Леонид Павлович. – Все очень просто. Вы, Глеб Дмитрич, все равно что полукровка, а значит, понимаете, через что большинству этих детей придется проходить. Я, конечно, могу понабрать обычных учителей и заставить их подписать какой-нибудь договор о неразглашении, но вы же понимаете: студенты их быстро заклюют. А так они вас будут уважать. Вы же хотите, чтобы вас уважали?

Директор подается вперед, сцепляет руки в замок и смотрит на Глеба через приспущенные очки.

– Да я…

– Как насчет такой зарплаты?

В руках у Глеба оказывается желтый листочек на клейкой основе, на листочке – цифры. Очень много цифр. Складывается впечатление, что они прям там, на этой желтушной бумаге, и размножаются.

– Я…

– Очень рад, что вас все устраивает, – завершает разговор Леонид Павлович. – Подпишите вот здесь, ага. И Верочка вас проинструктирует по поводу крови… А теперь, если позволите, у меня еще очень много дел.

И он ныряет обратно в свои документы, делая вид, что Глеб такой же несуществующий, как единороги. На долю секунды возникает непреодолимая тяга щелкнуть пальцами у директора перед носом, но Глеб сдерживается. Голова до сих пор кругом от цифр, стекол и будущего.

Вера уже ждет его по ту сторону двери. Вскакивает со скамейки у кабинета и подбегает к нему, будто школьница, которой любопытно, что одноклассник получил за контрольную.

– Ну и как?

Глеб хочет ответить правду, но почему-то говорит:

– Нормально.

– Вот и замечательно, – улыбается девушка. – Пойдемте, покажу ваш класс. Вы там можете уже начать обустраиваться, делать все, как вам нравится…

Она еще что-то щебечет по дороге к аудитории, но Глеб ее уже не слышит. Он думает о том, как странно повернулась жизнь всего за каких-то пару дней. Еще в среду он наблюдал за пожирающей своих любовников соседкой из дома напротив, а сегодня они с Ренатой живут, как люди, и обращаются к ним тоже, как к нормальным.

С другой стороны, неприятное ощущение зудит где-то в районе грудной клетки. Ведь, по сути, это не он принял решение здесь работать – за него приняли. И теперь придется жить той жизнью, на которую он не соглашался и не рассчитывал.

«В конце концов, всегда можно уволиться», – мысленно заключает Глеб.

* * *

К вечеру хорошее настроение мешается с дурным предчувствием в такой густой кисель, что уже не разберешь, где ягоды, а где сахар. Рената что-то рисует, сидя на пушистом ковре, и Глеб впервые решается высказать свои опасения вслух:

– Слушай, тебе здесь нравится?

– Нормально. – В приглушенном свете настольной лампы глаза девочки блестят, как змеиные.

– А если конкретнее?

– Тебе правду или как? – Рената ненадолго отрывается от своего занятия, чтобы убедиться в том, что Глеб готов к тому, что она сейчас скажет.

Глеб откидывается на кровать, опирается на локти и с воодушевлением, с которым обычно откупоривает первую бутылку, разрешает:

– Правду.

– Мы оба с тобой знаем, что здесь небезопасно, – если бы у Ренаты были очки, она бы их сейчас по-деловому поправила. – Все это время мы как-то умудрялись оставаться в тени, а сейчас, считай, сидим на самом видном месте. Оно, конечно, рискованно, но, если подумать, тебе так будет лучше.

– А тебе?

– Мне лучше так, как лучше тебе.

На этом все. Больше ему не удается вытянуть из нее ни единого слова. Рената становится похожа на Леонида Павловича, которого, похоже, не отвлечет даже взрыв гранаты над ухом. Тогда Глеб решает выйти из комнаты и немного прогуляться по общежитию. Вера с Горынычем же советовали осваиваться.

Он выходит в коридор и медленно движется в сторону лестницы, то и дело заглядывая в приоткрытые двери.

На самом деле осваиваться хочется по-другому. Узнать, где здесь ближайший продуктовый магазин, и купить водки, самой дешевой. В последнее время Глеб подсел на эти упаковки в виде граненых стаканов, откуда вожделенное зелье даже переливать никуда не надо. Только вот в первый день, под носом работодателя… Пока здравого смысла хватает, чтобы не лишиться рабочего места, еще не приступив к выполнению обязанностей.

В основном комнаты общежития пустуют, но кое-где можно приметить скомканную одежду на стуле или незаправленную кровать. В одной даже обнаруживается кто-то живой.

– Здрасьте, – неловко кивает Глеб, осознав, что его обнаружили.

На полу, прямо как Ренатка, сидит полуголый мужик с вихрем светлых волос и таким ровным носом, что хоть скульптуры с него лепи. Молодой человек выглядит так, будто сам еще школу не закончил, но Глеба не проведешь: он и не таких видывал, кому на самом деле далеко за пятьсот.

Молодой человек с трудом отрывается от смартфона, который держит как-то странно, одними только кончиками пальцев.

– О, вы тоже новенький?! – восклицает он. Тут же вскакивает на ноги и несется к Глебу жать его непротянутую ладонь.

– Глеб.

– Зефир, – представляется мужчина. – Буду преподавать географию. Хотя, как по мне, этим оболтусам главное научиться случайно людей не убивать.

– А это уже мой предмет. – Глеб пытается определить возраст по этим бездонным глазам. – Будем знакомы.

– Хочешь «чокопайку»? – без предупреждения переходит географ на «ты». Затем лезет куда-то в тумбочку, тасует содержимое, как неумелый картежник карты, и наконец выуживает со дна помятую глянцевую пачку.

– Спасибо, не голоден.

А сам молится, чтобы в желудке случайно не заурчало.

Парнишка совсем не похож на Глеба: молодой, воздушный, как имя, не обремененный ничем, кроме собственных удовольствий. Ренатка, конечно, послушный ребенок, но как бы хотелось вернуться в те времена, когда все было как прежде, хотя бы лет на пятьсот назад. Да, пускай даже Кирюха со всеми своими заскоками, но чтобы все по-старому. Кажется, тогда было чуть лучше, хотя сейчас уже и трудно вспомнить, почему.

– Что, прости? – Кирилл устало потирает переносицу. Кажется, он видит эпизод из прошлого.

– По пятьдесят грамм, говорю.

Дзынь-дзынь, бутылка касается кружек – стаканов нет – и нос прошибает знакомый до боли запах спирта. Змея в углу угрожающе сжимается перед нападением.

Глеб зажмуривается и выпивает все залпом, не в силах дождаться постепенного эффекта. Горло обжигает, в голове привычно тускнеет, и вскоре язык начинает отчаянно упираться в пустые стенки кружки.

– Ну ты даешь! Еще?

Не успевает согласиться или отказаться. Так, кажется, и проходит вечер.

До начала

Мельба, белый налив, антоновка – все они уже отцвели, но до сочных, вкусных плодов еще долго. Поэтому многим забредшим в этот сад путникам и кажется, что это настоящая магия. Только вот никакое это не волшебство, а самое что ни на есть настоящее проклятье.

По крайней мере, так думает маленькая птичка Гамаюн, притаившаяся среди зеленых веток. День и ночь она сидит на своем посту, не зная ни отдыха, ни печали, день за днем и год за годом охраняя золотые яблочки.

Гости в чудесный сад забредают нечасто, да и редко кто заходит просто поговорить – всем подавай необычных плодов. Раньше компанию ей составляли сестры – Феникс и Сирин, но жадность Феникс оказалась сильнее дружбы.

В основном же здесь появляются души, у которых по тем или иным причинам неспокойно на мертвом сердце. Вот, например, сегодня в сад забрела почти беззубая старуха, такая дряхлая, что ни будь она на том свете, можно подумать, что вот-вот рассыпется и разлетится прахом тут же, над морем.

С ветки на ветку перепархивает птица Гамаюн, не давая путнице себя обнаружить, но в то же время не упуская из виду ни единого ее шага. Внезапно старуха останавливается, принюхивается и расплывается в довольной улыбке. Сухое лицо едва не трескается от этого проявления эмоций.

– Покажись-повернись, птица Гамаюн, к саду задом, а ко мне передом.

Сама не понимая, что происходит, пташка стремглав падает на землю, прямо под ноги старой ведьмы, по пути оборачиваясь человеком. И видно, что не привыкла она к этой своей ипостаси, потому что чувствует себя младенцем, только-только начавшим познавать собственное тело.

Руки в дорожной пыли, горло жжет, каждая косточка болит так, будто ее пытается разломить надвое полк красных муравьев. Безуспешно пытаясь отдышаться, Эвелина с вызовом поднимает глаза на старуху.

– Думала, не найду тебя здесь? – гогочет та. – Мы с тобой из одного теста сделаны, малютка, так что тебе от меня не укрыться. Тем более что силушки у меня поболее-то, чем у тебя, будет.

– Чего тебе надобно?

– Чего и всем, – качает головой незнакомка, – яблочко живильное да молодильное.

Еще никому, ни разу за всю историю острова не удавалось угрозами или же пытками добыть себе яблоко. Тем более такой дряхлой, безобразной старухе. Но еще никто не мог заставить Гамаюн показать свою человеческую ипостась.

– Яблоко получают только те, кому оно действительно необходимо, – заученным тоном отвечает Эвелина, но голос отчего-то дрожит. – Герои сказок и легенд, баллад и преданий.

Язык знакомо колет в предвкушении предсказания, которое наверняка остепенит уродливую старуху в черной накидке. Только вот та в ответ лишь смеется. Глухо, протяжно, страшно, будто она, а не Эвелина, является хозяйкой Буяна. И маленькая птичка с ужасом осознает, что у гостьи тоже есть для нее предсказание. Она смотрит в стеклянные глаза колдуньи и видит там свое отражение, в тысячи раз уменьшенное судьбой.

– Спустись на землю, отыщи меняющую лица. – Старуха раскачивается, словно в трансе, и Эвелина понимает, что с ней сейчас разговаривает совершенно другая, более древняя сила. – Только когда отыщешь и уничтожишь ее, сможешь вновь дышать спокойно. Отомсти… Ты должна отомстить за убитую сестру, иначе никогда не сможешь спать спокойно. Дух убиенной будет вечно сидеть у тебя на плече и шептать в ухо печальные вести.

Поток слов очень быстро заканчивается, а терпкое послевкусие остается. И как стоматолог, у которого пациент уверенным движением руками вырывает изо рта зуб, Эвелина теряется и не понимает, куда девать свое собственное предсказание.

– Если уйдешь, то вернешься не скоро, – выплевывает Эля два слова и не сразу понимает, к кому они обращены.

В мгновение ока две женщины меняются местами: хозяйка превращается в гостью, а гостья – в хозяйку. Старуха внезапно становится такой огромной, что кажется, если захочет, раздавит испуганную птичку.

Эвелина ведь тоже когда-то была человеком, только вот трескучий мороз лишил ее тела, которое она принимала как должное. Крутила бедрами перед соседскими мужиками, строила глазки давно женатым и вполне резонно отзывалась на «ведьму». Как же, с ее-то зелеными глазами!

Как-то ночью на деревню набежали волки, и так получилось, что никто не услышал криков о помощи, никто не мог протянуть руку, даже если бы пожалел местную вертихвостку. Эвелина – ее тогда звали, конечно, по-другому – как раз возвращалась из леса с корзиной, полной душистых трав. Оставалось ведь совсем чуть-чуть до первых огоньков, но животные оказались быстрее.

Она помнит только самую первую боль, которая стрелой пронзила грудную клетку. Сначала был шок, абсолютное неприятие реальности. «Это сон», – думала она, и мысль непрестанно повторялась, закольцовываясь в некое убеждение. В конце концов она поверила, что спит.

Последнее, что она увидела, была сидевшая на кустах зорянка. Крохотная птичка с морковной грудкой и головой смотрела ей прямо в глаза, не обращая внимания на беснующихся неподалеку хищников. Их взгляды переплелись. Не в силах смотреть вперед, Эвелина выбрала эту крошку для того, чтобы та утешила ее, и птица не подвела. Она была по-человечески участлива, или, по крайней мере, Эвелине тогда так показалось, когда она как зачарованная смотрела в эти крохотные глазки-бусинки на склоненной набок головке.

Волки были милосердны. Нетронутым осталось лицо и почему-то – руки. Так она и попала в Беловодье, наполовину птицей.

Было это давно, еще на заре времен, и Эвелина почти забыла, каково это – бояться. Но теперь старое чувство вновь просыпается в онемевшей груди. Напоминает о себе, скребется изнутри, словно запертый в клетке дикий зверь.

Эвелина не готова вновь пережить кошмар своей прошлой жизни.

«Так ты не за яблочком явилась», – вдруг осознает она, неотрывно пялясь на старуху, но произнести вслух язык не поворачивается. Она будто онемела, превратилась в запечатанный колодец, обмельчалые воды которого теперь тихо уходят в землю.

Прохладный ветерок поцелуем касается волос, нежно обвевает шею и проносится дальше, по своим сверхважным делам.

Эвелина не успевает опомниться, как старуха, заметно прихрамывая, ковыляет в сторону лесной тропы.

И тогда Эвелина понимает, что грехи прошлого будут преследовать ее вечно. И после первой смерти, и – каким-то мистическим образом – после второй. Они зацепятся за ее тень, лягут теплым шарфом ей на плечи, змеей обовьют тело и в итоге сольются с ней в единое целое.

Прежде, в другой жизни, она, может, и верила в то, что после смерти что-то есть, но особенно об этом не думала, потому что все это должно было быть потом. Так как здесь Эвелина привыкла подслушивать, как читают люди на земле, то сразу вспоминает сказанное кем-то однажды:

«После смерти моей да смешаются земли с огнем,

Ибо меня это не тронет, ибо не мне это будет важно»[1].

Эвелина оглядывается на свой сад, на сверкающие на солнце бочкиˆ спелых яблок. Вслушивается в тишину. Где-то далеко шумят молочные реки, шепчутся о своих земных жизнях люди, но это все отголоски, капли в чашке, где еще совсем недавно дымился крепко заваренный чай.

Проходят дни, за ними месяцы, годы. Здесь нет времени, как нет и истории, но если бы кому-то вдруг удалось пронести в зачарованный сад часы, то они бы сделали не одну тысячу оборотов, прежде чем Эвелина пришла в себя.

Она оборачивается вокруг и не узнает место, которое оберегала столь бережно и усердно. Засохшие стволы, торчащие над землей развороченные корни уже не кричат и не стонут, а молчат о том, что ушло и больше не вернуть назад.

Ни одного яблока – ни одного плода! – даже самого маленького и неказистого. Солнце – и то, кажется, больше не любит эту землю и всеми силами обходит стороной.

Это неправда! Это сон! Но почему она тогда столько лет не может заснуть?.. Только закрывает глаза, вжимает голову в пернатое тело, а в голове пчелиным роем проносятся мысли и образы, которые она отчаянно пытается забыть.

Необратимость – вот что пугает больше неопределенности. То, что нельзя вернуться к островку стабильности, который появился у нее, несмотря на все прегрешения и дурные мысли.

Рука сама нащупывает обледенелый ствол молодой яблони и сжимает так крепко, что впервые за долгое время Эвелина вновь чувствует боль так, как чувствовала ее, когда тело разрывали на части обезумевшие от голода волки.

А может, это и не волки были, а самые настоящие люди.

· 5 ·

Без суда не казнят

Сентябрь, 2018

В офисе так душно, что Кирилл готов совершить убийство. Вскочить с рабочего места, схватить из стаканчика остро заточенный карандаш и воткнуть клиентке так глубоко в глаз, чтобы мозг брызнул в разные стороны, будто разорвавшийся воздушный шарик с водой. В своем воображении Кирилл смел и непоколебим. В реальности – потный, как свинья.

– Извините. – Клиент – дама с большими бедрами, лет сорока – тоже еле дышит. – Вам не кажется, что у вас… жарковато?

Ответом ей служит улыбка, как у мерчендайзера в продуктовом магазине, которого заставили раздавать покупателям образцы колбасы, несмотря на то что сам он вегетарианец.

– Простите, Нина Борисовна, – масляным голосом говорит адвокат, – кондиционер сломался, а окно открыть не можем: заклинило.

На лице у клиентки целая гамма эмоций: от оскорбления до непонимания. Она поджимает губы в «куриную жопку» и после секундного молчания наконец дарует холопу милость:

– Ну ладно. Так что вы думаете? Шансы есть?

«Шансы есть, а вот морали у вас, мадам, никакой», – думает про себя Кирилл, но как настоящий юрист неопределенно отвечает:

– Со мной – конечно.

Деньги, как говорится, не пахнут, поэтому, по идее, Кириллу не должно быть дела до чужих склок. Только вот даже спустя столько лет работы по специальности сердце все равно чуточку, но екает.

Клиентка мечтает ободрать трех родных сестер по причине смерти обоих родителей. Точнее, нет, не смерти, а по факту недееспособности. Престарелую мать удачно упекла в психушку, отец пока живет с ней, но уже ничего не соображает и даже не может назвать свое имя.

– Они оба все подписали, – откровенно поведала клиентка, только войдя в кабинет. – Мать до того, как ее признали невменяемой, с отцом так вообще проблем не было.

Трешка на окраине Пензы, если судить по этой женщине, стоит так дорого, что легко перевешивает отношения со всеми родственниками и собственные моральные устои. Кирилл этого не понимает, но много лет принимает.

Он невольно подмечает, как ярко злость отпечаталась на лице и теле этой уже не совсем молодой женщины: вечно сведенные к переносице брови, покрасневшая шея, расплывшиеся полные бедра. Не такие бедра, как бывают у полненьких, но довольных жизнью девушек, а тот тип жира, который упорно тянет под землю, прямиком в адские чертоги.

С другой стороны, Кирилл ведь сам все это выбрал: таких женщин, такие деньги, такие бедра. Он протягивает клиентке договор на подпись, а сам украдкой посматривает на часы. Пусть это его офис, раньше обычного он старается не уходить.

– Пожалуйста.

Нина возвращает листок и расплывается в хищной улыбке, скованной брекетами. Если где-то сейчас проводят кастинги на мисс антисекс, то эта женщина смело может подавать заявку и рассчитывать на победу. По крайней мере, Кирилл бы на нее точно поставил кругленькую сумму.

Когда не только хозяйка, но и ее бедра скрываются в дверном проеме, Кир откидывается на спинку стула и резким движением ослабляет галстук. На столе нервно вибрирует мобильник. На время встреч с клиентами звук Кирилл обычно отключает, но вот вибрацию – никогда.

Минует экран блокировки, всплывает белое окошко с голубыми облачками.

«Ты как?»

Кирилл чувствует радость оттого, что Глеб объявился, и в то же время раздражение: ему, вероятно, опять что-то нужно. Весной он выслал ему приличную сумму денег и в ответ не получил даже элементарной благодарности.

Параллельно он вспоминает только что отчалившую клиентку и ее трех сестер, которых она решила оставить без гроша только потому, что, скорее всего, была самой несчастной из всех. Замужем за каким-нибудь жирным бездельником, с утра до вечера впахивает на нелюбимой работе и еще воспитывает сына, с двенадцати лет приноровившегося курить на балконе в гостиной.

Подписанный кровью договор маячит где-то на периферии сознания.

«Нормально. Ты?»

Брат никогда не пишет просто так, как, впрочем, и сам Кирилл. После похорон общаются, конечно, чаще, чтобы хоть как-то свыкнуться с новым положением вещей, но все равно в этой ситуации никому из них не легко.

«Устроился на новую работу».

Кирилл от удивления довольно громко присвистывает. Помощница в предбаннике оживляется, но Кирилл ее быстро успокаивает, дескать, ей послышалось.

«Да? И какую?» – быстро печатает в ответ Кир.

«Не поверишь. Взяли учителем в частную школу».

Кирилл действительно не верит. Нормальную профессию брат в свое время не получил по понятным причинам и менял работу не просто как перчатки, потому что перчаток у него уже лет двадцать как только одна пара, а вместе с переменами в настроении. Захочет – неделю поработает, соизволит – месяц. Нигде Глеб надолго не задерживается и ни в чем особенно он не хорош, кроме, разве что, детей.

Рената Кириллу нравится, таких он еще не видел. Хорошая девчонка.

Кирилл рассеянно потирает шрам на шее, чуть повыше левой ключицы, и одной рукой набирает текст:

«И что же ты там преподаешь?»

«Помогаю таким, как я».

Кир не выдерживает. Кто бы его брату сначала помог, пока он окончательно кукушкой не полетел. Немного подумав, Кирилл подхватывает подписанный клиенткой договор и методично рвет его на мелкие кусочки.

– Кирилл Владимирович, можно я пойду?

В дверях появляется младший помощник Вероника, и по ее внешнему виду точно можно сказать, что разрешение для нее формальность. Девушка нетерпеливо почесывает руку, пытаясь отвлечь от длины платья, в которое она только что переоделась. Только вот эффект случается прямо противоположный. Кирилл глаз не может оторвать от этого миниатюрного куска ткани из искусственной кожи.

– Конечно.

Только в этом «конечно» собирается вся гамма эмоций: от удивления до молчаливого осуждения. В ушах у девушки тоскливо покачиваются кольца такого размера, что жительница какого-нибудь цыганского племени с радостью бы назвала Веронику своей дочерью.

Кирилл знает, чем девушка занимается после работы: поет в клубах, иногда дает частные концерты. Он пытался спрашивать, зачем ей юриспруденция, но в ответ получал лишь стандартный набор из «стабильность» и «мама спокойна». Так она и уходит почти каждый вечер в ярких шмотках, а на работу утром возвращается разбитая и помятая, остро нуждающаяся в пяти чашках черного кофе, будто в переливании крови.

С другой стороны, в своем офисе Кирилл никогда не вводил дресс-код. Сам надевает что-то более-менее приличное только в суд. Клиентов часто убеждают просто белая рубашка и черные джинсы, остальную работу делает его профессионализм.

Начальник и подчиненная еще некоторое время обмениваются многозначительными взглядами, и затем Вероника исчезает. Удивительно, но у них даже ни разу ничего не было. Может, потому что у Кирилла волос нет и ростом он почти с Веронику? Вряд ли.

Он пробовал как-то раз встречаться с клиенткой, но ни к чему хорошему это не привело. Без пяти минут бывший муж – а они с супругой тогда занимались разделом имущества, – выследил, подкараулил у подъезда и хорошенько так врезал, от души. Как показал рентген, ничего не сломал, кроме разве что гордости. В суд Кирилл подавать не стал и просто пришел к выводу, что работу с личной жизнью лучше не смешивать. Вероника, судя по всему, придерживалась того же мнения.

Еще через двадцать минут стрелка настенных часов вплотную приближается к восьми, и Кирилл наконец решает, что на сегодня можно закончить. Он выключает ноутбук, кладет кое-какие бумаги в портфель, чтобы пролистать дома, и, на мгновение задержавшись у выключателя, гасит свет.

В темноте ему нравится гораздо больше. Очертания предметов становятся острее, шум от круглосуточно работающей вентиляции – живее. Зрение моментально захватывает и увеличивает крохотную фруктовую мушку на спинке начавшего портиться яблока на столе у секретарши. К мушке он быстро теряет интерес.

На лестнице Кир сталкивается с оставшимися в живых соседями по офису, и многие уже запирают кабинеты. В основном они кивают друг другу, не нарушая тишины.

Кирилл выходит на улицу, остро ощущая голод. Сейчас ему нужно что-нибудь покрупнее насекомого.

Уверенным шагом он заходит в мясную лавку неподалеку от метро. Посетителей почти нет, потому что самое свежее мясо привозят и разбирают именно с утра.

В лавке пахнет кровью. Запах сладкий, он липнет на язык и оставляет после себя приятное послевкусие. Кириллу так и хочется открыть рот, чтобы лучше чувствовать полный букет ароматов. Больше всего ему нравится запах свиной крови: она похожа на человеческую.

– Вам как обычно? – всплескивает руками продавщица, такая тощая, что ее смело можно вешать на крюк рядом с наполовину разделанными тушами.

Кирилл не планировал, чтобы его начали узнавать. В конце концов, он заходит сюда отнюдь не каждый вечер, а в лучшем случае раз в неделю-полторы, когда голод становится особенно невыносим.

Огромный нож взлетает в воздух и с едва различимым свистом опускается на свиную тушу. «Раз-раз» – и на разделочной доске лежат аккуратные куски, от которых по сторонам растекается розоватая жидкость.

– С вас тысяча триста тридцать три рубля, – с восторгом сообщает женщина.

Деньги. Товар. Пакет приятно оттягивает руку, заставляя желудок ныть в сладком предвкушении.

Дома Кирилл не разувается, не включает свет, а проходит прямо на кухню, где вываливает на белую скатерть шматы мяса. Садится за стол, некоторое время позволяет себе насладиться видом и запахом предстоящего ужина. Да, это, конечно, не животинка живьем, но лучше это, чем ничего.

Руками впивается в размякшие по дороге без холодильника волокна и позволяет пальцам войти как можно глубже, будто перед ним не кусок мертвечины, а живая женщина. Затем резко и быстро хищно впивается в мясо зубами. Кровь стекает по подбородку, заливает белоснежную рубашку и черные брюки. Запах сырой плоти заполняет легкие, даря кайф получше никотина.

В кармане штанов вибрирует телефон.

Кирилл с неохотой отодвигает от себя ужин, утирает рот рукавом и, для тренировки откашлявшись, берет трубку.

– Кирилл Владимирович?

– Да, это я.

– Меня зовут Вера Кузнецова, я представляю частную школу для особенных детей «ФИБИ».

– Простите, как?

– Как меня зовут или как школа называется? Меня зовут Вера, я представляю частную школу…

Но он не дает ей договорить:

– Знаете что? Катитесь куда подальше. Я занят.

Что, если подумать, не такая уж и неправда.

Сентябрь, 2018

Народ перед телевизором расселся так плотно, что не то что яблоку – пшеничному зернышку негде упасть. Эвелина сидит тут же, зажатая между Ахмедом и двумя потными таджиками, только что вернувшимися со стройки. Ей бы побрезговать, скривиться от отвращения, но она, напротив, тайком вдыхает запах настоящих людей. Запах прогорклого масла, краски и чего-то еще, очень личного и интимного, сильно напоминающего тоску по родине.

Никто не обращает внимания на неудобства: все прилипли к экрану.

– Кто-нибудь мне объяснит, кто это? – шепотом спрашивает Эля, но на нее тут же шикают несколько мужиков.

На помощь приходит Ахмед:

– Это Ольга Бузова, певица.

– А-а-а, – понимающе протягивает Эля и тянется к общему ведру с кукурузными палочками.

Пальцы после лакомства липкие, и сахар до конца слизать не получается, поэтому Эвелина просто берет себе еще палочек, чтобы отложить решение проблемы на конец времен.

Она, конечно, слышала про телевизор, потому что не была совсем дремучей, но реальность превосходит всякие ожидания. Это же потрясающе! Люди, которых ты хочешь увидеть, не могут видеть тебя, но желают, чтобы на них смотрели. Кикиморе бы непременно понравилось.

Девушка на экране больше похожа на царицу, чем на деревенскую бабищу. Волосы до пупа, ресницы до небес, улыбкой своей не всех одаривает, а только тех, кто верой и правдой служит.

Богатыри, правда, Эвелине не очень нравятся. Хлипенькие какие-то, тощие. Есть один мужик, довольно здоровый, но без единой волосинки на голове. Так тоже не пойдет: в конце концов, борода мужчины – его гордость, как у девицы коса.

Краем глаза Эвелина оценивает похрапывающего на своей койке Соловья и невольно думает, что вот такого цесаревича любая девица была бы рада заполучить. Ленив немного, но плуг и пара ударов чугунной сковородой любого лентяя исправит.

– Палочек передайте, пожалуйста, – раздается бас позади Эвелины, и она не глядя передает ведерко.

На экране оживление. Бузова в поисках жениха. Не все претенденты на девичье сердце оказываются чисты на руку! Эвелина усмехается. Она таких за свои многочисленные человеческие жизни повидала столько, что можно вместо огурцов засолить и сотню лет две деревни в двадцать домов кормить.

В самый неподходящий момент, когда в телешоу наступает долгожданная кульминация, Эвелина чувствует знакомое щекотание на поверхности языка. Впервые в жизни ей хочется сплюнуть предсказание, даже не поинтересовавшись, что там, но пересиливает себя и говорит вслух:

– Менты идут.

– Да ла-адно тебе, – отвечает сидящий рядом с довольно сильным акцентом, но вполне различимо. Отвечает, а у самого глаза упираются в экран, будто от этого зависит его жизнь.

– Поздно уже, – замечает Ахмед.

– Не боись, мы тебя защитим, – с похабной улыбочкой обещает другой мигрант и даже пытается полушутливо приобнять Эвелину за плечи, но та ловко выскальзывает и вскакивает на ноги.

Сзади тут же раздается коллективный вздох разочарования. Подросток лет шестнадцати дергает ее за штанину, пытаясь усадить обратно, только вот обратного пути уже нет.

Кто такие эти «менты», Эвелина без понятия, но даже само слово ощущение после себя оставляет липкое. В голове появляются новые картинки, совсем как те, что транслируют через телевизор, только более живые, объемные. Гулкие шаги массивных сапог; как младенец в кроватку, с любовью уложенный в кобуру пистолет; тянущая вперед крупная собака с забавными треугольными ушами. И этот человек не один, и сегодня вечером здесь будет кровь.

Эвелина кидается к кровати, изо всех сил тормошит своего нового знакомого, но тот отмахивается от нее, как от надоедливой мошки.

– Соловка, вставай!

– Отвали, – бурчит сын черта и зарывается лицом в плоскую плешивую подушку.

– Нет, я сказала, вставай! Сюда полиция идет!

– Не, ну вот она опять за свое, – комментирует один из смотрящих телевизор, видимо, окончательно перепутав реальность и чей-то сценарий.

Соловей недовольно ворочается, затем медленно садится и на ощупь ищет кроссовки. Пытается проморгаться, но пока безуспешно.

– С чего ты взяла? – хрипло спрашивает он.

Приходится признаться:

– Я могу видеть будущее. Не часто, но иногда случается.

Соловей хмыкает, но не злобно, потому что знает, что в мире еще и не такие чудеса возможны. Правда, все равно не верит.

– А я «сникерсами» какаю.

– Не смешно! – Взбудораженная Эвелина так торопится вывести Соловья из квартиры, что даже не удосуживается спросить, что это за зверь такой, «сникерс».

Он идет за ней не потому, что доверяет, а как раз наоборот – потому что считает последней проходимкой. Просто хочет убедиться в этом собственными глазами.

Пока на лестничной площадке ждут лифта, Эвелина нервно барабанит ногой по бетонному полу.

– Не трясись ты так, – успокаивает ее Соловей. – Никакой облавы не будет. Эта нора надежная.

Он не знает, что в этот самый момент Эвелина вспоминает лосей и как они в Божедомке могли приложить лицом к стене. Без причины, просто если им так хотелось. Как в первые месяцы она пыталась лезть на них с кулаками, обессиленная от недоедания, а они сначала терпели, а потом заставляли пройти через такую боль, которую, Эвелина думала, уже никогда в этой жизни не испытает.

– Я не трясусь, – говорит она, а сама разве что зубами на весь подъезд не стучит.

На одно-единственное краткое мгновение в мыслях проскальзывает противоестественное удовлетворение от происходящего. Это как кататься на санках с крутой ледяной горки: от удовольствия захватывает дух, щеки рвутся от улыбки, но в то же время есть в этом какое-то мазохистское предвкушение смерти. Быстрой, легкой. Такой, чтобы раз – и мозги растеклись по дереву.

В Беловодье никто не катается с горок, не убегает от стражей порядка и не радуется нависшим неприятностям. Проблема в том, что и жизни там нет. Так, одни наслаждения. А Эвелине даже после Божедомки все еще хочется задыхаться после долгого бега, дрожать от страха и смотреть в глаза опасности за секунду до чудесного спасения.

Старый лифт с кряхтением и сопением отворяет створки. Выглядит ненадежно – то, что надо. Квадратные кнопки со стертыми цифрами испепеляют беглецов своими невидящими глазами. «Шестой этаж» почему-то выдран с корнем, вместо него – зияющая дыра в никуда или, может быть, в недра галактики, где вместо бога верят в себя.

– Ну же, ну же, – подначивает Эвелина лифт, но это все равно что торопить младенца на работу.

Уже на выходе из подъезда они сталкиваются с людьми в форме. Эвелина узнает их даже не по форме из своих видений – по собаке. Огромная, с виду добродушная овчарка упрямо тянет хозяина вперед, к справедливости.

На них обоих не обращают внимания. Как же, славянской внешности. Не важно, что Соловей больше похож на не мывшегося три недели заросшего бомжа и пахнет от него бедностью и пофигизмом, все равно – светлый волос в этой стране отчего-то дороже светлых дум.

– Ну ты даешь, мать. – Соловей взглядом провожает наряд. – Только жалко тех, кто остался.

– А ты с каких это пор у нас опекаешь сирых и убогих?

Мужчина выглядит смущенным, будто его поймали на чем-то непристойном. Он тут же отворачивается, чтобы не встретиться случайно взглядом с Эвелиной. Хватается правой рукой за левое предплечье, точно не разрешая себе нанести удар, которого так жаждет его темная сущность.

– Ерунды не неси, – отмахивается Соловей, а сам безотрывно смотрит на горящий в окне свет, который потом резко гаснет.

* * *

Ни Соловей, ни Эвелина темноты не боятся, но обоим в ней мерещатся враги из собственного прошлого. Ему наверняка Илья Муромец, ей – девушка без рода без племени, которой когда-то была она сама.

– Червячков?

Эвелина протягивает спутнику пакетик с разноцветными мармеладками, и Соловей, недолго думая, вылавливает лапищей полпачки. Засыпает в рот, старательно пережевывает.

Мимо с воплями и улюлюканьем проходит толпа пьяных подростков.

В Москве даже ночью нельзя почувствовать себя в одиночестве. Когда самые стойкие ее обитатели забиваются в свои бетонные норы, наружу выползают отдохнувшие за день Тени и принимаются поджаривать бочка под холодным солнцем фонарей. Именно Тени интересуют Эвелину гораздо больше людей, потому что людей она и при жизни, и после навидалась сполна, причем самых разных. А вот грешники – они как самые причудливые экспонаты Кунсткамеры: такие отталкивающие, но такие привлекательные. Не помнят, кто они и откуда, зачем скитаются по полупустым улицам и время от времени обнимают засомневавшихся в себе прохожих.

Краем глаза Эля отмечает, что Соловей, хоть и видит мертвецов, старается не смотреть в их сторону. Этим-то он себя и выдает.

– Тебе нравится здесь?

– Ты о чем? – чавкает челюстями еще не до конца прожевавший мармелад Соловей.

– Ну, быть среди людей, пытаться жить, как они.

Соловей усмехается.

– Так говоришь, будто сама уже забыла, каково это.

Перед глазами вновь встает заляпанная кровью арена. Как лоси стаскивают с подиума безжизненные тела и сбрасывают их в единую кучу, которая потом превратится в горстку пепла.

Смаргивает наваждение, улыбается.

– Какие-то вещи забываются быстрее, чем другие, – неопределенно отвечает Эвелина.

Они идут вдоль укутанного искусственной желтизной шоссе против потока машин, и ни один сейчас не смог бы назвать точку назначения.

– Ты ведь не просто так нашла меня, правда? Колись, птичка, а не то придется пощекотать перышки. – Он говорит это так спокойно, будто предлагает прогуляться по парку.

Эвелина вздрагивает при упоминании старого прозвища.

– Мне нужно найти кое-кого.

– А мне нужно кое-кого спрятать, – прямо говорит Соловей, – и, насколько я понимаю, это один и тот же человек.

Она с самого начала знала, что он так ответит. Понимала это, когда позволила Каракатице схватить себя у самого входа в райский сад. Осознавала, когда почти двадцать пять лет каждое утро смотрелась в грязное отражение комковатой пшенки. Ожидала, когда вышла на арену против того, кого в Божедомке побаивалась даже толстозадая надзирательница.

И все же она проделала весь этот путь, чтобы услышать именно эти слова.

Как и во время их первой встречи, которая, если подумать, случилась совсем недавно, но уже ощущается чем-то доисторическим, Эвелина разворачивается к Соловью лицом и продолжает пятиться задом, разрывая по пути напополам несчастных червячков.

– Ты не понимаешь, я совсем не такая, как ты думаешь…

– Все вы обещаете прогулки по кисельным берегам, – не выдерживает Соловка, – а потом, едва дело сделано, показываете свою змеиную натуру.

– Я не такая. – Звучит жалко и фальшиво, только это правда. – Поверь, я не причиню ей зла… Ну вот сам подумай: зачем мне вечная жизнь? Я и так бессмертная, как ты.

Мимо на сумасшедшей скорости проносится мотоциклист. Звук мотора доносится будто из другой вселенной, и так же быстро, как комета, он исчезает в ночи в поисках лучшего пристанища.

– Мы с тобой не одной крови, Эвелина, и ты это знаешь.

Он прав, но она надеялась, что он про это забудет. Да, когда-то она тоже была человеком, и ее заботили исключительно низменные потребности, но ведь это было так давно, что уже и не вспомнить. О чем она ему и говорит.

– Червивое яблоко невозможно вырастить заново, – терпеливо отвечает Соловей, потянувшись за очередной порцией мармелада.

Она не отстанет, и он это прекрасно понимает. Теперь, аккуратно надавив на его слабости, она будет преследовать его до тех пор, пока не получит хотя бы какую-то зацепку. Станет его Тенью, если потребуется: будет сводить с ума и обещать золотые горы, будет угрожать расправой над теми, кто его волнует, и доводить постоянным напоминанием о том, кем он является на самом деле. Человек бы такое не выдержал, но Соловка-то и не человек.

Желая перевести тему и не ссориться окончательно, мужчина вспоминает:

– Слушай, а как ты меня нашла?

Как и многих в этом мире, его нельзя отыскать специально. Нельзя дать объявление или спросить ближайших знакомых. Разве что…

– Вот именно, – победоносно улыбается Эвелина, – и порой цель оправдывает любые средства.

– Да ты поехавшая! – Соловей чуть не давится червячком. Откашливаясь, бьет себя кулаком в широкую грудь. – Ты?.. В Божедомку? Да ты бы сгнила в первые пару месяцев!

Эвелине нравится, когда ей вот так восторгаются. Смотрят на нее, такую крошечную, и признают, что такой малышке по силам не только войти в тюрьму для нелюдей, но и выйти из нее.

– Двадцать четыре года, – с гордостью сообщает Эвелина.

– Да ну-у-у, – неверящим тоном тянет Соловей, словно пытается убедить самого себя в том, что это невозможно.

– Представь себе!

Ровно в полночь карета хрупкой дружбы превращается в тыкву. В тот момент, когда черные стрелки часов на столбе сливаются в молчаливом экстазе, Соловей решает, что пора расстаться.

– Ты мне нравишься, но я не смогу тебе помочь.

– Почему?

– Ты знаешь.

– Но ведь я пытаюсь объяснить! Мне нужна всего одна встреча, я о большем не прошу.

– А больше никому и не нужно, – с горечью в голосе отвечает Соловей.

В это «тяни-толкай» можно играть бесконечно. А с учетом того, что обоим спорщикам, если они сами того захотят, не нужно будет делать перерывов на сон и еду, то остановить этих двоих сможет разве что вышедшая на тропу войны богиня Венера, вынувшая меч из своих звездных ножен.

Эвелина не первая, кто пытается найти птицу Феникс. Скорее всего, не она и последняя. Сколько их было до нее, тех, кто умудрялся отыскать Соловья и пасть перед ним на колени, моля хотя бы подсказать, куда он запрятал чудо-птицу? Вряд ли много, ведь это не так-то просто, но с другой стороны она для него – всего лишь одна из сумасшедших авантюристок в погоне за вечной жизнью.

– В общем… – Соловей то и дело посматривает на циферблат размером со спелый арбуз над головой у Эвелины, – …бывай, короче. Спасибо за ментов, но я, конечно бы, и сам справился. И, это, впредь держись подальше от Божедомки: таким девушкам, как ты, там нечего делать.

Он разворачивается и уходит в том направлении, откуда они только что пришли. Вряд ли возвращается в общежитие, но все же. В сердцах Эвелина смачно плюет вслед чертовому отпрыску.

– Ну и катись! – орет она во всю глотку, зная, что он услышал бы даже ее шепот. – Все равно ты здесь никому не нужен! И дома не нужен, ясно?! Ты здесь никто! Обычный ворюга, который легко зарежет случайного прохожего, но не сможет пройти мимо брошенного котенка!

Она бьет по самому больному, но Соловей не оборачивается. Идет вперед быстрым уверенным шагом, руки в карманах, шея втянута в плечи, якобы чтобы согреться.

На губах скапливается сладко-соленая влага. Не сразу Эвелина понимает, что это слезы, потому что не только забыла, каковы они на вкус, но и что может плакать. Чем сильнее она давит на Соловья, тем почему-то больнее самой.

Прежде чем раствориться в ночи, мужчина резко останавливается и оглядывается на Эвелину через плечо. Видит ее, хлюпающую носом и растекшуюся маленькой серой лужицей по асфальту, и только тогда, довольно кивнув самому себе, исчезает.

Эвелина знает его меньше дня, но уже ненавидит. Приятные прежде черты вдруг кажутся грубыми и угловатыми. Хмурость, которая раньше смешила, сейчас в воспоминаниях вызывает лишь раздражение. Микронедостатки разрастаются вширь и ввысь, превращаясь в тяжелый пистолет, курок которого спускается сам, по воле случая.

Вердикт выносится моментально, без попыток выслушать адвоката и здравый смысл. Приговор – смертная казнь.

На этот раз Эвелину трясет не от холода – от злости.

– Ты под мою дудочку еще попляшешь, шут гороховый.

Разворачивается и уходит в темноту.

· 6 ·

Жена без мужа – всего хуже

Февраль, 2011

Автобус опаздывает на полчаса. В обычное время это всего лишь маленькое неудобство, но в минус двадцать три – такое себе удовольствие. Особенно не везет тем, кто одевается не по погоде, а по моде. Капроновые колготки вместо шерстяных рейтузов, пальто вместо пуховика, вместо шапки – невидимый знак «ДУРА» мигающим шрифтом. Вера как раз из их числа.

Ног она не чувствует давно, но может, это и к лучшему: не чувствовать ничего – гораздо лучше, чем чувствовать холод. Слава богу, хоть перчатки не забыла, а то «Скорая» бы за ней уже выехала. Или снять-таки перчатки? Лучше «Скорая», чем ждать автобуса.

В Дроздовке жить, в общем-то, неплохо. Свежий воздух, свой огород, Москва вроде бы недалеко. Но вот в такие моменты кажется, что они не просто отрезаны от цивилизованного мира – отпилены, заброшены на необитаемый остров и вот уже третью неделю ждут спасательный вертолет.

Кто-то из стоящих на остановке чертыхается, пытаясь, по всей видимости, набрать такси. У Веры нет лишних денег, чтобы доехать до станции на машине, поэтому она просто плотнее сжимает зубы и продолжает гипнотизировать линию горизонта. Еще и сумка, как назло, тяжелее обычного, потому что молодой начальник взвалил на нее всю бумажную работу. В конце концов, она ведь не младший юрист, а всего лишь секретарша без высшего образования.

Когда автобус наконец подъезжает к остановке, то у ждущих вырывается смешанный вздох облегчения и разочарования, потому что вроде как одни муки закончились, но начинаются совсем другие. Шпротам в консервной банке и то просторней, чем пассажирам в рейсовом автобусе номер двести один.

С боем заплатив за проезд, Вера всем телом прижимается к поручню, будто старается вживиться в него, стать с ним единым целым, потому что если в этой ситуации останешься человеком, то довольно быстро будешь раздавлен.

По другую сторону поручня на Веру дышит крупный мужчина. Он не толстый, и пахнет от него довольно приятно, но в целом его размеры скорее пугают, нежели успокаивают. Его черная пуховая куртка расстегнута на груди; под ней – простая белая футболка, от одного взгляда на которую становится холодно.

– Замерзли?

Вера сначала не понимает, что это к ней обращаются. Поднимает голову, рассеянно оглядывается и затем переспрашивает:

– Простите?

Мужчина сочувственно поджимает губы.

– Я говорю, замерзли?

«Он познакомиться, что ли, хочет?» – думает Вера, но предположение тут же кажется смешным. Ну какой здравомыслящий мужик подкатит к барышне с красным, как свекла, носом и, к тому же, без шапки?

– Не-е-ет, – неестественно бодро отвечает Вера, так, что сразу становится понятно: она очередная жертва фальшивых обещаний самому себе. «Хватит ли нам дожить до зарплаты?» – «Да-а-а!» – «Толстые ли мы для этого купальника?» – «Не-е-ет!» – «Выдаст ли босс премию в этом месяце?» – «Непременно!»

– Если что, у меня есть шарф.

Словно фокусник, незнакомец проворно залезает в полупустой рюкзак и выуживает оттуда вязаный шарф, но, замечает сразу Вера, не ручной вязки, а магазинный. Это дает определенную надежду.

– Спасибо большое.

В плотной толпе вытянуть руки больше, чем на три сантиметра, является трюком опасным для жизни, поэтому Вера терпит поражение, даже не коснувшись шарфа.

– Сейчас, подождите. – Мужчина чуть наклоняется вперед и аккуратно, будто ребенку, повязывает шерстяное изделие Вере на шею. Разве что бант не соорудил.

Смущенная Вера красная уже не от мороза, а от смущения, потому что в салоне внезапно становится очень жарко, и даже шарф уже как-то не нужен, но говорить об этом немного стеснительно.

На долю секунды их взгляды пересекаются, и Вера тонет в этих теплых глазах. Романтичным внезапно становится все: переполненный автобус, где каждый вдох отзывается болью в грудной клетке, тяжелая сумка и даже холод, как говорит Катька, собачий. Каждая кочка на никогда не ремонтированной дороге будто подталкивает двух незнакомцев друг к другу все ближе и ближе.

К концу пути Вера с ужасом и одновременным наслаждением осознает, что прижата к мужчине ближе, чем того требует кодекс автобусного этикета, даже с учетом того, что полуразвалившийся «Икарус» сейчас вмещает в себя пассажиров как минимум в два раза больше положенного.

От тела владельца шарфа идет тепло, прямо как от печки. Вера вспоминает жар от только что раскочегаренной голландки; как зимними вечерами приятно ложиться недалеко от горячего кирпичного бока и засыпать в состоянии абсолютного счастья.

Сама не зная почему, Вера шепчет:

– Простите.

Они вместе выходят из автобуса практически последними. На свободе не так хорошо, как казалось до этого. Здоровяк даже подает Вере руку, когда она пытается спуститься по высоким ступенькам. Если до этого он согрел ее замерзшее тело, то сейчас растопил самое сердце.

– Вы в Москву? – интересуется новый знакомый, и Вера утвердительно кивает.

Потом она, конечно же, забывает вернуть ему шарф, но не забывает оставить свой номер. Через два дня они встречаются снова, каждый – заранее в предвкушении продолжения. Между ними нет игр и недомолвок, оба знают, что могут довериться друг другу, даже несмотря на то что познакомились буквально несколько дней назад. По крайней мере, Вера так думает.

– Слушай, – говорит Вера, когда они сидят в «Старбаксе» за деревянной стойкой на высоких стульях, – понимаю, сейчас как-то уже неловко спрашивать, но лучше поздно, чем никогда.

Мужчина читает игру в ее глазах, расплывается в улыбке и выпрямляется, готовый к фальшивой схватке.

– Так, я весь твой.

Ей нравится в нем все. Она и подумать не может, что когда-нибудь встретит кого-то, кому сможет раскрыться так, как сделала это однажды. И пусть тогда казалось, что ничто уже не залечит эти раны, время вылепило из нее совсем другого человека, который, оказывается, готов к переменам.

– Как тебя зовут? – на выдохе спрашивает Вера и губами касается краешка пластикового стаканчика, но не отпивает, замерев в ожидании.

– Соловка. Меня зовут Соловка.

Вере нравится это имя, как пришлось бы по вкусу любое другое. Влюбленные вообще часто думают, что их объект обожания словно подстраивается под их самые необычные предпочтения, тогда как на самом деле их единственное предпочтение – быть любимым в ответ.

Пальцы их быстро сплетаются в морской узел. Ведомая иллюзиями и гормонами, Вера неотрывно смотрит в глаза этому большому доброму великану, которого еще совсем недавно для нее не существовало.

– Если уж мы пошли по строчкам из паспорта… – Соловка щурится от холодного февральского солнца —…сколько тебе лет?

– А тебе?

– Думаю, немного больше, чем тебе.

И оба лгут, называя цифры, которые могли бы назвать, если бы были теми, кем так отчаянно хотели казаться.

Сентябрь, 2018

Глеб смотрит в зеркало, потом на часы, потом в окно, потом снова в зеркало. Из отражения на него глядит взъерошенный мужчина примерно лет сорока, в плохо выглаженной рубашке, зато идеально сидящих брюках. Отсутствие щетины и небесно-голубые глаза сбавляют еще несколько лет, а легкая лопоухость так и вовсе придает что-то мальчишеское.

У самого ботинка извивается мелкая черная змейка, на которую так и хочется наступить и давить-давить, пока та не издохнет. Только вот сейчас Глеб уже знает, насколько это глупо и бесполезно, ведь она как лернейская гидра: отрубишь голову – и на ее месте вырастет легион новых.

Ученики уже приехали в школу несколько дней назад и заселились в отдельное общежитие в трехэтажном здании по другую сторону от учебного корпуса. На кого-то Глеб натыкался случайно, за другими подглядывал осознанно, и с каждым днем неконтролируемая тревога все росла и росла, а заглушить ее можно было только бутылкой.

Сегодня он трезвый. Не в самом лучшем виде, но, по крайней мере, если и опозорится, то по собственной глупости, а не из-за того, что его телом завладел спиртовой демон.

В первый учебный день необходимо провести что-то наподобие инструктажа, так что волноваться, по идее, не о чем.

– Ну что, готов? – В дверях появляется Зефир, его новый знакомый. Паренек так беззаботно улыбается, что Глеб начинает думать, что все сегодня отправляются в парк аттракционов и только он один – на работу.

Рената ушла в сельскую школу еще час назад. Перед уходом она клюнула его в щеку и сочувственно потрепала по плечу. Даже четырнадцатилетняя девочка понимает, как несладко будет такому социофобу, как Глеб, в окружении малолетних хулиганов.

– Нет, – честно отвечает Глеб и в очередной раз тянет себя за воротник, будто более приличный внешний вид поможет ему завоевать доверие детей.

– Взбодрись, приятель! – Зефир хлопает его по плечу. – Все в одной лодке.

– Значит, и тонуть будем вместе, – бормочет Глеб себе под нос.

Уже в классе, стоя перед двумя десятками ротозеров, он первым делом хочет выскочить в коридор и сблевать в мусорное ведро, но такого прогиба детвора ему не простит. Самую малость помариновавшись в тишине, он выводит на доске: «Серпентов Глеб Дмитриевич».

Поворачивается к классу и видит, что все до единого послушно копируют написанное в тетрадь. Может, это вовсе не так сложно, как ему казалось.

– Я буду вести у вас адаптацию к реальному миру, – объявляет Глеб, и с каждым словом его голос обретает всю большую силу. – Ну, и заниматься теми вопросами, которыми обычно занимаются классные руководители. Вы можете обращаться ко мне по любым вопросам, личным или учебным. – Сглатывает. – Понятно?

Конечно же, в любом классе есть девочка за первой партой, которая обязательно поднимет руку, чтобы задать бессмысленный вопрос.

– А вы бог?

– С чего это я должен вам докладывать? – опешил Глеб.

У девочки две косички, но такое недетское лицо, будто она решила для забавы поменяться физиономиями с сорокалетней бухгалтершей. Над верхней губой чуть темнеет отнюдь не девичий пушок, но это удивительным образом не влияет на девичью самооценку. Как Глеб и ожидал, она смотрит на него так, будто он не достоин быть здесь.

– Я не совсем человек. Вас это устроит?

Сам удивляется, как складно отвечает, и едва удерживается от победоносной улыбки. Он еще утрет носы этим маленьким засранцам, сварожьим бастардам.

– Так вы тоже полукровка?

Все присутствующие здесь ученики – смешанной крови. Вполне возможно, человеческие мордашки и обычная школьная форма с нашивкой «ФИБИ» на пиджачках обманут простых обывателей, но Глебу не нужно постоянно напоминать себе, что перед ним все те же змеи, готовые броситься на него в любую минуту.

– Можно и так сказать. Еще вопросы?

Другая рука взмывает в воздух. На этот раз вопрос задает круглолицый мальчишка, чуть старше Ренаты, с таким количеством родинок на лице, что, кажется, они вот-вот его поглотят и превратят во вполне симпатичного мулата.

– А кто вас учил приспосабливаться к миру?

Глеб хочет рассказать им про мать. Он правда хочет. Потому что у нее теплые руки и смешинки в черных глазах; она делала все, чтобы он не чувствовал себя лишним, чужим и ненужным. То, что у нее это получалось не до конца, не так уж важно.

Он хочет поведать им про то, как она находила его, спрятавшегося за креслом, дрожащего от страха, сжимала лицо в своих нежных ладонях, прижималась к его лбу своим и шептала: «Они ненастоящие, сын мой. Они все – в твоем воображении».

Только вот рассказывать о таком группе подростков все равно что признаться, что как раз в их возрасте мочился в штаны.

– Глеб Дмитриевич? – Кто-то из первого ряда обеспокоен затянувшейся паузой.

– Да-да, простите. – Глеб устало потирает кулаком левый глаз. – У меня тоже был… кгхм… свой учитель. Что-нибудь еще?

Десятиклассники молчат. Удивительно, он ведь все предыдущие дни фантазировал, как его начнут гнобить за то, что неуверенно держится или что не умеет изрыгать пламя. Но те, кто должен был оказаться неуравновешенными подростками, больше похожи на смиренных послушников далай-ламы.

Пауза вновь затягивается, воздух становится гуще, дышать сложнее.

– Давайте сделаем так, – командует Глеб, – каждый по очереди встанет и представится. Расскажете о своих способностях, увлечениях, о чем хотите… В общем, начинаем.

Он репетировал эту речь тысячу раз, но реальность все равно нервная и неловкая. Ситуацию не спасает даже обстановка, будто сошедшая со страниц журнала про интерьер: всюду стекло и металл, пастельные цвета, никаких парт – вместо них пять рядов сплошных столов, как в университетах, только не из ДСП, а из настоящего дерева.

Первой со своего места вскакивает девочка с косичками.

– Кристина Ягушева. Мой отец – Числобог, хранитель времени, но, пожалуйста, не просите меня что-нибудь ему передать. В общем, – Кристина достает из-за ворота рубашки крупный золотой медальон, – эта штука называется круголет, и я, можно сказать, являюсь его хранительницей.

– А что он делает? – интересуется Глеб, вполне искренне.

Кристина пожимает плечами:

– Показывает числа. У каждого числа свое значение и свой смысл. Я не могу управлять круголетом, но расшифровывать цифры с него могу.

– И что твой круголет показывает прямо сейчас?

Девочка бережно раскрывает медальон, какое-то время всматривается в изображение, но затем ее лицо светлеет.

– Ноль.

– Что же это значит?

– Ну, ноль – это хаос, – разводит руками Кристина. – Значит, вы идете неверной дорогой. Может относиться к чему угодно: что вас сегодня собьет машина или что вам пора бросить курить…

– Спасибо, Кристина. Можешь садиться. Мы с вами поближе познакомимся, когда будет чуть больше времени, а пока давайте остановимся на краткой презентации. Вас много, а время, как Кристина прекрасно знает, остановить невозможно, даже если очень сильно молить об этом отца.

Другие дети умудряются удивить готового практически ко всему Глеба. Сынишка Хорса, бога солнца, наглядно демонстрирует всему классу, как ловко управляется с электричеством. Искусственное солнышко в мгновение ока вспыхивает в лампочках и тут же гаснет по желанию своего повелителя.

Или Яша Цаплин – сын Матери Сырой Земли, сводный брат Кощея. В помещении показывать свою силу не может, но одни рассказы о том, как он способен одним движением руки перевернуть землю на десятки метров вокруг, внушают трепет.

Эти дети не просто особенные, как Глеб думал до этого. Они уникальные. В их руках такие силы, о которых некоторые не-люди могут только мечтать. И в то же время в них сохраняется невероятно много человечного: чувства, эмоции и, наконец, абсолютная свобода от воли своих необычных родителей. Те не участвуют в их воспитании, не ограничивают правилами и наказами. Они просто делают вид, что этих детей не существует, и возможно, в каком-то смысле так даже лучше для всех.

К концу урока Глеб почти запоминает всех по имени, но это бесполезно, потому что следом его ждут семиклассники и девятиклассники, после которых лица в голове окончательно перемешиваются с именами и после рабочего дня тонут в граненом стакане с вином.

– Я знаешь чего не понимаю? – спрашивает Глеб у Зефира вечером, после ужина в общей столовой.

Он с молодым преподавателем сидит у него в комнате, на полу, как и в первый день их знакомства, и они пьют дешевое вино с бледной этикеткой.

– Ммм?.. – Зефир никак не может оторваться от своего стакана.

Глеб расслабленно прислонился к кровати, стянул с себя ненавистную рубашку и пытается представить, что лежит в джакузи. Глаза томно прикрыты; даже вино он пока не пьет – наслаждается тонким ароматом напитка, который, вполне возможно, молдаване в подвале разбавили водопроводной водой.

– Почему они не могут ходить в обычную школу, с другими детьми? Зачем им этот пансион с такими же полумонстрами, как они сами? С виду вполне себе смышленые ребята.

– Ну ты даешь, – фыркает Зефир, – а еще адаптацию преподаешь. Как тебя такого сюда вообще взя…

Осознав, что болтает что-то не то, географ умолкает на полуслове, но Глеб вроде бы не замечает справедливого упрека или же полностью с ним согласен.

Зефир терпеливо объясняет:

– С виду-то они почти все нормальные, только понятие нормальности, Глебушка, у каждого свое. Для кого-то иметь копытца вместо ног и видеть вещие сны – нормально, для других это – у-у-у! мистика! потусторонние силы! На самом же деле мы с тобой прекрасно понимаем, что масло с водой, как ни старайся, до конца не смешаешь. Вот ты – наполовину человек? – К счастью, он это не утверждает – спрашивает.

Глеб кивает.

– А я – полностью не-человек, – продолжает значительно повеселевший Зефир, – но по факту получается, что находимся в одинаковом положении. Чужие среди своих, свои среди чужих.

– Ты давно не был… там?.. – Глеб не знает, как правильно спросить.

– В Беловодье? Не, я не тамошний. К родичам иногда залетаю, но это бывает раз в пять сотен лет. Я был рожден, чтобы жить среди людей, в физическом облике или бестелесном. Сейчас вот захотелось, так сказать, стать поближе к народу.

Видел Глеб сегодня, насколько этот малец «близок к народу». В столовке он сел рядом с Глебом, у самой стенки, и шарахался от любого звука. Когда бежавший мимо ребенок чуть было не задел его сумкой, учитель географии едва не подавился ложкой от страха, но быстро взял себя в руки, когда осознал, что ему ничего не угрожает.

Обычно алкоголь располагает Глеба к самосожалению, а не разговорам, но в этот вечер ему впервые хочется поделиться своей историей с тем, кто его понимает.

– А я помню только мать. Она умерла в том году, сердце слабое, – торопливо добавляет он, видя, что собеседник пытается задать вопрос. – Про отца никогда не говорила, но там с самого начала было ясно, что он не обычный урод, сбежавший от своей жены. Ну а братец у меня вполне среднестатистический. Живет нормальной жизнью, у него своя адвокатская контора.

– А что с девчонкой?

– Ренатка? – Глеб хмурится. – Да там ничего интересного.

Смотрит в сторону Зефира и понимает, что того окончательно унесло в страну неги и удовольствий. Пепельные кудри разметались по сиденью стула, к которому он прислоняется, сидя на полу; веки опущены, на приоткрытых губах застыл молчаливый стон наслаждения.

– Она мне нравится, – наконец выдыхает Зефир, и Глеб замирает с недонесенным до рта стаканом.

– Чего-о? Ты вообще знаешь, сколько девчонке лет? И вообще…

– Остынь-остынь, не кипятись, – смеется блондин. – Я не в этом смысле. Говорю, хорошая девчонка. Что-то в ней есть особенное, понимаешь? Ничего сверхчеловеческого, и в то же время в тот самый обычный социум она тоже не вписывается. Тебе так не кажется?

– Из-за того, кто я?

– Из-за того, кто ты.

Так всегда. Слово за слово, сплетни, обсуждения, и вино непременно приводит тебя к самому личному, потаенному, тому, что ты прятал у себя под кожей много лет, оберегая, будто сокровище, тогда как на самом деле это всего лишь мгла. В этом, собственно, и прелесть плохих воспоминаний: с каждым последующим предыдущие превращаются просто в прошлое, которое нельзя ни изменить, ни даже потрогать.

До этого он никому постороннему не рассказывал про змей, но сейчас секрет близок к тому, чтобы сорваться с языка, как никогда раньше. Еще чуть-чуть – и он спрыгнет прямиком в объятья этого привлекательного малознакомого не-человека.

В тот момент, когда Глеб уже раскрывает рот, чтобы поведать свою страшную тайну, кораллового цвета змейка с черным ободком на шее сигает прямо на него, раскрыв практически беззубый рот с двумя тоненькими, как иголочки, клыками. Глеб лениво отмахивается.

– Чего такое? – Зефир недостаточно пьян, чтобы полностью забыть о присутствии товарища, но недостаточно трезв, чтобы здраво оценить происходящее.

Глеб кривится и залпом выпивает все оставшееся в стакане вино.

– Ничего, – нечетко отвечает он, потому что язык припух и, кажется, занимает всю полость рта. – Слушай, у тебя, это, сигаретки не найдется?

Зефир мотает головой.

– Не-а. Я не курю: для легких вредно. – И поднимает свою емкость с алкоголем в немом тосте.

Только вот Глебу недостаточно просто напиться. Остатками сознания он костерит себя на чем свет стоит, что не догадался заранее купить новый блок. Ренатка утверждает, что он курит как паровоз, но она, скорее всего, не подозревает, что при ней он тянется к пачке, только когда совсем хреново, а как только она убегает в школу или уходит к себе в комнату, так вообще срастается с сигаретой, будто она – обязательное продолжение его тела.

С трудом встает, онемевшими ногами шаркает в сторону вешалки и практически вслепую исследует карманы куртки, когда и так знает, что не найдет там того, что ищет. Вместо этого – пара ребристых монет и какая-то бумажка, скорее всего, чек.

С губ срывается крепкое словцо, затем – еще одно. Придется на ночь глядя тащиться в деревню, по пути попав под обстрел сидящего на лавках старичья. Пускай в городе людей больше, но зато здесь тебя каждая псина в лицо знает, и под знакомыми взглядами Глеб никак не может насладиться одиночеством.

– Я скоро, – бормочет Глеб, но, судя по сопению, Зефира уже не волнует наличие компании.

Глеб думает, что захватил куртку, но только когда на улице колючий сентябрьский ветер бьет его в лицо, понимает, что забыл. В заднем кармане джинсов обнаруживает пару смятых соток и удовлетворенно запихивает их обратно. Хорошо, что у детей комендантский час – им не то что за ворота, из корпуса уже не выйти, поэтому своего пьяного учителя они увидят только если из окна; они не из тех, кто по ночам пялится в темноту, потому что лучше всех знают, что в ответ тьма может больно ухватить за мягкое место.

Дорога до ворот кажется бесконечной, и минут через пятнадцать Глеб осознает, что все это время наматывал круги вокруг общежития. Стукнув себя по лбу, он выходит на мощеную дорожку мимо искусственного прудика и устремляется в ночь. Алкоголь наконец завладевает разумом, и Глеб даже начинает насвистывать мелодию из «Приключений Шурика», будто в такой час и в таком окружении действительно место настоящим приключениям.

У самого здания школы он натыкается на кого-то живого, кто тут же вскрикивает и отпрыгивает в сторону.

– Да как вы!.. А, это вы, Глеб Дмитриевич?

Говорят, что любая женщина становится красивой после трех бокалов. Может быть, именно поэтому, а может, еще в сочетании с темнотой Вера выглядит как сошедшая с небес богиня. Блестящие в темноте глаза, полураскрытые губы, выбившаяся из прически прядь темных волос… На краткий миг Глеб забывает свою ненависть к людям и чувствует в себе странную потребность полететь на этот огонек, совсем как заблудший мотылек.

– Что вы здесь так поздно делаете? – продолжает щебетать девушка, не дожидаясь ответа. – Завтра рано вставать. Давайте-давайте…

Она по-матерински разворачивает его в обратном направлении и мягко, но уверенно толкает в спину, заставляя таким образом пройти несколько шагов.

– Постойте. – Глеб на секунду приходит в себя и разворачивается к ассистентке директора лицом. – Мне нужно в деревню. Кое-что купить. – А затем, видя по лицу девушки, что она наверняка представила себе ящик водки, добавляет: – Сигареты.

Но от этого не легче. Вряд ли от него прям таки разит спиртом, но за трезвого он сейчас может сойти разве что в кромешной темноте. Желтый мягкий свет с крыльца же наверняка высвечивает перед Верой все его недостатки: трусость и бесхребетность, которые когда-то и заставили прятаться от живых людей.

По лицу девушки видно, что в ней борются воспитание и отвращение к стойкому аромату спирта, исходящему от Глеба. Поэтому он сам приходит к ней на помощь:

– Вера, вы, давайте, идите. Я вас буду только тормозить. Я чего вышел, так, свежим воздухом подышать.

Человек бы не услышал этот микроскопический выдох облегчения, но Глеб-то не человек. Они обмениваются искренними улыбками, и Вера – цок-цок каблучками – устремляется к выходу. Достаточно быстро, чтобы оторваться от Глеба, но недостаточно, чтобы это выглядело как побег.

Когда оба выходят на проселочную дорогу, Глеб держится от Веры на расстоянии, но сам не может понять, почему, как ни пытается, не может глаз оторвать от ее спины в сером пиджаке. Наверное, это все вино.

Через несколько домов понимает: не вино. Под полы свитера забирается ночной ветер вперемешку с дурным предчувствием. Зрение обостряется, челюсть невольно сжимается, да так крепко, что скрежещут зубы.

«Цок-цок» туфель на низком каблучке становится все чаще, пока девушка наконец не переходит на бег. Пусть она не чувствует того же, что чувствует Глеб, но есть в каждой человеческой женщине ребро не Адама – черта, – оно и называется интуицией.

Клыки, когти, горящие голодом в темноте глаза, – всего этого достаточно, чтобы Глеб, не раздумывая ни секунды, ринулся вперед и, в мгновение ока нагнав нападавшего, быстро нащупал под шерстью шейные позвонки. Одно резкое движение – и ответом на невысказанный вопрос служит лишь короткий животный визг.

Вера не сразу понимает, что опасность позади. Останавливается, поворачивается. Глаза широко раскрыты, к груди прижимает полную бумаг сумку.

– Зря это вы, Вера, в такое время одна без сопровождения ходите, – тяжело дыша, улыбается Глеб.

Здоровенная туша без сопротивления оседает на землю и устилается пушистым ковром у самых ног смелого охотника.

– Это что, в-волк?

И Вера делает то, что Глеб сейчас меньше всего от нее ожидает: смеется.

· 7 ·

Где сосна взросла

Июль, 2018

Огонь гладит ее тело, обнимает и целует в и без того алые губы, чтобы согреть замерзшее сердце. Но, как он ни ластится к ней, как ни прижимает ее голову к своей груди, взгляд ее по-прежнему холодный, а внутренности неподвижные. И тогда огонь уходит. Нехотя, медленно, будто бы тем самым давая ей дополнительное время, чтобы одуматься и окликнуть его. Но она все так же равнодушна, и пламени, разочарованному в хозяйке, остается только раствориться в сырой земле.

Оставшись одна, она не сразу понимает, как же этой ночью холодно. Хочет обнять себя руками, но осознает, что рук у нее пока нет – лишь длинное толстое тело да пасть, готовая заглотить любую жертву от кролика до оленя. Язычком ощупывает твердый клык, затем пробует на вкус свежий ночной воздух. Обилие запахов сводит с ума, за мгновение доводит до состояния экстаза. Больше всего внимание привлекает чужое чувство тоски. Оно такое же яркое, как свет от сестриц-звезд над головой, и даже более аппетитное, чем молодое оленье мясо.

Тело само начинает двигаться в сторону жертвы. Оказывается, не обязательно иметь ноги, чтобы идти, и не обязательно иметь бьющееся сердце, чтобы всем своим естеством жаждать чужого горя.

Летавица мчится через лес с такой скоростью, что не сразу замечает преследователя. Любое другое живое существо не заставило бы ее остановиться, однако завет праматери все еще слишком силен в ее памяти, чтобы не почтить вниманием своего духовного предка.

Этот волк старый: половина его шкуры все еще серая, как в юности, но ровно посередине тела проходит четкая граница, после которой волос его стал белее снега. Когда их взгляды пересекаются, летавица выдерживает всего несколько секунд и, не в силах более противостоять, опускает треугольную голову к самой земле.

Когда-то давно, на заре времен, черт выстругал первого волка из дерева, но тот все никак не оживал. Из стружек и опилок появились первые гады: змеи, ящерицы, угри… И тогда один из богов решил подшутить над чертом и вдохнул в деревянного волка жизнь. Хищник тут же кинулся на своего создателя и ухватил за ногу, после чего нечистый до конца времен был обречен на хромоту. Вот и получается, что, будучи далекими по крови, змеи и волки по духу ближе друг другу, чем два сына от одного отца и одной матери.

Сегодня волки уже не так могущественны, как прежде. Большинство из них, как говорится, «собаки лешего», которых он кормит белым хлебом и которым дает указания, какую скотину или какого грешника задрать.

«Будь осторожна», – мысленно предупреждает серо-белый волк, и летавица сдавленно кивает. Ей хочется поскорее убраться с этой поляны, но если она хотя бы дернется в сторону, то хищник тут же перегрызет ей позвоночник, не дав возможности впиться в него ядовитыми клыками.

После такого напутствия в ее голову даже закрадывается мысль о том, что, возможно, этот волк на ее стороне, но затем слышит окончание фразы:

«…берегись меня и моего брата».

Как и всякий благородный зверь, волк – по-древнему хорт – не станет нападать в первый раз. Вот во второй – разорвет на мелкие кусочки и глазом не моргнет.

Затем, так же внезапно, как и появился, хорт исчезает в сени невысоких деревьев, растворяясь среди листвы, будто сахар в крепком горячем чае.

Эта встреча заставляет летавицу немного остыть и прийти в себя, а не слепо следовать кровным инстинктам. Теперь она ползет в сторону деревни не так быстро, с наслаждением ощущая трение чешуи по сырой земле.

Сложнее всего незаметно проползти мимо здоровенного черного пса, чьи глаза спрятаны за черной кучерявой шерстью. Зверь не спит, словно чувствует, что чужак на хозяйской земле и добра от него не жди.

Летавица прячется за каменным порогом, где открывается небольшой проход в пространство под домом. Здесь сыро и холодно, но дышится даже легче, чем в зеленом лесу. Ограниченное пространство позволяет впервые за долгое время почувствовать себя в безопасности.

Прямо на уровне глаз мелькают чьи-то голые щиколотки, но летавица даже не дергается. Еще некоторое время она терпеливо выжидает, затем выползает обратно на порог, где слегка приподнимается на брюшке. Какая-то невидимая сила подхватывает ее и принимается тащить вверх, растягивая и разминая, как кусок пластилина. И вот вместо треугольной морды появляется крупное бородатое лицо, на месте пустоты – две руки с широкими ладонями. В новом теле не очень удобно, но перемены – это всегда чужое государство за безопасной границей того, что когда-то считалось привычным.

Мужчина негромко откашливается, чтобы прочистить горло, и на нетвердых ногах движется вдоль стены дома, пока не припадает к единственному окну, где горит свет. Сидящая в комнате девица не замечает его. Она сидит за столом, склонившись над пустой тарелкой, и вспоминает того, кто когда-то был ей всех роднее и милее; кто когда-то называл ее «душечка» и позволял мять свою жесткую бороду; кто хотел сделать ее всех счастливей, но отчего-то сделал несчастной.

Что-то в новой груди колет так нестерпимо больно, что хочется вернуться обратно на небо, стать горячей звездой с ледяным сердцем и продолжить наблюдать за этим миром с высоты вселенной. Только вот обратного пути нет, и, обхватив голову руками, мужчина оседает у деревянной стены и прижимается щекой к ее шершавой поверхности. По небритым щекам катятся слезы, которые миниатюрными водопадами стекают на землю, превращаясь в несбывшиеся надежды.

Июль, 2018

– Бей! Бей! Бей! – слаженно скандирует толпа.

В воздухе стоит металлический запах крови, и на арене остается дышать только собственным страхом. Чувствуя подступающую к горлу тошноту, Эвелина ненадолго разжимает губы и вдыхает через рот, но лучше от этого не становится.

Казалось бы, за двадцать с лишним лет уже можно привыкнуть к духоте, запаху пота и подвальной полутьме, в которой приходится драться желающим выйти на волю. Но каждый раз эта пытка одинаково болезненна; даже, скорее наоборот, чувствительность обостряется, отвращение выходит на новый уровень. Если поначалу это была простая брезгливость, то сегодня – ненависть к себе за то, что так и не смогла стать героиней своих собственных фантазий. Сильной, смелой, крушащей врагов одной левой.

Почему прошлая жизнь все никак не отпускает, не позволяет превратиться в птицу-воина? Эвелину по-прежнему предают нежные руки и мягкий румянец на впалых от недоедания щеках. Густые черные ресницы, которым когда-то давно завидовали соседки, становятся проклятьем, которое Эвелина с радостью передала бы кому-нибудь другому.

Из-за внешности никто не воспринимает ее всерьез. Как же: маленькая, хрупкая, как некоторые говорят, «миловидная». Такую в лучшем случае захочется оберегать, в худшем – отставить в сторону, чтобы не мешалась, а не вгрызаться в белую кожу зубами.

На арене тем временем продолжается представление. Похожий на гигантского змея с человеческой головой Полоз тщетно пытается зацепить ощерившуюся стрыгу, но старуха в ответ строит такие зверские рожи, что другой давно бы уже отступил, но только не царь-змей. Оба в полутанце кружат по арене, раскинув в стороны руки, будто в ожидании объятий. Конечно, большинство болеет за Полоза, потому что, несмотря на долгое заточение, в нем все еще остается что-то благородное, перед чем даже нечистый склонит голову в знак уважения. Баб-вампирок же в Божедомке такое количество, что одной больше – одной меньше, никому до этого особого дела нет, даже грызущим в углу ногти родственницам.

С Полозом Эвелина как-то общалась. Владыка все рассказывал про своих дочерей и про горы, которые по долгу рода должен был охранять и в спешке покинул. Эвелина сразу вспомнила себя и свой сад с золотыми яблоками. Сейчас райское местечко предстает в памяти скорее поросшей мхом фантазией, нежели реальным воспоминанием.

– ДАВАЙ, МОЧИ ЕГО! – ревет какая-то нечистая прямо на ухо Эвелине. Не специально, конечно, просто хочет поддержать сестрицу, но Эвелина едва сдерживается, чтобы не двинуть шумной бабе под ребро.

– ПО-ЛОЗ! ПО-ЛОЗ! ПО-ЛОЗ! – раздается в ответ с другой стороны арены.

Каракатица наблюдает за происходящим с небольшого кованого балкона в окружении охранников-лосей, и на ее лице Эвелина видит неподдельный восторг. «Хорошо, что хотя бы один обитатель этой крепости по-настоящему счастлив», – рассеянно думает она.

Стоит отвлечься всего на секунду, и на нее уже летят брызги чужой крови. Терпкой, липкой, горячей. Эвелина раздраженно трет щеку, но только размазывает багровую субстанцию по коже.

Дух Божедомки торжественно объявляет:

– И победитель этого раунда – ВЕЛИКИЙ ПОЛОЗ!

Он бы схватил змия за руку и вздернул ее в воздух, совсем как на боксерском матче, но все, что он может сделать, это несколько раз возбужденно взвизгнуть, пародируя диджея на сельской дискотеке. Эвелину от всей этой показухи вновь тянет блевать, только вот такой демонстрации слабости она допустить не может.

Полоз вновь оборачивается человеком, и теперь ясно можно различить три параллельные царапины на бледной щеке. Только вот он сам, кажется, совершенно не беспокоится о ранении – в глазах отражается сладкий триумф.

На сцене появляется знакомая девчушка и зычным басом декламирует:

– Для следующего поединка требуется новый доброволец!

Еще до того, как стены впитают в себя последний звук, зал заполняется поднятыми вверх руками. Какая-нибудь учительница общеобразовательной школы с умилением в глазах ласково прокомментировала бы подобное зрелище как «лес рук!».

– Может, желаешь выбрать противника? – предлагает ведущая победителю.

Тот, недолго думая, указательным пальцем тычет куда-то в центр толпы, и Эвелина сначала даже думает, что жест обращен к ней, но затем, как и многие, оборачивается, чтобы поглядеть на настоящего виновника торжества.

– И-илья Муромец! – объявляет девочка с крылышками своим недетским голосом и со всей дури ударяет в взвизгнувший гонг.

Богатырь не сразу понимает, почему чудовища перед ним начинают расступаться. Мутным взором он оглядывает собравшихся, на секунду напомнив Эвелине потерявшегося мальчишку. Несмотря на свои размеры, выглядит он довольно беззащитно, так что понятно, почему выбор Полоза пал именно на него. С другой стороны, былая репутация – не то, что исчезает со временем, а то, что будет хвостом волочиться за тобой всю жизнь; и даже если отрубить злосчастный хвост, все равно зарубцевавшийся обрубок будет всегда напоминать о том, что было до этого.

Не сразу, но взгляд Муромца фокусируется на арене. Не глядя на Эвелину, он зычным низким голосом говорит:

– Право добровольца.

– Что-что? – тут же начинают перешептываться окружающие. – Это он еще о чем?

Эта традиция такая же старая, как и укрытые плесенью каменные стены Божедомки. Эвелина ее узнала от Феникс, а та, в свою очередь, от Жар-птицы, бывшей одной из немногих, кому удалось побывать и на том свете, и на этом. Оказалось, что собрать под одной крышей всех неугодных – недостаточное развлечение для высших. Так тюрьма превратилась бы в стеклянную витрину для коллекционных фигурок, на которую достаточно быстро наскучило бы любоваться. Из этих соображений и появилась арена: место, которое позволило бы не только вкусить хлеба и зрелищ, но и дать заключенным призрачную надежду на освобождение. Ни один кот в здравом уме не загонит мышь в угол, из которого невозможно выбраться, ведь таким образом моментально пропадает все веселье.

«Право добровольца» – еще одна лазейка, о которой со временем позабыли. Только если арена – это способ глотнуть свежего воздуха, то «право добровольца» поможет только тем, кому местные нары дороже зеленой листвы. Согласно правилам, выбранный победителем предыдущего раунда кандидат может выставить вместо себя своего «аватара», чьи победы и поражения станут его победами и поражениями, только в грязи валяться не придется.

Загвоздка в том, что такой «ва-банк» раньше имел довольно серьезные последствия: в случае проигрыша добровольца игрок лишался возможности участвовать в арене на тысячу лет. Надо ли объяснять, почему никто уже много столетий не пользовался этим правом, тем более придумывали его, скорее всего, к концу вечера под бокальчик крысиного яда, когда все сотрудники тюрьмы уже валялись под столом пьяные в стельку.

Девочка-капустница с непроницаемым лицом смотрит наверх, на надзирательницу, которая, кажется, только рада новой движухе. Каракатица одобрительно кивает, и на ее дряблой физиономии расплывается невольная улыбка. Возможно, стоило все затевать только ради этого зрелища.

– ПРАВО ДОБРОВОЛЬЦА! – в десятки раз усиленный голос девочки бьет по барабанным перепонкам.

Вряд ли кто-то из собравшихся ждет, что добровольцем окажется птичка-невеличка с подбитым крылышком и общипанными перышками. Под удивленные взгляды Эвелина в который раз взбирается на сцену, и на лицах окружающих видит преждевременно вынесенный приговор: поражение. Она проигрывала до этого гораздо более слабым соперникам, проиграет и теперь. Предсказуемость финала открывает двери арены для зверской скуки, которая навевает зевоту.

– И противником Великого полоза становится… ПТИЦА ГАМАЮН!!!

Аплодисменты рваные, ленивые, будто это не арена, а цирк, где в миллионный раз фокусник показывает публике простейший фокус с монеткой. Дескать, давайте скорей, пусть наконец выведут слонов.

Издалека Полоз казался Эвелине значительно меньше, но вблизи он выглядит сущим великаном. Ей не то что десять боев выстоять – на ногу ему наступить не получится. Он это знает, она это знает. Только вот никто, кроме нее и Муромца, не знает, зачем ей устраивать показное «избиение младенцев».

Со временем тело начинает рефлекторно реагировать на начало боя. Звенит гонг, толпа стихает, и ноги сами несут по площадке, выполняя движения крест-накрест, будто танцуя сиртаки. Полоз выглядит вполне расслабленным, даже не делает вид, что собирается атаковать первым. Ладно бы он при этом обернулся змием, но сражаться с его человеческой формой – прямое оскорбление. Эвелину это бесит, но она усилием воли не дает злости застлать себе глаза.

Ей нужно всего лишь проиграть этот бой, как она проигрывала сотни раз до этого.

Неожиданно она ощущает знакомый зуд на кончике языка. Не успевает проглотить слова, и они плевком выскакивают наружу:

– Тебя старшаˆя дочь подставила, чтобы сюда упечь, не правда ли?

Вопрос бьет хлеще пощечины. Вопреки ожиданиям по залу не проносится удивленный рокот, потому что говорит Эвелина негромко, так, чтобы только противник ее услышал.

Раздутые от мышц плечи едва заметно опускаются.

– Вот тебя людишки-то уже поди позабыли, а Хозяйку Медной Горы вечно будут помнить, – продолжает давить Эвелина.

Ей самой противно каждое слово, но такую уж судьбу она вынуждена проживать: не любя себя за то, какой была в прошлом, и ненавидя в настоящем. Наверное, в этом ее наказание за гордыню и себялюбие.

Полоз крепко сжимает руки в кулаки, и даже с такого расстояния Эвелина чувствует запах свежей крови от вонзившихся в ладони ногтей. Грудная клетка вздымается чуть чаще, и Эвелина с ужасом осознает, что разозлила бывшего царя.

Только назад поворачивать поздно. Состав на полном ходу несется в пропасть, а выпрыгнуть из вагона уже духу не хватит.

Хищный рев раздирает пространство на тысячи маленьких кусочков. Полоз несется на Эвелину, и по его перекошенному лицу ясно можно сказать, что он себя совершенно не контролирует. Змий настигает ее, как ночь настигает день на границе сумерек, как куница хватает цыплят в курятнике, как яблоко неизменно подчиняется притяжению. Вот он нависает над ней плакучей ивой и тянет свои ветви-руки, чтобы переломить хребет и уже никогда не слышать слов, которые острыми иглами искололи его сердце.

Еще мгновение назад она была там, а сейчас ее нет. И последнее, о чем она успевает подумать, это о том, что лучше бы она просто продолжала очаровывать чужих мужей.

Сентябрь, 2018

Неровная дробь дождя успокаивает. Укутывает теплым одеялом, гладит по недавно подстриженным волосам и приговаривает: «Ты все сделал правильно, Глеб». Он же хочет вырваться из-под навязчивой опеки и, как раньше, будто назло матери, выйти на улицу босиком и без вязаной шапки.

Она когда-то заставляла его пить горячее молоко с медом, когда он простужался, хотя знала, как сильно он ненавидит молоко. И тем больше он злился на самого себя, что знал: отказать ей не сможет никогда.

Конечно, он по-своему любил мать, в этом нет сомнений, но больше, чем любил, он ее уважал. Не боялся, нет: боялся ее мягкотелый Кирилл, который порой нет-нет да пытался выведать, как там его братец.

«Глеб псих, да?» – Да, он как-то осмелел настолько, чтобы спросить это напрямую. А сам в это время трясся, и в глазах плескался океан страха, волны которого вот-вот грозились накрыть его с головой.

Киру тогда было лет десять, а Глебу – шесть. Уже в то время он почти догнал старшего брата по росту, а по аппетиту так и вовсе давно перегнал. Кир, наверное, завидовал, но кто бы не стал?

– Я дома! – на весь коридор горланит Рената.

Поначалу она каждый раз заходила к нему в комнату, но потом разленилась настолько, что стала кричать с другого крыла. Потом, наверное, будет эсэмэску присылать.

Глеб выглядывает в коридор и осматривается, вдруг девочка потревожила кого из соседей.

– Ты чего так поздно?

Рената сверяется с часами на дешевеньком китайском смартфоне. На большее Глебу в свое время не хватило денег, а совсем без телефона сегодня ходить как-то не по-человечески. Складывается впечатление, что только наличие мобилы и отличает обычного человека от бомжа. Да и то не по финансовым причинам: бомжам просто некому звонить.

– Да ладно тебе! – машет рукой Рената, по-прежнему не стесняясь орать на все здание. – Еще только начало восьмого!

Но темнота за окном и непрекращающийся дождь превращают «только начало восьмого» в «целое начало восьмого». А раскинувшийся за территорией школы лес так и вовсе – в «невероятное начало восьмого».

Через пятнадцать минут Рената и Глеб встречаются на кухне, где, тщательно изучив содержимое холодильника, девочка приходит к неутешительному выводу, что осталось только молоко да и то срок годности вышел еще вчера.

– Давай, что ему будет? – заговорщически подмигивает Глеб и достает с полки учительницы литературы мелкую лапшу в виде животных. – Смотри, что нашел. Такая солидная женщина, а питается детской едой.

– Я смотрю, ты повеселел.

Рената по-привычке усаживается за стол с клеенчатой скатертью и подпирает подбородок ладонями. Варить молочную лапшу – с таким справится даже Глеб. Он ставит на плиту небольшую кастрюльку и зажигает газ. Спустя какое-то время общая кухня заполняется сладким ароматом теплого молока. Глеб с наслаждением втягивает его носом. Странно, как с возрастом меняются привычки и предпочтения.

– Как дела в школе?

– Ничего. Одни идиоты, – со знанием дела докладывает Рената. – Но ты не подумай, я не жалуюсь. Гораздо приятней быть самой умной среди тупых, чем тупой среди умных.

– Завела друзей?

– Нет.

Тон вроде не расстроенный – и ладно.

Глеб же про себя думает, что он, несмотря на свою нелюдимую натуру, как раз много с кем сблизился за прошедшие с начала учебы недели. Большинство преподавателей, как и он, новенькие, и, судя по тому, что говорят сами ученики, раньше практически все учителя были богами, а сейчас в лучшем случае такие, как он. Правильно все-таки Рената говорит, быть тупым среди умных – то еще испытание.

В классе он все еще чувствует себя неуверенно, и порой ему кажется, что некоторые ученики обсуждают его за спиной, что только усиливает постоянную тревогу. Но в конце дня его всегда спасает уже в каком-то смысле устоявшаяся традиция пропустить пару стаканчиков с Зефиром и выкурить после этого на общем балконе эдак пяток сигарет.

Жизнь, можно сказать, налаживается впервые за год после похорон.

– Добрый вечер. – На кухню вплывает Антонина, та самая учительница литературы, чьи зверушки-макарошки сейчас плавают в кипящем молоке.

– Добрый, – хихикает Ренатка, явно предвкушая скандал, в котором ее, конечно, никто не будет ни в чем обвинять как самую маленькую.

– Если не возражаете, я сварю себе кофе.

Как обычно, Антонина – сама любезность. Чуть высоковатая для женщины, с изящными запястьями и – Рената рассказывала – щиколотками, она даже вне класса остается степенной дамой неопределенного возраста. Глеб сначала сказал – «бальзаковского», но дочь ему быстро объяснила, что «бальзаковским» возрастом она, скорее всего, переболела еще лет пятнадцать назад.

Антонина носит парик баклажанного цвета. При этом она из тех людей, кто думает, будто этот факт является ее маленьким секретом. Натка как-то притащила этот кусок искусственных волос в комнату Глеба, когда женщина спала. Так, похихикать.

Еще у учительницы русского, скорее всего, в дальних родственниках кто-то из морских обитателей, потому что если в школе она постоянно носит рубашки с высоким жабо, то в общаге надевает свитер ручной вязки, и на ее шее можно разглядеть что-то похожее то ли на шрамы, то ли на жабры. Антонина говорит, что в детстве мечтала стать оперной певицей как раз потому, что можно носить платья с высоким воротом, но реальность оказалась жестока: ее выгнали со второго курса института за несданный итальянский. Пришлось перепоступать в педагогический.

Пока женщина варит кофе, Глеб неловко мнется с другого края плиты. Вроде Антонина не сильно старше его, но трепет вызывает, как пенсионерка в общественном транспорте, которая, кажется, способна испепелить тебя взглядом, если не уступишь ей место.

– Как ваш день прошел? – Глеб наконец решается заполнить тишину словами.

Край губ Антонины Егоровны дергается и замирает.

– Да вот устала что-то, – признается она. – Эти спиногрызы изводят почище спецклассов. А я в таких отработала лет пятнадцать, уж поверьте мне.

Кухня постепенно заполняется терпким кофейным ароматом. Конечно, это неправильный, ненастоящий кофе – быстро приготовленная бурда в турке с ржавой ручкой. Но запах-то настоящий. Это запах жизни. Он проникает в каждую клеточку тела, сплетается с ДНК, мягким туманом оседает в голове, позволяя впервые за день по-настоящему расслабиться.

– Вы у Печонкина преподаете? – внезапно интересуется Антонина.

Глеб мысленно корит себя за то, что за прошедшее с начала учебного года время так и не запомнил всех учеников. Может, поначалу было нетрудно, пока у него в аудитории побывали всего несколько классов, но потом детские лица постепенно начали сливаться в одно, а их имена – в неразличимый звук. Порой Глебу все-таки кажется, что они нашли для этой работы не того парня.

– Это из десятого? Темненький такой мальчик, высокий?

Антонина смотрит на Глеба с немым осуждением.

– Нет, – говорит она таким тоном, что Глеб тут же ощущает себя одним из провинившихся учеников, – Сева Печонкин светленький, худенький.

– А что с ним не так?

– Мне кажется, вам нужно уделить ему пристальное внимание, Глеб Дмитриевич.

Отчество режет по ушам, но не будешь же на каждом углу кричать, что твой отец слишком знаменит, чтобы вставлять его имя в свое отчество.

– В чем причина? – деловым тоном спрашивает Глеб и тут же чувствует себя настоящим придурком. Как бы он ни пытался вписаться в мир нормальных взрослых, у него это вряд ли когда-нибудь получится.

– Насколько я понимаю, – кофе тонкой струйкой льется в голубую кружку со сколотой ручкой, – психологов или аналогичных специалистов в этой школе не предусмотрено. Я здесь такой же новичок, как и вы, Глеб Дмитриевич, поэтому не судите строго, но не кажется ли вам, что именно вам выпала эта нелегкая доля поддерживать детей в непростое для них время?

Глебу хочется забиться в угол, закрыть лицо руками… Или нет, лучше закрыть руками уши, чтобы не слышать этого бесконечного шипения, не различать шуршания чешуйчатого тела по деревянному полу.

Подняв голову, Глеб видит белоснежную змею с кроваво-красными глазами-бусинками, и сидит эта тварь прямиком на плечах у учительницы русского языка. Обвила своим длинным туловищем ее шею с потемневшей с годами чуть обвислой кожей и смотрит прямиком на Глеба, как есть, не мигая.

Как же хочется выпить.

– Куда вы смотрите? – с чуть большим раздражением, чем, видимо, намеревалась, интересуется Антонина.

Она оборачивается к окну, наверняка думая, что именно там что-то привлекло внимание Глеба, но там никого нет. Всего на долю секунды на ее лице проскальзывает почти детская растерянность.

– Нет-нет, никуда, простите. Так что вы, говорите, со Славой?

Каждое слово дается с таким трудом, будто его вытаскивают из груди хирургическими щипцами.

– С Севой. Я не знаю, может, ваша девочка с ним поговорит? Она, конечно, помладше, но производит впечатление не по годам рассудительной.

Как во сне, Глеб выливает молочную лапшу в глубокую тарелку и ставит перед Ренатой. Та при этом посматривает на него скорее с любопытством, чем с беспокойством. Значит, не все так плохо, но, боги, как же здесь душно.

Кофейный аромат, до этого казавшийся таким приятным, теперь едва ли не вызывает зуд. Запах такой душный, что кажется, что если прямо сейчас не глотнешь свежего воздуха, то тебя вывернет наизнанку.

– Так вы не сказали, что с ним.

Это говорит он или кто-то другой? Уже не понять. Змея на плече Антонины неодобрительно покачивается из стороны в сторону.

– Мальчик какой-то дерганый, честное слово. Пяти минут спокойно высидеть не может. По сто раз за урок отпрашивается у меня в туалет, и мне, право слово, уже неловко его так часто туда пускать. Ладно бы у него были проблемы по этой части, но я спросила у ребят, они говорят, у Севы другие тараканы. Говорят, у него какие-то галлюцинации, но я в этом точно хуже вас разбираюсь, Глеб Дмитриевич.

В блеклых голубых глазах женщины искреннее сочувствие, за которым удается даже ненадолго разглядеть ее собственные раны.

– Конечно, – сглатывает, – я поговорю с ним.

А про себя почему-то материным голосом думает: «Ох, и во что же ты, Глебушка, ввязался?»

· 8 ·

Дальше будешь

Сентябрь, 2018

Крылья-то ей подрезали, поэтому вместо того, чтобы лететь, она тонет. Ледяная вода тут же заморозила бы кровь в венах, если бы в венах еще что-то оставалось.

С губ срывается крепкое слово, но тот, кому оно предназначается, конечно же, не слышит.

Перья намокли, в легких – соль, на губах застыла неосознанная кривая усмешка. Такая бывает только у тех, кто потерял рассудок, но еще этого не осознает, совсем как потерявшая ребенка женщина не понимает, что и завтра, и послезавтра внутри ее чрева по-прежнему будет пусто.

Мать Эвелины ненавидела ее за тот позор, который она навлекла на всю семью. Если бы их еще соединяла пуповина, мать отпилила бы себе все туловище пониже груди, чтобы сердце билось только для нее одной.

Порой мать рассказывала маленькой Эвелине, чье имя в той жизни, конечно же, звучало по-другому, истории, которые потом шрамами остались в ее памяти.

«Хочешь, я расскажу тебе сказку? – шептала мать. – Очень, очень страшную сказку… В которой добрые молодцы и ядовитые змии поменялись местами. В которой, чтобы быть хорошим, необходимо стать самым плохим…»

Мать гладила Эвелину по волосам, но это меньше всего было похоже на нежность, а больше всего – на отчаянную попытку выдавить из этой прелестной головки остатки мозга. Кабы не отец и не страх перед сплетнями, мать наверняка бы в одну из темных ночей обернула вокруг шеи ненавистной дочери пуховый платок и затянула бы концы так сильно, что яблоки бы повылетали из глазниц.

Порой Эвелина просыпалась в холодном поту, резко, не давая голове толком протрезветь, открывала глаза и натыкалась на высокий тонкий силуэт матери, обволакиваемый лунным светом. Каждый раз казалось, что вот эта ночь – точно последняя, и в груди все теплела уверенность, что когда-нибудь мать решится на что-то большее, чем просто взгляд.

Младшие сестры родились другими. Они не были уродами, как Эвелина. Да, лицом и телом они выросли не такими привлекательными, но зато у них под одеждой не пряталась покрытая белесыми перьями кожа.

В пылу одной из ссор мать назвала Эвелину «дьявольским отродьем». Контекст уже давно стерся из памяти, равно как и причина размолвки, но вот эти слова, плевком вылетающие из бледных уст матери, Эвелина будет помнить в любой из своих жизней. Уже потом, лежа как-то без сна на своем сундуке, она придумала хлесткий ответ. Что-то из разряда: «Значит, ты сама якшалась с дьяволом, раз меня родила?» Но было, конечно, очень поздно.

На мгновение окунув голову под воду, Эвелина тут же выныривает на поверхность. Хорошо, что она решилась на побег не зимой, когда единственный путь к свободе пролегает подо льдами толщиной в человеческий рост.

Когда впереди показывается земля, Эвелина думает, что это мираж, видение – что угодно, но только не реальность. А даже если здесь есть хоть какое-то соприкосновение с действительностью, то природа может сыграть с тобой злую шутку и еще целую вечность дразнить морковкой перед носом, пока ты не выдохнешься окончательно и не задохнешься в собственном отчаянии.

Она неплохо плавала в прошлой жизни. Недалеко от деревни пролегала река. Не очень широкая и не очень глубокая, но довольно шустрая, чтобы время от времени утаскивать зазевавшихся пловцов на илистое дно. Бабушка всегда говорила Эвелине быть осторожной, не попасться в лапы к кровожадному водяному, но тогда она в эти сказки не верила. Сейчас – еще как.

Воспоминания о бабушке особенно четкие, потому что это была одна из ее последних жизней. Порой Эвелина жалеет, что не родилась до нее, потому что, наверное, могла бы получить ее душу. Но тогда они могли встретиться лишь на некоторое время – не насовсем.

Бабушка была маленькая, щуплая, и волосы – не то чтобы белые, но полностью седые, похожие скорее на грязный снег, чем на белый бок луны. Лицо такое жухлое, что маленькие темные глазки, нос и даже тонкогубый рот терялись в складках сморщенной кожи, с возрастом изрядно потемневшей.

Кто-то в деревне втихую шептался о ней, потому что люди время от времени заставали ее, обращающуюся к белке или жучку, будто это были разумные существа. Но в лицо никто не смеялся, потому что, как и мать, бабушку слишком уважали.

Лица обеих родственниц изрядно помутнели в памяти, но, пока Эвелина гребет вперед, ее держат на плаву только смутные образы этих двух женщин, какие-то общие детали. Длинные волосы, уютно устроившиеся платки на плечах, пальцы, двигающиеся изящно и завораживающе, будто маленькие змейки.

«Нужно еще раз посмотреть, где земля», – командует себе Эвелина и с нечеловеческим усилием заставляет себя открыть глаза. Поначалу все нечеткое, и верх мешается с низом, выливая воды ледяного моря в прозрачно-голубое небо. Но постепенно зрение сосредоточивается на грязном островке суши, и хотя силы к тому времени давно покинули Эвелину, в этот момент она чувствует новый прилив энергии. Кажется, люди этого времени называют это «оптимизмом». Эвелина набирает полные легкие воздуха.

Оттуда, из райского сада, ей нравилось наблюдать за современным обществом. Она будто бы смотрела одно из популярных реалити-шоу, но то, где все по-настоящему. Где люди хуже, чем хотят казаться. Где есть те, кто врут, и те, кто никогда не говорят правду, а остальные умирают еще до рождения. И подобное зрелище не то чтобы доставляло удовольствие, но успокаивало. Ведь это было прямым доказательством того, что она сама не сделала ничего дурного – просто была как все.

Первое касание твердой холодной земли ощущается смутно. Фантомная почва забирается под изгрызенные ногти, пыль заполняет дыхательные пути, но впервые за долгое время настолько простые вещи доставляют столь неземное удовольствие.

Дрожащая, насквозь мокрая, Эвелина червяком выползает на сушу, карабкаясь по горизонтальной поверхности, будто по отвесной скале, и каждый рывок вперед стоит целой жизни.

Щекой касается земли, прижимается к ней, совсем как младенец прижимается к матери в поисках молока. Неужели в мире бывает что-то настолько мягкое? Тюремная роба липнет к телу, как вторая кожа, и сквозь нее твердая поверхность ощущается воздушней пухового одеяла.

Она не дышит или дышит слишком часто? Понять невозможно, разум окончательно затуманивается воспоминаниями о том, что было и чего не было. Перед глазами всплывает еще одно лицо, самое знакомое. И если раньше оно вызывало нежность, то теперь – только гнев. Возможно, именно благодаря этой бесконечной злости Эвелина вообще еще жива.

«На этот раз я перехитрю тебя, – не без наслаждения думает Эвелина, – и застану врасплох прежде, чем ты сделаешь первый шаг».

На горизонте появляется грязно-желтое облако. И вместо того чтобы отдалиться, оно только увеличивается и увеличивается, пока наконец не нависает над ней большой тенью.

Тусклое солнце полностью скрывается за толстой медвежьей шкурой.

Едва Эвелину обдает зловонным дыханием, она с трудом сдерживается, чтобы не зажать нос от отвращения. Над ухом раздается пара коротких звуков – как будто кто-то несколько раз шумно втягивает носом.

Когда животное заговаривает вслух, Эвелина окончательно убеждается в том, что сошла с ума.

– Ну и чего разлеглась?

Одна пасть больше, чем вся Эвелинина голова, а еще есть зубы – каждый размером с хороший нож для мяса. Изо рта пахнет чем-то сладковато-подгнившим, но шевелящиеся черные губы обмануть не могут.

– Ну? И долго мне ждать?

Существо чуть толкает ее когтистой лапой, и тогда уже приходится подниматься. На нетвердых ногах Эвелина делает несколько шагов назад и едва не оступается обратно в воду.

– Вот кулема, – бормочет медведь, и, Эвелина готова поклясться, если бы мог, сделал бы то, что современная молодежь называет «фейспалмом». На языке животных получилось бы что-то вроде «фейспо»[2].

Эвелина хочет задать вопрос, но в горло будто насыпали пуд соли. Она морщится, обхватывает руками шею и тщетно пытается сглотнуть.

Животное же как ни в чем не бывало разворачивается и устремляется куда-то вперед, бодро перебирая лапами. Ничего не остается делать, как идти за ним (точнее, если учесть разницу в размере шагов, бежать).

Краем глаза Эвелина отмечает, что никакой земли-то здесь и нет. Показалось или привиделось – уже не имеет значения, но вместо рыхлой почвы всюду чуть присыпанный свежим снегом слой льда. Что же тогда творилось в воде и как она умудрилась сюда добраться? Почему-то ответы на эти вопросы знать совершенно не хочется.

Конечно, это не Большая земля, потому что до нее плыть и плыть. Плотный белый туман скрывает размеры острова, но не может полностью скрыть виднеющуюся впереди постройку. И если она возведена руками человека, то это лучше, чем ничего. Вдруг внутри даже найдется еда, не говоря уже о теплой одежде или компасе.

Ноги продолжают передвигаться по инерции. Кажется, что остановишься всего на секунду, чтобы перевести дух, – и тут же намертво примерзнешь к ледяной корке под ногами.

– Что, чешешь? – спрашивает медведь, на ходу полуобернувшись, чтобы проверить, где Эвелина. Удостоверившись, что она все еще жива, животное чуть увеличивает темп.

Дверь в небольшой домик не заперта, и медведь уверенно подталкивает ее вперед черным носом. Внутри пахнет сыростью, но, сколько бы лет хижина ни пустовала, холод довольно хорошо справляется с сохранением истории. На полках разложены многочисленные приборчики непонятного назначения. Из знакомого – только барометр на стене. Да и то, судя по застывшей на «буря» стрелке, давно не работающий.

У единственного окна стоят стол и стул. На столе – куча пожелтевших бумаг, исписанных мелким убористым почерком.

– Ты здесь живешь, что ли? – хриплым, как у заправского курильщика, шепотом спрашивает Эвелина. Но обернувшись, понимает, что такая здоровенная махина попросту не может пролезть в дверной проем.

– Не, ну точно поехавшая, – комментирует медведь вместо ответа. – В общем, можешь здесь переночевать. Где-то в углу в коробках старые консервы. Надеюсь, не траванешься. Будет обидно переплыть Карское море и сдохнуть от протухшей тушенки.

Медведь уже почти исчез в белом тумане, когда Эвелина, спохватившись, бросает ему вслед:

– А что потом?

Трудно определить, она действительно слышит донесшееся с улицы «суп с котом» или ей только кажется.

В следующие несколько дней они с медведем сидят на отвесном берегу острова и смотрят на взволнованное море. Он рассказывает ей истории, и остается только догадываться, сколько в них правды.

Одна из них про него. Точнее, медведь не говорит, что про него, но по тоске в черных глазах Эвелина все понимает.

Когда-то давно, когда медведь только пришел на эти земли, он не знал, как ему кормиться. Он был первым медведем, так что у него не было матери, которая бы смогла его всему обучить. Какое-то время он просто бродил по льдам, пока не почувствовал острый голод, цепью сжавший его желудок. Тогда, как по волшебству, медведь впервые за долгое время повстречал другое живое существо. Это был лис.

– Я знаю эту сказку. Это про то, как медведь потерял хвост, а лис съел всю рыбу, – разочарованно протягивает Эвелина.

Но медведь обрывает ее:

– Ты можешь хоть на секунду заткнуться? Наслушалась всяких человеческих выдумок и думает, что знает все на свете.

Какое-то время он еще дуется, но затем продолжает.

Лис и вправду взялся обучить медведя рыбной ловле. Он показал свой белоснежный пушистый хвост и сказал, что нужно только-то и всего, что опустить его в море и ждать, пока добыча сама клюнет.

Медведь поначалу не поверил, но Лис принялся убеждать товарища, что это самая что ни на есть правда и он ему это непременно докажет.

На следующее утро лис растормошил оставленный путешественниками мешок рыбы, которую они ловили всю неделю. Медведь был тут как тут: смотрел и удивлялся, как ловко да как быстро лис столько рыбы добыл. Да тут к тому же снова голод взыграл, и медведь решил, что пора действовать.

– …он опустил свой хвост в море, а его кто-то откусил. Знаю я, говорила же, – вновь встревает Эвелина.

На этот раз медведь выглядит не таким обиженным. Он смотрит на Эвелину скорее с сожалением, и его мокрая морда грустно опускается на грудь.

Он шепчет:

– Обернись.

Эвелина оборачивается, но понятия не имеет, на что именно ей нужно обратить внимание. На заброшенную станцию? В таком тумане ничего толком и не разглядишь.

– И что? – спрашивает она.

– А то, что разве ты видишь где-нибудь пройдоху лиса?

Только тогда Эвелина понимает, чем на самом деле заканчивается эта история.

Дождавшись, пока лис налопается рыбы, медведь кинулся на него в самый подходящий момент. Одним легким движением переломил хрупкую шею и знатно отужинал.

– А хвост тогда куда делся? – интересуется Эвелина, чувствуя, как по спине ровным строем пробегаются мурашки.

– Отвалился за ненадобностью.

– Но тогда это не соотносится с легендами. – Что-то внутри продолжает настойчиво противиться такой версии истории. – Лис должен быть хитрым, а медведь… Я даже не знаю, каким он должен быть. Беспощадным?

Хищник едва заметно оскаливается.

– Это все равно что на каждого человека налепить этикетку с одним-единственным словом. Скажем, ты будешь «глупая», а сестрица твоя – «красивая».

Эвелина не знает, специально ли медведь давит на болевые точки или это всего лишь совпадение. Конечно, в ее времена почти в каждой семье было много детей; логично предположить, что у нее когда-то была сестра.

«Утешай себя», – насмехается голос в голове.

– Сказки, они в первую очередь для детей, – продолжает медведь; задумчивый взгляд устремлен за горизонт. – А детям поначалу трудно понять, что бывает не только черное и белое. Вот меня каким чаще всего в книжках рисуют?

– Белым.

Кивает.

– Вот именно. А ты присмотрись ко мне внимательней. Грязь, желтизна, серый подшерсток… Есть на мне хоть один кусочек чего-то кипельно-белого?

И правда: его шкура какая угодно, но только не белая.

Тогда Эвелина решается задать свой главный вопрос:

– Когда-то давно мать тоже рассказала мне одну историю. Про птицу, которая была рождена, чтобы творить добро, но сделана из зла. – Она нервно сглатывает. – Эта птица всегда знает правду, но ирония в том, что не может держать ее в тайне. И была на этом свете другая птица, которая, несмотря на все свое великолепие – длинные блестящие перья и пушистый хвост, – обречена на вечное одиночество, потому что никому никогда не сможет доверять. Чтобы прожить новую жизнь, ей нужно забрать чужую, иначе тело ее распадется на маленькие кусочки.

– Ты про Феникс?

Надо же, и это он знает.

– Не имеет значения. Важно другое. Как долго мы должны расплачиваться за прегрешения наших прошлых жизней?

Медведь на мгновение задумывается, а затем дергает левым ухом, будто пытаясь отогнать назойливое насекомое.

– Если хочешь завершить круг жизней, то, пожалуй, до тех пор, пока не воцарится равновесие…

– Но если, чтобы вернуть равновесие, нужно убить? – Слова тихие, но собеседнику они были бы слышны, даже если бы Эвелина промолчала.

– Кому-то в этой сказке придется быть злодеем, чтобы потом дети смогли понять, что в этом мире хорошо, а что плохо. Тебе просто не повезло, как в каком-то смысле и мне.

Но везение ли это, если ты сам выбираешь свою роль? Четверть века в шкуре отощалой собаки, и все ради чего? Ради одного-единственного ответа на вопрос: «Илюха, где, мать твою, Соловей»?

* * *

Чужое приближение летавица чувствует так остро, что бесформенное тело тут же начинает колотить от предвкушения. Вряд ли кто из ее сородичей когда-либо в истории лакомился страхами стольких нелюдей сразу.

Ребенок – вроде бы девочка – визжит, как загнанная свинья. Прежде симпатичное личико обезображено допотопным ужасом, из глаз брызжут слезы, будто глаза – это соковыжималка, а соленая жидкость на самом деле апельсиновый сок.

– Мама! Ма… Мама!.. – всхлипывая, надрывается получеловеческий детеныш.

Летавица хочет обнять его, приласкать, прижать к несуществующей груди и долго баюкать, пока дитя наконец не уснет.

Но то почему-то только продолжает кричать.

Октябрь, 2018

Футболку Эвелина стащила. Пластиковая «защита» легко поддалась под ногтями, так что заходила Эвелина в магазин подозрительным покупателем, а вышла вполне себе человеком. Точно так же нашла она рваные джинсы, только они ей были немножко великоваты, и им явно не хватало ремня, но было так приятно впервые за долгое время почувствовать себя обычной, хотя обычным в этой ситуации не было ничего.

Деньги – еще проще. Стащила из борсетки у какого-то зеваки на эскалаторе. Ногтем надрезала тонкую кожу сумочки и быстро извлекла оттуда стопку банкнот. Бедняге ничего не грозило: он был не из тех, кто пытается протянуть от зарплаты до зарплаты, так что угрызения совести Эвелину не мучили.

Все складывалось хорошо, даже слишком. Уже на подлете к Москве Эвелина занервничала, что Муромец мог ее обмануть, но быстро успокоила себя мыслью, что этот богатырь не из таких. Он скорее руку, которой меч держит, себе отгрызет, нежели очернит свою репутацию, пусть сегодня до него мало кому есть дело.

Затем встреча с Соловьем. Эвелина поначалу поверить не могла, что это действительно он. Крупный, с небольшим животиком и жесткой, как металлическая мочалка для мытья посуды, рыжеватой бородой и обманчиво добрыми глазами в обрамлении пушистых ресниц. Ангела с него, конечно же, не нарисуешь, но какого-нибудь средневекового выпивоху с кружкой медовухи в левой руке – вполне. Симпатичненько смотрелся бы где-нибудь на гобелене в таверне.

Но он оказался орешком покрепче, чем она предполагала. План ведь был такой: пару раз похлопать глазками, повилять хвостиком – и он расстелется перед ней красной ковровой дорожкой. Но видимо, после смерти она не просто растеряла все свое очарование, но и приобрела аллергическую реакцию на всех особей мужского пола, что оказалось невозможно скрыть.

И правда, каждый раз, когда мимо проходит очередной мужчина, Эвелина вздрагивает и инстинктивно отшатывается в сторону. Разве можно поверить, что давным-давно она наслаждалась вниманием противоположного пола? Она, как подсолнух, поворачивалась только в ту сторону, откуда светило солнце, и всеми силами впитывала в себя тепло.

– Девушка, вы чего? – слышится откуда-то рядом, но Эвелина толком не может определить источник звука.

Краешком сознания фиксирует гримасу отвращения на небритом лице и тут же начинает перебирать все возможные варианты такой реакции: она выглядит странно? от нее плохо пахнет? пустой взгляд? Перед глазами пробегают кадры из телешоу, которыми она прежде наслаждалась, но лицо не может воспроизвести ни одно из запомнившихся выражений.

Она просто сломана. Потеряла жизненно необходимые детали, и теперь мотор никак не завести. Еще какое-то время сможет проехать на холостом ходу, но что дальше – неизвестно.

Сколько времени она уже так бродит по улице? Когда они разошлись с Соловьем, время было под утро, а сейчас уже светло, так что, скорее всего, она далеко не первый час скитается.

В нос ударяет запах свежего кофе и выпечки, и внутри Эвелины просыпается ручное чудовище под названием голод. Она с легкой улыбкой вспоминает медвежью историю, но дает себе слово, что границы морали не переступит ни при каких обстоятельствах. На ней и так слишком много чего висит.

Рука сама нащупывает в заднем кармане смятую купюру, и в следующее мгновение Эвелина уже заказывает горячий тыквенный суп с гренками и свиную котлету. За окном неторопливо проплывает человеческая масса, где за одинаковыми вязаными шапочками и пальто верблюжьего цвета отдельных лиц не разглядеть.

Она чувствует себя почти нормально. Наверное, так чувствует себя девица после расставания с парнем, которому отдала лучшие годы своей жизни. Сначала плачешь и не понимаешь, кто ты и где, но затем обязательно становится лучше, и вот ты уже разглядываешь другие варианты через стеклянную стенку.

Короткое «дз-зынь» оповещает о приходе новых посетителей, и Эвелина бы не обратила внимания на вошедшую незнакомку, если бы та сама не подсела к ней за столик.

– Не помешаю?

Она на ходу разматывает шарф, и от нее пахнет лавандой и обещанием счастливого будущего. Невысокая брюнетка с плохо сделанным каре, но в целом невероятно миловидная. Если бы она была одета по современной моде, то ее привлекательность стала бы почти противозаконной. А так видно, что одежда на ней недорогая и купленная скорее для того, чтобы хоть как-то прикрыться, нежели для того, чтобы подчеркнуть ее неземную красоту.

Эвелина ничего не отвечает, но девушка уже повесила свою массивную дерматиновую сумку на спинку стула, на который села.

– Я Вера.

Нужно тоже представиться?

Приносят тыквенный суп, и аромат от него такой божественный, что если эта девица скажет еще хоть слово, то Эвелина решится на пересмотр своего обещания «вести себя по-человечески».

Первую ложку супа, наверное, можно сравнить только с первым поцелуем. Он может быть самым прекрасным или самым ужасным в твоей жизни, но после него в голове будет крутиться только одна мысль: «слава богу».

– Я Вера, – медленно повторяет девушка, будто Эвелина – умственно отсталая.

– Рада за тебя.

Размякшие в горячей жиже сухарики так и тают во рту, не давая сразу перейти к словам похлеще, как Эвелина уже давно сделала бы в Божедомке. Там кожа быстро становится толще или, как любят говорить местные, «мертвой».

– Заметила, ты тут сидишь одна. – Вера пытается подобраться с другой стороны, но Эвелина на это не покупается.

– Наверное, не просто так, – отвечает она с набитым ртом.

У Веры доброе лицо. Такой девушке хочется доверить свою жизнь, невзирая на последствия, но Эвелина давно привыкла, что в этом мире на тебя просто так внимания не обращают. Либо человеку что-то от тебя нужно, либо ты разговариваешь с отражением в зеркале.

– Понимаю твою подозрительность, – кивает Вера и тянется к сумке, из которой достает зеленую папку на резинках. – Вот, смотри, у меня все написано. Босс сказал, что я найду тебя здесь именно в это время, так что не пугайся, я не из этих.

– Зато твой босс, кажется, из этих, – шипит Эвелина, но все-таки пододвигает себе кипу бумаг, чтобы посмотреть, что там написано.

Единственная причина, по которой она не встала и тут же не вышла из кафе, это удивительно знакомый запах, которым Вера укутана, как одеялом.

С первого раза разобраться в написанном не получается. Приходится с нескрываемым сожалением отставить тарелку в сторону и прочитать содержимое документов уже более внимательно.

«…в лице заказчика, закрытого частного образовательного учреждениея «ФИБИ», и исполнителя, в лице Эвелины…»

– Так вообще можно писать, без фамилии?

– Ну, раз у вас ее нет, то, думаю, можно, – пожимает плечами Вера.

На третьей странице договора Эвелина сдается.

– Можно мне, пожалуйста, человеческим языком объяснить, что за тарабарщина здесь написана?

– Если по-простому, мой босс хочет нанять вас для того, чтобы вы поймали и уничтожили летавицу. Слухами, как сами понимаете, земля полнится, и не каждый день кому-то удается сбежать оттуда. – Вера многозначительно двигает бровями. – Думаю, вряд ли мы где-нибудь найдем еще одного такого специалиста, как вы.

Эвелина едва ли не открыто хохочет в лицо собеседнице.

– Специалиста? Вы шутите, да?

– Специалиста по нечисти, и я вполне серьезно.

За годы, проведенные в каменных стенах, Эвелина и правда стала кем-то вроде специалиста. В тюрьме, чтобы выжить, необходимо было быстро учиться и еще быстрее вставать на ноги, когда кто-то толкает тебя в спину. Об этом Эвелине до сих пор напоминают многочисленные шрамы, уютно устроившиеся на коже по всему телу.

– А ты?.. – Обычно Эвелина довольно быстро вычисляет, какой природы существо перед ней, но Вера либо отлично замаскировалась, либо…

– Я простой человек, – улыбается девушка, предугадав вопрос, – просто так получилось, что довольно много знаю.

Эвелина задумывается. С одной стороны, ей все равно сейчас нужно чем-то заняться, пока она не придумает, что делать дальше, с другой – поимка летавицы это тебе не игрушка. Эта тварь живет в звезде, пока та не потухнет, а затем в змеином обличье по призыву хозяина падает на землю. Проблема в том, что так как она может принять обличье любого, кто небезразличен конкретному человеку, ее довольно сложно уничтожить.

– У нас закрытая школа для особенных детей. Мы не сразу поняли, что именно летавица проникла на территорию школы, поэтому довольно долго толком не обращали внимания на рассказы учеников о том, что те видели в коридоре или туалете общежития своих друзей и родственников. Сами понимаете, когда дело касается неокрепших умов, тут надо действовать быстро, пока это создание их на что-нибудь не надоумило.

С каждой секундой предложение кажется все более привлекательным, а начавший остывать в стороне суп – все менее. И когда Эвелина уже начинает искать глазами ручку, чтобы поставить свою подпись, Вера откалывает от юбки обыкновенную булавку.

– Боюсь, мой начальник не очень доверяет чернилам.

Ага, значит, договор, подписанный кровью.

В юности мать часто наставляла Эвелину: «Тише едешь – дальше будешь». Всегда просила ее трижды подумать, прежде чем что-то говорить или делать, но Эвелина ничего не могла поделать со своим импульсивным характером и раз за разом влипала в истории, пока однажды не поплатилась жизнью.

Только потом она услышала от Феникс продолжение этой поговорки, и все встало на свои места. Тише едешь – дальше будешь от того места, куда едешь. А Эвелина всегда хотела идти вперед. Мчаться, лететь, ввязываться в авантюры, нырять в ледяное море.

Если ее чему и научили двадцать четыре года, проведенные в Божедомке, то только тому, что страшно не ошибаться, а всю жизнь на жопе ровно просидеть.

– Деньги можете оставить себе. Взамен я хочу одну небольшую услугу.

Вера улыбается вежливо, как продавщица в магазине, где подышать стоит тысячу рублей, а платье – миллион.

– И какую же?

– От тебя пахнет Соловьем-разбойником, за километр чую. Было бы чудесно, если бы вы помогли мне у него кое-что выведать.

Вера улыбается во все тридцать два зуба и подвигает бумагу Эвелине.

– Конечно, никаких проблем.

· 9 ·

Вылетит – не поймаешь

Октябрь, 2018

Больше откладывать нет смысла. Необходимо все сделать сегодня.

Глеб растерянно смотрит в недра шкафа, где висит его единственный костюм, и думает, стоит ли надевать его для подобного разговора. Или заявиться прямо так, в растянутой футболке и потертых джинсах?

В конце концов решает идти как есть. К ногам будто прицеплено по железной гире, каждая килограммов по тридцать, и идти надо сквозь воду. Когда перед Глебом вырастает дверь школьного общежития, он на короткий момент цепенеет. Рука сама, помимо воли, тянется к ручке, но дверь распахивается быстрее, чем он успевает до нее докоснуться.

– Кристина?

Даже этим холодным субботним вечером, когда если кто из учеников и выходит на улицу, то только чтобы тайком от коменданта покурить, Кристина Ягушева предстает перед Глебом в выглаженной школьной форме с вышитым зелеными нитками гербом на груди. Эта змейка ненастоящая, но Глеб почему-то не может оторвать от нее глаз.

– Глеб Дмитрич, вам помочь?

Поначалу эта девчонка казалась ему самодовольной и неприятной, хотя вслух он этого, конечно, никому не говорил. Она задавала неудобные вопросы и наверняка считала себя умнее одноклассников. А еще ее выражение лица!.. Если бы кто из взрослых мужиков сидел перед ним сорок пять минут в день с подобной рожей, он бы не выдержал и вмазал.

Но день за днем он не просто привыкал к Кристине Ягушевой, а в какой-то момент начал воспринимать ее как безопасный мостик между ним и другими учениками. Туго заплетенные косички перестали раздражать.

– Да, Кристина, был бы признателен… В общем, мне нужно поговорить с Севой Печонкиным. Не знаешь, где он сейчас?

– Из одиннадцатого?

– Вроде бы да. – Глеб до сих пор стыдится, что не может толком запомнить всех по именам.

– Идите в гостиную. Сейчас позову.

И Кристина пулей улетает в лабиринт коридоров, уже через секунду скрывшись за поворотом. В ожидании ученицы Глеб идет в гостиную и усаживается на краешек кожаного дивана. Помимо него в помещении рассредоточилось с десяток учеников, но комната настолько просторная, что каждый может спокойно заниматься своими делами. Смартфоны в школе запрещены, а доступ в компьютерный класс тщательно контролируется, так что помимо того, что всех этих детей буквально собрали и заперли в четырех стенах, их еще больше отдаляют от реального мира, делая все возможное, чтобы они не понимали, как живут обычные люди. Да, все это для того, чтобы обезопасить самих детей, нежели их человеческих сверстников, но веселее от этого не становится.

Одноклассник Кристины, Яша Цаплин, сидит в позе йога на полу у книжного стеллажа и с интересом листает – какая ирония – комикс про супергероев.

Близняшки Настя и Лиза играют в «чапаева» на белом пушистом ковре, а Дима Аракелян единственный делает домашку, правда, перед включенным телевизором. Кое-кто – не разобрать, кто именно: торчит только макушка – прикорнул под шерстяным пледом с желтыми кисточками, но в общем и целом все заняты своими делами, и только Глеб сидит так, будто в очереди к врачу, чтобы узнать, сколько месяцев ему осталось жить.

Да, у ребят здесь обстановка поприличней, чем у взрослого персонала, но оно и немудрено: Глеб слышал, что год обучения в «ФИБИ» стоит, как новенькая иномарка.

Спустя вечность Кристина возвращается, и за ней тенью следует маленький Сева. Точнее, маленький он только физически, потому что в этом году мальчик, по идее, уже должен закончить школу. Только выглядит он максимум на тринадцать.

Сутулые плечи, опущенный в землю взгляд, руки засунуты в передние карманы мешковатых джинсов. Глеб с ужасом понимает, что узнает в этом парнишке себя-подростка, и из-за этого ему тут же хочется вскочить, убежать отсюда куда подальше и больше не возвращаться. Как жаль, что здесь он тот самый ответственный взрослый, который должен держать лицо.

– Сева, мы можем поговорить? – Глеб понимает, что слишком быстро идет в наступление, но уже ничего не может поделать с вылетевшими изо рта словами.

– Угу. – Кажется, чтобы сказать это, подросток даже рта не раскрывает.

– Только не здесь.

На помощь приходит Кристина:

– Идите в прачечную. Там вообще никогда никого не бывает.

В прачечной и правда пусто. Помимо пяти стиральных машин, которыми ученики вряд ли часто пользуются, на полу стоит тазик ядрено-зеленого цвета с десятком оставшихся без пары носков. Две низенькие деревянные скамеечки, скорее всего, предназначены для того, чтобы на них сидеть и смотреть на крутящийся барабан. Эдакая альтернатива постоянного обновления ленты в Инстаграме, но Глеб точно не уверен: у него самого никогда не было странички в социальной сети.

На одну из этих смехотворно низких скамеечек Глеб и садится. Взглядом указывает Севе на вторую, и вместе они теперь выглядят как два ясельника в ожидании полдника.

– Сева, тебя что-то беспокоит?

Самого Глеба очень беспокоит то, что мальчик до сих пор на него ни разу не посмотрел.

– Не-а.

Сдавать Антонину при таком раскладе не вариант: так паренек еще больше закроется. Про других ребят тоже лучше не говорить – пусть думает, что у Глеба третий глаз или пятое ухо.

– Ты видишь что-то странное?

– Нет. – На этот раз более твердое.

– Точно?

Прошло меньше минуты, а Глеб уже не знает, что говорить дальше. Он чувствует, как ладони начинают потеть, и торопливо вытирает их об штаны.

Вот матери всегда удавались такие разговоры. Тон ее был твердый, не терпящий лжи и возражений. Она не обещала ему понять его или помочь, она требовала правды, и это, несмотря на противоречие, приносило ему наибольшее облегчение.

Глеб поворачивается в сторону небольшого прямоугольного окошка – единственного источника света в этом мрачном помещении, насквозь пропахшем порошком. В одном из пустых барабанов просыпается толстая змея молочно-желтого цвета.

И тогда Глеб говорит скорее самому себе, нежели Севе:

– А я кое-что вижу.

Возможно, что-то в его тоне цепляет подростка. Мальчик впервые поднимает голову, и неожиданно Глеб удовлетворительно отмечает голубизну его глаз.

Сева ничего не спрашивает, но его подавшееся вперед тело говорит о том, что рыбка клюнула.

– Только пообещай, что никому не скажешь.

Сева не произносит ни звука. Глеб воспринимает это как обещание.

Змея в барабане, почуяв неладное, шипит, готовая в случае чего атаковать.

– Сколько себя помню, меня всюду сопровождают змеи. Множество змей. Они следят за мной, когда я завтракаю и когда принимаю душ, когда выхожу на улицу или запираюсь в пустой комнате.

– Я не знал, – шепчет Сева. Голос мягкий, в нем чувствуются нотки облегчения, будто о таком подарке судьбы мальчик не может и мечтать.

– Да я никому и не рассказываю. – Глеб пожимает плечами.

– Я тоже кое-что вижу, – тараторит школьник, будто боится, что еще секунда – и он больше не будет способен на признание.

– Что?

Сева поворачивается к окну, и его рассеянный взгляд упирается в грязное стекло.

– Мертвецов? – спрашивает он, скорее даже самого себя, а не Глеба. – Понятия не имею, но я знаю, что они любят темноту и сырость, а еще – грязные мысли. Чем чаще я думаю о том, чтобы все это прекратить, тем их больше… Их как будто магнитом притягивает любой негатив.

– Тени, – бормочет Глеб себе под нос.

Сева настораживается.

– Простите, что?

– Я говорю, Тени, – повторяет Глеб уже громче. – Странно, что тебе о них не рассказывали. Еще где-то полгода назад их было гораздо больше, верно?

– Ага, – удивленно соглашается мальчик.

– Скажем так, кое-какие божки подсуетились, и теперь стало получше. Они тебя трогают?

Сева качает головой.

– Нет. Но иногда шепчут. Знаете, всякие гадкие вещи. Хотят, чтобы я что-то сделал или, наоборот, чтобы сидел в своей комнате и никуда не выходил. Вы думаете, вашим змеям плохо?

Глеб никогда не задумывался над тем, что чувствуют змеи. Он всегда думал о том, что они делают с ним, но никогда – наоборот. Ему казалось, что их потому и называют «тварями» и «гадами», что ничего хорошего в них нет, но разве он не достаточно взрослый, чтобы перестать судить по «одежке»?

– Плохо? – эхом откликается он.

– Мне все время кажется, что им очень больно. Я слышу, как они плачут и стонут. А что, если можно помочь, но я не знаю, как?

Если ад где-то и есть, то он на земле.

Глеб смотрит на этого худощавого подростка и испытывает стойкое отвращение к самому себе. Все, что его беспокоило все эти годы, это собственные страдания. Даже мать он оплакивал, потому что она делала его жизнь более сносной. Какой же он эгоист.

– Им уже не поможешь.

– А у вас есть… какие-нибудь способы?.. Что-нибудь, что помогает жить с этим?

В бездонных голубых глазах – надежда. Надежда, которую Глеб должен вдребезги разбить кувалдой, не оставляя ни единой возможности вновь собрать ее из осколков.

Не говорить же, что все это отлично глушится алкоголем и никотином. Что только в минуты абсолютного забытья можно наконец не перестать видеть – перестать замечать этих жутких тварей.

– Мне жаль, но нет. Нужно просто научиться терпеть.

Рано или поздно парнишка откроет для себя волшебные «лекарства», но лучше, чтобы это произошло как можно позже.

Глеб видит, как из Севы буквально выходит воздух пополам с жизнью. Мальчик и так не отличается габаритами, а теперь так и вовсе сжался в тень самого себя. Кажется, еще чуть-чуть – и он сам превратится в одну из Теней, которых так боится.

– Хотя нет, есть кое-что. – Глеб кладет руку на острое плечо Севы. – Ты можешь представить, что Тени – это люди, которых ты ненавидишь. Те, что причинили тебе больше всего боли. Тогда их будет не так жалко.

Сева убирает руку Глеба с плеча, но не со злостью, а скорее с сочувствием на худом лице.

– Спасибо, что поделились, – искренне благодарит старшеклассник, – хотя и не сказали всей правды.

«Гребаный эмпат», – думает Глеб, а сам улыбается, потому что змея в чреве стиральной машины вдруг перестает казаться монстром. Сейчас кажется, что у нее даже грустные глаза.

* * *

Вы никогда не увидите Ренату в слезах. Она не носит с собой носовых платков и с жалостью смотрит на тех, кто чуть что – сразу хлюпает носом. Но, несмотря на это, чужие слезы завораживают ее, как прочих женщин завораживают бриллианты.

Она подсматривает за плачущей секретаршей в крохотную дверную щель, боясь не то что пошевелиться – вздохнуть, чтобы не спугнуть этого милого пушистого кролика в своей естественной среде обитания.

Звонит телефон.

– Да. – Слово слишком короткое, чтобы собеседник понял, как сильно дрожит Верин голос.

Какое-то время девушка внимательно слушает, затем резко лезет в лежащую на столе пухлую папку с выглядывающими из нее документами. Листает быстро и небрежно, будто просматривает каталог одежды, пока на одном из разворотов не обнаруживает то, что ей нужно.

– Конечно, Леонид Павлович, все договоры на месте. – Пауза. – Да, я проверила. Пожалуйста, успокойтесь, я за всем тщательно слежу.

И не важно, что еще минуту назад она хлюпала носом, как разбившая коленки пятилетка. Затем она что-то докладывает начальству про новых преподавателей, но Рената толком не разбирает слов из-за прозвеневшего прямо над ухом звонка.

Из-за чего – или из-за кого? – секретарша так хлюпает носом?

Позади слышится оживление, и Рената больше не может оставаться на месте. Подростки – с виду чуть старше ее самой – стадом бизонов выбегают из класса, и Рената как ни в чем не бывало движется против живого течения в сторону аудитории.

Внутри светло и просторно. По сравнению с классами в сельской школе, куда ей приходится ходить, это настоящее небо и земля. Больше всего привлекают внимание окна во всю стену, будто впускающие пушистые еловые ветки в помещение непрошеными гостями.

Цельные парты, совсем как в университете, и скамейки с мягкими спинками. Такое можно в лучшем случае увидеть только в американском кино.

Не сразу Рената вспоминает, что эта золотая клетка предназначена для канареек, которые вряд ли когда-то смогут по-настоящему насладиться свободой. На душе тут же образовываются тяжелые камни сожаления.

– Привет?

Глеб слишком увлечен заполнением электронного журнала на новеньком компьютере с монитором больше, чем экран телевизора на старой квартире. Он вновь надел эти круглые смешные очки, которые весь последний год пылились в ящике прикроватной тумбочки.

Пока мужчина слишком увлечен работой, Ренате на какое-то время удается рассмотреть его профиль. Он определенно выглядит лучше, чем еще пару месяцев назад: лицо больше не такое осунувшееся, бездна синяков под глазами постепенно превращается в миниатюрные омуты, а цвет кожи наконец можно назвать хоть относительно здоровым. Как и у нее самой, у Глеба такие же, чуть рыжеватые при определенном освещении, непослушные волосы. Только вот веснушек нет.

– Ренатка, ты? – не поворачиваясь, спрашивает мужчина.

Рената никогда не могла подумать, что когда-нибудь увидит Глеба в такой обстановке; в выстиранной и выглаженной одежде, выспавшегося и даже не пьяного. Все это похоже на сон или на наваждение, которое обязательно пропадет, стоит только коснуться иллюзии рукой.

– У меня вопрос.

Глеб неопределенно машет рукой, все еще не отрываясь от работы.

– Валяй.

В мгновение ока Рената взгромождается на столешницу первого ряда и принимается по-детски болтать не достающими до пола ногами. Отсюда Глеб выглядит еще более посвежевшим, но не стоит раньше времени пасть под чарами надежды на светлое будущее.

– Сначала я хотела тебя спросить, можно ли суп съесть завтра, а сегодня разогреть курицу.

– Но? – Видимо, легкая тревожность ему все-таки передается, поэтому Глеб наконец поднимает глаза.

Рената щелкает языком.

– Вот именно, что «но». Сейчас мне больше интересно, не подписывал ли ты какую дрянную бумажку, когда сюда устраивался?

– Как ты думаешь, что подписывают люди, когда устраиваются на работу?

– На обычную работу – договор, а что подписывают на эту, об этом я тебя и спрашиваю, – отрезает Рената.

Воздух между ними уплотняется, становится густым, как манная каша. Чтобы протянуть другому руку, теперь нужно гораздо больше усилий.

– Так и здесь договор. – В голосе слышно напряжение.

– И? – не отступает Рената.

– Что «и»?

– Ты мне дурачка-то не строй. – Внезапно в Ренате вновь прорезается взрослая женщина, которую она так в себе ненавидит. – Что особенного в этом договоре?

Тишина.

– Ну?

Он вот-вот расколется – Рената это видит. С трудом удерживает губы крепко сжатыми, в то время как щеки едва заметно дрожат. Слова готовы выпрыгнуть на свободу, совсем как лягушки из банки, с которой кто-то по неосторожности сдернул крышку.

– Нужно было уколоть палец, – наконец признается он.

Плечи опущены, ладони зажаты между коленями. Внезапно Глеб превращается в восьмилетнего мальчишку с покрасневшими ушами, который прекрасно знает, что ему сейчас влетит.

– Уколоть палец? Ты имеешь в виду, расписаться кровью? – От удивления Рената глотает слишком много воздуха.

– Типа того. Но я подумал…

Дальше Рената не слушает. Она сползает с парты, совсем как одинокий желтый лист скользит по лобовому стеклу автомобиля под колючим дождем. У выхода из здания толпятся пятиклашки, и Рената, будучи не сильно старше этой мелюзги, с каменным лицом расталкивает детей по сторонам. Вполне возможно, они что-то кричат ей вслед, но она не слышит.

«Типа того», – все еще пульсирует у нее в голове, заглушая реальный мир.

Как она могла не проконтролировать такой важный момент? Мысленно Рената бьет себя по лбу, в жизни – пинает ботинком аккуратно сложенную кучку опавших листьев. Те взлетают в воздух радужным конфетти.

В какой-то момент Рената чувствует острое жжение в районе затылка, оборачивается и натыкается взглядом на группку из трех мальчишек, один из которых на нее пялится.

– Жить надоело? – беззвучно произносит Рената, потому что мальчишка слишком далеко, чтобы услышать, если она что-то скажет вслух.

Он не выглядит угрожающе – скорее наоборот, мелковат и слабоват, если сравнивать с приятелями. Телу как будто тяжело находиться в вертикальном положении, и мальчишку нестерпимо тянет к земле. Если причесать Маугли, заставить его почистить зубы и прилично одеть, то получится что-то похожее на этого незнакомца.

Обычно, когда парни видят, что Рената не домашний цветок, а скорее полевой сорняк, то быстро переключаются на жертву подоступней, но этот недоросток и не думает отводить взгляд. И тогда Рената просто ускоряет шаг до тех пор, пока не сворачивает за угол, выходя на тропинку, ведущую к преподавательскому общежитию.

Тут как раз никого нет. Точнее, почти никого.

Рената застывает на полушаге, не сразу осознав, как часто и тяжело дышит. Злость на Глеба мгновенно становится делом минувших дней, потому что сейчас каждой ее клеточкой овладевает животный страх.

Шаг назад, другой… Но на большее она не способна, потому что вместо костей в ее ногах теперь рассохшиеся гнилые палки.

В каких-то десяти метрах от нее стоит она. Такая же старая, как в воспоминаниях, но такая же прекрасная. Ей никогда не нужна была косметика, чтобы поражать мужчин. Даже в старости она вызывала трепет у женщин и чувство недосказанности у противоположного пола. Наверное, все дело в ее огненно-рыжих волосах, а может, этих огромных глазах, в которых незнакомцы порой могли прочитать свою скорую смерть.

Она одета в свое любимое белое платье с синими вставками и летящими рукавами, в котором обожала сидеть в одном из греческих ресторанов на морском берегу. Даже серьги – и те ее любимые: крупные, ромбовидной формы, с развевающейся на ветру металлической бахромой.

– Ты умерла, – шипит Рената женщине, но та ничего не отвечает.

Это тело лежит под землей и дышит своим прошлым. Но так легко поверить в то, что Рената сейчас видит перед собой, это реальность, что становится еще страшнее. Дрожь в руках настолько сильная, что их не сразу удается спрятать в рукавах джинсовки.

Внезапно женщина начинает стремительно приближаться к Ренате, да так быстро, что кажется, будто ее ступни и вовсе не касаются земли. В самый последний момент, когда они вот-вот готовы столкнуться, словно два поезда, один из которых застрял в тоннеле, а другой на всех парах мчит туда с противоположной стороны, Рената зажмуривается и вжимает голову в плечи в ожидании удара.

Но ничего не происходит.

Рената открывает глаза и видит перед собой смутно знакомую спину. Чернявые волосы, которые неплохо было бы подровнять, смуглая лебединая шея – от старого врага ее взялся защищать не кто иной, как Маугли.

Рыжеволосая, кажется, удивлена не меньше Ренаты. С громким хлопком она испаряется в воздухе, оставив после себя легкий запах озона.

Маугли поворачивается к Ренате, на губах у него гуляет довольная ухмылка, которая никак не сочетается с остальным его внешним видом. Кто-то как будто играл в бумажные куклы и смеха ради приклеил ему губы из другого набора.

– Ты че?.. – хочет было спросить Рената, но мальчишка ее перебивает:

– Тихо. Смотри.

Он вновь поворачивается к ней спиной, и как раз вовремя: на месте рыжеволосой старухи теперь стоит… еще один Маугли. На первый взгляд кажется, что это его двойник, но, если присмотреться, этот чуть помладше и попухлее.

Новая сущность, как и предыдущая, не раскрывает рта то ли потому, что не умеет говорить, то ли еще по какой причине. И, надо сказать, такого рода тишина пугает еще больше, чем любые разговоры.

– Шел бы ты куда подальше, – с фальшивой бравадой выступает вперед Маугли.

Рената понимает, что этот мыльный пузырь лопнет, не долетев до земли, но слишком напугана, чтобы вмешаться.

Как и в случае со старухой, двойник мальчишки движется синхронно, как в танце. Но если Рената отступала и существо преследовало ее, то в этот раз все совсем наоборот.

– Да, я виноват в его смерти, – голос дрожит, но Маугли продолжает выступать вперед. – И я живу с этим каждый день. Но это не значит, что кто-то может заставить меня сожалеть сильнее, чем я заставляю себя сам.

Оборотень пятится, с каждой секундой – и каждым словом – становясь все меньше и прозрачней, пока в конце концов не превращается в крохотную белую змейку с красными глазами. Тварь юрко скользит в сторону высокой травы, и Маугли не удается на нее наступить, как он ни пытается. В итоге он просто прыгает по лужайке от злости, хотя прекрасно понимает, что шансы настигнуть гадину равняются нулю.

Такой маленький, а такой злой.

– Все, хорош, успокойся, – командует пришедшая в себя Рената. Умрет, но не признает, что одна бы с этой тварью не справилась. – Что это вообще было?

– Летавица. – Мальчишка яростно сплевывает на землю.

– Мне это ни о чем не говорит, – заявляет Рената и скрещивает руки на груди.

– Если кратко, то это такая фигня, которая оборачивается в самого важного человека в твоей жизни. Энергетический вампир по-простому. Чем больше вызывает эмоций и воспоминаний, тем становится крупнее и сильнее, так что в какой-то момент может стать вообще непобедимой.

– Это женщина?

Маугли пожимает плечами:

– Все женщины в какой-то степени змеи, ты не находишь?

И, будто ничего особенного только что не произошло, мальчик разворачивается в сторону учебного корпуса, оставляя Ренату наедине со страхом, что чудовище вернется вновь. Оно и правда вернется – просто не сейчас.

В заднем кармане джинсов вибрирует телефон.

– Рената, давай поговорим. – Конечно, это Глеб.

Он зачем-то пытается вести себя как настоящий правильный взрослый, но за этим фасадом все еще скрывается тот, кто по ночам оставляет свет включенным, потому что боится темноты. Или, если говорить точнее, тех, кто прячется в темноте.

– Нам не о чем говорить, – устало бормочет Рената, на какое-то время даже позабыв о ситуации с договором. – Ты сам принял это решение, так что сам будешь разгребать последствия.

Несколько секунд все, чем они обмениваются, это тишина.

– Ты думаешь, это серьезно?

– Все, что касается крови, серьезно. – Рената чувствует, что снова начинает заводиться.

Если слово – это воробей, которого почти невозможно поймать, то кровь – это клятва, которую невозможно нарушить. Кто знает, может, администрация школы действительно остро нуждалась в надежном учителе, но чутье подсказывает Ренате, что у нелюдей свои правила игры, когда дело касается того, что им по-настоящему нужно.

– Если хочешь, я схожу к Вере, спрошу, что можно сделать, – предлагает Глеб.

Ренате не нравится, как часто он ходит к этой девушке. С одной стороны, вроде бы именно этого ему всегда и не хватало: простой человеческой женщины, которая бы поняла и приняла его таким, какой он есть. Но с другой стороны, Рената жутко ревнива и, когда дело касается внимания, всегда жаждет быть на первом месте.

– Не надо.

– Она тебе не нравится?

Почему в его голосе слышится надежда на отрицательный ответ?

– Да нет, просто не надо. Вряд ли уже можно что-то изменить.

– Возможно, это просто договор.

– Возможно, это просто договор, – соглашается Рената.

Но конечно, никаких «просто» здесь быть не может. Рената с иронией вспоминает свое замечание про «потустороннее разводилово». Возможно, совсем скоро ей придется вмешаться, но, пока может, она будет наблюдать за происходящим со стороны.

Не успевает она убрать телефон обратно в карман, как на экране высвечивается сообщение на греческом. Рената фыркает. Ох уж эта Сфено, никогда не перестанет ее опекать.

До начала

У морского божества Форкия и его сестры, луноликой Кето, – не спрашивайте, как, – родилось три дочери. Все три бессмертные, но только младшая обладает даром одним взглядом обращать живых существ в камень. Развлечения ради Медуза, так зовут младшую сестру, пустила слух, что уязвима и может быть убита только настоящим героем.

Каких только Медуза на своем веку ни повидала глупцов, словами не передать! Все они были уверены: только их меч сразит непобедимую Горгону. Кого-то она удовольствия ради жалила своими волосами-змеями, кого-то умерщвляла знаменитым взглядом. И ни один из попытавшихся убить Медузу ни на йоту не приблизился к тому, чтобы найти ее уязвимое место. Каждый целился в голову или в сердце, потому что руководствовался не столько смелостью, сколько страхом перед ядовитыми змеями.

А потом появился Персей. Тот, чье имя вошло в историю и мифы, оставшись жить на кончике языка у тех, кто верил в чудеса. Ему удалось обмануть старших сестер Медузы, и он умудрился отрубить вражине голову, но даже ему не удалось навсегда избавить мир от Горгоны.

Во время этой судьбоносной битвы Медуза была беременна, и когда Персей разрубил ее тело, из нее вышел Пегас и его старший брат, великан Хрисаор. Вопреки мифам Пегас никогда надолго не покидал свою мать, когда она вновь вернулась к жизни. Чтобы поддерживать легенду, Медузе и ее сыну с тех пор пришлось вести скрытный образ жизни. Они скитались по миру, то здесь, то там оставляя после себя следы волшебства.

Но время, проведенное среди людей, в какой-то степени очеловечило обоих, и их реальные лица померкли за тем, что им больше хотелось видеть в своем отражении. И они превратились в тех, кто никогда не будет здесь своим, но кому больше некуда вернуться, потому что время, которым они дышали, безвозвратно прошло.

Остались только змеи, которые когда-то были частью Горгоны, знаменитой грозы всех героев с блестящим мечом. Они расползлись по миру, оплакивая хозяйку, которая теперь больше предпочитает огненно-рыжие человеческие волосы.

· 10 ·

Оба два, а ни в одном добра

Ноябрь, 2018

Первая сигарета всегда лучше последней. Первая затяжка – это почти первый секс. Это тающий на кончике языка кусочек сладко-горького шоколада. Это глоток ледяной воды в жаркий день. Это почти как любовь, и так же, как любовь, она медленно убивает твое тело и дух.

Первая сигарета всегда лучше последней, потому что последняя – это уже механика, привычка. Рука тянется ко рту неосознанно, как будто так и должно быть, как будто так будет всегда. Нёбо немеет, вкус приедается, становится роднее дыхания, и новизна довольно быстро растворяется в окутывающем тело дыме.

Чиркает зажигалка, короткий вдох, тут же – выдох. Глеб с наслаждением запрокидывает голову и на долю секунды – всего на долю, но этого тоже достаточно – забывает о змеях. Когда открывает глаза, то с удовлетворением отмечает, что ползучие гады чуть помутнели, будто он смотрит не официальный дивиди, а пиратку.

Змеи – это не просто «легкое неудобство». Даже если по какой-то счастливой случайности их не оказывается в поле зрения, беспокойство все равно никуда не девается. Едва входя в новое помещение, Глеб тут же неосознанно начинает выискивать змей.

В детстве над ним смеялись. Дети, они ведь бывают злее взрослых, потому что только с возрастом начинаешь понимать, как больно бьют камни, брошенные из-за собственной неуверенности. Найти в обеде мелкие камешки было обычным делом. Хуже всего были взгляды, особенно взгляды сочувствия.

Когда-то давно он знал одну девочку – Глеб уже не помнит толком, как ее звали. То ли София, то ли Корина, то ли экзотическая Анна-Мария. В общем, не важно. Важно то, что ей было не все равно, и Глеб ее за это ненавидел, ведь даже мать не опускалась до такой откровенной жалости.

– Ты должен рассказать взрослым, – сказала она как-то, набравшись смелости вместо воздуха.

Глеб тогда послал ее, громко и зло, так, что все слышали. Потом, конечно же, жалел, и круглое красное лицо с глазами, полными слез, еще долго преследовало его во снах.

Самое противное, что змеям это нравилось. Они ободряюще кивали треугольными головами и одобрительно шипели.

– Детеныш-ш крепнет, – говорила одна толстая змея с черными пятнами на хвосте.

– Крепнет, – кивала другая.

Глеб собирался крикнуть им, чтобы они тоже заткнулись, но не хотел еще сильнее усугублять ситуацию. На него и так пялились нормальные люди, и сейчас, много лет спустя, он временами ловит себя на мысли, что видит не лица своих учеников, а те лица из прошлого. В такие моменты он обычно отворачивается к доске, чтобы что-то написать – что угодно, лишь бы не видеть эти ненавистные рожи, – или утыкается взглядом в компьютер, даже если на экране пусто.

Вторая сигарета. Конечно же, хуже первой, но реальность расплывается еще сильнее, и это та тонкая граница, на которой змей уже нет, но он еще жив.

Сегодня они проходили, как вести себя с незнакомцами. Для обычных людей может показаться плевым делом, но в том-то и дело, что эти дети – далеко не обычные. Их прятали от белого света лет до десяти, а потом наконец нашли в себе силы отправить в «ФИБИ». Некоторые приходят в пятый класс, ни разу не держав в руках карандаша и не зная, как пишется их собственное имя. Родители порой так боятся собственных детей, что стараются лишний раз не прикасаться к ним, будто те обязательно вопьются в них своими ядовитыми зубками.

Кому-то повезло больше, кому-то меньше, но в целом знаменатель примерно одинаковый: их тяжело было любить. И человеческим родственникам, и Глебу.

– А что, если до меня кто-то дотронется? – с места спросил Яша Цаплин.

Только здесь такого рода вопрос может быть задан всерьез.

– Закрой глаза и глубоко вдохни, – ответил Глеб.

Совет такой же дешевый, как те, которые дают в своих кабинетах психотерапевты своим тупоголовым клиентам. На самом же деле Глебу хочется сказать: «Табак и алкоголь – вот те, кому должно быть разрешено к вам прикасаться. О наркотиках забудьте, они сожрут вас быстрее, чем огонь спичку. А вот все остальное – почему нет. Женщины, деньги, слава – найдите то, что работает лично для вас, и дело в шляпе».

Но он так, конечно же, не сказал.

С третьей сигаретой вкус уже сильно притупляется, но пока еще ощущается.

Потом они устроили ролевую игру. Делали вид, что столкнулись с кем-то в дверях или кто-то трогает их за плечо, чтобы что-то сказать. Глеб видел, как дети с трудом сдерживают отвращение друг к другу, но упорно продолжают выполнять задание.

Ульяна Шкутова, довольно высокая для своих лет шестиклассница, делала все, что Глеб говорил, с каменным лицом и, кажется, справлялась со стрессом лучше остальных. Потом, на перемене, проходя мимо женского туалета, Глеб краем глаза увидел, как она рыдает, прислонившись спиной к холодному кафелю.

Эти дети – словно неправильно заряженные частицы, которые никогда не впишутся в законы физики. Смотреть на них больно, порой даже больней, чем на змей, потому что к злу можно привыкнуть, а к несправедливости – никогда.

Четвертая сигарета исчезает как-то быстро и незаметно, будто ее и не было, и следом во рту сразу материализуется пятая. Пятая хуже всего. С пятой сигаретой к горлу подступает тошнота и начинает чувствоваться горечь табака.

Иногда Глеб тянется за шестой сигаретой, но каждый раз знает, что это плохая идея.

Несмотря на холод, садится на каменную приступку у общежития. Как раз в это время на пороге появляется Рената. Коротенькая юбочка едва прикрывает худые ноги, и от одного только взгляда на тонкие капроновые колготки становится зябко.

– Опять куришь. – Не вопрос – констатация.

– Ага.

Очередная сигарета зажата в треугольнике пальцев, и выпускать ее не хочется, даже когда от фильтра остается одно воспоминание.

– Ты знаешь вообще, какая там ядерная бомба внутри? Ацетон, аммиак, – принимается перечислять Рената, загибая пальцы, – фенол, бутан…

– И что?

Девочка садится рядом с Глебом на корточки и обхватывает руками костлявые коленки.

– А то, что жизнь слишком коротка, чтобы о таком париться. Так что кури. Это я просто так, поиздеваться. Слышал про летавицу?

– Да. Вера говорит, вчера-позавчера к нам заехала какая-то «охотница за привидениями». Но я ее пока не видел. – И тут Глеб кое-что понимает. – Слушай, а тебе кто про летавицу сказал?

Рената смотрит вперед, на усыпанную красно-желтыми листьями дорогу.

– Да так, успели уже вместе выпить чашечку чая.

На языке у Глеба вертится вопрос, который он никогда не решится задать: кого же она видела? Рената замечает его перекошенное лицо и улыбается, только улыбка выходит какая-то кислая.

– Ты думаешь, это случайность, что она появилась в то самое время, когда сюда приехали мы?

– Надеюсь, что случайность.

– А что, если нет? Что, если кто-то ищет кого-то под чужой личиной и за тем летавицу и вызвал?

– Значит, нам снова придется уехать. Буду, как раньше, перебиваться подработками, а там что-нибудь придумаем.

На самом деле мысль о том, чтобы отсюда сбежать, как-то странно греет душу. Казалось бы, радуйся: столько похожих на тебя людей. Поймут, примут, поддержат. Но для Глеба это все равно что безотрывочно смотреться в зеркало, наслаждаясь видом своей перекошенной физиономии, которую бы по-хорошему вообще лучше бы стереть из памяти.

– Знаешь, я всегда думала, что не могу ошибаться, – говорит Рената после небольшой паузы. – Другие могут ошибаться, а я нет. Так вот, кое-кто мне в этом месте очень не нравится.

– Кто? Ты не забывай, тут каждый первый – со сверхспособностями, каждый второй прибыл первым рейсом из ада. И не важно, что еще вчера под стол пешком ходил.

– Вера.

– Вера? – От удивления Глеб роняет сигарету на землю, и окурок еще некоторое время одиноко тлеет. – Так она же здесь, кажется, единственная без прибабаха.

– Вот именно, дорогой мой. Вот именно.

Порыв осеннего ветра треплет волосы, застилая глаза, но Глебу и Ренате, кажется, все равно.

Июль, 2018

Когда-то его называли героем, а теперь считают безобидней таракана. Были времена, когда он мог столетний дубовый ствол раскрошить на мелкие щепки голыми руками или один пойти против взбешенного медведя. На него смотрели почти как на божество, хотя кровь его была такая же красная, как у нищих, тянущих руки у входа в церковь.

А ведь до этого он долгие годы был прикован к постели, и лекари давно махнули на него рукой. Так он и лежал день за днем перезрелым овощем, каждый день мечтая умереть, но не имея даже привилегии сделать выбор.

За ним ухаживали младшие сестрицы и матушка, пока сама не слегла. Он чувствовал стыд почти физически, так что со временем все реже и реже открывал глаза, постепенно начиная забывать, как выглядит и ощущается реальность.

Они подумали, что он умер. Может, дыхание и впрямь стало таким тихим и слабым, что всем показалось, что жизнь ушла из его тела. Он помнит запах дерева и сырой земли, помнит тихое сопение сестер, перемешанное со вздохами облегчения. Он их не винит, ведь как можно винить кого-то, что он радуется твоей смерти, когда сам себя терпеть не можешь.

Возможно, стоило позволить довести дело до конца. Но в какой-то момент, когда застучали лопаты, Илья резко сел, проломив лбом деревянную крышку гроба.

Сказать, что все испугались, ничего не сказать. Думали, нечисть какая. Обливали его святой водой, прямо в лицо плевками выкрикивали молитвы и крестились так часто, что очертания креста постепенно превратились в неровный круг.

Когда наконец поняли, что это он, а не какой злой дух, то вновь начали плакать и причитать, только от радости. Весть о том, что Илья Муромский встал из могилы, тут же облетела всю деревню. О чуде быстро разузнали и в соседних областях, и вскоре к его дому начали съезжаться незнакомые люди.

Они просили понятных вещей: здоровья, денег, удачи. Предлагали тоже много всего: от драгоценных камней до дочерей. Можно в жены, а можно в служанки. Можно так, ногами ради удовольствия попинать.

Илья сначала отказывался, потом перестал встречать гостей вежливой улыбкой. Наслушавшись о нечеловеческой силе, люди стали слегка его побаиваться, но все равно приезжали, и грубость, как это часто случается, привлекла к дому Муромских только больше людей.

Кое-какие из приезжавших оказались весьма небедными людьми, и вскоре обе старшие сестры Ильи Муромского удачно вышли замуж. Мать похоронили в следующем году, после чего Илья остался в родительском доме совершенно один.

Нельзя сказать, сошел ли он с ума или просто пытался дать окружающим понять, что хочет остаться один, но вскоре он покалечил двоих братьев, которые приехали к нему за советом, а уехали со сломанными носами. После было еще несколько несчастных случаев, и по селу начали ходить разные толки и сплетни.

Все изменилось бесповоротно, когда Илья вышвырнул с крыльца какого-то древнего старика, вцепившегося в его штанину и со слезами на глазах умолявшего помочь.

– Кровинушка моя, счастье мое, Марьюшка не может вымолвить ни словечка, – хныкал старик. – Вчера приготовил ей похлебки с мясцом, а она откушать даже не сумела…

Илья устал. Пусть все эти люди исповедуются батюшке, а не ему. То, что небеса с ним сотворили чудо, не значит, что он теперь будет отламывать по ломтю от этого каравая каждому встречному.

Удар оказался слишком сильным. Старик налетел на садовый камень и проломил себе голову. Трава тут же окрасилась алым, и почва благодарно приняла кровавый дар.

Вместо того чтобы подойти к старику и посмотреть, можно ли еще что-то сделать, Илья скрылся в доме, удивляясь, как это он не почувствовал ни страха, ни даже отголоска сожаления.

– Старик заслужил, – сказал он вслух и полез на печь, где довольно быстро уснул.

Годы спустя, в Божедомке, Илья стал думать, что во всем виновато то самое чудесное исцеление. Это была сделка, согласно которой он должен был пожертвовать своей способностью чувствовать и сострадать взамен на возможность ходить и дышать.

Соседи видели, что произошло. И коли бы не божественная сила Ильи, мужики бы тут же ввалились к нему в избу и вздернули его как следует. А так каждый боялся за свою шкуру, поэтому и молчал, как баба, поджав свою юбку.


Пчеловод Иван, живший на другом конце поселения, тоже боялся оставить жену и семерых детишек без кормильца, но именно он волей-неволей решил судьбу Ильи Муромского.

Как-то утром Иван ехал через лес на своей старой телеге, и скрип колес вместе с мерным цокотом копыт успокаивали нервы. У Ивана оставалось еще несколько благословенных часов до того времени, как детвора набросится на него, как клещи на псину, и повиснут в ожидании внимания и подарков. Он и правда купил им пару пряников с яблочным повидлом, но вся остальная вырученная на ярмарке сумма была надежно припрятана в сапоге, хоть сидеть так было и неудобно.

Иван задумался о чем-то своем, когда мимо уха просвистела первая стрела. Он, может, и не заметил бы ее вовсе – подумал, что птица пролетела, – если бы конь не взбунтовался. Рыжик задергался и запыхтел, чувствуя исходящую из пушистых еловых веток опасность.

Когда в его сторону полетела вторая стрела, Иван уже был готов. Тело его уже было довольно неповоротливым в силу возраста, но кое-какую прыткость еще сохранило в память о былых летах.

– Кто такой? – закричал Иван в пустоту. – А ну яви свое лицо!

Голос почти не дрожал, но внутри Ивана все тряслось. Больше всего на свете, больше смерти он боялся, что это разбойники, которые хотят поживиться его деньгами. Лучше не явиться домой совсем, чем явиться с пустыми руками и наткнуться на чугунную сковороду строптивой жены.

К счастью, незнакомец оказался один. Он был одет в длинный зеленый плащ, скрепленный блестящей позолоченной брошью в виде листьев. Он выглядел совсем не так, как обычные лесные разбойники, а скорее как заблудившийся в лесу цесаревич, что, конечно, давало некую надежду. Только разве что направленный на Ивана лук не давал успокоиться окончательно.

Иван изо всех сил натянул вожжи, останавливая повозку и в то же время безуспешно пытаясь успокоить коня. Тот все равно беспокойно дергал хвостом то влево, то вправо и очень грузно дышал.

– Назовись, – вновь потребовал Иван, и незнакомец в ответ расхохотался.

– Боюсь, ты не в том положении, чтобы ставить мне условия, маленький человечек, – сказал мужчина и в подтверждение своих слов лук не опустил. – Давай сюда свои звонкие монетки. Я знаю, что ты прячешь их в правом сапоге.

Иван замер, не в силах вновь посмотреть на человека в плаще. Все-таки разбойник! Теперь уже не важно, выйдет ли он живым из этой передряги, потому что его главное сокровище окажется в грязных ручонках этого самодовольного мужлана.

– Зачем тебе? – наконец собрался с духом Иван. – Судя по твоему умытому лицу, чего-чего, а денег у тебя хоть отбавляй.

Незнакомец собрался было присвистнуть, но в какой-то момент передумал.

– Ты не понимаешь удовольствия от такой забавной вещицы, как вооруженный грабеж, крестьянин. Для тебя это все равно что играть в камешки со своим младшим сыном.

По спине Ивана пробежал холодок. Кто этот человек, что он знает про его детей?

– Возьми что-нибудь другое… – отчаянно залепетал Иван. – Что хочешь возьми!

– Ну уж нет, – губы разбойника растянулись в еще более широкую улыбку, – так мне не по нраву. Доставай денежки – и поживее!

Сапог будто прилип к вспотевшей за время долгой езды ступне и отчаянно отказывался подчиняться дрожащим пальцам хозяина.

– Если только… – негромко начал разбойник.

Иван тут же оживился и со всей силой ухватился за ускользающий хвост надежды.

– Если только что?

– Если только ты не знаешь какого-нибудь простофилю, у которого побольше деньжат и поменьше мозгов.

Он играл с ним, Иван это прекрасно понимал, но все равно не мог не клюнуть на этого жирного заманчиво извивающегося червяка.

– Есть. Есть один, – затараторил Иван.

– И кто же?

Светлые разбойничьи глаза озорно заблестели. Он даже немного приспустил лук, что только придало Ивану сил.

– Илюшка Муромский, конечно.

Бородач прищурился.

– И кто такой этот твой Илюшка?

– А, дурачок наш местный! Мнит себя божьим слугой, каждый день принимает у себя с десяток страждущих, готовых отдать ему последнюю рубаху, лишь бы помог. Так что спит Илюшка на сундуке с золотом, матерью клянусь.

С матерью у Ивана никаких особых отношений не было, потому что Иван был сиротой и воспитала его тетка с отцовской стороны. Но незнакомец об этом, конечно же, не знал. Или Иван думал, что не знал.

Теперь наконечник стрелы смотрел прямо в землю, и у Ивана отлегло от сердца. Кажется, пронесло.

– Говоришь, божий слуга?

– Да какая разница, кем он там себя называет, – принялся уверять разбойника Иван, опасаясь, что тот передумает, если узнает о нечеловеческой силе Ильи. – Главное, что монет у него столько, что ими можно полы дворца царя-батюшки выстелить!

Только вот мужчину, судя по всему, заинтересовало кое-что совсем другое.

– С чего это беднякам отдавать ему последнюю рубаху?

Иван уже готов был собственноручно оттяпать себе язык за то, что ляпнул про это. Лучше бы просто рассказал про деньгу – и дело с концом.

– Да так, проходимец он… Обманщик! Народ думает, он их детей, жен и мужей на ноги поднимет, но, конечно, никаких чудес он еще не сотворил. Только вот ты поди их пойми, отчаявшихся.

Среди всех этих отчаявшихся Иван сейчас чувствовал себя самым обезумевшим.

– Давай указывай дорогу, – приказал вмиг посерьезневший разбойник.

Он без спросу полез на подводу, и совсем скоро Иван почувствовал упирающееся в спину холодное лезвие.

Что поделать, пришлось ехать.


Так началось противостояние человека и чудовища, в котором не было ясно, кто из них был человеком, а кто чудовищем. Соловей-разбойник, гроза зазевавшихся путников, вдруг стал спасителем для жителей села, в котором Илья сначала был калекой, затем благословленным богами, а после – проклятым из-за чрезмерной гордыни.

Они боролись днями и ночами. Когда сломались их мечи, в ход пошла домашняя утварь, а когда и от той остались лишь щепки да обломки, настало время для крепких мужских кулаков.

Люди боялись подступиться к избе Муромских. Все бросили свои занятия и, дрожа, прятались по домам в ожидании развязки этой нешуточной битвы.

На третий день из дома появился один из противников. Кто именно из них это был, понять было сложно, потому что лицо мужчины скорее напоминало густо сваренную кашу из кожи, крови и костей. Были бы у этого существа губы, он бы сплюнул кровь на зеленую траву, но реальность оказалась более прозаичной, и Соловей – а это был именно он – медленно поковылял обратно в сторону леса.

Теперь, во всяком случае, он знал, что делать: отправиться к отцу, созвать совет и упечь мужлана за решетку, пока тот не успел наломать еще больше дров.

Был ли Соловей зол на попавшегося ему на пути пчеловода за обман? Сейчас уже не сказать. Память притупилась, дурное забылось, как забылось и хорошее, и в голове остался только образ единственного смертного, которого Соловью-разбойнику никогда не одолеть. И на то была воля богов, и то было его личной карой в мире, где он больше не знал, что он должен делать.

До начала

Ее муж умирал. Лекари сделали, что могли, но Андромеда чувствовала: дни Персея сочтены. У будущей вдовы не осталось слез, чтобы плакать, как не осталось сил больше смотреть на это бледное лицо.

Ее спаситель умирал. Много лет назад он рискнул собственной жизнью, чтобы спасти ее от морского чудовища, посланного Посейдоном. Тогда она уже успела смириться с неминуемой смертью и мысленно попрощалась с семьей. Отца она, конечно же, простила, хотя в каком-то смысле и думала, что его вообще не за что прощать. Когда в твоих руках столько власти, это делает тебя самым слабым человеком из всех.

Персей появился будто из ниоткуда. Сначала Андромеда даже подумала, что это видение, мираж. Она настолько ослабла, будучи уже много часов прикованной к скале серебряными цепями, что приняла этого высокого юношу за смерть, которая наконец пришла заявить на нее свои права.

В тот момент, когда морское чудовище уже готово было поглотить ее в свое бездонное чрево, Персей отрубил монстру голову мечом, который до этого одолжил у Гермеса. Вся бухта окрасилась зеленой кровью твари, и еще какое-то время ее гигантская туша темнела у поверхности воды, а затем постепенно опустилась на песчаное дно.

Полюбила ли Андромеда Персея из благодарности, сейчас уже трудно сказать. Но там, стоя на коленях у его постели, она была той, кто теряла самого важного человека в своей жизни. Персей не был похож на ее отца, который от страха направил ее на верную смерть, как не был похож на мать, которая тогда не сказала ни слова.

Смысл ее жизни исчезал.

Его губы зашевелились, и Андромеда, как ужаленная, дернулась за кувшином с родниковой водой с плавающими на поверхности цветами. Не сразу стало понятно, что он хочет что-то сказать ей.

Андромеда склонилась над умирающим так низко, что его губы почти касались ее уха. Она сама была уже не так молода, но тяжесть и смрадность дыхания мужа испугали ее еще сильнее.

– Обещаю тебе, – молвила Андромеда, глядя супругу прямо в помутневшие глаза.

Но по лицу Персея стало понятно, что слов ему было недостаточно. И тогда она принесла клятву, которую сама услышала много лет назад, подслушав разговор отца и посланника Посейдона. Клятву, невыполнение которой стоит ей не просто жизни, а всего, что она так любит, и дни ее будут сочтены.

Только тогда морщины на лице мужа разгладились, уголки губ опустились и сжимавшие ее руки опавшими листьями мягко упали на постель.

Андромеда вполне могла не связывать себя подобным обещанием, но тогда ее существование превратилось бы в ад на земле, и она сама каждый день подливала бы масла в свой кипящий котел.

Она не одобряла ложь, которой Персей, как сейчас оказалось, кормил не только своих подданных, но и ее, свою законную супругу. Однако сейчас уже невозможно ничего изменить, и ей оставалось свыкнуться с мыслью, что все ее дальнейшее существование будет подчинено совсем другой цели.

Когда спустя годы двуликий Янус явился и за ней, Андромеда была готова к этой встрече. Она взглянула на испещренное временем и морщинами лицо бога и засмеялась. Ее руки, до этого отчаянно вцепившиеся в книгу в ожидании смерти, теперь свободно лежали на коленях.

– Я не могу дать тебе больше времени, – хриплым голосом сказал Янус, но она и не собиралась молить его о послаблении.

Старец медленно провел ладонью по воздуху перед собой, и пространство, надрезанное, будто ножом, стало протекать в другую реальность, пока постепенно не превратилось в скалистый берег, который Андромеда так сильно мечтала стереть из памяти, но даже годы не смогли сделать воспоминание менее ярким.

В одно мгновение она стояла на берегу и с замиранием сердца глядела на острый пик выступающего над поверхностью воды утеса, а в следующее – уже была там, на месте прошлой себя, прикованной к скале серебряными цепями в ожидании морского чудовища.

То, что она дала клятву, еще не означало, что она сможет ее выполнить. И если уж она что и сможет сделать, так это унести секрет своего возлюбленного в могилу.

Во второй раз умирать было не так страшно, даже несмотря на то, что Андромеда знала: на этот раз Персей не придет и не спасет ее из пасти подводного монстра.

И вот голова чудовища, как и раньше, показалась на поверхности. Отливающая радугой чешуя красиво переливалась на солнце. Когда Андромеда была молода, то оказалась так напугана, что не заметила, какой этот морской змей был прекрасный. Все в нем – от желтых и острых зубов до кончика синего хвоста с красным гребешком – являлось олицетворением красоты и гармонии. Каждое движение гибкого тела напоминало зачаровывающий танец.

Еще чуть-чуть – и смертоносные клыки бы отхватили правую руку Андромеды, но та дернулась влево, и ее ладонь без труда выскользнула из оков. Это тогда тело было ее клеткой, а сейчас ее удерживали разве что собственные мысли.

Змей озлобленно зашипел. Недолго думая, он снова рванул вперед, на сей раз целясь в левую руку, только вот Андромеда и тут опередила чудовище. Когда перед ее лицом сверкнула черная бездна змеиной глотки, Андромеда заметила, что в глубине этого тоннеля виднеется тусклый отсвет надежды.

Совсем как ее собственные дети, когда прыгали с небольших утесов во вскипяченное солнцем море, Андромеда сложила руки «лодочкой» и добровольно нырнула вперед, в неизведанное.

Только вот вместо того, чтобы оказаться в желудке у морского чудовища, она очутилась в незнакомом поселении. На коленях у седой женщины, от которой пахло вишней и луговыми цветами, сидела девочка лет четырех-пяти, не больше. Женщина что-то напевала малышке на непонятном языке и методично проводила пальцами с огрубевшей от лет работы на земле кожей по длинным светлым волосам девочки.

Где-то неподалеку успокаивающе трещал костер. Другие женские голоса сливались в монотонный шепот, в который хотелось укутаться, словно в плед из шерсти тонкорунной овцы.

Внезапно вдалеке раздались крики. Все, как по команде, повскакивали со своих мест и кинулись врассыпную. От идиллической сцены прошлого, как и от потухшего костра, остался один лишь пепел.

Чужаки нагрянули так же неожиданно, как порой в солнечный день землю орошает незваный дождь. Они поджигали шаткие жилища, одним хлестким движением убивали любого подвернувшегося им на пути, будь это старик или ребенок, и на их сальных лицах Андромеда видела экстаз, не сравнимый ни с одним другим земным удовольствием.

Женщина, у которой светловолосая девочка до этого сидела на коленях, утягивала малышку за собой куда-то в сторону леса, где уже скрылись те, кому посчастливилось остаться в живых. Первым порывом Андромеды было кинуться следом, но что-то остановило ее. Пытаясь выровнять дыхание, она встала на пути у одного из нападавших, стараясь разглядеть его лицо. Мужчина, еще мгновение назад что-то кричавший своим товарищам, отчего-то засмущался и поспешил отвернуться, будто из всех живых существ на свете меньше всего мечтал столкнуться именно с Андромедой.

Новая попытка приблизиться к другому мужчине – и тот же результат. Варвары разбегались от Андромеды, будто жуки от света факела в ночи.

– Янус, покажись, – приказала Андромеда, и пузырь этого мира тут же лопнул, оставив после себя тьму и тишину.

На этот раз двуликий явился ей в другой личине: в виде нежного юноши, едва вступающего в пору мужества и расцвета. Золотые кудри падали на широкий лоб, а оливковая кожа так и манила к себе, вызывая желание прикоснуться. Но это был все тот же Янус: бог всех начинаний и завершений.

Надменная усмешка удивительно шла этому проходимцу.

– Разве ты не хочешь увидеть другие сюжеты? – невинно поинтересовался Янус.

– В этом нет необходимости. – Несмотря на внешнюю уверенность, Андромеда чувствовала, как в груди галопом скачет испуганное сердце. – Я знаю разгадку.

Янус зацокал языком.

– Надо же, так быстро? Учти, я не даю поблажек тем, кто по доброй воле не хочет воспользоваться всем отведенным им временем.

Повинуясь порыву, Андромеда оглянулась через плечо и увидела тускло горящие звезды. Небесные тела были так близко, что, казалось, стоит только протянуть руку и можно дотронуться до их горячей оболочки.

– Двенадцать лунных месяцев, ведь так? – осторожно начала Андромеда, и голос ее едва заметно дрогнул – то ли от старости, то ли и правда от страха. Двуликий бог кивнул. – Любое явление предстает в своем физическом обличье в цикле. Цикл из двенадцати раз. – Снова кивок. Почувствовав уверенность, Андромеда заговорила быстрее: – Значит, и жизней больше, чем одна, верно? Эта девочка – это тоже я, только в другое время. Только вот что мне дает это знание, кроме самого знания?

Тем временем Янус, сложив руки за спиной, неторопливо прохаживался взад-вперед по несуществующей поверхности звездного неба. Оба его лица изображали задумчивость и сосредоточенность. Наконец Янус-старик сказал:

– Весьма недурно.

– И я прожила все свои двенадцать жизней, ведь так?

– Тоже правда.

Андромеда была в отчаянии. Обещание, данное мужу перед его смертью, камнем тянуло ее обратно на землю, но похоже, уже ничего нельзя поделать.

– В этом ты права: клятва – дело серьезное, – сказал Янус, будто прочитав ее мысли. – И так как времени на исполнение клятвы тебе может потребоваться довольно много, что ж, так и быть, я дам его тебе. Но я не Хронос, у меня нет желания даровать бессмертие – да и так было бы не интересно, но вот новое начало – вполне. Как Ной сказал птице Феникс: «Ты пожалела моего труда, соболезнуя моим огорчениям». Так будь же достойна имени, которое я дам тебе. Носи его с честью. Но помни: чтобы переродиться вновь, тебе нужно будет забрать жизнь другого нелюдя. Лишь чужой кровью скрепишь ты договор со смертью.

Горло будто опалил огонь, и этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать, как по жилам вновь потекла жизнь. Новое тело было наградой за разгаданную загадку, а вовсе не проявлением сострадания.

Тысячелетия спустя Феникс услышит от людей – «словно жизнь пролетела перед глазами», и каждый раз будет недоумевать, откуда им, земным смертным, известно о том, что перед смертью жизнь и правда пролетает перед глазами, точнее, даже не жизнь, а жизни. И кто-то, посмотрев это представление, словно увлекательное кино, действительно отправляется дальше, в мир духов, но те, кто поймет тайный смысл, обретут новую ипостась, при этом помня каждое из своих двенадцати воплощений.

С высоты сада Феникс с любопытством наблюдала за тем, что творится в мире смертных, проводя дни в компании еще двух райских птиц. Звали их Сирин и Гамаюн. Сирин умела разгонять печаль и тоску, и только самые счастливые из смертных могли узреть ее лик. Гамаюн же, птица правды и предвестница бурь, лучше всех подходила на роль хранительницы сада, защитницы золотых яблочек.

Врагиня мужа пряталась так ловко, что лишь один раз за долгие года Феникс сумела углядеть ее след. Но, чтобы спуститься вниз, Феникс нужно было новое тело. В отличие от Сирин и Гамаюн у нее не было человеческого обличья.

За время, проведенное в райском саду, Феникс полюбила своих подруг, и потому решение далось ей нелегко. Беззвездной ночью она подкралась к Сирин, пока та спала, и вырвала острыми когтями сердце из ее человеческой груди.

От шума проснулась и Гамаюн. Увидев, что натворила Феникс, она взбеленилась и попыталась настигнуть предательницу, однако Феникс было уже не догнать: она вновь была молодой и красивой, и лишь эхо от ее звонкого смеха отдавалось от ворот в райский сад.

На земле Феникс взяла себе новое имя, хотя так никогда до конца и не научилась на него откликаться.

· 11 ·

В тихом омуте

Ноябрь, 2018

Глеб вслепую тянется за мелом, но того почему-то на обычном месте не обнаруживается. Приходится заглянуть под стол, но и там ничего. Пока вылезает, головой ударяется об столешницу, и с губ невольно срывается слово, которое присутствующим в классе шестиклашкам лучше бы не слышать.

Ладно, пофиг на мел.

– Ну, – Глеб пытается изображать веселье, но по каменным лицам школоты понимает, что «факир был пьян, и фокус не удался», – какие у кого успехи на этой неделе?

Леша Ковальков неуверенно тянет руку.

– Да, Леша?

Глеб думает, что наконец-то ему удалось заставить даже тихонь с заднего ряда проявить хоть какую-то активность, но не тут-то было.

– Глеб Дмитриевич, а как вы думаете, мы хорошие или плохие?

– В смысле? – теряется Глеб.

Вопрос одноклассника подхватывает сидящая рядом с ним светленькая девчушка по имени Ульяна:

– Да, что вы об этом думаете?

У Глеба есть много инструкций о том, что говорить и, что важнее, чего не говорить этим маленьким сорванцам. Но ни одна из страниц толстого мануала не указывает, что отвечать, когда дети интересуются непосредственно твоим мнением.

– Вообще-то, согласно плану, на этом занятии мы должны обсудить ваш прогресс за прошедшую неделю, – хмурится Глеб, но значительно оживившиеся детские лица тут же подкупают его. – Ладно-ладно. – Он трет виски, затем закрывает глаза, чтобы успокоить себя и потянуть время перед непростым разговором. – Хорошо, начнем немножко с другого конца. Вот для тебя, Леша, что такое хорошо?

– Кроме стишка?

Глеб кивает.

– Кроме стишка.

– Вы же знаете, я вижу плохие вещи во сне, – хриплым голосом говорит Леша. – По-настоящему плохие. И только я знаю, что то, что я вижу, это плохо.

Глеб снова кивает. Взглядом он обводит притихший, но уже не от скуки, а от предвкушения класс и останавливается на тощем пареньке с россыпью веснушек на длинном носу.

– Вот ты, Миша, что думаешь?

Мальчик пожимает плечами:

– Не знаю. Никогда как-то об этом не думал. Мама утверждает, отец плохой, но у меня никогда не возникало желания это проверить. Ну плохой и плохой. Мне по барабану. – Говорит, а на бледной коже выступают микроскопические бисеринки пота.

Если Глеб что и усвоил в этой школе, так это то, что никому на самом деле здесь не бывает искренне все равно.

– Аня?

Чуть полноватая девочка с крупной родинкой на шее задумчиво сжимает губы.

– Мне кажется, плохой-хороший – это только в сказках бывает. Наши родители – не мы. Даже если кто-то из них сделал что-то ужасное, мы в этом не виноваты.

– А как же «яблочки от яблони»? – выкрикивает Давиц Ицхаков, нервно вертя в руках обгрызенный карандаш.

– Мы что, по-твоему, деревья? – спрашивает Леша.

– Это называется метафора, дебил.

– Сам такой!..

В мгновение ока класс превращается в оживленный базар, где каждый торгуется за правду. «Пять золотых!» – «Нет, я дам десять, если согласишься со мной и больше никогда не станешь перечить!» Здесь, как и на настоящем рынке, никто никому не доверяет и каждый ищет подвох.

– Дети, дети, стоп! – Глеб встает со своего места и замечает в глазах учеников удивление. Те как будто сами не понимают, как здесь оказались. Удостоверившись, что все стихли, Глеб неспешно начинает: – Вопросы добра и зла действительно в какой-то мере относятся больше к сказкам и легендам.

Внезапно в левом кармане пиджака обнаруживается пройдоха мелок, и Глеб чертит на черной доске две параллельные линии. Дети, кажется, перестают дышать в ожидании объяснений.

Линии не самые ровные, но это не имеет значения.

– Это, – Глеб указывает на верхнюю линию, – жизнь обычного человека. А это – то, как живут божества и нечисть, герои легенд и сказок. И вы очень ошибаетесь, если думаете, что ваша жизнь где-то посередине. – Резким движением Глеб проводит волнообразную линию, которая проходит через обе линии, нарисованные до этого. – Вы не между. Вы где-то больше, где-то меньше. Где-то добрее, а где-то злее. Вот и получается, что мифы и предания – это часть вас. Получается, ваше происхождение оставляет на вас определенный отпечаток, но только вам решать, следовать по этой дорожке или нет.

Ожидая услышать привычные смешки и разговорчики, Глеб на мгновение пугается, осознав, что в классе все еще стоит гробовая тишина. Глеб оборачивается. Холодное осеннее солнце пробирается через ветки деревьев и ласково целует сидящих у окна в розовые щеки, но дети и этого не замечают.

– Что-то не так?

Но никто не успевает ответить, потому что в класс без предупреждения врывается маленькая фурия, которую, кабы не одежда и взъерошенные темные волосы, можно было бы принять за школьницу.

– Простите?..

– Прощаю, – машет рукой незнакомка и поднимается вдоль рядов по деревянным ступенькам, по пути заглядывая под каждую парту.

– Вы вообще кто? – Несколько месяцев назад Глеб бы быстро потерял терпение, но неусидчивые молокососы научили его быть более дальновидным.

– Я та, кто пытается поймать тварь, от которой вы все шарахаетесь по углам.

Есть в этой девушке что-то развязное, неправильное, и Глеб ловит себя на мысли, что как-то слишком быстро отвык от темного и грязного всего за пару месяцев в роли наставника заблудших душ.

Дети при виде нового человека в классе заметно расслабились и вновь начинают перешептываться и обмениваться записками. Глеб чувствует себя беспомощнее котенка перед этой женщиной-кошкой и ничего не может с этим поделать.

– Вряд ли оно прячется у нас в классе, – пытается пошутить Глеб, но девушка не обращает внимания, продолжая, как охотничий пес, засовывать нос в каждый угол.

Когда звенит звонок и дети пулями вылетают из аудитории, она все еще здесь и, кажется, никуда не собирается уходить. Забралась с ногами на стол и смотрит на Глеба своими большими зелеными глазами.

– Давно здесь работаешь?

– С начала учебного года. Это допрос?

– Может быть, – неопределенно отвечает девушка. – Где и при каких обстоятельствах ты видел летавицу в последний раз?

– А ты, смотрю, уж очень хочешь ее поймать. – Глеб сглатывает невольное «вы», которое едва не вырвалось у него изо рта.

– Это моя работа.

– Точно.

Глеб чувствует себя глупо. Он торопливо начинает собирать вещи, чтобы пойти в учительскую и больше никогда не встречаться с этой закутанной в черное незнакомкой. Многочисленные тетради и распечатки миниатюрным Эверестом возвышаются у него под подбородком, и в самый последний момент, когда Глеб уже почти перешагнул через порог, с вершины «горы» на пол с щелчком падает алая флэшка в виде мультяшного человечка.

За спиной раздается хриплый смех.

– Помочь?

Девушка как-то слишком быстро оказывается близко. Еще секунду назад она была на парте, а сейчас – громко дышит прямо в ухо.

Глеб поеживается от внезапного ощущения холода и безысходности.

– Нет, спасибо, – запоздало отзывается он, но девушка уже протягивает ему флэшку.

– Меня зовут Эвелина, – представляется охотница за нечистью, – и я на самом деле была бы благодарна, если бы мы с тобой покумекали вечерком на тему этой твари.

– Я сам ее не видел. Только слышал крики в коридоре.

– Тем более.

В глазах Эвелины, неожиданно потемневших и в то же время потеплевших, Глеб видит отражение своего испуганного лица. Он делает еще одну попытку выскользнуть из класса, где вдруг стало совершенно нечем дышать, несмотря на работающий кондиционер и увлажнитель, но Эвелина цепляется за его локоть.

На этот раз ее голос глубже и в то же время напоминает плохо передающее радио. Слова искрятся помехами.

– Ты боишься. Боишься ту, кого пытаешься защитить. Ты любишь ее и ненавидишь себя за то, что не можешь иначе. Ты забыл, каково это – быть тем, кем ты рожден, потому что за этой маской тебе проще спрятаться от себя самого. Не нужен отцу, но нужен матери.

Когда Эвелина замолкает, между ними виснет неловкая тишина.

– Извините. – Глеб чуть подается назад, чтобы охотница отпустила его, и только затем говорит: – Мне срочно нужно к директору. Он просил зайти на этой перемене.

И хотя оба знают, что это неправда, оба, как настоящие взрослые, делают вид, что все так и должно быть. Игра, в которую играют люди, когда становятся слишком взрослыми, чтобы возиться в песочнице.

Леонид Павлович у себя, и, вопреки обыкновению, Вера даже не просит подождать. Сегодня она выглядит еще привлекательней, чем обычно, хотя и в другие дни Глеб с трудом понимает, что это его так тянет к этой человеческой женщине. На ум в очередной раз приходят слова Ренаты о том, что настолько обычных людей не бывает, но он отгоняет их, как назойливую мошкару.

Хохлов сидит в своем крутящемся кожаном кресле у окна, спиной ко входу, и горячо спорит с кем-то по телефону.

– Я тебе говорю, пес подзаборный, что никаких бумаг без меня не подписывать! Мне плевать, что народ беснуется и корабли пройти не могут… Ничего, подождешь. Как предыдущие годы ждал, так и сейчас подождешь. – В этот момент директор поворачивает голову и машет Глебу, чтобы тот проходил и садился. – Я тебе потом перезвоню, давай, пока.

С кем бы Хохлов ни разговаривал, вряд ли это бытовой разговор со старым приятелем.

– Ну что, сынок, – Леонид Павлович подкатывает к дубовому столу, будто является профессиональным гонщиком на офисных стульях, – я тут все хотел узнать, как вам у нас работается.

Глебу режет слух неуместное «сынок». Он не знает, куда деть не способные спокойно лежать на коленях руки, и даже в какой-то момент жалеет, что оставил весь свой многочисленный скарб на лавке в приемной.

От одного чудовища он попал к другому, не менее пугающему.

– Нормально.

– Нормально? – Кустистые брови директора веером разлетаются по лицу. – Позвольте тогда спросить, что вас беспокоит, если просто «нормально»?

Глеб всегда думал, что Хохлову нет никакого дела до него лично и до преподавательского коллектива в целом. Он как будто бы отдельно, учителя – отдельно, а между ними – стена из бюрократии и непонимания.

Да что уж говорить, Леонида Павловича едва ли можно застать у себя: он все время либо в командировках, либо в Москве по делам. Как будто у него есть что-то более важное, чем эта школа.

– Вы неправильно поняли. Нормально – значит, хорошо. Не считая пугающей учеников летавицы, конечно.

– Глеб Дмитрич… Можно вас называть просто Глеб? Хорошо. Так вот, Глеб, вы когда-нибудь слышали о летавицах что-нибудь, кроме очевидного?

– Очевидного?

– Давайте так: что вы о них вообще знаете?

Глеб понятия не имеет, куда клонит старый чудак, поэтому отвечает осторожно:

– Что за одной из них в школе сейчас охотится какая-то сумасшедшая? – Почему-то в конце сам собой вырисовывается вопрос.

– Да, тут я с вами абсолютно согласен, – признается Леонид, – Вера нашла не самую подходящую кандидатуру для этой работы, но, знаете, я думаю, что я сам нашел бы кого-нибудь похуже.

Он смеется, совсем как Дед Мороз, который набрал еще пятьдесят лишних килограммов веса на конфетах из наборов, которые обычно оставляет детям под елкой.

– До меня дошли кое-какие слухи, – директор интонацией выделяет последнее слово, будто в нем кроется что-то крайне неприличное, – что вы особенно неравнодушны к, скажем так, пресмыкающимся.

– Это скорее они ко мне неравнодушны. – Кажется, этот разговор еще хуже, чем с Эвелиной. Что они все к нему прицепились?

– Я не прошу вас помочь нашей охотнице. Это не входит в вашу сферу обязанностей, – спешит успокоить Глеба Хохлов. – Но кое-что в этой истории мне и впрямь кажется очень любопытным.

Глеб напрягается.

– И что же?

– Посудите сами. Летавица – сердце мертвой звезды в обличье змеи. То, что ее привлекла именно наша школа, совсем не удивительно. В конце концов, подобное привлекает подобное, и простые люди это создание совсем не интересуют. Но вы только подумайте, какое совпадение! Из всех возможных имен наша школа носит именно «ФИБИ». Вы, кстати, знаете, что это значит?

– Понятия не имею, – врет Глеб.

– Змея с греческого! – Седовласый директор как-то слишком весел, затрагивая настолько серьезную тему. – Говорят, змея – один из символов мудрости. Но только вот мне так почему-то не кажется. В природе эти существа, знаете ли, не то чтобы одни из самых умных и хитрых. Зато сколько славы! Дескать, именно змей заставил Еву вкусить яблочко из райского сада. Да ему бы мозгов хватило разве что понаблюдать за красивой голой женщиной из кустов. Райские яблоки достаются только тем, кому они по-настоящему необходимы, и, вопреки всеобщему заблуждению, никакой это не грех, а скорее благословение.

– И какое это имеет отношение к происходящему? – Глеб чувствует, как внутри него борются два маленьких титана: один хочет слушать дальше, а другой мечтает поскорее сбежать из душного кабинета.

– А самое что ни на есть прямое, – говорит Леонид Павлович, чуть понизив голос. – Смотрите, у нас совсем как в сказке, где смерть Кощеева на конце иглы, игла в яйце, яйцо в утке, а утка в зайце. В змеиной школе змеиный учитель, которого приползла навестить другая змея.

– Вы к чему-то клоните? Хотите сказать, это я ее вызвал?

Леонид достает из кармана пиджака электронную сигарету и делает первую затяжку. В его морщинистых пальцах этот современный предмет смотрится как атавизм, что-то чужое и неродное, что, возможно, в молодости и смотрелось бы органично, но сейчас – просто смешно.

– Я, сынок, не клоню, а говорю прямо, что мы с вами плывем в одной лодке. И если кто-то на этой самой лодке вздумает проделать в днище дырочку, то на корм рыбам пойдем все вместе.

Глеб, конечно, из этого странного сравнения понимает только то, что дыр в полу ему лучше не делать.

– Вы меня в чем-то подозреваете?

Вместо ответа Леонид Павлович встает со стула и подходит к окну, чтобы рассмотреть привычный пейзаж. В ветвях растущего у здания дуба озадаченно качает головой небольшая красногрудая птичка.

– На всех нас лежит вина, – вновь начинает говорить загадками директор. – На ком-то больше, на ком-то меньше. Вот и я, Глеб, виноват. Сейчас можно оправдываться, дескать, был молод, глуп, горяч, но ведь фактов это не отменяет. Кажется, в стремлении развлечься я навлек на нас всех не самое хорошее время.

Глеб решается прервать разговор, от которого у него уже начинает раскалываться голова.

– Простите, Леонид Павлович, но я мало что понимаю из того, о чем вы сейчас говорите. Я человек простой – таких намеков мне не раскусить. Если позволите, я пойду.

Но директор «ФИБИ» как будто не слышит. Не отрывая взгляда от смелой птички, он словно гипнотизирует ее, не позволяя двинуться с места.

Глеб воспринимает молчание как знак согласия.

В приемной на удивление свежо, и уже там Глеб понимает, что все время, что находился в кабинете у начальства, едва дышал. Сейчас же он как будто пересек финишную черту марафона в полсотни километров и наконец может сделать свой первый глоток воды.

– Все в порядке? – Встревоженная Вера вскакивает со своего рабочего места, и Глеб даже не сразу понимает, как эта земная девушка может быть здесь, в его мире, где на каждом углу его подстерегает очередная змея, готовая вонзить клыки в его нежную шею.

– Вроде как.

Глеб ловит себя на том, что лопатки начинают зудеть, словно в напоминание о части тела, которой у него давно уже нет.

Он хочет доверять Вере. Особенно после того, как увидел ее испуганное лицо, когда он голыми руками уложил преследовавшего ее волка. Хотя… Это же Подмосковье. Откуда волки?

– Вера? – Вопрос задает будто не он, а вышедшая на мгновение из тела душа. – Кто здесь вообще водится, в этом лесу?

– Да не знаю, я туда особо не хожу… Глеб, вам точно воды не надо?

От воды он бы сейчас не отказался, если бы в стоявшем в угловом шкафу кувшине не свернулась бы красно-черная змейка с выпуклыми глазками-пуговками.

– Спасибо, не надо.

Нужно отсюда убираться. Не просто из здания, из школы – из страны. Они и раньше переезжали с места на место. Теперь уж это точно обычное дело. Только для начала надо найти Ренату. Она, наверное, в своей школе: уроки еще в самом разгаре.

Вера выглядит настолько обеспокоенной, что Глебу в какой-то момент становится стыдно за свою панику. Если уж в чем Рената и не права, так это в том, что у этой милой девушки могут быть какие-то скрытые мотивы.

– Хотите таблеточку? – предпринимает секретарша очередную попытку помочь. – Или чего покрепче? У Леонида Палыча всегда найдется пара бутылочек коньячку…

– Я вам очень признателен, Вера, но спасибо. Мне правда надо идти.

Что это за день такой? Убегает то от одной женщины, то от другой.

У самой двери Глеба настигает дежавю, когда Вера хватается за его локоть в желании остановить. Он сочувственно улыбается ей, но получается, наверное, больше оскал.

– Со мной правда все в порядке, не переживайте вы так.

– Вы точно никуда не уедете? – Вера как будто заглядывает ему в душу, но в конце концов, интуиция – единственный вид магии, доступный обычному человеку.

– Точно. Никуда.

Когда он выходит в коридор, то там уже пусто. Он словно оказывается в чреве змеи-мутанта, где вместо внутренностей – пустота и белые стены. Где-то в конце этого тоннеля виднеется свет, как если бы змея и правда разевала рот в стремлении проглотить очередную жертву.

Пустота напоминает о том, что следующий урок уже начался, и Глеб напрягается, пытаясь вспомнить, кто у него сейчас. Скорее всего, восьмиклашки, но он может и ошибаться. О том, что произошло в кабинете директора, он может поговорить с Ренатой и позже, а пока необходимо подчиняться новому гену, вживленному в его тело, – ответственности.

– Ты забыл меня-сс? – раздается над ухом женский голос, и Глеб вздрагивает от испуга. Холодная полупрозрачная рука касается правого плеча, и он краем глаза умудряется рассмотреть синюшные пальцы с могильной землей под ногтями. – Ты обещал защищать меня-сс…

Несмотря на то что Глеб знает наизусть каждую ноту этой оперетты, шипение все равно выдает самозванку, которая только пытается прикинуться почившей матерью. «Призрак» со свистом проносится у него под носом и разворачивается так, что теперь он может видеть ее лицо.

– Ты вырос-с таким крас-сивым, – шепчет летавица в образе матери и тыльной стороной ладони гладит его по небритой щеке.

Глеб знает, как прогнать ее, но не может выдавить ни слова. Потому что если она исчезнет, то он никогда больше не увидит ее такой, какой помнил многие тысячи лет. Эти длинные огненно-рыжие волосы… Они вьются и извиваются, как настигающие добычу ядовитые змеи. В стеклянных глазах отражаются его собственные слезы, которые он всего однажды пролил над ее могилой.

Не в силах ни выдохнуть, ни шевельнуться, Глеб стискивает зубы и на короткий миг закрывает глаза, надеясь, что чудовище само оставит его. Но так, конечно же, не происходит.

– Мой с-сын, – продолжает шипеть «мать». – Мой с-самый любимый с-сын…

Из них двоих, Глеба и Кирилла, Глеб никогда не знал, кого мать любила больше, и это всегда его беспокоило. В каждой мелочи, каждом взгляде он вечно пытался найти доказательства того, что Кир в этом дуэте потому и получает меньше внимания, что более самостоятельный и успешный. Если так можно сказать, более обычный, чем убогий младший сынишка, которому вечно что-то мерещится.

– А НУ, ДРЯНЬ, СТОЙ, ГДЕ СТОИШЬ! – как гром посреди ясного неба, раздается крик Эвелины на другом конце коридора.

И когда Глеб открывает глаза, то там, где раньше видел желтую гущу осеннего леса, сейчас видит охотницу, которую, словно ангела, обрамляют лучи послеполуденного солнца.

Летавица, похоже, тоже не ожидала подобного вмешательства, а потому на какое-то время замерла каменной статуей, стоя вполуоборот к преследовательнице.

Когда Эвелина мчится в их сторону, кажется, что она скорее летит, но только крыльев не хватает. И пусть гнев и целеустремленность делают ее похожей на фурию, ее реальная сила не идет ни в какое сравнение с мощью стеклянной змеи. Именно поэтому, едва ее кулак врезается в лицо летавицы, то только с губ Эвелины срывается болезненный стон разочарования.

– Да что ж ты…

Но призрак уже сдулся, превратившись в маленькую белую змейку, которая тут же юркнула в одну из щелей под дверями расположенных рядом кабинетов. Глеб даже не успевает рассмотреть, в какую именно.

Эвелина ругается на незнакомом языке и от досады стучит ладонью по стене, но тут же понимает, насколько это плохая идея.

– Ай, блин… – вырывается у девушки, пока она нянчит одной ладонью вторую, будто та – новорожденный младенец.

– Вы в порядке?

Сегодняшний день похож на бесконечный «День сурка», где слова не меняются, меняются только люди.

– Да уж, как видишь, не совсем, – огрызается девушка.

– Хотелось бы мне быть таким же смелым.

– Ну так будь им, черт возьми! – Эвелина никак не перестает тихонько подвывать из-за покалеченной руки. – Где у вас тут медпункт?

* * *

Он зачем-то пропустил электричку, а следующая только через час. По идее, обычный человек бы расстроился, но в Соловье от обычного – только оболочка.

На пустой станции он остается наедине со своими мыслями, которые в последнее время превратились в несъедобную комковатую кашу. Он забыл, о чем должен был помнить, и даже образ бывшей возлюбленной, который он прежде мог воспроизвести в любое время дня и ночи, постепенно начинает рассеиваться.

Зачем он здесь? Почему отрекся от семьи? Почему прячется ото всех, как трусливая крыса? Он не просто не может ответить на все эти вопросы, но даже удержать их в голове.

– Милок, яблочек купи, – доносится до него голос откуда-то из реальности. – Хорошие яблочки, свои. Никаких химикатов. На, хочешь, попробуй.

К нему тянется рука, сжимающая кривобокий фрукт с чуть подгнившим сладким бочком. Желтая кожа усеяна пигментными пятнами, которые, словно карта, указывают путь в те земли, где хорошо без тебя.

Чисто человеческий рефлекс: когда протягивают что-то – бери. Соловей, будто находясь в тумане, надкусывает яблоко, и язык тут же соприкасается с кисло-сладким соком.

– Нравятся? – спрашивает торговка, сверху донизу обвязанная платками: чтобы поясницу не продуло, чтобы грудная клетка в тепле и, конечно, затянуть узелок под подбородком, просто потому что так делают все пенсионерки.

– Ничего такие, бабуль, – отзывается Соловей. – Почем продаешь?

– Семьдесят рублев. Сам понимаешь, пенсия маленькая…

Дальше он ее уже не слушает. Сует в маленький сморщенный кулачок смятую тыщу и спускается вниз с платформы, прихватив с собой одно-единственное яблоко, которое старуха дала ему минуту назад.

Он ненавидит это в себе. Презирает, как какое-то физическое уродство, которое никогда не уйдет, сколько ни смотрись на себя в отражении уличных витрин.

Вспоминается сгоряча брошенное Эвелиной: «Все равно ты здесь никому не нужен», и слова вновь острыми иглами колют медленно бьющееся сердце. Ну вот зачем об этом постоянно думать? Как будто от этого станет лучше, но ведь заранее знаешь, что не станет.

Мать, наверное, обрадуется, если он вернется. Спустя какое-то время растает и отец. Все-таки как-никак родная кровинушка, почти пятьсот лет под одной крышей. И ведь со временем старые эмоции притупляются, впускают новые, превращая прошлое в то место, где, если подумать, было бы не так уж плохо.

Единственное, что останавливает, это то, что если он уйдет – у Веры не останется хранителя, и охочие до вечной жизни людишки и нелюди тут же объявят на нее охоту.

Она ведь всегда была тихая такая, нежная. Теплая, можно даже сказать, горячая, и к ней было приятно прижиматься холодными зимними ночами. В одну из таких она и спросила у него, не станет ли он ее хранителем, ибо, как он сам прекрасно знает, с годами становится все труднее скрывать свое местоположение.

Его собственным хранителем является злейший враг. Ирония в том, что для Соловья это скорее наказание, нежели награда. В той роковой драке он не просто проиграл земному богатырю – был вынужден просить живота, иначе бы сейчас не ступал по выложенному бетоном подземному переходу.

Муромец тогда потребовал всегда знать, где находится Соловей, чтобы тот никогда не смог от него спрятаться. Вряд ли человек догадывался о том, какой силой обладает хранитель, но деваться было некуда.

Да, выскочку довольно быстро удалось упечь в Божедомку, но страх, что Илья кому-нибудь когда-нибудь разболтает его секрет, всегда жил где-то на дне желудка. И, как выяснилось, не без основания.

Эвелины Соловей не боится. Да, она злая, отчаянная и, раз уж пошла на добровольное заточение в Божедомку, видимо, готова на все. Но все же она всего лишь птичка, чьим главным оружием является правда. При желании он бы легко переломил ее хребет, но почему-то не стал и сейчас об этом порядком жалеет.

Как говорил старший брат, ему никогда не хватало духа.

В том, что Эвелина попытается снова выйти с ним на контакт, Соловей не сомневается, но чем больше времени проходит, тем чаще он задается вопросом, что она замышляет, что так тянет и следит за ним из кустов.

В магазине у станции Соловей покупает бутылку воды и сырок в шоколаде. Вот чего нет в «аду», так это точно хороших сладостей. Крысиные хвосты совсем не аппетитные на вид и точно такие же отвратительные на вкус.

Когда он возвращается на платформу, то старухи с яблоками уже как не бывало. Провалилась ли она под землю или улетела на крыльях, Соловья не волнует. Все, что его волнует, это предстоящая встреча, к которой он все еще не готов, сколько бы времени ни прошло с момента расставания.

В электричке к нему пристает продавец пятновыводителей. И если сначала он лишь «прилипает» к нему со своими непрекращающимися «ну брат», то когда трогает Соловья за плечо, тот уже не выдерживает. Едва слышно свистит, и мужик валится как подкошенный. Ни звука: вот стоял – и уже валяется в проходе между лавками.

Народ взволнованно вскакивает со своих мест, подбегает к шарлатану и начинает картинно охать над бездыханным телом. Соловей же отворачивается к окну, поплотнее запахнув куртку.

Если Эвелина в чем и была права, так в этом. Убить для него – что съесть сырок в шоколаде.

· 12 ·

И коза волка съедала

Катерина возвращается домой поздно, но все равно, превозмогая усталость, подходит к окну и чуть отдергивает штору, чтобы посмотреть, что творится в соседнем доме. За последние годы это стало привычкой, совсем как помыть руки перед едой или помолиться на ночь. Ритуал, без которого чувствуешь себя практически голым, ибо та же одежда не всегда необходимость – порой это просто стыд.

За спиной скрипит дверь – это муж Леша вернулся со смены. Вообще они с ним редко на неделе пересекаются: у каждого свой график, и Катька этому даже рада, потому что нет ничего хуже второй половины, с которой тебя жизнь склеивает «Моментом» сразу после свадьбы.

О соседке и по совместительству ближайшей подруге Катька всегда заботилась больше. Мужик, он чего, ты ему плескани похлебки в миску, как псу дворовому, и он как-нибудь перебьется. А девушки ведь создания нежные, за ними нужен глаз да глаз, особенно за теми, кто подозрительно счастлив, несмотря на одиночество. Сегодня она с тобой пьет чай с мармеладиком, а завтра улыбка застывает на ней гипсовым слепком сразу после того, как петля затянется.

– Чего там опять высматриваешь? – Леша обнимает Катю со спины, но не нежно, как в мелодрамах по телевизору, а скорее как дровосек носится со своим топором. На шее влажный след от поцелуя. – Да ничего с твоей Веркой не случится. Чего ты с ней вообще носишься, как курица с яйцом?

За месяцы брака эта тема стала их единственной причиной разногласий. Как полюбившаяся песня, которую бесконечно ставишь на повтор, пока в один прекрасный момент не понимаешь, что тебя от нее тошнит. Так и Леша сначала шутливо подкалывал молодую жену, но со временем та начала показывать коготки всякий раз, когда муж упоминал подругу.

Так и сейчас. К горлу уже подступают грубые слова, которые, как крохотная искра способна спалить целый лес, так и они вполне могут разрушить их брак. Катерина сглатывает.

– Тебе-то какое дело? Она тебя трогает?

– Не-е-ет, – довольно тянет Леша, – если бы она меня еще трогала, вот тогда у нас бы были проблемы. Но я твой, Катюха. Только твой. – И шлепает на шею еще пяток мокрых поцелуев.

С трудом поборов отвращение, Катерина высвобождается из объятий и вновь склоняется к окну, чтобы получше разглядеть, что происходит на соседнем участке.

Свет почему-то не горит, странно. Вера обычно приходит домой рано, часа в четыре, и до вечера занимается домашними делами или смотрит телевизор. Может в магазин выйти или на почту, но не в темень же.

Разум говорит, что все с Верой в порядке, но интуиция нашептывает обратное. От тревоги начинает тошнить.

– Да отцепись ты уже, – в сердцах просит Катерина, и муж нехотя отстраняется.

– Вот так ты со мной, да? – В голосе слышна детская обида, после которой властные мужики обычно объявляют войну соседнему государству, а менее властные – женщине.

– Леш, утихомирься, пожалуйста.

Катерина не смотрит на молодого супруга – он ее, кажется, вообще не интересует. Хотя, впрочем, чего он хотел? На сельской дискотеке она с ним танцевать тоже не сразу согласилась, и оба понимали, что не от стеснения.

Есть в Леше что-то непривлекательное, однако не в характере и не в лице. От него, в отличие от других деревенских мужиков, даже пахнет сносно. Не фиалками, конечно, но все же. Только вот порой, когда он сам этого не осознает, он выглядит как отсидевший двадцать лет за особо тяжкое. Выражение лица, положение тела – в такие моменты он отталкивает сильнее, чем заядлого грибника отталкивает мухомор своей ярко-алой шляпкой.

Катя мужу об этом никогда не говорила и собирается хранить сей секрет долгие годы, пока водка не разлучит их, потому что в глубинке некоторые матери до сих пор учат своих дочерей: женщина может обрести настоящее счастье только через страдания.

– Ты чего это мужем командуешь? – раздувает грудь Леша.

Катерина все еще прижимается носом к стеклу, пытаясь разглядеть, что там творится у Веры, и раздраженно машет рукой.

– Забыл, в чьем доме живешь? – спрашивает Катя, а про себя думает: «Ну вот, опять началось».

За спиной раздается звон битого стекла.

– Ну вот и катись к своей Верке! А я это больше терпеть не намерен.

Хлопает дверь. Катерина даже не оборачивается, потому что знает: еще до полуночи вернется. Чай, уже не лето – холодно. А идти Леше все равно некуда, потому что родители его переехали в Краснодар и дом продали за копейки, не спросив мнения своего единственного сына.

А вот за Веру Катя волнуется. Неспокойно у нее на сердце, совсем как у покойной бабки когда-то, когда мать тайком ездила в Москву продавать технику и обручальные кольца.

В висящей на спинке стула сумочке, купленной у кого-то из товарок с рук, Катерина не сразу находит мобильный и дрожащими руками принимается жать на кнопки. Зарядка вот-вот сядет, но на последний звонок должно хватить.

К счастью, подруга берет трубку уже после второго гудка.

– Вер, ты?

В ответ – тишина. Точнее, даже не совсем тишина, а кто-то медленно и методично дышит прямиком в трубку. На проблемы со связью точно не списать.

– Вера? – Волнение скрыть не получается, и это только веселит собеседника.

– Здесь твоя Вера, здесь, – произносит знакомый до боли голос.

– Соловка?

Когда Вера их только познакомила, Катька едва в него не влюбилась. Хотя, может, и влюбилась, но она тогда соплячкой еще была, ничего в мужиках не понимала. Соловка тогда казался принцем – и плевать, что без коня. Высокий, крепкий, не то что Лешка: в нем кожа да кости, несмотря на то, что жрет, как боров. Особенно Катьку завораживал взгляд Вериного жениха: светлый, умный. Такому человеку хочешь не хочешь – доверишь все самое дорогое. Он как будто успел прожить жизнь, еще толком не начав жить.

Зато потом подросшая Катерина поняла, какой была дурой. Вместе с исчезнувшим Соловьем прошли и детская влюбленность, и всякое уважение. Как бы он ей ни нравился, подругу свою Катя любила все-таки больше, а бросить ее мог только отъявленный мерзавец.

– Сколько лет, сколько зим! Катюша, ты ли это?

Катерину тошнит от его фальшивого воодушевления. Столько лет о ней не вспоминал, а сейчас, нате вам, якобы рад слышать. Ей больше не двенадцать лет, ее теперь не проведешь.

– Вера там? – вместо ответа на вопрос спрашивает Катерина.

– Здесь твоя Вера, ничего с ней не случится.

– Тогда трубку передай.

– Чего это мы так холодно, Катюша? Не чужие люди, в конце концов.

– Веру. Дай.

Соловей еще какое-то время дышит в трубку, но Катя терпеливо ждет. Если Вера с этим уродом, это не конец света. Сейчас самое главное – это услышать ее голос, узнать, все ли с ней в порядке.

– А… знаешь, Катюш, она не может.

Если бы он сейчас стоял рядом, Катя бы не побоялась, врезала бы ему прямо в живот.

– Что значит «не может»?

– А то. Подруга твоя… занята.

Больше всего Катерине не нравятся эти долгие паузы, как будто Соловка на ходу придумывает, как бы половчее соврать. Еще это тяжелое дыхание его крайне подозрительно. Катя до сих пор помнит, как он жарким летним днем мог до посинения плескаться в реке и ни капельки не устать. Неужели годы наконец берут свое?

– В плане занята? Соловка, не испытывай мое терпение, позови Веру.

– У-у-у, а бельчонок может злиться? – На другом конце провода доносится хриплый смех, но какой-то несчастливый.

«Все мужики одинаковые», – с раздражением думает Катя. Мать говорила, с годами начинаешь больше их понимать и осознавать, что понимать-то там нечего. Взрослые дети, что с них взять.

Внезапно в трубке раздается булькающий звук, совсем как когда кипящее молоко начинает пузыриться, прежде чем убежать в неизвестность.

– Соловка? – испуганно зовет Катя. – Соловка, ты там?

– Здесь-здесь, куда я денусь.

Только вот, вопреки собственным заверениям, Соловей словно угасает, будто песня, чья мелодия постепенно затухает.

– Ну все, Катюш, мне пора. Рад был с тобой поговорить. У тебя там как дела, хорошо? В общем, не хворай. – И он отключается.

Катя второпях еще раз нажимает кнопку вызова, но телефон уже умер. В тот момент, когда его реанимирует зарядка, сигнал уже не проходит. «Абонент находится вне зоны действия сети…»

– Вот черт, – ругается Катерина себе под нос.

Знала же, знала, что так и будет. Едва поняла, с кем разговаривает, знала, чем все закончится. Где теперь Веру искать? Не сделает же он ей чего плохого?

Дрожащими руками тянется к кружке с холодным кофе, оставленным еще с завтрака. Ледяную жижу невозможно пить, и Катя чуть не давится прогорклым напитком. Несколько молочно-кофейных брызг летит на ковер, но среди аляповатых узоров их не разглядеть.

Схватив со спинки стула старое шерстяное пальто, Катя вылетает из дома, еще какое-то время спрашивая себя, захлопнула ли дверь. Но обернуться уже нет ни сил, ни времени. Она бежит мимо соседских домов, с содроганием отмечая, что во всех окнах, кроме Вериного, горит свет.

Земля под ногами размокла после дождя, и Катя чуть не падает, но каждый раз умудряется удержать равновесие. У самой кромки леса она ненадолго замирает, прислушиваясь к шороху листьев, а затем резким движением приникает к земле. Там, где еще мгновение назад были человеческие ноги, теперь два хвоста, покрытых золотой чешуей.


Когда полуженщина-полузмея исчезает в лесной чаще, из тени старой ели выступает молодой мужчина, чью лихорадочную дрожь можно заметить даже в темноте. Он судорожно облизывает обветренные губы и еще какое-то время смотрит туда, куда совсем недавно ушла – да нет, скорее уползла – его жена.

– Ох, Катька-Катька, – бормочет Леша себе под нос, – что ты, черт побери, за тварь такая?

Из широкого кармана куртки выпирает миниатюрная полупустая бутылка коньяка. Леша хватается за горлышко, но затем отдергивает руку, будто обжегшись.

– Ну уж нет, змий зеленый, тебе меня не провести, – говорит он самому себе. Звук собственного голоса, как якорь, тянет к земле, не давая оторваться и взлететь на небо одиноким воздушным шариком. Леша не то что разочаровался – скорее испугался. О том, что в поселке многие женщины «змеи», он слышал еще с младых ногтей. В пылу ссоры отец мать тоже частенько называл «змеюкой», но едва ли можно было подумать, что на его жизненном пути встретится кое-кто гораздо более ядовитый.

Вот и женись теперь на девушках из-за их жилищных условий, право слово.

* * *

– Ну, Вер, зачем сразу так? Давай поговорим как взрослые нормальные люди.

– Мы. С тобой. Не. Нормальные, – членораздельно выплевывает девушка и в очередной раз взмахивает ножом.

– Слушай, ну хотя бы развяжи, – просит Соловей. – У меня, знаешь ли, уже спина затекла.

Они оба знают, что если бы Соловей не позволил, Вера вообще бы не смогла никуда его привязать, тем более к дереву. В темноте глаза бывшей жены разбойника опасно блестят: каждая неудачная попытка убийства ее только раззадоривает.

Вместо того чтобы ответить Соловью, Вера бормочет себе под нос:

– Где ж твоя ахиллесова пята, подонок…

Как уже оказалось, это не сердце, не горло и даже не голова. Мокрый от собственной крови, будто попал под дождь, Соловей не перестает снисходительно улыбаться, и лучше бы он этого не делал.

Он приехал к Вере впервые за много лет, чтобы предупредить о том, что ее ищут. Хотя – кого он обманывает? – хотел еще раз увидеть ее лицо и сравнить, похожа ли реальность на потускневшие воспоминания. Еще как похожа.

Женщины, они существа мистические и загадочные, даже в том случае, когда женщина перед тобой и есть живое воплощение историй и легенд. И все же последнее, чего он от нее ожидал, это вот такого «острого» в прямом смысле слова приема.

– Вер, я тебя прошу по-человечески…

– По-человечески? – передразнивает девушка, играясь с лезвием ножа.

– Не придирайся к словам. Зачем тебе руки об меня марать? Сама же видишь: тварь я живучая. Зря только хороший нож портишь. И вообще, знаешь ли, не самое приятное чувство, когда в тебя вот так ножом тычут.

– Как, вот так?

Ему, конечно же, не больно, но он все равно вскрикивает и чуть дергается в сторону, удерживаемый бечевой.

– Ну все, – предупреждает Соловей, – или ты прекращаешь играть в свои игры, или я за себя не ручаюсь.

– Что? Засвистишь? Только вот перебьешь половину лесных зверушек, а мне от этого ни горячо, ни холодно. Сам знаешь.

И он знает. Потому впервые за долгие столетия одиночества именно с Верой он решил «очеловечиться» до такой степени, что не просто женился, а по-настоящему захотел осесть. Он подумал: если не с этой женщиной, то он не будет счастлив ни с кем.

Впоследствии, вспоминая их первую встречу, Соловей часто спрашивал себя, была ли это случайность или же нити судьбы так хитро переплелись, что не оставили им другого выбора. Вера говорила: подобное тянется к подобному – на что он всегда отвечал, что нет, она совсем не такая, как он. Это правда: она оказалась гораздо, гораздо хуже.

В какой-то момент у него даже промелькнула мысль, что когда-нибудь она все-таки попытается убить его. Не потому что не любит, а потому что у нее просто не будет вариантов. А тут он под боком: теплый такой, родной, от него пахнет медовухой и терпким рассолом.

– Вера. – Имя слетает с языка, больно кольнув в самое сердце, потому что уже много лет он не произносил его вслух. – Вера, давай поговорим.

– Наболтались уже.

В кармане ее дождевика, чей цвет в темноте не определить, пиликает телефон, и прежде чем Вера успевает опомниться, Соловей уже свободен от веревок и держит аппарат у уха. Реакции ей хватает только на то, чтобы приставить нож к беззащитному горлу.

– Вер, ты?

Голос кажется знакомым, но Соловей не сразу вспоминает, как зовут его обладательницу. Когда он видел ее в последний раз, она гоняла по селу на велосипеде, пугая соседских гусей. Еще тогда она чересчур сильно пеклась о своей подруге. С годами, судя по всему, стало только хуже.

Вера прожигает его глазами, но Соловей делает вид, что ему все равно. Он скорее удавится этой самой бечевкой, нежели признается, что готов пройти через все это еще раз, если Вера будет продолжать так близко к нему склоняться.

– Вера?

– Здесь твоя Вера, здесь, – говорит Соловей, а сам все не может перестать смотреть в эти черные глаза.

Нож легко и беззвучно разрезает кожу. О том, что у него в теле появилась еще одна дыра, Соловей узнает скорее по запаху свежей крови, нежели из-за боли. Как он и говорил раньше, это не столько больно, сколько неприятно.

Дальнейшим разговором с Катериной Соловей попросту тянет время. Но, как и все самое веселое, звонок довольно быстро заканчивается. Вера вырывает у Соловья телефон и свободной рукой засовывает его обратно в карман.

– Ты хоть понимаешь, какие у меня могут быть проблемы из-за тебя? – шипит девушка. На лицо ей падают разметавшиеся от ветра волосы.

– И ты так хочешь их решить? Пять лет брака для тебя теперь, что, ничего не значат?

Вера отворачивается, и Соловей понимает, что задел больную тему. Он ведь уже слышал от нее, и не раз, какого из двух мужей она считает настоящим. Конечно, он ведь не чета царю Тиринфа. Куда уж сыну рогатого и хвостатого рядом с героем легенд!

– Ты знаешь, как звали мою дочь? – шепотом спрашивает Вера, так и оставшись стоять к нему спиной.

– Понятия не имею. Какая вообще разни?..

– Горгофена. – Девушка встает полубоком, так, что ее профиль освещается белым светом луны. – С греческого – «убийца горгон». Я хотела назвать ее Феба, таким светлым был ее лик, такой лучезарной улыбка. Но муж настолько помешался на этой своей Горгоне, что даже дочь родную в это втянул, хотя кто-кто, а уж она точно не должна была отвечать за его грехи.

– Вера, о чем ты?..

На землю падает окровавленный нож, который еще совсем недавно Вера крепко сжимала в руках.

– Ты думаешь, я хотела?.. – Она шепчет тише ветра, но Соловей все равно отчетливо различает каждое слово. – Думаешь, я не молила его забыть о случившемся? Но нет, он был одержим! – Голос Веры начинает дрожать. – Дошло до того, что когда он касался меня… Он все чаще начал отстраняться. Быстро, резко, будто моя кожа его обжигала. Оказалось, у него на этой почве начались галлюцинации, и даже во мне, своей законной супруге, матери своих детей, он видел непобежденного врага. Он испугался – как мальчишка испугался, – что из книг и учебников исчезнет имя Персея, убийцы Горгоны Медузы. И тогда его безумие стало моим. Да, – она оседает на землю, – это безумие. Я безумна…

Он столько лет ждал, пока Вера расскажет ему эту историю, но теперь, наконец узнав правду, не ощущает ожидаемого удовлетворения. Он совсем как глупец, который сидит у костра в холодную ночь, гадая, что же будет, когда тот погаснет. А вот что будет – пепел, холод и тьма.

Соловей хочет подойти к Вере, обнять за хрупкие плечи, прижать к себе и дать наконец выплакаться, смешав ее слезы со своей кровью. Но что-то внутри него говорит ему остаться на месте и не тревожить эту заблудшую душу.

Ему хочется сказать ей, что все в порядке, что она может на него положиться. Что, несмотря на ее опасения, он сумеет защитить ее, пускай ценой собственной жизни.

– Как его зовут? – всхлипывая, спрашивает Вера.

– Кого? – не понимает Соловей.

– Ну, того, кто ищет меня.

Рассказать ей про Илью? Про то, чем он запомнился на этой земле, хотя и не по собственной воле?

– Эвелина. Ее зовут Эвелина.

– А-а-а, – протягивает Вера, и вместе с рыданиями из нее теперь вырываются нервные смешки. – Птичка вернулась в гнездышко. Неудивительно. Я бы даже сказала, самое время.

Поднявшись с колен, Вера немного погодя подбирает нож и тщательно вытирает лезвие о штанину.

– Ты был прав, хороший нож. В хозяйстве еще пригодится.

В тот момент, когда Вера уже собирается возвращаться в сторону опушки, между ней и Соловьем мелькает что-то быстрое и блестящее.

– А вот и наша Катерина, – объявляет Соловей, словно является ведущим циркового представления.

Двухвостая змея замирает прямо перед ним. Человеческая половина абсолютно нагая, однако ее обладательницу это, кажется, совершенно не смущает. Осознав, что опасности нет и раненый Соловей вряд ли представляет из себя большую угрозу, Катерина оборачивается девушкой.

– Что тут у вас происходит? – выплевывает Катя, поглядывая то на Соловья, то на свою подругу. – Вера, он тебя?..

– Нет-нет, все в порядке, – говорит Вера. Только выглядит она такой усталой, что веришь ей с трудом.

Соловей сплевывает кровью и вновь выпрямляется, прислонившись спиной к полурассохшемуся сосновому стволу. Были бы все трое обычными людьми, вряд ли смогли бы друг друга разглядеть в такой темноте, но в том-то и дело, что от обычного в них только страхи.

– А ты у нас, Катюша, оказывается, вертихвостка.

– А ты, как обычно, не упускаешь повода пошутить. – Катя делает несколько уверенных шагов вперед, намереваясь, видимо, врезать Соловью, но Вера ее останавливает.

– Катя, хватит. Пойдем отсюда.

– Что ж ты мне никогда не говорила, что подружка у тебя – водная фея? – через Катино плечо спрашивает у Веры Соловей. – Ты мне вообще хоть когда-нибудь доверяла?

– Я тебе свою жизнь доверила, ублюдок.

В этом дождевике с наброшенным на голову капюшоном Вера по-прежнему напоминает ему ту девчушку, которую он впервые встретил семь лет назад в переполненном автобусе «Дроздовка – Москва». Не важно, что у нее в руках – нож или свежие сканворды, – для него она по-прежнему будет той, с кем он впервые захотел по-настоящему стать человеком.

Когда обе девушки исчезают в ночи, Соловей еще остается у прокляˆтой сосны, не зная толком, куда себя деть.

– Отделали тебя, я смотрю. – С другой стороны появляется нескладная девчонка, на вид лет тринадцати, с руками в карманах пальтишка из искусственного меха.

Соловей вздрагивает от неожиданности. В обычное время сразу бы заметил приближение постороннего, но с Верой, конечно же, было не до этого.

– Ты откуда вообще взялась?

– Оттуда же, откуда и все, – отвечает девочка.

– И не боишься по лесу по ночам одна шастать?

Малышка пожимает плечами, но с места не двигается.

– Ладно, давай так. Скажи, где ты живешь, и я провожу тебя до ворот. Ты же местная, да?

– Еще чего. Мне отец не велит незнакомцев домой приводить.

– Вот тем более давай шуруй отсюда. – Соловей взмахивает рукой, но сразу же ощущает ответную слабость в израненном теле. Он хоть и бессмертный, но на восстановление все равно кое-какое время уйдет.

Следующая за этим тишина заставляет Соловья засомневаться, не привиделся ли ему вообще этот ребенок, но затем из темноты к нему тянется бледная детская рука.

– Давай, идем же, – зовет девочка. – Ты мне очень помог, а я в долгу оставаться не люблю.

Сам не зная, почему, но Соловей – здоровый двухметровый бугай – внезапно ощущает благодарность за этот простой жест. Рука у девочки теплая и гладкая, совсем не такая, как у гастарбайтеров, с которыми он бок о бок жил последние два года.

– Помог? – усмехается Соловка. – Ты имеешь в виду, защитил от злых волков? Или кто тут у вас еще водится…

Незнакомка покровительственно глядит на него из-под пушистых ресниц.

– О нет, с волками у меня как раз все в порядке, спасибо.

· 13 ·

На дурака была надежда

Июль, 1993

Нет ничего приятней теплого ветерка в жаркий летний день. Правда, люди часто забывают, что даже теплый западный ветер может вместо желанной прохлады принести тяжеловесные тучи и букет громовых раскатов.

В провинциальном городе N, где Ветер остановился передохнуть, многие наверняка отдали бы что угодно, чтобы вернуть духоту и расплавленный асфальт вместо ливня, под который вполне бы могли с помпой въехать всадники Апокалипсиса.

Офисный планктон Климентий бросает недокуренную сигарету – никакого удовольствия курить на общем балконе в такую погоду – и прикрывает за собой дверь, ведущую обратно в «лабиринт Минотавра», где начальство выступает в качестве дикого зверя, а дедлайны – в качестве стен.

– Не знал, что ты любишь такие местечки, – раздается голос, но его обладателя почему-то нигде не видать.

Прежде чем материализоваться, Западный Ветер прерывисто кашляет, тонко намекая о том, что Посейдону тоже неплохо было бы явить свое личико. Божественный этикет, все дела.

– А я не знал, что ты носишь костюмчики с удавкой на шее, – парирует Зефир, кивая на ядовито-зеленый галстук собеседника.

– Конспирация, друг мой, – ни капельки не обижается Посейдон. – Ты лучше скажи мне вот какую вещь: тебе не кажется странным, что ты столько времени провел на свободе, хотя трибунал давным-давно определил тебя в Северные воды?

Западный Ветер задумчиво проводит большим пальцем по перилам балкона и морщится, глядя на толстый слой уличной пыли.

– Тебе-то какое дело, водный царь? Или это у тебя променад такой обычно: до самых заброшенных богами стран и обратно?

– А самое что ни на есть прямое дело. Сколько времени с трибунала прошло, не напомнишь?

– Я что, по-твоему, календарик веду, где зачеркиваю дни, проведенные на свободе?

– Мой тебе совет: заведи такой, пригодится. – Посейдон выдает что-то наподобие слабой улыбки, но смуглая морщинистая кожа попросту отторгает очередной изгиб. – В общем, можешь не благодарить, это я похлопотал.

– Молодец. Возьми с полки пирожок, – вставляет Зефир очередное подцепленное где-то по пути выраженьице. Когда твоя работа связана с постоянными перелетами, еще и не такого нахватаешься.

Пока оба нелюдя молчат, задумавшись каждый о своем, дождь становится все сильнее. По улице несколькими этажами ниже бежит женщина с коляской, вместо зонта прикрываясь пакетом, но с таким же успехом она могла бы читать молитву. Каждый раз, когда она ступает на превратившийся в одну большую лужу асфальт, в разные стороны разлетаются брызги и звуки «чпок-чпок!».

Зефир осторожно проводит кистью по воздуху, и вокруг женщины образовывается что-то вроде пузыря, который тут же вбирает в себя значительную часть небесной влаги. Но сама дама, конечно же, не замечает никаких изменений.

– Ты же знаешь, взамен я хочу кое-какую услугу, – говорит Посейдон, также наблюдая за забывшей где-то зонт несчастной.

– Какой сюрприз.

– Это совсем ненадолго. Ты же сам говоришь, что счет дням не ведешь, вот тебе и покажется, что прошло всего мгновение.

Зефир устало вздыхает.

– Давай ближе к делу.

Если бы он разговаривал с кем-то менее могущественным, то тут можно было бы поторговаться или вовсе избежать встречи. Но все знают: если Посейдон что-то задумал, то этого уже не миновать.

Тем более что Зефир и правда довольно давно ожидал наказания. С трибуналом шутки плохи, и отсрочка исполнения приговора наводила на не самые приятные мысли.

Сожалеет ли он о случившемся? Определенно. Но если бы даже он пал на колени перед Хроносом и уговорил его повернуть время вспять, то, скорее всего, поступил бы так же. Это была любовь, которую Гиацинт все равно не способен был принять, так что лучше он будет мертв, чем принадлежать кому-то другому.

Конечно, каждому преступлению соответствует свое наказание, и томительное ожидание оного Ветру уже порядком поднадоело.

– Есть у меня для тебя кое-какая работенка, – издалека начинает верховный бог, не глядя на Ветра. – Сам понимаешь, когда у тебя в подчинении целый пантеон, приходится быть довольно жестким правителем. И все же иногда даже бессмертных одолевает скука, и они пытаются развлечься.

– Можно пропустить эту пафосную часть, пожалуйста?

Посейдон хрипло смеется.

– А тебе, я смотрю, палец в рот не клади. Что, куда опаздываешь?

– Если я здесь еще полчаса проведу, земли восточней останутся в этом году без урожая. Но тебе, насколько я понимаю, плевать на проблемы простых людей.

– Как будто тебе есть до них дело, – справедливо замечает Посейдон. – В общем, если коротко, то мне одна птичка напела, что Андромеда наконец вышла на охоту.

– И на кого же она охотится?

Зефир не ожидает, что Посейдон ответит на этот вопрос, поэтому вздрагивает, когда слышит:

– На мертвеца.

– В смысле?

– Весь мир считает ее мертвой, и только некоторые – я в том числе – знают правду. Ей удавалось скрываться не одно тысячелетие, но, как и многие из нас, она стара и слаба. Каждое перерождение дается ей все труднее и, похоже, совсем скоро мы станем свидетелями долгожданной развязки.

Ветра особо не волнуют подобные разборки. За время его существования это происходило так часто, что, как и к любым несправедливостям, он к этому быстро привык. Со временем чужие трагедии совсем перестали трогать, хотя что-то в его каменном сердце временами и отзывается.

– От меня-то что нужно?

– Ну, знаешь, будешь моими глазами и ушами. Будешь докладывать мне, что да как, пока я буду занят. Работа не пыльная, а в качестве награды можешь наконец обрести свободу, которой ты так дорожишь.

– Что-то мне не нравится формулировочка, – криво ухмыляется Зефир. – Не «избежать наказания», а «обрести свободу».

– Все-то ты подмечаешь. В общем, чего скрывать – какое-то время и правда придется провести за решеткой. Но, поверь мне, это покажется тебе мгновением по сравнению с той вечностью, которую ты уже прожил и которая ждет тебя впереди.

– Только не го…

– Тебе понравится в Божедомке. – Широкая улыбка Посейдона скорее пугает, чем внушает надежду. – Я там никогда не был, но никогда ничего плохого про это место не слышал.

– Как же, не слышал, – бормочет Зефир себе под нос. – Оттуда же никто не возвращался.

Но большеухий бог, конечно же, все слышит.

– Нет, почему, на моей памяти было два или три случая побега. Те заключенные, правда, до большой земли так и не добирались, но птичке, за которой будешь присматривать ты, это удастся.

– Откуда ты знаешь?

Посейдон пожимает плечами:

– Не знаю, просто ощущение. Или, как говорят люди в этом времени, интуиция.

Как всегда, он оказывается прав, и Эвелина все-таки станет первой из ряда желающих покинуть темницу, кому действительно удастся это сделать. Все знают, что арена – это ловушка для самых отчаянных, способ хоть как-то занять время, в то время как оно замедляется так сильно, что кажется, еще вот-вот – и остановится совсем. И все равно поколения глупцов раз за разом ведутся на эту приманку, заливая арену собственной кровью.

– Мы ведь, знаешь, не сильно-то отличаемся от людей, – неожиданно меняет тему Посейдон. – Наши тела такие же хрупкие, хоть и могут быстро восстанавливать форму, а наш образ мыслей со временем стал почти не отличим от их. Мы насмотрелись на то, как простые смертные любят и страдают, плачут и смеются, и нам захотелось так же. Ты, наверное, не помнишь, но на заре веков все было по-другому. Но даже тогда люди поклонялись не нам – они поклонялись нашему образу мыслей. Они мечтали стать, как мы: непоколебимыми, свободными, не думающими об опасности и завтрашнем дне. В итоге что? Мы все стали кем-то между. Человечество понастроило своих Вавилонских башень, чтобы, как по лестницам, взбираться по ним и стучать к нам в двери. А мы стали мягче и уязвимей, чем прежде. Мы стали думать о чести и о справедливости. Мы стали бояться остаться одни. И чем сильнее становился страх, тем больше мы теряли. В чем сейчас вообще разница между нами, кроме, разве что, того факта, что мы обуздали время, а они безуспешно гонятся за ним?

Мысленно Западный Ветер не может не согласиться, хотя вслух никогда в этом не признается. Именно ревность, самое человеческое чувство из всех возможных, погубило его самого и того, кого он любил больше всего на свете.

Возможно, все дело в банальной скуке. Быть идеальным и правильным, не иметь проблем и забот – это та игра, в которой каждый является победителем. Но тогда сам факт победы уже не стоит ничего. Именно поэтому всем нам время от времени нужно проигрывать, чтобы терпкий вкус победы ощущался на губах дорогим виной, а не застоявшейся водой.

– Хорошо, – выдыхает Ветер, – за кем мне нужно следить?

– За одной из дочерей Януса.

– Одной? Их же миллионы.

И правда, загадка двуликого бога о двенадцати жизнях не такая уж неразрешимая. Ежегодно с ней справляется достаточно смертных, чтобы обеспечить себе статус, о котором простые жители Беловодья могут только мечтать. Поначалу беззаботная жизнь на кисельных берегах и звучит вполне привлекательно, особенно если человек вел праведную жизнь, но со временем всех этих людей ждет то же, что и богов, – непреодолимая скука, от которой захочется снова умереть, но не получится.

Дети Януса – приятное исключение из правил. Вот уж кому суждено в полной мере насладиться новой жизнью.

– Если не ошибаюсь, вы даже знакомы. Певчая птица Гамаюн.

Ветер тут же погрустнел. Ему нравится Эвелина, насколько симпатия вообще может существовать между божествами и божественными сущностями. Эта непосредственная, веселая птичка действительно настрадалась в прошлые жизни и заслужила местечко в райском саду.

К тому же, дар у нее достаточно ценный. Хоть его и невозможно контролировать, мало кто в их мире может предсказывать будущее, особенно неизменное.

– И что она натворила?

– Не она, а сестрица ее, Феникс. И Гамаюн теперь настолько одержима местью, что готова пойти на что угодно, лишь бы найти вечную птицу.


И правда, совсем скоро Эвелина похищает и разбивает Кощеево яйцо. С иглой, конечно, все в порядке, а вот ее владелец решает идти до конца и отправляется в трибунал с призывом поместить полоумную покусительницу в Божедомку. А Эвелине только того и надо. Попасть за решетку оказалось намного проще, чем она рассчитывала.

Прибывший только накануне братец Западный Ветер уже ожидает ее в крохотной камере на двоих. Когда его вели по проходу, то даже заломили руки, как полагается, хотя младший бог едва ли сопротивлялся.

Если Эвелина – первая, кому удалось живой сбежать из Божедомки, то Ветер – первый, кто оттуда по спущенному сверху приказу официально вышел.

Спустя двадцать четыре года клацанье ключей Каракатицы для него подобно звукам арфы. Только вот ожидание, вопреки заверениям Посейдона, все равно растянулось будто навечно.

– Давай на выход, – гаркает Морская Дева, и даже в полутьме Зефир видит, как дрожит ее бугристый второй подбородок.

– Сейчас, еще пять минуточек полежу…

Этот мнимый каприз – шутка, но у подводных чудовищ нет чувства юмора. Каракатица пинает заключенного по торчащим наружу ребрам.

– Ай, больно же!..

– Подымайся, я сказала. Дважды спрашивать не буду.

А Зефиру больше и не нужно. Он вскакивает с каменного пола, как ужаленный, и хватает протянутые надзирательницей рубашку и брюки. Все немножко велико, ибо за годы в заключении он так сильно похудел, что походит скорее на мертвеца, нежели на бога. Но ничего, на свободе он быстро отъестся: пару съеденных живьем овечек – и здоровый румянец вернется на свое место.

Вплоть до самых ворот его преследуют сотни любопытных глаз. В каждых – зависть и отчаяние.

Ветер хочет напоследок крикнуть что-то вроде «еще увидимся!», но вовремя передумывает. Чем черт не шутит, может, Посейдону что не понравится и действительно еще увидятся.

Наверное, по чему он будет скучать, так это по арене. Вот уж действительно зрелище, достойное что смертных, что бессмертных. Ему будет не хватать кислого запаха крови, предсмертных криков и аромата подпаленной шерсти.

– Знаешь, я чего не понимаю? – спрашивает у него Каракатица более спокойным голосом, чем обычно. – Почему такие, как эта твоя подружка, думают только о том, как бы слинять? Все они живут завтрашним днем. «Вот когда выберусь отсюда…», «вот когда снова буду на свободе…». А потом они подыхают в луже собственной мочи, в лепешку разбившись об арену.

Впервые за годы, проведенные в Божедомке, Ветер чувствует, что Морская Дева говорит с ним на равных. Поэтому вместо того, чтобы по привычке отшутиться, он кладет левую руку на ее широкое плечо.

– Хотелось бы мне знать, – серьезно говорит он.

У самой кромки воды его уже ждут двое лосей. Когда Ветер увидел их впервые, то чуть не расхохотался: так эти полулюди-полузвери выглядят забавно и беззащитно со своими огромными рогатыми головами и человеческими конечностями. Временами он лежал и гадал о том, есть ли у них под черной униформой милые пушистые хвостики.

– И как вы поплывете на этом корыте?

На фоне беснующихся черных волн крошечная деревянная лодочка и впрямь кажется игрушечной. Кажется, еще чуть-чуть – и беззубый рот немилосердного океана проглотит малышку и даже не подавится.

Зефир ни разу за все свое время пребывания в Божедомке не слышал, чтобы эти существа разговаривали. Вот и сейчас они не отвечают и жестом приглашают его в хлипкое суденышко. Делать нечего, садится.

От холода стучат зубы, и братец Ветер обхватывает себя за плечи в отчаянной попытке хоть как-то удержать тепло. Вблизи воды – совершенно чужой ему стихии – он чувствует себя особенно уязвимым. Будь возможность, улетел бы, как делает это обычно, но трибунал при постройке Божедомки постарался на славу: отсюда и верховному богу будет непросто выбраться, не говоря уже о ком-то вроде Зефира. Вот и приходится плыть на том, что дают.

Осмелившись, Ветер выглядывает за борт и изумляется, что лодка на самом деле не касается поверхности воды, а плывет как будто по воздуху. На душе сразу становится теплее, получается криво, но улыбнуться.

– А вы это, ребят, здорово придумали, – обращается Зефир к лосям.

Те молчат.

– Не, я серьезно. Молодцы. И вообще, работу свою всегда выполняете на совесть. – Ветер тычет соединенными указательным и средним пальцами себе под сломанные пару лет назад ребра. – Видите, вроде бы срослись, но в плохую погоду до сих пор ноют. Можно сказать, профессиональная травма. Надо отца спросить, может, пенсию какую по инвалидности выделят…

Здоровенная мохнатая голова поворачивается в сторону Зефира, и тот тут же замолкает. Блестящие в темноте черные глазища без намека на белок могут испугать даже такого стреляного воробья, как Западный Ветер.

– Все-все. – Он выставляет вперед раскрытые ладони. – Молчу!

Обещание, конечно, не сдерживает, но хоть какое-то время несчастным охранникам удается посидеть в тишине. Несмотря на то что в лодке нет ни мотора, ни весел, что-то все-таки отчетливо скрипит, будто кто-то невидимый помогает судну продвигаться вперед.

Расставшись со своими провожатыми, Ветер не успевает их поблагодарить в своей театральной манере, так как те исчезают обратно в ночи. Но долго оставаться без компании не приходится: из-за ледяного дерева показывается самый огромный белый медведь, которого Зефир когда-либо видел.

– Что-то много вас тут стало, – говорит зверь с раздражением.

– А что, были другие?

Медведь машет лапкой.

– Да была тут одна… Думал, померла. А может, и правда померла. Сейчас уже трудно сказать.

– И куда она отправилась?

Склонив голову набок, медведь какое-то время думает, видимо, пытаясь припомнить, что же тогда случилось. Как будто к нему каждый день из воды вылезает мокрая райская птица.

– Скорее всего, на юг, – наконец отвечает хищник. – Отсюда только один путь, если не хочешь вернуться туда, откуда пришел, человечек.

Зефир не хочет. Он вздрагивает только от одной мысли, что когда-нибудь вновь переступит порог Божедомки. Да, со временем к вони и крикам привыкаешь, но запах свободы забыть ох как непросто.

– Ясно. – Зефир делает первые шаги голыми ногами по хрустящему снегу. Несмотря на то что на календаре только сентябрь, эти земли ни разу за всю историю не оголялись перед солнцем. – Ну, бывай тогда. Я пошел.

Медведь какое-то время смотрит на медленно удаляющуюся фигурку братца Ветра, затем чешет лапой за ухом, совсем как собака, и бормочет сам себе под нос:

– Ну вот, на дурака была надежда. Но, кажись, дурак-то поумнел.

Ноябрь, 2018

Бутерброды с колбасой Глеб не то чтобы очень любит, но приходится есть, что дают. Обед он пропустил, а есть все равно хочется, вот и осталось принять из рук полноватой красивой медсестры Дианы тарелку с сухомяткой.

– Ешьте-ешьте, – подбадривает Диана Глеба, – у меня еще есть.

Наверное, в течение дня она сама только и делает, что точит эти самые бутерброды, раз они у нее хранятся в таком количестве. Глеб отхватывает еще кусок, разглядывая через стеклянную стену бегающих внизу детей.

Из-за ширмы раздаются приглушенные стоны, но о ком о ком, а об Эвелине беспокоиться не стоит.

– Как же тебя так приложиться-то угораздило? – вздыхает медсестра. – Я на своем веку в этой школе много чего повидала, чай, и обычные дети друг друга калечат, а эти уж – тем более. Но чтобы вот так…

– Лечите давайте лучше, а не разговорчики разводите! – кричит Эвелина, но на последнем слове ее голос снова срывается в стон.

Как и другие ученики и работники школы «ФИБИ», Диана не совсем обычная, и ее способности к исцелению здесь очень ценят. Поговаривают, в новолуние Диана любит голышом охотиться в лесу на кабанов. Поэтому, наверное, и согласилась на эту работу, что чаща в двух шагах.

– Что ты как маленькая совсем? – Таким же голосом она разговаривает с разбившей коленку пятиклашкой. – Ну, не дергайся!

– Это я еще не начинала! – парирует Эвелина, судя по тону, скорее из вредности.

Глеб пытается подцепить с тарелки очередной бутерброд, но с удивлением обнаруживает, что хватается за пустоту. Рядом мгновенно материализуется Диана с новой тарелкой. Подмигнув, она обменивает пустое блюдо на полное и вновь шустро исчезает за ширмой.

– И куда ты пропала? – вновь грубит Эвелина. – Там что, с десяток смертельно больных?

– Иногда помощь нужна тем, кто с виду меньше всего в ней нуждается.

Глеб чуть не давится бутербродом.

Через полчаса Диана отпускает Эвелину, и та всю дорогу до общежития с подозрением разглядывает свою вполне здоровую на вид руку. Глеб, глядя на это зрелище, покровительственно улыбается.

– Что, понравилось тебе у нашей Дианы?

– «Нашей Дианы», – передразнивает его девушка. – Она тебе не обслуга, а богиня охоты. То, что она вообще занимается таким трудом, не значит, что ее можно щупать за бочка и звать «милочкой».

Глеб поднимает вверх обе руки, будто сдается.

– Я ее не щупал!

– Так еще и мужским вниманием обделяешь, – с деланым осуждением говорит Эвелина. – Она к тебе со всей душой. Бутербродами накормила… Кстати, ты что, все бутерброды сожрал?

– Прости, как-то не подумал.

– Вот! И что в тебе вообще хорошего? Ты вообще чей сын?

В школе у них не принято задавать друг другу такие вопросы. Если кто хочет, то сам рассказывает, кто такой и откуда явился. На памяти Глеба Эвелина первая, кто напрямую спросила подобное и даже не покраснела.

– Не знаю, – врет Глеб. – Мать как-то старалась этот этап своей жизни не вспоминать.

Она и правда почти никогда об этом не говорила, ибо прошлое для нее было позором, которое она тщетно пыталась забыть. Только вот случившееся отражением застыло в ее глазах, и каждый раз заглядывая в них, Глеб видел только смесь страха и разочарования.

– Да ла-а-адно, – протягивает Эвелина, – все свои. Я вот, например, птица Гамаюн из райского сада.

– И что же ты делаешь так далеко?

– А, есть одна работенка. – Птичка по-детски пинает ногой жухлые листья, и те разлетаются в разные стороны, поднимая в воздух столп пыли. – Точнее, как сказать… Отомстить надо кое-кому. А ты сам знаешь, таких, как мы, найти бывает о-о-очень непросто. Вот и согласилась помочь с летавицей в обмен на услугу. Даже в нашем мире все продается и все покупается.

В тот момент, когда они подходят к дверям общежития, на улицу выскакивает закутанный в шарф Зефир. Географ куда-то явно торопится, поэтому, наверное, и не здоровается. Пшеничные блестящие волосы, за которые удавилась бы любая девушка, развеваются на ветру, будто это скрытая реклама шампуня.

Эвелина как раз рассказывает про то, как у них из сада как-то раз леший чуть не свистнул ящик яблок. Но увидев летящего про дорожке Зефира, она обрывает рассказ на полуслове и оборачивается.

– Что? – улыбается Глеб. – Знакомы?

– Да так… – рассеянно отвечает Эвелина. – На одного знакомого похож. Как, говоришь, его зовут?

– А я не говорил. Зефиром зовут. По батюшке – Западный Ветер.

Эвелина бледнеет до такой степени, что краше в гроб кладут. Маленькие ладошки методично сжимаются и разжимаются в кулаки.

– Вот подонок. Давно он тут?

Они поднимаются по гулкой лестнице на свой этаж, и Глеб по-джентльменски придерживает Эвелине дверь. В какой-то момент он ловит себя на мысли, что от неловкости и неприязни к этой бойкой пташке у него не осталось и следа.

– С начала учебного года. А что?

– А то, что, похоже, он знает что-то, чего не знаю я, раз оказался здесь так быстро.

– Не понимаю.

Эвелина закатывает глаза. Все-таки от мальчишеского задора ей вряд ли когда-нибудь предстоит избавиться.

– А тебе и не нужно.

На общей кухне их уже ждет Рената. Сидит, пыхтит над домашним заданием. Рядом дымится кружка чая и на блюдечке лежит надкусанный эклер из сельского продуктового.

– Это вы? – не поднимая головы, спрашивает девочка. – Пирожным не поделюсь, не просите. А винегрет вчерашний в холодильнике на третьей полке.

– Бойкая у тебя дочь. – Эвелина засовывает голову в нутро холодильника и выныривает оттуда уже с красной жестяной кастрюлькой.

– Что есть, то есть. Рената, это Эвелина. Эвелина, это Рената.

Эвелина открывает шкаф с посудой и достает оттуда две пиалы цвета охры.

– Красивое имя.

– У вас тоже, – возвращает комплимент Рената и морщится. – Слушайте, вы с дробями как?

– В то время, когда я была человеком, в школу ходить было необязательно, так что, боюсь, мало чем смогу помочь. Со временем, конечно, мой интеллектуальный багаж значительно пополнился, но, боюсь, математика меня так и не заинтересовала.

Рената трет лоб карандашом.

– Блин, ничего не понимаю. Дурочкой я у тебя уродилась, пап. В кого, интересно?

– Ну уж вряд ли в меня, – на полном серьезе отвечает Глеб, и смысл этой шутки понятен только им двоим. – Ладно, давай, может, я помогу.

Когда домашнее задание выполнено, а тарелки вымыты, Эвелина приклеивается к окну, пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте.

– Что вы там высматриваете? – Рядом, как из ниоткуда, появляется Рената.

Эвелина вслепую треплет девочку по голове, словно домашнего питомца.

– Ничего, малышка. Так, мне показалось, что я увидела старого знакомого.

«А она ничего», – думает Глеб, протирая стол и исподлобья поглядывая на Ренату и Эвелину. Девушки смотрятся так нормально, что со стороны и правда может показаться, что это обычные люди, которые занимаются своими обычными делами.

– Я пойду к себе, – говорит Рената и клюет Глеба в щеку. Тот мысленно гадает, когда и Эвелина отправится в себе, потому что последние несколько часов без сигареты ощущались настоящей пыткой. Он не скрывает, что курит, – просто не любит лишний раз демонстрировать свою слабость.

Но девушка не торопится уходить.

На кухне появляются другие учителя, и все ведут себя как ни в чем не бывало. Обсуждают спектакль, который театральный кружок уже готовит к Новому году, обмениваются парой слов про летавицу и цены на гречку.

Когда Глебу наконец удается вырваться из цепких лап Антонины, которая все никак не хотела отпускать Глеба как живого свидетеля нападения летавицы, ему кажется, что он задыхается. Он выбегает на крыльцо и дрожащими руками зажигает первую сигарету. Кайф.

За спиной раздается:

– Да, я как будто попала в клуб пенсионеров. – И Глеб чуть не давится дымом.

Эвелина залезает на перила балюстрады и протягивает Глебу раскрытую ладонь.

– Поделишься?

Щелчок зажигалки – и вот в темноте уже горят два тусклых огонька. По тому, как Эвелина затягивается, становится понятно, что прежде она никогда не курила. Движения неуклюжие, дерганые. Дыхание слишком рваное. Пытается не закашляться, и это удается ей с большим трудом.

– Наверное, тяжело дочь растить одному, – прерывает тишину птичка.

– Это еще кто кого растит, – отзывается Глеб. – Если бы не Рената, я бы до сих пор перебивался мелкими подработками.

Эвелина впервые с наслаждением выдыхает терпкий дым.

– Я почему-то думала, что нелюдям среди людей живется вполне себе беззаботно. Так, по крайней мере, все выглядит со стороны.

– Реальность чуть более жестока, – усмехается Глеб. – Нельзя светиться. Плюс, если ты не родился на свет с каким-то особенным даром и вся твоя особенность – это факт твоего рождения, то не слишком-то ты отличаешься от обычных людей.

– Никогда об этом не думала. А как тебе земные девушки?

В темноте не так-то просто разобрать выражение лица, поэтому Глеб предполагает, что это скорее шутка.

– Некоторые ничего.

– А что насчет нечеловеческих девушек?

Вопрос и правда задан без подвоха. Эвелина не пытается приблизиться или ненавязчиво коснуться его рукой, но тема все равно напрягает.

– Ну, и те и другие вполне могут оказаться змеями.

Эвелина хохочет так звонко, что ее смех разносится по воздуху, застревая в верхушках столетних сосен.

· 14 ·

Кровь не водица

Декабрь, 2018

В половине третьего ночи Кириллу не спится, и он сидит в телефоне, листая ленту социальной сети. Клиенты и бывшие одногруппники с юрфака, случайные знакомые и те, кто нашли его по рекомендациям алгоритмов, – всем обязательно надо что-то сказать.

«Возьмите котика на передержку!» – слезно молит Алиса. «Закончил проект, можно и по кружечке», – пишет Вовка и прикрепляет фотографию красных рож из темного бара на Солянке. Маргарита репостнула журналистское расследование о неком депутате N, у тещи которого во владении семнадцать многоквартирных домов в Рязани. Как будто это еще кого-то сегодня может удивить.

Настоящая жизнь, она теперь там. Под программным кодом, на серверах и в головах отдельно взятых пользователей, для которых от мысли до поста теперь – доли секунд. Это ведь так интересно, кто что съел и куда съездил в свой отпуск.

Кир стал понимать людей гораздо лучше, когда открыл для себя Интернет. До этого эти создания казались ему алогичными и непоследовательными, но теперь все ясно как день: они хотят быть теми, с кем что-то происходит; хотят быть теми, кого любят и о ком думают. По крайней мере, своими бесконечными «посмотрите на меня» они никому не дают о себе забыть.

Зависнув над страницей одной из бывших однокурсниц, Кир, долго думая, почти готов поставить лайк.

– Блин, чего-то жрать охота, – вслух говорит сам себе Кирилл, кидает телефон на постель и шлепает босыми ногами в сторону кухни.

В холодильнике, конечно же, пусто. Кир закрывает дверцу и открывает ее снова. Шестиметровая кухонька вновь озаряется отголосками желтого света.

Ничего.

Эту странную привычку заглядывать в холодильник Кир тоже подцепил у людей. Недаром говорят: дурной пример заразителен. Еще Кир пристрастился к дорогому коньяку, хотя никогда толком не мог почувствовать его вкуса, и поп-музыке. За последнее особенно стыдно, но должна же у гиганта быть хоть какая-то слабость.

Кир в очередной раз открывает и закрывает холодильник, будто надеясь на волшебство. Прошли те времена, когда ему на съедение отдавали юных дев. Теперь приходится питаться мертвечиной и китайской заварной лапшой. Да и то их домой тебе никто не приносит – приходится самому ходить в магазин.

Вернувшись в спальню, Кирилл спотыкается о рукоятку валяющегося на полу меча. Коротко ругнувшись, Кир запихивает оружие под кровать и вновь хватается за телефон.

Брат прислал новое сообщение.

«Все путем?»

«Да».

Какое-то время Кир немигающим взглядом смотрит на экран, но там все так же пусто. Тогда он решается напечатать:

«А у тебя?»

Ему самому от себя противно, что он в здравом уме и памяти что-то пишет своему ненавистному братцу. Как и во всякой сказке, в семье обязательно есть умный и красивый сын и тот, кого обожают все остальные. Так вот, Глеб как раз принадлежит к последним.

«Сижу в библиотеке, читаю».

«В 3 часа ночи?»

Многозначительные многоточия довольно долгое время пульсируют на экране, пока не сменяются словами:

«Ты когда-нибудь интересовался тем, как тебя видят другие люди? Ну, историки там, философы. Я листаю все это и не могу отделаться от мысли, что это полная дичь».

«Удивил», – быстро отвечает Кирилл.

Если он что и понял за долгие тысячелетия своего существования, так это то, что если не хочешь сойти с ума, не слушай чужого мнения.

«Не, я серьезно, – продолжает диалог Глеб. – Про тебя тут пишут, что у тебя было трое детей».

«Ты точно учебник читаешь, а не желтую прессу?»

«Про то, что меня считают конем, я уже молчу. У людей вообще соображалка работает? Как у женщины может родиться конь?»

«Ага, – отвечает Кир, – в лучшем случае мул».

«Да пошел ты».

И ниже – пошловатый стикер с оттопыренным средним пальцем.

Примерно так всегда и заканчиваются их разговоры. Несмотря на открытую неприязнь, братья все равно остаются братьями.

Кир закрывает приложение и вновь открывает его, как совсем недавно игрался с дверцей холодильника. Думает, написать ли то, о чем думает, или нет и в конце концов решается выдать:

«Валил бы ты из этой школы».

«С чего бы?»

«Так, просто, – печатает Кир, а затем добавляет: – Если ты там из-за денег, то забудь. Потом рассчитаемся».

«Давай я сам решать буду», – быстро приходит ответ.

Чего и стоило ожидать. Глеб, он пусть и младший, но все равно часто пытается красоваться перед Киром, дескать, ты только глянь на меня, каким я вымахал. Только вот Киру абсолютно наплевать, на какой именно ступени он стоит в этой социальной пирамиде. В отличие от брата и всех этих полузнакомых людей из Фейсбука, он привык думать совсем другими категориями. Время, как говорят люди, лечат, но в случае Кирилла еще и учат.

Звонок в дверь.

На этот раз Кир сначала вслепую нащупывает тапки, а только затем выходит в коридор. Неизвестный все это время упорно продолжает нажимать на кнопку звонка.

– Да иду я…

За дверью незнакомая девушка. Несмотря на невысокий рост, она выглядит довольно воинственно в своем розовом пуховике и дырявых джинсах.

– Вы кто?

– Очень приятно, Эвелина, – говорит девушка, проходя мимо Кирилла в квартиру. – Ты такой гостеприимный, я прям не могу.

– Вы на часы вообще смотрели? – Кир щурится от яркого света включенной лампы.

Эвелина подмигивает.

– А то. Самое время.

– И чем обязан в столь подходящий час?

Но Эвелина, кажется, его не слушает. Она с любопытством изучает интерьер небольшой, но со вкусом обставленной квартирки. Проводит кончиками пальцев по полкам и тумбочкам, косяку двери и, наконец, входит в спальню. Через распахнутое окно на постель светит белоснежная луна.

Эвелина ежится.

– Прохладно тут у тебя. Ты не против?.. – И, не дожидаясь разрешения, тянется к оконным створкам.

Кир к этому моменту уже на все согласен, лишь бы девчонка свалила побыстрее. Закрыв окно, она сбрасывает пуховик, словно змея сбрасывает с себя мертвую кожу, и садится на кровать. Не на краешек, как положено незваной гостье, а чуть ли не в середину, так, что ноги по-детски болтаются над полом.

– Неплохая хата, я тебе скажу.

– Спасибо, – отзывается Кирилл. Прислонившись к двери, со сложенными под грудью руками он всем своим видом показывает, что готов слушать.

– Что ты знаешь про школу «ФИБИ»? – переходит к делу девушка.

Кир не хочет выкладывать все свои карты сразу. Он равнодушно пожимает плечами:

– Зависит от того, что именно тебя интересует.

– Ах ты вертлявая ящерица, – говорит Эвелина, но сама широко улыбается. Очевидно, ей такие диалоги по душе. – И тебе, конечно же, оттуда звонили.

– Допустим, – кивает Кир.

– И что предлагали?

– Вести обществознание. У них там какие-то проблемы с набором кадров.

Довольная улыбка Эвелины становится еще шире.

– Не-е-ет, – тянет она, – мне почему-то так не кажется. Зуб даю, они просто набирают себе нелюдей, по тем или иным причинам исчезнувших с радара трибунала. Например, их очень интересует гигант Хрисаор, который в какой-то момент пропал из Средиземного моря.

Кирилл не ведет даже бровью.

– Мы с ним не знакомы.

– Да брось, – Эвелина откидывается назад, подпирая постель локтями, – уж перед кем, а передо мной юлить бесполезно. Я, может, не обладаю стальными мышцами, но владею куда более опасным оружием – правдой.

На мгновение Кир прикрывает глаза, чтобы успокоиться и не показать свои реальные эмоции.

– Птица Гамаюн?

– «Обладает умом и сообразительностью. Умом и сообразительностью», – задорно цитирует девушка советский мультфильм. – Она самая. Так что передо мной можешь не выделываться, дорогой Хрисаор. Что вы вообще все в этих землях забыли? Вам здесь, что, медом намазано? Сидели бы под своим собственным Олимпом, целовали бы пятки Зевсу.

– Чего ты хочешь?

– О, – шепчет Эвелина, – мне много не надо! Найти бы одну беглянку да перерезать ей горлышко карманным ножом. Фениксы, они, сам понимаешь, твари живучие, пока дело не доходит до старого доброго проливания крови.

– И?

– И я тебе уже сказала. По невероятному совпадению, в которое я, конечно же, не верю, частная школа «ФИБИ» с какой-то стати звонит и пишет только тем, кто мечтает осесть на дно, а не светиться звездой на небосводе. Но конечно, условия слишком соблазнительны, чтобы отказаться от такого предложения. Всем им обещают то, чего им так сильно недостает. Скажем, деньги или потерянный прежде ценный предмет. Бедняге Икару пообещали крылья! Наверное, надеются, что это вовсе не Икар, а скрывающийся под его личиной… кто? Кого они так упорно ищут?

– Слушай, – говорит Кирилл, – ты, конечно, очень смелая, но я во все это ввязываться не хочу…

Он собирается указать ей на выход, но Эвелине палец в рот не клади. Она вскакивает с кровати и, как хищник, стремительно приближается к нему до тех пор, пока между ними остается только пара сантиметров воздуха.

– Или… – Она тщательно принюхивается, как будто у лжи есть свой собственный запах. Ее глаза опасно загораются. – Или они тебе уже кое-что пообещали? То, чего ты не получил в прошлый раз?..

Кирилл с трудом выворачивается из заточения. Пальцами он вгрызается в остатки шевелюры и широкими шагами идет в сторону кухни. Эвелина, как Тень, следует за ним.

Набрав в стоявший у раковины стакан воды из-под крана, Кирилл присасывается к стеклу и принимается пить так быстро, будто от этого зависит его жизнь.

– Что? – комментирует Эвелина. – В горле пересохло?

Пустой стакан Кирилл сжимает в руке так сильно, что тот мгновенно крошится на мелкие осколки. Пахнет кровью.

– Что они тебе предложили, Кирилл? Мне важно знать.

– Зачем? – не своим голосом отвечает Кир.

Эвелина покровительственно касается его худого плеча.

– Если это то, о чем я думаю, то мы можем объединиться. Эта женщина убила мою сестру. Я должна отомстить ей. Просто обязана. Иначе превращусь в одну из этих девиц, что делают вид, что ничего не видят, потому что боятся за собственную шкуру.

Кирилл резко оборачивается к девушке лицом. Впервые за время их встречи на его губах – подобие улыбки.

– Ты так и умерла, да? Они – наверное, подружки – подглядывали из кустов, пока тебя разрывали на кусочки?

Если бы Эвелина умела плакать, она бы сейчас заплакала. Кирилл видит это по ее грустному, но все еще прекрасному лицу.

– Бери выше, мой друг. Я была той, кто сидел в кустах.

* * *

– Ну что, ребята, контрольная не трудная. Главное, на вопрос «что вы сделаете с незнакомым младенцем?» не отвечайте «сожрать» – и все будет хорошо.

По классу разносится нервный смех. Пусть оценки для местных учеников не имеют особенного значения, они все же наполовину люди, а в них с рождения заложен соревновательный дух.

Шуршит бумага, цокают колпачки ручки. Временами кто-то из школьников чихнет или шепотом зачитает вопрос, но в целом впервые за долгое время в классе относительно тихо, и Глеб с наслаждением вдыхает эту тишину. Когда еще он увидит этих сорванцов такими сосредоточенными?

В конце урока, собрав работы, Глеб окидывает учеников взглядом.

– На следующей неделе у нас с вами будет неформальный урок. Можете ничего не приносить. Обсудим наш прогресс за семестр, поговорим по душам, так сказать. А в последний четверг декабря, не забудьте, у вас новогодний концерт в актовом зале. Хотя, конечно, вам, наверное, все учителя об этом талдычат по двадцать раз на дню. Но в мои обязанности входит напомнить вам еще раз. А теперь – все в сад!

Первой, как обычно, из класса вылетает Полина – неизвестно какая по счету дочь Перуна, в школе их сейчас учится еще три; у всех, конечно, разные матери. Девочка просто обожает пирожки с капустой, что изрядно отразилось на ее животе, а все знают, что пирожки достаются только тем, кто успел первым занять очередь. Глеб никогда Полину за это не винил. Не будь он ответственен за происходящее в классе, сам бы первый вылетал на запах еды.

Следом исчезают и остальные дети. Последним, как это часто бывает, собирается уходить Сева. Он как-то подозрительно долго складывал в рюкзак свою единственную ручку.

– Глеб Дмитриевич.

– Да? – Глеб отрывается от монитора компьютера, куда он вбивает очередную отчетность.

Мальчик переминается с ноги на ногу.

– Я хотел сказать, ну… Спасибо, что поговорили тогда со мной.

– Это моя работа, – отвечает Глеб и с удовлетворением мысленно отмечает про себя, что слова наконец-то ощущаются правдой.

Ближе к вечеру, когда Глеб уже у себя в комнате, телефон вибрирует о пришедшей зарплате. Эти нули – самое прекрасное зрелище, которое Глеб когда-либо видел. Их красота и изящность посоперничают с «мисс мира», а округлость – с гладкими яичными боками тех самых легендарных пирожков из столовой.

В этот самый момент в комнату без стука вваливается Зефир, у него в руках – бутылка известного ирландского ликера, которой он призывно размахивает в воздухе.

– Проснись и пой! Доставай стаканы, я пока открою бутылку.

Не то чтобы они вдвоем стали очень близки, но дружба очень странная штука: легко возникает в ограниченных пространствах и под влиянием обстоятельств. Дополнительный плюс, когда у вас совпадают интересы, особенно если эти самые интересы легко разливаются по рюмкам.

Но им так и не суждено вкусить божественной сладости ликера, потому что дверь снова открывается и в проеме появляется Эвелина.

– Ага! – победно восклицает она, указывая то ли на Зефира, то ли на бутылку. – Вот я тебя и поймала, маленький проныра!

Дальнейшая сцена напоминает фрагмент из мелодрамы, где он кричит: «Дорогая, это не то, что ты думаешь!», – а она бегает за ним со снятой туфлей со шпилькой и тоже кричит: «А что я должна думать, скотина?!». От реальности это отличается только тем, что Эвелина носит не элегантные туфли, а тяжелые черные ботинки с толстой подошвой в армейском стиле. Еще неизвестно, чем можно приложить больнее.

– Думаешь, сможешь от меня здесь спрятаться? – не устает причитать Эвелина. Она на удивление прыткая для своих размеров, но и высоченный Зефир ей не сильно уступает. – Колись, как ты выбрался?!

Впервые за все время их знакомства Глеб видит Зефира без знаменитой шальной улыбки на губах. Раньше казалось, что она в него впаяна, вшита без возможности извлечения, а в итоге выходит, как и у всех, это всего лишь маска.

– Так, все, ребята, – раздраженно говорит Глеб и без труда растаскивает Эвелину и ее жертву в разные стороны. Редкий случай, когда нечеловеческая сила действительно пригождается.

– Давай поговорим спокойно, – съеживается Зефир под хищным взглядом охотницы.

Та в ответ клацает зубами.

– Щас, разбежался. Говори сейчас: как так получилось, что ты тоже на свободе? Только не ври про хорошее поведение – я ложь за версту чую, сам знаешь.

Потирая шею, за которую до этого и схватился Глеб, Зефир садится на кровать и причмокивает губами.

– Скажем так, у меня есть кое-какие связи.

По тому, как расслабляется тело Эвелины в его руках, Глеб понимает, что это правда. Он отступает в тень письменного стола и без приглашения наливает себе добрых полстакана густого ликера молочного цвета. Ему не обязательна компания, чтобы забыться.

Эвелина упирает руки в бока, совсем как строгая учительница перед оравой орущих учеников.

– Тогда почему не раньше? Почему именно сейчас?

– Настало время. – Географ пожимает плечами, но видно, что он с трудом подбирает слова, чтобы не разозлить вещую птицу. Только, похоже, это уже случилось.

– Ты ведь знал, как мне надо наружу, – шипит Эвелина. – Видел, как я тужусь с этим треклятым Муромцем, – и насмехался, да? Думал: «Вот дура, готова перед любым ковром расстелиться, лишь бы добиться своего», да?

Глеб понятия не имеет, о чем эти двое говорят, но за каждым обжигающим горло глотком приходит все больше спокойствия и равнодушия. Прежде чем исчезнуть, последняя змея с погремушкой на хвосте ему покровительственно подмигивает. Дескать, не переживай, вернусь с рассветом, кольцами свернусь у тебя в ногах и буду с нетерпением ждать твоего пробуждения.

Обычно так и случается, только вот до рассвета пока еще далеко, спасибо зиме.

– Никто из нас не попал в Божедомку по своей воле. Никто, кроме тебя, – доносится до Глеба приглушенное. Лица и силуэты теперь как в тумане, не прошло и нескольких стаканов.

«Божедомка?» – все же цепляется за название Глеб. Конечно, он слышал про эту тюрьму, но почему-то думал, что туда отправляют только на пожизненное. Другое наказание не остановило бы бессмертного от нарушения законов.

– Тебя это не касается, – отрезает Эвелина.

– То есть тебя мое пребывание там должно касаться, а меня твое – нет, да? Разберись сначала со своими моральными принципами, Элька, а уж потом предъявляй мне что-то. Ты ведь за двадцать четыре года мне так и не рассказала, за что села. Мое преступление-то всем известно: оно на страницах книг, переведенных на все возможные языки мира. А в чем твое прегрешение, вещая птица Гамаюн, что тебя за него без промедления отправили за решетку?

Какое-то время в комнате стоит такая плотная тишина, что Глебу приходится пересилить себя и приоткрыть один глаз, чтобы проверить, не ушли ли гости. Но нет: Эвелина стоит, прислонившись к шкафу, а Зефир по-прежнему сидит на кровати. Оба молчат.

– Я искала одного нелюдя, – наконец заговаривает Эвелина. – Его хранитель – Илья Муромец. Знаешь, как удобно? Запрячь своего хранителя в тюрьму, из которой не возвращаются, и тебя никогда никто не найдет, даже мать родная. Это тебе даже не «игла в яйце, яйцо в утке». Это концы в воду, братец. Сам знаешь, если нелюдь сам не хочет, его найти невозможно, если только хранитель не проколется.

Глеб ожидает услышать какой угодно ответ, кроме того, что дает Зефир:

– Тоже мне, удивила.

– Что, прости?

– Говорю, это и без твоих откровений всем известно.

Злость, с которой Эвелина накидывается на Зефира, не сравнима с той, с какой она гонялась с ним по комнате.

– И ты все эти годы знал, что мне нужно, и молчал? Знал, как мне нужно на волю?

– Ты ведь делала из всего такую тайну, хотела все сделать сама. Я бы был просто лишним.

Похоже, теперь они поменялись местами. Эвелина больше не ощущает себя хозяйкой положения, а Зефир кто угодно, но только не жертва. Это слышно по его набирающему обороты твердому голосу:

– Я бы, может, и помог тебе, если бы ты меня как следует попросила.

– Ах ты!..

Звуки борьбы на мгновение заглушают головную боль, которая у Глеба появилась вместе с опустевшей бутылкой ликера. Попытки вспомнить, куда они с Зефиром в прошлый раз припрятали водку, вызывают только новые приступы боли.

– Ребята, давайте жить дружно, – заплетающимся языком выдает Глеб, но до него, похоже, давно никому нет дела.

Когда кто-то с двух сторон подхватывает его под руки, он не сопротивляется. В глубине души на долю секунды зарождается червячок вины, но тут же исчезает под натиском наслаждения от осознания того, что он наконец-то окружен не змеями, а, можно даже сказать, людьми.

– Слушай, он тяжелый, как кабан, – говорит женский голос.

– Мне ли не знать, – отвечает второй. – Считай, каждый день его на кровать перетаскиваю.

– Каждый день? Алкаши. А если кто из учительниц зайдет? Вы вообще думали о том, что вас могут уволить?

– Нас? – Глеб даже сквозь помутненный рассудок представляет Зефирову улыбку. – О не-е-ет, моя дорогая. Кого-кого, а нас отсюда точно никогда не уволят.

– И все-то ты знаешь… – кряхтя от натуги, бормочет Эвелина.

Пружины матраса иглами впиваются в позвоночник, но спасительная мягкость подушки нейтрализует острую боль в спине. Глеб пытается что-то сказать, но на полпути забывает, что именно, поэтому изо рта вырываются только булькающие звуки.


Глеб просыпается от ощущения чего-то холодного и склизкого на лице. Вслепую смахивает неопознанный объект в сторону и только затем приоткрывает левый глаз. Правый, кажется, слипся так сильно, что никогда уже не откроется.

Конечно, это змея. Шипя, она отползает в сторону, телом извиваясь, совсем как стриптизерша, получившая чаевых больше, чем обычно.

– Грубо, – обижается рептилия. – Грубый детеныш.

Похмелье, как обычно, не позволяет Глебу дать связный ответ. Плюс, нет ничего бесполезней, чем спорить с воображаемой змеей о собственных манерах и воспитании.

Его больше удивляет другой голос, тот, который он обычно не слышит пятничным утром, потому что Рената уходит в школу раньше, чем он встает. Занятия в «ФИБИ» начинаются в половине десятого, что дает достаточно времени на сон.

– Проснулся?

– Ты почему не в школе? – Разум приходит в себя раньше тела.

– Собирайся.

Глеб с трудом заставляет себя сесть и, прикрывшись простыней, словно античная статуя своей каменной туникой, смотрит на творящееся в комнате безобразие. Нет, беспорядок явно не его рук дело, тем более что вырубило его вчера на удивление быстро.

Посреди комнаты лежит полураскрытый чемодан, из которого торчат щупальца рубашек и штанин. Рената маленьким торнадо носится туда-сюда; сгребает все, что попадается под руку, и ссыпает в недра чемодана.

Стресс – лучшее средство от похмелья.

– Ты чего творишь?!

– Тихо, не ори, – командует девочка. – Мы сматываемся – и как можно скорее. Я хотела это еще ночью сделать, но ты так наклюкался, что тебя и танком было бы не разбудить.

– Ну спасибо, – бормочет Глеб в прижатые к лицу ладони. – К чему такая спешка?

Рената какое-то время думает над лежащими на столе томиками по славянской мифологии, а затем без колебаний отправляет их в мусорное ведро.

– Давай потом поболтаем, – отмахивается она. – Давай лучше одевайся. Такси я сюда вызвать не рискнула. Дойдем до дороги, а там поймаем попутку. Не важно, в какую сторону.

Глеб не привык спорить с Ренатой, несмотря на разницу в размерах и положении, хотя иногда очень хотелось.

Когда он мало-мальски становится похож на человека (не считая опухшей рожи, которую он случайно увидел в зеркале, когда проходил мимо), Рената прекращает сборы и вручает ему чемодан.

– И чтобы как мышка, – предупреждает девочка и первой исчезает из комнаты.

Утро выдалось на удивление морозным. Засунув левую руку в карман, а правой подняв в воздух багаж, Глеб неуверенно сходит со ступенек. За проведенные здесь месяцы он почему-то отвык от мысли о переезде, хотя они с Ренатой и прежде нигде особенно надолго не задерживались.

Сама девочка тем временем переминается с ноги на ногу под старым широким дубом. Завидев Глеба, она корчит недовольную рожу.

– Чего ты телишься? Хочешь, чтобы тебя укокошили?

Про себя Глеб думает, что его-то как раз никто кокошить не собирается, но вслух, конечно, ничего не говорит. Он привык быть хорошим сыном, сумеет и сыграть роль ответственного отца.

Он надеется, что у Ренаты есть какие-нибудь соображения по поводу того, как им выбраться за пределы школы, не вызвав подозрения у круглосуточно сидящих на посту Горынь. Если старший брат особым умом не отличается, то младший в совокупности с тупоумием обладает еще и подозрительностью.

Спать Глебу хочется ужасно. Ну, или хотя бы поесть чего-нибудь горяченького. Ненавистная рисовая каша уже не кажется таким уж плохим вариантом, с чем тут же соглашается урчащий желудок.

Только вот дойти до охранного пункта они не успевают, потому что что-то привлекает внимание Глеба, и впервые за долгое время это не змеи.

– Ты что, с ума сошел?.. – шепчет Рената и тянет его за рукав, но у такой пипетки никогда не хватит сил сдвинуть с места эту двухметровую скалу.

– Смотри.

И девочке приходится поднять голову в том направлении, куда кивает Глеб. Сначала она замирает, не в силах принять новое решение, но страх за собственную жизнь все-таки перевешивает.

– Это нас не касается, – говорит Рената, но голос предательски дрожит.

Может быть, раньше не касалось. Не касалось, когда они пытались жить тихой, незаметной жизнью; когда Глеб пропадал на подработках, а когда ему это надоедало, звонил брату за очередной порцией денег; когда они боялись других людей и нелюдей, а потому никогда никому не доверяли. Но теперь-то все совсем по-другому.

Еще секунду назад Рената сжимала в руках жесткий рукав Глебовой куртки, а сейчас стоит, обнимая воздух. Глеб уже несется в сторону школы. Чемодан остается валяться на припорошенной снегом земле.

Сейчас Ренате предстоит принять непростое решение: отправиться вслед за Глебом или сбежать одной. Здравый смысл подсказывает ей, что лучше бы драпать, и как можно скорее, но впервые за все свое существование она чувствует что-то еще. Что-то, что обычные люди назвали бы совестью.

Словно в тумане, Рената делает нетвердый шаг в сторону школы, но вдруг она ощущает чужое присутствие позади себя, поворачивается и почти нос к носу сталкивается с Эвелиной.

– Привет, детка, – совсем не дружелюбным голосом говорит та. – Заблудилась?

Она что-то знает. Или, по крайней мере, чувствует. Если бы не этот идиотский чемодан, можно было бы сказать, что она как раз идет в школу. Время не то чтобы совсем раннее.

Изображать детский невинный тон в такой ситуации не самое простое дело, но Рената надеется, что справляется:

– Нам с папой нужно в Москву ненадолго.

– В Москву? В рабочий день?

«Пожалуйста, не смотри вверх, – молится про себя Рената. – Только не смотри вверх».

– А вы где были? Не ночевали в общежитии?

– Я, дорогая моя, уже взрослая и могу ночевать, где захочу и с кем захочу.

Удивительно, как при таком небольшом росте Эвелина умудряется выглядеть неприступной горой.

«Нужно отвлечь ее», – думает Рената, но потом понимает – если Эвелина последует за Глебом, то она сможет уйти. Одна, но зато живая.

Насколько важна кровь, которая связывает ее с Глебом? Если в этом что-то большее, нежели просто физическое сходство? Хотя они ведь даже не похожи. Она – с огненно-рыжими волосами, большими карими глазами, бледной кожей с россыпью веснушек, а он – такой весь из себя неприметный: незапоминающееся лицо, широкие плечи, голубые, как у его отца, бездонные глаза.

– Детка, что-то не так? – теряется Эвелина.

– Да нет, просто я бы на вашем месте посмотрела, что творится на крыше.

Когда Эвелина поднимает глаза на школу, то Рената видит, как в них отражается страх. Этого мгновения достаточно, чтобы девочка проскользнула в дверь пропускного пункта.

– Доброе утро, дяди Горыни!

– Доброе, Ренат, доброе! – Из-за развернутой газеты появляется первая голова. – Опаздываешь в школу?

– Ага!

Еще один шаг – и вот она на свободе. А за спиной наконец остается балласт, который она не могла скинуть все эти годы. За спиной остается тот, кого она не могла полюбить, но вынуждена была принимать его помощь.

На дорогу вместо школьницы выходит взрослая женщина. Кудрявые волосы развеваются за спиной, в ушах вьются серьги в виде длинных золотых змеек. Когда к обочине съезжает серый «Опель», улыбчивый водитель еще не подозревает, какая судьба его ожидает.

– Красавица! – Мужчина вылезает из машины и призывно разводит руками. – Куда подбросить?

– Спасибо, я сама, – отвечает Рената, но водитель ее уже не слышит. Словно окаменев, он замертво падает на землю, лицом вспахивая первый снег.

А Рената спокойно садится в его машину, поворачивает ключ и, пристегнувшись, выруливает обратно на дорогу.

· 15 ·

…чем никогда

Сентябрь, 2018

Единственное, с чем Каракатица, как ее повадились называть в Божедомке за нелепую походку и форму набалдашника на трости, давно смирилась, это песни, которые заключенные время от времени пытаются петь вместе. Не важно, что у половины нет слуха, а у второй – голоса. Поначалу надзирательница пыталась пресекать подобную самодеятельность, но потом махнула рукой, потому что этих полоумных все равно не остановить: побитые, измученные, голодные, – они все равно находили в себе силы мычать знакомые мелодии.

Со временем она даже привыкла к этим импровизированным концертам. Никто никогда не видел, но если песни застают ее в кабинете, то она даже позволяет себе неспешно притоптывать ногой в такт мелодии.

Вот и сейчас, заслышав «Ой, что-то мы засиделись, братцы…», Каракатица не может удержаться от легкого подергивания. Левый уголок губы чуть приподнимается, в то время как правый остается в своем вечно грустном состоянии. Это было одно из первых уродств, которые она получила в бою.

Искусству сражений ее обучал отец, знаменитый в свое время воин Черномор, он же Морской Царь. Не то чтобы Каракатицу так сильно привлекала эта стезя – просто тогда это был единственный способ выделиться перед восемью сотнями девяносто девятью сестрицами. Были те, кто с рождения чем-то отличался: Чернава, например, была не только младшей дочерью, но и невероятной красавицей; Василиса оказалась очень умной и своими похождениями заслужила себе место в сказках. Каракатица же мало того что обладала заурядной внешностью и способностями, так еще и никто толком не помнил порядок ее рождения – то ли сто двадцать первая, то ли двести двадцать первая. Действительно, какая разница?

Когда в один из бесчисленных празднеств тогда еще безымянная Морская Дева со скуки бросала камни и попала в голову заскучавшему батюшке, тот был в восторге. Его лик просветлел, глаза загорелись. Еще никогда дочь не видела отца таким счастливым, и это вмиг согрело ей сердце.

На следующий же день начались их совместные тренировки. На суше, под водой – Черномор, казалось, позабыл, что у него нет сыновей, и гонял дочь, на которую еще совсем недавно не обращал никакого внимания, до потери пульса. Они прерывались на часовой отдых, набивали животы, запивали трапезу рыбьим жиром и вновь отправлялись в неизвестном направлении.

Впервые в жизни Каракатица была по-настоящему счастлива. Но тогда, когда, казалось бы, счастью ее уже не было предела, Морской Царь объявил, что берет ее на битву вместе с богатырями. Вот тут-то начался переполох! Какие-то сестрицы попадали в обморок от зависти, более сердобольные – от страха. Богатыри же, заслышав новость, очень обрадовались, ибо уже много столетий не видели живой женщины. Конечно, при виде Морской Девы все тут же сразу в нее влюбились. Особенно мила она стала двадцать первому богатырю, только вот отец строго наказал им думать только о войне, и оба не смели ослушаться Морского Царя.

Поначалу Морская Дева ловила на себе украдкой брошенные взгляды да едва виднеющиеся сквозь густую бороду теплые улыбки. И ей было того достаточно. Жизнь внезапно приобрела цвета, и Морская Дева больше не завидовала более известным сестрицам. Вот и к ней солнышко повернулось своим желтым бочком.

Шли годы, и бои обезобразили лик Морской Девы, а ядовитые стрелы, пущенные врагами в ее ноги, заставили их распухнуть до такой степени, что стало тяжело передвигаться. Богатыри перестали обращать на воительницу внимание, и даже ее самый горячий поклонник, двадцать первый богатырь, предпочел делать вид, что ее больше не существует.

Тучи сгустились еще сильнее, когда у отца появилась новая любимица: сестрица-лебедь, которую, пока та не вышла замуж, он холил и лелеял, словно самый редкий в мире цветок. Временами Морская Дева ловила себя на мысли, что готова на что угодно – а убийство для нее теперь не было чем-то противоестественным, – лишь бы вновь обратить на себя отцовское внимание. Теперь ей мало было отличаться от сестриц – она хотела свою историю. А что могло сделать ее более знаменитой, чем убийство всех своих сестер?

Как-то ночью она встала и взяла из кухни самый острый нож, которым разделывают бычков да фазанов, и одну за другой перерезала спящим в зале сестрам глотки. Те спали настолько крепко, что не издали ни звука. Когда настал черед самой младшей сестры, Морская Дева заколебалась и оружие дрогнуло в ее руке. Этого мгновения было достаточно, чтобы Чернава открыла глаза и успела оглядеться на содеянное Морской Девой.

– Что же ты такое натворила, сестрица? – прошептала Чернава, и ее слова каким-то образом тронули каменное сердце Морской Девы.

Она села на холодный пол и расплакалась. Слезы ее были соленые, как океан, в котором она родилась.

– Но ничего-ничего, – утешала ее младшая сестрица. – Будет тебе. Это дело поправимое. Нам всего-то нужно успеть отыскать Хроноса, пока не взошло солнце, и уговорить его вернуть нас в прошлый вечер.

На том и порешили. Под пологом ночи Морская Дева с Чернавой покинули дворец и отправились через реки и моря на поиски Хроноса. Мало кто когда-либо отваживался спуститься в Тартар – бездну, находившуюся еще ниже темного царства Аида. Но Морская Дева не побоялась столкнуться с охранявшими пропасть сторукими чудовищами, ведь она прежде одолевала и не таких монстров.

Хронос был не рад их видеть. Ослепший за долгие годы, проведенные в кромешной темноте, он услышал приближение девушек и раздраженно сказал:

– Оставьте меня в покое.

Но сестры заверили его, что им нужна от него совсем небольшая услуга – и они тут же исчезнут туда, откуда явились. Хронос ничего не пообещал, но согласился выслушать.

– Мою сестру обуяла зависть, – поведала Чернава, – и она по неосторожности зарезала всех наших незамужних сестер. Теперь она об этом сожалеет, но повернуть время вспять можешь только ты, Великий Отец.

Чернава назвала Хроноса Великим Отцом, потому что именно он создал воду – родную им стихию.

– А мне какой с этого прок? – заупрямился Хронос. – Если ко мне выстроится очередь из желающих исправить свои поступки, я вас за это благодарить не буду. Разве что…

И даже во тьме чувствовалось, что древний бог расплылся в предвкушающей улыбке.

– Что? – насторожилась Чернава.

– Я скажу об этом только ей, – ответил Хронос, подразумевая вторую сестру, – на ушко.

Выбора не было, пришлось подчиниться. Морская Дева с трудом взобралась на плечо Хроносу, едва перебирая своими распухшими ногами. Хронос неспешно повернул голову к гостье, обдав ее на удивление свежим дыханием, и зашептал прямо ей в ухо:

– Окажи старику услугу: повесели его чуток. Я верну тебя в прошлое, но только если ты поклянешься мне взамен убить свою красавицу-сестру. И учти, я узнаю, если ты нарушила обещание! А, и передай остальным, что больше никому никогда я помогать не стану. Не хочу, чтобы эти избалованные временем детки то и дело нарушали мой покой.

Каракатица до сих пор спрашивает себя, как так получилось, что Хронос согласился помочь ей – ей, даже не какой-нибудь богине. И во-вторых, как так получилось, что она согласилась на его требование.

Когда они наконец поднялись обратно на поверхность, Чернава спросила:

– О чем же он тебя попросил?

– Да так, – улыбнулась Морская Дева только одной стороной своего лица, – сущий пустяк.

Ничего не подозревая, Чернава взяла Морскую Деву за руку, и у той внутри все перевернулось от отвращения к себе. Вот, значит, как все работает: прекрасные снаружи прекрасны и внутри, а жизнь превратила ее не только в урода внешне, но еще и обезобразила душу.

Хронос сдержал свое слово, и, вернувшись во дворец, сестры обнаружили, что все живы. Это была радость, доступная лишь им двоим, и весь вечер они держались друг друга, удивляя других Морских Дев своей неожиданной близостью.

Но вот снова настала ночь, и все, ничего не подозревая, легли спать. Не то чтобы дочерям Морского Царя так сильно необходимо отдыхать, но чайки им как-то нашептали, что человеческий сон способствует внешней красоте, вот все и купились на сомнительное заверение.

Как и прошлой ночью, все быстро заснули – одна только Морская Дева лежала на спине и смотрела в расписанный речным пейзажем потолок. Вот из-за осоки выглядывает всклокоченный водяной, а вот виднеется хвост берегини, отчаянно выискивающей, чьим бы сердцем полакомиться на ужин. Вода изображена так естественно, что кажется, еще чуть-чуть – и окажешься в Подводном царстве.

Морская Дева решила, что на этот раз ей не нужен нож. Она справится и руками. Если сказать точнее, ногтями. Они у нее достаточно острые и твердые, чтобы перерезать горло получше любого ножа. Удивительно, как она раньше до этого не додумалась.

Сквозь разноцветные витражи в зал проникал тусклый лунный свет и озарял лики спящих девиц. Но Морская Дева не могла оторвать взгляда только от одной, которую ей предстояло убить.

В первый раз кто-то отнесся к ней по-доброму, и вот ей нужно собственными руками от нее избавиться. Вот уж и правда Хронос знает толк в развлечениях.

С первыми лучами солнца Морская Дева сбежала к кромке воды, где сидела, наблюдая за волнами и слушая успокаивающий шум прибоя. Навязчивые мысли не отступили, но, по крайней мере, притупились под влиянием природы.

Когда рядом с ней материализовался Перун, Морская Дева даже не удивилась.

– Так-так-так, – цокнул языком бог. – И чего это мы тут сидим?

Разговаривал, как будто ей было пять, а он выносил за ней судно. Перун покачал головой.

– И что мне прикажешь с тобой делать?

Они вместе сидели и смотрели на воду, потому что для тех, кому не понять старения, время течет по-другому. Наконец Перун сказал:

– Боюсь, тебе придется предстать перед трибуналом за то, что ты совершила.

– Трибуналом? – переспросила Морская Дева. Это было ее первое слово, обращенное к верховному богу.

– Так, новые премудрости. Знаешь, мы давно думали о том, что пора как-то взять под контроль всех земных нелюдей. В конце концов, люди уже давно все это изобрели, а мы только позаимствовали.

Ей не дали попрощаться с отцом, но он, наверное, про нее и не вспомнил. Заседание трибунала проходило несколько дней, и для судивших ее это была скорее игра, нежели забота об общей безопасности.

Олимпийские боги смотрели на нее с любопытством, как человеческие детеныши изучают дикую зверушку. У всех у них было много имен и много обличий, так как в каждой культуре их называли по-своему. Например, Аида – или, как у них звали, Чернобога, – она узнала сразу. Серая кожа, крючковатый нос и узловатые пальцы, которые он то и дело оттопыривал в стороны, будто раскрывал изящно расписанный веер. Справа от него сидела Лада – или Гера, или Хатор, или Астарта, или еще множество других земных имен. Красотой и изяществом она во множество раз превосходила Чернаву, но прежде ненавистная сестрица казалась прекрасней всех на белом свете. Белый наряд, в который была облачена богиня, отсвечивал на солнце всеми цветами радуги, делая так, будто его обладательница излучала некое сияние. Морской Деве же было далеко до ее румянца, красивых длинных ресниц, а особенно – аккуратных ступней.

Боги обсуждали ее так, словно она не стояла перед ними, склонив голову и механически слушая все, что они говорят. Они использовали язык, понятный любому человеку и нелюдю, потому что в этой части света каждый понимает каждого, и каждый владеет словом. Один Посейдон, видимо, испытывал к ней сострадание, потому что он единственный сказал:

– Что это такой за проступок? Если сострадание станет преступлением, она одна будет сидеть за решеткой.

Морская Дева тогда подумала, что никто не прислушался к его словам, но по вынесении приговора Перун кивнул в сторону бога морской стихии.

– Благодари его, что он заступился за тебя, дочь Морского Царя. Общим решением мы приговариваем тебя к пожизненной работе в Божьем доме, где твоей задачей станет поддерживать в нем спокойствие и порядок. Засим жалобу Хроноса мы удовлетворяем частично, так как старому дураку давно пора показать, что он на Олимпе давно не хозяин.

Да, она не сдержала слово, не убила свою красавицу сестру. Не то чтобы не смогла – скорее, не захотела. Смотрела при свете луны на ее спящий профиль и думала о том, что, раз судьба так несправедливо обошлась с ней самой, еще не значит, что в руках у нее теперь чужие жизни. Пусть осознание пришло поздно, но это было лучше, чем если бы она так и продолжила влачить свое жалкое существование, полная зависти и злобы. Война закалила ее тело, но не смогла усмирить дух.

Так ее и отправили в Божедомку, а совсем скоро прибыли и первые заключенные, которые довольно быстро вытащили из нее воинское прошлое. Они не понимали, когда с ними разговаривали: они понимали только крик. Из всех языков самых разных народов мира только один оказался им знаком – язык боли и унижений, приправленный несколькими днями голодовки.

Вдобавок ко всему стены Божедомки оказались будто пропитаны ядом. Они отнимали силы не только у своих жертв, запертых в камерах, но и у своей госпожи. С годами Морская Дева оседала все ниже к земле, становилась все мрачнее и все меньше думала о том, какую жизнь она могла бы прожить, прими в ту роковую ночь иное решение.

Поначалу ей была противна и сама крепость, и ее обитатели, и, конечно же, арена. Но если уж даже такое слабое существо, как человек, может привыкнуть к чему угодно, то дочь Морского Царя – тем более. Со временем происходящее на арене стало пробуждать любопытство. Морская Дева стала замечать, что ждет очередного боя, несмотря на то что и участникам, и наблюдателям давно было понятно, что победить двенадцать раз подряд попросту невозможно. Минотавр как-то раз одолел семерых, но и его не хватило на большее. Забавно, что это еще никогда никого не останавливало, особенно новичков.

В кабинет стучат, отвлекая Каракатицу от воспоминаний о прошлом, которым она с годами предается все чаще и чаще.

– Входите.

Это лоси, ее верные помощники. Кроме них и ее самой, никто за прошедшие тысячелетия никогда не перешагивал этот порог, за исключением разве что Посейдона, который не так давно приходил напомнить о должке.

В дверной проем пролезает шерстяная морда и оскаливает желтые зубы.

– Что, уже? – переспрашивает в ответ на мысленно заданный вопрос Каракатица. – Я что-то засиделась.


У них, в Божедомке, свои понятия о том, что нормально и правильно. Запустить сотни полусмертных в помещение и смотреть, как они грызут друг другу глотки – это нормально. Испытывать сострадание или другие человеческие эмоции – нет.

И все же Каракатица слаба. Время от времени она нет-нет да ловит себя на мысли о том, что все это несправедливо. Что это удел людишек – следовать правилам и быть наказанными за проступки. В их мире все должно быть по-другому.

Когда к ним попал двадцать первый богатырь, она и бровью не повела. Ей достаточно было знать, что он угодил в Божедомку за то, что сбежал с поля боя. Улыбнулась живой стороной своего лица и поместила его в самую маленькую и темную одиночную камеру. В голове проскочил неизвестно откуда появившийся вопрос: вспоминает ли о ней отец? Но как только ноготь повернулся в замке, она тут же забыла обо всем, что связывало ее с прошлым.

Но с некоторыми заключенными все по-другому. Она смотрит на них и не понимает, зачем боги играют своими подданными, вместо того чтобы заняться реальным делом.

Когда пару десятков лет назад она впервые увидела Эвелину, эту общипанную, но все еще бойкую птичку, то в каком-то смысле узнала в ней себя. Не себя настоящую, а ту себя, которая рвалась в бой, веря, что в этом ее жизнь и ее предназначение. С высоты лет Эвелина показалась ей слишком наивной с этой своей верой в высшие идеалы, однако это не мешало посматривать на райскую птицу едва ли не с завистью.

В том, что Эвелина готовит побег, Каракатица не сомневается. Она видела, как та много лет терпеливо выжидает дня арены, а затем пытается незаметно для окружающих сблизиться с беднягой Муромцем. Тот оказался крепким орешком, однако в конце концов раскололся. Каракатица поняла это по тому, как во время последней арены Эвелина стояла в стороне ото всех и впервые выглядела расслабленной.

Глупая девчонка! Неужели она не знала, что отсюда нет выхода? Неужели была настолько самонадеянна, что считала себя единственно возможным исключением?

– Вставайте, ленивые вонючие монстры! – рокочет Каракатица, проходя между клетками.

Одного за другим лоси выводят заключенных из их клеток и ведут на нижний этаж. Никто не сопротивляется, потому что все знают, что бывает с теми, кто проявляет непокорность: больше никакой арены, никакой еды. И ты будешь медленно таять на глазах у товарищей, но никогда не умрешь, потому что для того, чтобы исчезнуть, этим тварям нужно кое-что похлеще, чем просто отсутствие пищи. В них нужно перестать верить. Их нужно вычеркнуть из романов и учебников, стереть из памяти шаманов и преподавателей истории, уничтожить снятые про них фильмы и заставить человечество поверить, что все это больше, чем просто история, – небылица.

Эвелину ведут последней, и Каракатица, следуя старой традиции, замыкает процессию. И тогда, когда все, кроме девчонки, скрываются в большом зале, Морская Дева кладет руку на ее острое плечо.

– Оставьте нас, – кивает охранникам, и те послушно отступают в тень арены.

Эвелина удивлена, но не настолько, чтобы показать это на своем лице. А вот руки дрожат, это Каракатица замечает сразу. Наверное, боится, что ее замысел раскрыли слишком рано.

Глаза заключенной похожи на черное зеркало, в глянцевом отражении которого можно увидеть все свои прегрешения.

Времени ходить вокруг да около у них нет, поэтому Каракатица говорит:

– В тот день, когда тебя сюда привели, ты узнала какую-то правду обо мне. Что ты знаешь?

Первые несколько ночей после инцидента Каракатица не могла спать: лежала на спине, скрестив руки на груди, совсем как картинная покойница, и смотрела в высокий каменный потолок, вспоминая витражи в отцовском замке. Был ли это страх или любопытство, она не знает до сих пор, но неизвестность может быть страшнее любого оружия.

Много лет вопрос сидел на кончике языка, но задать его она решается только сейчас.

– Зачем тебе это? – с вызовом спрашивает Эвелина. Годы лишений не сломили ее духа. Правда, мысленно поправляет себя Каракатица, пока не сломили.

– Не хочу дать тебе возможность использовать это против меня, – признается Каракатица. – Ты ведь собираешься бежать, правда?

– Откуда?.. – начинает Эвелина, но тут же обрывает себя: – Можешь делать со мной, что хочешь. Я не скажу.

– Это будущее или прошлое?

С тем, что кто-то знает ее будущее, Каракатица еще может смириться, но позорное прошлое навсегда должно было остаться там, куда одному только Хроносу вход заказан.

Эвелина колеблется.

– Будущее.

Каракатица смачно причмокивает губами, не в силах скрыть радость.

– Можешь идти.

– Но…

– Я сказала, можешь идти.

В глазах заключенной – почти что разочарование. Она настолько привыкла к той силе, что дает ей обладание правдой, что чужое равнодушие явно пугает.

Каракатица поворачивается к Эвелине спиной, тут же забывая про существование этой заносчивой девицы. Какая разница, что ждет ее в будущем? Плохое и хорошее в этой жизни уже было, так что какая разница.

Когда за спиной раздается голос, Морская Дева не сразу понимает смысл произнесенных слов:

– Ты поможешь мне выбраться из этой дыры.

– Прости?.. – от неожиданности вырывается у Каракатицы.

– Ты же знаешь, я говорю только правду. Это моя сила и мое проклятье, совсем как твое проклятье – гнить здесь до конца веков. Это ведь вряд ли была честь, правда? Трибунал отправил тебя сюда ради собственной потехи. По-другому и быть не может.

Нижняя челюсть Каракатицы ходит ходуном, выдавая злость и раздражение.

– Ты вообще понимаешь, что несешь?

Но в глазах Эвелины – ни тени страха. Еще бы, ведь большего дна, чем Божедомка, уже не придумаешь. Дальше ничего, пустота. Им обеим нечего терять, и именно поэтому сказанное похоже на правду, как бы сильно Каракатице это ни было противно.

Небольшими, но уверенными шагами Эвелина надвигается на свою надзирательницу, будто внезапно поменявшись с ней местами.

– Тебя ведь тошнит от этих стен. – Каждое слово – последняя капля в океане терпения. – Поначалу, возможно, тошнило и от запаха, но ко всему ведь со временем привыкаешь. Но одно я знаю точно: выход отсюда есть. У меня было много лет, чтобы отыскать единственное слабое звено в крепости, которую возвели не кто-нибудь, а сами верховные боги. И что-то мне подсказывает, что это не арена. Арена – это прикрытие для пустоголовых идиотов, которые привыкли переть напролом. Настоящая ахиллесова пята этого места – это его хранительница и хозяйка, которая на самом деле, как и все мы, не более чем узница.

Когда Эвелина заканчивает свою речь, в коридоре становится непривычно тихо. Сквозь пелену, конечно же, слышатся возбужденные голоса заключенных, но они все как будто в другом мире.

– Это все? – наконец спрашивает Каракатица.

Распухшие пальцы ритмично сжимаются и разжимаются, точно это не проявление эмоций, а хорошо отлаженный механизм. Мертвая половина лица по-прежнему не выражает никаких эмоций, но зато правая, кажется, живет своей жизнью.

Птичка кивает.

– Тогда запомни, маленькая прохвостка. – Каракатица, в отличие от Эвелины, наступает вперед решительными и широкими шагами, несмотря на распухшие ступни. В тот момент, когда между ними не остается даже воздуха, она тычет твердым ногтем Эвелине в лоб. – Не знаю, как, но уложи это в свою крохотную головку. Я в твои игры играть не собираюсь. У меня на таких, как ты, выработался иммунитет. Можешь угрожать мне, можешь пытаться мной манипулировать, но до тебя были тысячи других, и никому – слышишь, никому? – еще не удалось обвести дочь Морского Царя вокруг пальца. Мне плевать, за что ты сюда попала, но за свои грешки надо отвечать, не важно: человек ты или какая другая тварь.

Казалось бы, эти слова должны были, по меньшей мере, вселить в Эвелину сомнения, но она равнодушно вытирает тыльной стороной ладони попавшую на лицо слюну.

– Кое-кто убил мою сестру.

– Сестру? У таких, как ты, не бывает родственников, – отступает Каракатица с победной улыбкой на устах.

Она настолько уверена теперь в собственных силах, что засовывает руки в бездонные карманы рабочей формы. (Хотя эта одежда настолько слилась с ее собственным телом, что форму едва ли уже можно назвать рабочей.)

Эвелина откашливается, чтобы прочистить горло.

– Но и я прежде не была птицей. Во время моей последней земной жизни я стала свидетелем того, как одну из моих многочисленных сестриц раздирали на части сельские девицы. Из ревности и зависти. Потому что у той всегда были самые красивые наряды и дорогие украшения, которые я ей приносила от разных мужчин. Конечно, они об этом не знали. Думали, это моя сестра так умело крутит мужиками. И я видела это. Их было девять – она одна. Они раздели ее, чтобы насмехаться над ней и посмотреть, что она из себя представляет без звенящих побрякушек. Они распустили ей косу и тянули ее за волосы, пока у них в руках не остались светлые клочья.

В то время стояла зима. Самая холодная зима на моей памяти. И они оставили ее там, на белом скрипучем снегу. А когда они ушли и я склонилась над ее маленьким хрупким тельцем, она уже не дышала. Я легла рядом с сестрой, закрыла глаза и решила уйти вслед за ней.

Каракатица слушает, как завороженная. Рассказ Эвелины окрашивает яркими цветами ее собственные воспоминания о зависти и любви, которые могут возникнуть между родными сестрами. Если бы ее тело было на это способно, то глаза бы увлажнились, а дыхание превратилось в рой прерывистых белых облачков. Но внешне она давно окаменела, словно была памятником своим уродливым поступкам.

– В отличие от многих, я разгадала загадку Януса, и он наделил меня силой правды. Силой, способной проломить любые стены и подчинить любую душу. Он дал мне новых сестер, которые, как и я, имели не самое простое прошлое. Одно тысячелетие проходило за другим, и я постепенно привыкла к жизни в райском саду. Пока однажды моя сестра Феникс не убила другую нашу сестру, Сирин, чтобы заполучить ее обличье. И я…

«Вновь лишь смотрела», – заканчивает про себя Каракатица слова Гамаюн. Если кто-то здесь и способен понять Эвелину, так это она, дочь Морского Царя. Она помнит охватившее ее в ту ночь оцепенение, когда она должна была, но не смогла поднять руку на Чернаву, за что и поплатилась.

Такие непохожие, эти две женщины имеют внутри один стержень и одно общее сожаление на двоих: что не сделали то, что не могли, хотя вроде бы должны были. Они несут его с собой через время и жизнь, думая о том, что когда-нибудь им все-таки представится шанс все сделать по-другому.

– На ужин будет пшенка, – меняет тему Каракатица, и Эвелина аж вздрагивает от внезапной перемены темы. Проходя мимо девушки ко входу на арену, Морская Дева склоняется над птичкой и шепчет ей на ушко: – Съешь все до последней ложки.

· 16 ·

Дурной рыбак – дурные сети

Декабрь, 2018

Вместо связки ключей рука нащупывает в кармане что-то мягкое, отчего Глеб не удерживается и матерится. В голове проскальзывает мысль о том, что хорошо, что детей сейчас нет в школе. Они и не такие слова знают, но пусть лучше слышат их не от него. Глеб, в конце концов, учитель.

На свет появляется поношенный браслет разных оттенков зеленого, и одного взгляда хватает, чтобы понять: это послание от Ренаты. Даже когда ее больше нет рядом, последнее слово все равно остается за ней. Растрепанная канва кажется старее, чем она есть она самом деле, но Глеб-то помнит, как еще полгода назад Рената показывала ему обновку.

Уроборос. Один из немногих символов, празднующих соединение жизни и смерти, ведь кусающая себя за хвост змея рождается и умирает одновременно. Только вот Глеба бросает в дрожь от отвращения: уж кому-кому, а ему в жизни рептилий более чем хватает. В какой-то момент кажется, что змейка сейчас сорвется с канвы и вопьется своими крошечными зубками ему в руку, но конечно же, ничего не происходит.

Где же, черт возьми, ключ?

В другом кармане, конечно, пусто. Не то чтобы Глеб ожидает что-то там найти, но попробовать стоит.

– Ты чего колупаешься?

От неожиданности Глеб вздрагивает, и сжимаемый до этого кусок материи падает на пол.

– Ключ потерял, – признается Глеб, на что Эвелина фыркает.

– Подвинься. – Она пыхтит, склоняясь над замком. – Вот была бы здесь одна моя знакомая, она бы быстро справилась своими длиннющими когтями. А так приходится по старинке…

Фразу она не заканчивает. Резким ударом вышибает дверь, и та вылетает вперед, словно пробка из бутылки.

Глеб открывает рот от удивления.

– Что ты вообще такое?

– Я никогда не утверждала, что человек, – пожимает Эвелина плечами и кидается вперед.

Силуэт Кристины Ягушевой загораживает рассвет. Удивительно, как это ей не холодно в одной футболке на десятиградусном морозе. Но похоже, саму девочку сейчас занимают совсем другие вопросы.

– Ты что, кукушкой полетела?! – взрывается Эвелина и до того, как Глеб успевает ее остановить, подлетает к бордюру, на котором стоит школьница.

Кристина поворачивает голову в сторону Эвелины. Лицо красное то ли от слез, то ли от мороза; светлые кудряшки больше напоминают птичье гнездо.

– Что вы здесь делаете?

– Я?! Что ты здесь делаешь, малявка? Тебя, что, никто не учил, что красть ключи от школьной крыши нехорошо?

Поначалу испуганный за жизнь девочки Глеб решает пока остаться в тени и попробовать довериться этой сумасбродной охотнице за приключениями.

– Не хочу показаться грубой, – продолжает Эвелина, – но выглядишь кошмарно. Лицо распухло, как у… как у… – Она не может подобрать сравнение.

– Как у Гарри Поттера в «Дарах смерти»? – находится Кристина. Теперь она заметно дрожит, худыми руками обхватывая себя за предплечья.

– Точно, – кивает Эвелина, – хотя я понятия не имею, кто это. Видишь ли, я последние двадцать четыре года провела в местах не столь отдаленных. Ты что здесь забыла?

Последняя фраза – ошибка. Будто бы вспомнив, зачем она и в самом деле поднялась на крышу, Кристина дергается в сторону пустоты, но все-таки удерживает равновесие. Это хорошо, думает Глеб, значит, еще не все решила.

– Я больше так не могу.

– Чего ты не можешь?

К несчастью, раздражения в голосе Эвелине скрыть не удается, и это тут же отражается в глазах дочери Числобога. Дескать, ну вот, еще один взрослый, считающий подростковые проблемы ерундой, которая обязательно сама пройдет со временем. Будто это мелкий прыщ, про который ты забудешь уже через неделю.

Кристина не может ответить.

– Смотри, давай так. Ты спускаешься, мы идем в учительскую, завариваем тебе чаю, откроем чье-нибудь печенье и вместе посмеемся над этим утренним недоразумением.

Толстая подошва «Мартинсов» Кристины чиркает о бетон, и вниз срываются пыль и мелкие камни.

– Вот уж точно, – запинаясь, шепчет девочка, – «недоразумением». Вот я кто. Самое что ни на есть настоящее недоразумение.

Глеб может ее понять, но не знает, как ей об этом сказать. Впрочем, Кристина в отличие от него всегда казалась такой уверенной в себе – временами даже чересчур, – что он неосознанно ей завидовал. Вот он, тот самый несломленный ребенок, которому вполне себе комфортно в мире, являвшемся ему наполовину чужим.

Но разве так не со всеми? Разве даже обычные люди время от времени не ставят под сомнение факт того, заслуживают ли они быть здесь и быть именно такими?

Впрочем, некоторые вещи вполне себе можно понимать головой и совершенно не принимать сердцем. Вот свое существование Глеб не смог оправдать даже за тысячелетия.

– Хотите совет? – внезапно спрашивает Кристина. Такая смена ролей сбивает Эвелину с толку, но она соглашается. – Не берите на себя работу, которую не можете выполнить. – Кристина кивает в сторону Глеба. – У вас получается отвратительно. Вы не Глеб Дмитриевич.

Внутренности Глеба холодеют. Он делает шаг вперед.

– Я ведь тоже не могу, – говорит он.

– Что? – удивляется Кристина.

– Не могу выполнить. Я ведь ненастоящий учитель, Кристина. Так, прельстился хорошими деньгами и легкой работой.

– Но вы ведь помогли Севе! – кричит девочка. – Я видела, как ему было плохо, и вы помогли ему!

– Это скорее случайность, – признается Глеб. – Так совпало, что в его проблеме я действительно кое-что понимал, но в общем и целом я абсолютно бесполезен. Ты же сама сказала в первый день занятий: моя цифра – ноль.

На мгновение Глеб видит в Кристине ту девочку, которая каждый урок садилась за первую парту и первая тянула руку, даже если не знала толком ответа на вопрос. К такой Кристине, с деловым видом поправляющей очки, он и привык, а не к этому растерянному ребенку. Ведь на самом деле только сейчас стало по-настоящему понятно, что она в самом деле еще всего лишь ребенок. Не дочь могущественного божества, а крохотный котенок, мечущийся в поисках тепла и уюта.

– В нуле нет ничего плохого, – более привычным всезнающим тоном откликается Кристина. Кажется, что она как будто внезапно даже забывает о том, что находится на краю трехэтажного здания. – Ноль – это круг, совершенный символ. Это начало и финал. Это как…

– Уроборос, – заканчивает за нее Глеб.

Кристина соглашается:

– Да, и это тоже. Гораздо лучше, чтобы твоей судьбой управлял ноль, чем, скажем, восьмерка. Вы слышали хоть одну историю вокруг восьми? Даже в сказках: «Три богатыря» или «Белоснежка и семь гномов». Числа шесть и девять же – дьявольские близнецы. Никто не хочет получить их.

Что-то в ее тоне рождает у Глеба подозрения.

– Никто не хочет, но кто-то получает?

– Видите? – обращается Кристина к стоящей рядом Эвелине. – Поучитесь у него, когда в следующий раз будете снимать кого-то с крыши. – Девочка достает из заднего кармана светлых джинсов предмет, похожий на старинные часы на цепочке, но Глеб знает, что это, конечно же, не часы. Он уже видел это устройство, когда на первом занятии Кристина продемонстрировала его всему классу.

Девочка раскрывает похожий на медальон предмет и, по-привычке прищурившись, всматривается в его черную бездну. Со стороны плохо видно, но Глеб готов поклясться, что там нет ничего, кроме темноты.

– Ваша цифра – один, – говорит Кристина Эвелине. – Это потому, что вы всегда были одна и, судя по тому, как лежат ваши звезды – будете.

– Это что, какое-то подобие гороскопа? – недоумевает девушка.

Глебу хочется ее стукнуть чем-то тяжелым, но с этой задачей прекрасно справляется сама Кристина.

– Вы научились защищаться, потому что всегда были слабой. Не физически – духовно, хотя всегда думали наоборот. Скажете, не так?

Эвелина не находится с ответом, и тогда Кристина продолжает:

– Если понадобится, вы будете одна стоять против всех, но все это с самого начала – только про вас. Вы думаете, что пытаетесь восстановить справедливость, тогда как единственное, что вас по-настоящему волнует, – это только ваши комплексы и задетые чувства.

– Воу-воу. – Эвелина в защитном жесте поднимает обе ладони. – Полегче, детка. С каких пор этот разговор превратился в спасение моей грешной души?

– Лучше, когда есть, что спасать, – говорит Кристина, и ее взгляд на секунду задерживается на укрытом тонким снежным одеялом дворе тремя этажами ниже. – Когда на твоем роду написаны дьявольские близнецы, помочь тебе не может уже ничего. Это значит только одно: смерть.

Слова вырываются изо рта, прежде чем Глеб успевает их осмыслить:

– Но ведь смерть бывает разная, Кристина. Бывает бессмысленная и бесполезная, а бывает та, которая помогает все изменить. Почему ты выбираешь первую?

– Почему ты такой придурок? – врывается в диалог Эвелина, будто бы это не она еще минуту назад ляпнула то, что едва не заставило Кристину шагнуть с крыши.

Но вот сама Кристина не настроена столь категорично.

– Никогда об этом не думала, – признается она. – Меня волнует только отсутствие определенности. Что это не я управляю своей судьбой, а моя кровь и мое темное наследство.

– Кто, кстати, твой отец? – спрашивает Эвелина.

Кристина крепче сжимает круголет в руке.

– Числобог. Слышала когда-нибудь про такого?

– Двуликий Янус? – охает Эвелина.

По ее побледневшему лицо становится понятно, что для нее это не просто случайный знакомый.

– Он самый. Тот, кто ни разу не навестил мою мать после совместно проведенной ночи, хотя она ждала его… И, думаю, ждет до сих пор. Она меня сюда поэтому и отправила, чтобы я не видела, как ей плохо.

– Или, может, ты просто напоминаешь ей о возлюбленном, – хриплым голосом говорит Эвелина.

Вот сейчас Глеб ее точно чем-нибудь ударит и не посмотрит на то, что эта суперженщина может расколошматить дверь в прямом смысле одной левой. И прежде чем он решается это сделать, Эвелина продолжает:

– Как-то раз я встретила медве… Человека. Когда-то давно та, кого он любил больше всего на свете, обманула и предала его ради собственной выгоды. И что, ты думаешь, он сделал? Отомстил. После чего жалел об этом всю оставшуюся жизнь. Потому что нет корней крепче, чем те, которые берут начало в нашем сердце, какой бы оно ни было природы – человеческой или какой-то другой. Ты не можешь помочь своей матери, потому что ей поможет или время, или она сама. Или, если уж на то пошло, ей не поможет ничего, но это уже не твоя забота.

По щекам Кристины спускаются толстые дорожки слез, но сама девочка остается беззвучной.

– Это из-за меня она такая, – говорит она наконец сквозь плотно стиснутые зубы. – Если бы меня вообще не было, она бы забыла о нем. Но пока я жива, я всегда буду солью на ее ранах.

– Я буду ненавидеть себя за то, что скажу это, но Эвелина права. – Глеб решается сделать еще несколько шагов и протягивает своей ученице раскрытую ладонь. – Ты ничего не можешь и не должна делать. Иногда это тяжело признать, но жизнь твоей матери принадлежит твоей матери, а твоя – тебе.

И в тот момент, когда он произносит эти слова, он действительно имеет это в виду.

* * *

– О-о-о, какие черти! – тянет Петр, едва завидев в дверях младшего братца.

Средний братец Леонид в это самое время потягивает горячий шоколад прямо из кастрюльки и давится при виде внезапно объявившегося родственника. Петр даже не думает помочь Лёне, и тот, хрипло булькая, сползает куда-то под стол.

– Соловка, сколько холер, сколько войн! – Петр хлопает младшенького по спине, но тот даже бровью не ведет.

– Отец где?

– А, папаня на работе, – протягивает Петруша. – Надо же кому-то заниматься семейным ремеслом, правда, Соловка?

Соловей не реагирует и на эту провокацию. Он обращается ко второму брату:

– Лень, мама где?

– Кхе-кхе… – доносится кашель из-под стола. – В саду… Кхе-кхе.

Большего Соловью и не нужно. Он оставляет ненавистных братьев наслаждаться компанией друг друга и, как будто не покинул отчий дом на без малого тысячу лет, по памяти сворачивает по темным извилистым коридорам, чтобы в конце концов попасть на задний двор.

Когда ты живешь у берегов кровавой реки, говорить о красоте в человеческом понимании этого слова не приходится. Это даже не сад в стиле семейки Аддамс, где на кустах наверняка была бы натянута паутина, а вместо бутонов распускались бы летучие мыши. Здесь вполне уютно, но… по-своему. Высокие изумрудно-зеленые кустарники сплетаются своими извилистыми ветками над головой, загораживая даже намек на небо, а из цветов здесь только желтые розы, скромно склоняющие головы в присутствии хозяйского сына.

Сад не то чтобы темный – скорее мрачный, и в любое другое время Соловей счел бы подобную атмосферу успокаивающей, но после долгого времени, проведенного под солнцем, он замечает, что все это заставляет его чувствовать себя подавленно.

Мать оказывается в самом дальнем углу сада. В руках железная лейка, в начавших седеть волосах – свежий желтый бутон. Если бы не эта седина, можно было бы даже подумать, что Соловей никуда не исчезал и не было всего этого расставания. Последнюю мысль подтверждает и заметно истончавший материнский голос:

– Соловка? Ты?

А он ли это? Он сам не знает ответа на этот вопрос, поэтому не знает, как на него ответить. Внешне – возможно. Да, он заметно возмужал с того раза, как они виделись в последний раз, но в целом не сильно изменился. А вот внутри этого пирога теперь совершенно иная начинка, причем настолько иная, что он не уверен, насколько эта женщина до сих пор вообще считает его своим сыном.

– Соловка, – повторяет она, будто заклинание.

Лейка падает на мягкую почву, а тоненькие ручки женщины обхватывают шею непутевого отпрыска. От нее пахнет землей и имбирем, хотя вполне возможно, что последнее ему кажется, потому что этот запах рожден воспоминаниями о том, как она каждый вечер заваривала имбирный чай с лимоном, – а не реальностью.

Мать теплая и хрупкая. Соловей сжимает ее в объятьях, но осторожно, чтобы не сломать. Ее крохотные рожки колются об его свежевыбритый подбородок. Не идти же домой как бомж, в самом-то деле.

– Я так рада, что ты вернулся.

Ни одного упрека, даже безмолвного.

– Привет, мам.

Сын никогда не становится слишком взрослым для матери, даже когда сам обзаводится семьей. Она всегда будет смотреть на него, как на то, что когда-то было частью ее самой, а она слишком сильная женщина, чтобы себя ненавидеть.

– Я хотел увидеть отца.

Слишком поздно понимает, что эти слова если и нужно было произнести, то позже. Слишком красноречиво разочарование в черных материнских глазах.

– Он скоро будет. Он…

– Да, знаю, работает: Петька мне уже сказал.

Она берет его за руки и ведет на деревянную скамейку, которая стоит в этом саду, сколько Соловей себя помнит. Будучи маленьким, он часто сидел на ней (тогда, правда, ноги не доставали до земли – не то что сейчас) и наблюдал за тем, как мать ухаживает за растениями. Старшие братья были слишком неусидчивые, а вот Соловья подобная картина всегда успокаивала.

– Ну, как твои дела? Мы с тобой так давно не виделись – даже не знаю, о чем тебя спросить.

Первое желание – рассказать о Вере и о жизни среди людей. О том, что они совсем не такие, как здесь принято думать; о том, что мы похожи на них больше, чем кажется.

Но слова о другом мире Соловей проглатывает вместе со встречным вопросом о том, как мать пережила его исчезновение.

– Все хорошо, мам.

– И у нас, – отзывается она, хотя поверит в это только слепец.

О чем разговаривать тем, у кого общее – только прошлое и кровь? Обсуждение полузабытого рано или поздно закончится, и тогда останется лишь неловкая тишина. Потому что на самом деле, если ты по-настоящему хочешь с кем-то быть, то будешь на связи, несмотря ни на что. Не жизнь разводит – мы сами.

– Ты так вырос.

Мать щупает его руки, будто Соловей – кусок мяса, из которого получится отличный бульон. А может, она думает, что под этой личиной скрывается другая, ведь ее сын не из тех, кто навещает матерей во время отпуска.

– Да.

Он тянется к ней и в то же время ненавидит себя за это. Она ведь его никогда не любила, по крайней мере, не так, как старших детей. И ему всегда хотелось спросить: «Почему? Почему, мама, тебе на меня наплевать?» Не равнодушие отца заставило его пуститься в бега – без отцовского одобрения он стал бы только сильнее, – а выражение лица матери, которая никогда не умела скрывать свои настоящие эмоции.

Он ведь даже на нее не похож: в отличие от Петра и Леньки – светлый, почти рыжий; с крупными руками и широким носом. Не то что мать: она – само изящество и утонченность. Сочетание бледной кожи и темных, почти черных волос придавало ей поистине аристократическое очарование, если у берегов кровавой реки вообще можно говорить о социальном делении.

Когда Соловей вырос, он ее простил. По крайней мере, думал, что простил, потому что сейчас при виде ее он вновь превращается в маленького мальчика, которому отчаянно хочется, чтобы его любило единственное существо в этой вселенной, которое обязано любить его безусловно: мать.

– Ну вот и славно, – первой нарушает тишину жена дьявола, как ни в чем не бывало подхватывает лейку и возвращается к своим кустам.

Соловей же продолжает прожигать спину матери, будто бы надеясь, что она вот-вот решится ему во всем признаться. Но даже столетия и столетия разлуки, кажется, совсем ее не отяготили.

Пусть, как она и сказала, он правда вырос, но рядом с ней он до сих пор наивный ребенок.

– Ты куда ускакал?

Старший брат хватает его за плечо, и Соловей не сразу успевает совладать с лицом.

– Так давно не виделись, а мы даже толком не обнялись!

И в подтверждение своей угрозы Петрушка со всей мочи стискивает Соловья в медвежьих объятьях.

– Мам, ты чего, не рада, что Соловка вернулся? – спрашивает брат.

– Конечно, рада, – механически отзывается та, но сама уже полностью в работе.

– Ладно, братец, пойдем-ка отсюда, поговорим по душам.

Петр уводит его обратно в дом, где с давних пор ничего особенно не изменилось. На окнах висят бархатные портьеры, за которыми маленький Соловка часто пытался спрятаться от ненавистных братьев, но они его там быстро находили. Они заставляли его есть дождевых червей, подкладывали ему в постель скорпионов, а иногда испепеляли личные вещи. В общем, нелюди нелюдьми, а похожи на человеческих отпрысков больше, чем могут себе представить. Но это Соловей понял уже гораздо позже.

Да и чем они, собственно, отличались?

В столовой как раз накрыли к ужину. Петр силком усаживает младшего брата рядом с собой, а затем тут же вгрызается в полусырой кусок мяса на своей тарелке. Соловей от такой еды давно отвык: может, стал нежнее, а может, она ему просто никогда не нравилась.

– Ты чего не ешь? – спрашивает Петр с набитым ртом.

Леня тут же, лениво обсасывает косточки неизвестного происхождения.

– Не хочется что-то.

– Ты, это, стеснение отбрось. Чувствуй, как говорят людишки, себя как дома, – смеется Петр собственной шутке. – Чего, как? Мы в какой-то момент тут все подумали, что ты издох, раз от тебя ни весточки.

Отсюда, из Беловодья, любой его обитатель, по идее, может наблюдать за всем, что происходит в человеческом мире. Может получить любое знание, проследить за жизнью любого живого существа. Это как «реалити-тиви», только лучше.

Но если знать, как спрятаться, то можно исчезнуть, раствориться в густом месиве из глаз, рук и судеб.

– Потихоньку, – отвечает Соловей и осторожно разламывает на две половины горячую булочку: единственное на столе, что кажется съедобным.

– Что-то малыш неразговорчивый, правда, Лень?

– Угу, – соглашается средний брат.

– Соловка, мы тут такую штуку учудили, пока тебя не было! Папаня придумал новое слово: «кризис». И ты не представляешь, как стало веселей! У людишек теперь кризис всего, буквально. Кризис возраста, кризис на личном фронте, кризис финансовый, образовательный, культурный… Ты мне назови вещь, и я скажу тебе, что у нее теперь тоже есть кризис! В общем, отпад. Правда, Лень?

Средний брат снова что-то бормочет.

Когда Соловью кажется, что пытка уже никогда не закончится, в дверях появляется отец. В детстве он казался выше и крупнее – а может, и правда был таким, – сейчас же Соловей понимает, что стал как минимум на голову выше отца.

В отличие от остальных членов семьи дьявол не удивляется внезапному гостю. С невозмутимым выражением лица он проходит к столу и, одернув полы своего пиджака, садится во главе.

– Передай улиточные раковины, пожалуйста, – обращается он к младшему сыну.

Соловей тут же чувствует укол разочарования где-то в районе небьющегося сердца. В конце концов, нет ничего хуже равнодушия.

– Благодарю.

Треугольный отцовский подбородок теперь украшает небольшая бородка, которая ему не очень-то идет. На ней блестит несколько капель маслянистого соуса, но король кровавой реки ничего не замечает.

– И надолго ты к нам пожаловал?

Соловей поджимает губы.

– Хотел кое-что спросить.

– Так и знал: заскочил проведать.

Раздается хруст раковин под крепкими зубами.

– Как избавиться от предсмертного обещания?

Отец кашляет, но быстро берет себя в руки. Впервые за короткий вечер дьявол показывает хоть какие-то эмоции, и это вселяет надежду.

– Кто-то дал тебе предсмертное обещание? – с энтузиазмом вклинивается в разговор Петруша.

Соловей игнорирует вопрос, но брата это совершенно не задевает.

– Так как?

– Боюсь, тут уже ничего не поделать. – Отец мягко касается бледных губ платяной салфеткой. – Те, кто когда-то были людьми, а потом стали кем-то большим, самые опасные из всех. В их корне осталось слишком много человеческого: эмоции, желания… Хотя, сам знаешь, и нашему брату это порой не чуждо, но мы никогда полностью не сможем друг друга понять.

Отец намекает на побег. Ну что ж, значит, это все-таки его задело.

– И что, нет никакой лазейки? Любая система создана для исключений – ты сам меня учил.

Впервые дьявол смотрит своему отпрыску прямо в глаза. Тысячелетия назад Соловей отвел бы взгляд в сторону, но сейчас отношения с отцом – наименьшее из его переживаний.

Тот, кого люди за всю историю человечества всегда боялись больше всего, не вызывает у него ничего, кроме фантомной боли о родителях, которых он никогда не знал. Греки звали его Аидом, египтяне – Осирисом, славяне – просто чертом, последователи более поздних религий – дьяволом, но для Соловья он всегда будет тем, с кем ему никогда не сравниться ни по праву рождения, ни по силе духа. Годы не дали Соловью той мудрости, которая приходит с ответственностью, поэтому даже сейчас отец – единственный, к кому он может обратиться за настоящим советом.

Дьявол уже закончил трапезу и сидит, положив костлявые руки с нереалистично длинными пальцами на колени.

– Как ты думаешь, как джинны умудряются не выполнять желания своих хозяев? – ни с того ни с сего спрашивает он.

– Все зависит от точки зрения, – негромко говорит Леонид, и все тут же поворачиваются в его сторону.

Отец расплывается в довольной улыбке.

– Верно, сын мой. Наши совместные уроки не прошли даром.

Соловей изо всех сил старается пропустить последнее мимо ушей.

– То есть ты хочешь сказать?..

– Я хочу сказать, – отец плавно наклоняется вперед; костяшки пальцев упираются в подбородок, – что реальность субъективна. Наши слова, а не слова простых людишек – это правда, это реальность. Мы говорим только то, что имеем в виду, и так, как имеем это в виду. Именно поэтому у нас нет языка, нет системы, нет условностей. Мы говорим на всех языках одновременно и в то же время не говорим ни на одном, точно так же, как все наши ипостаси существуют одновременно и в то же время каждая является настоящей. Но человек… В его крошечной черепушке происходит слишком много всего. Его слово почти ничего не стоит, даже когда речь заходит об обещаниях. Предсмертное обещание, конечно, имеет гораздо большую силу, чем обычное, но разница не так уж велика.

– И что это значит практически?

Дьявол вновь откидывается на спинку стула.

– Что написано на входе в храм Аполлона?

Ну вот, его обычная манера: отвечать вопросом на вопрос. Соловей уже успел от нее отвыкнуть, поэтому чувствует раздражение, но все-таки отвечает:

– Nosce te ipsum. Познай самого себя.

– Вот именно! – с поистине детским возбуждением выкрикивает отец. – Вот именно! Только человек не знает своих глубинных желаний. Мы же – существа совсем другого уровня. Мы хищники на этой земле, заполненной безобидными красноглазыми кроликами. Задавая вопрос, ты обычно заранее знаешь ответ, но это не мешает приходить ко мне за советом, не правда ли, сын мой?

Соловей чувствует, что отец прижал его к стене, метафизически ухватившись за его горло. Даже когда Вера полосовала его ножом в лесной чаще, было не так больно, как сейчас.

– Ты, как всегда, очень мудр, отец.

– Возвращайся, когда будешь готов! – кричит дьявол вслед младшему сыну, когда тот хватается за круглую дверную ручку. – Но не раньше. Раньше ты никому тут не нужен.

И Соловей наконец вспоминает одну из причин, почему покинул отцовский кров в предыдущий раз.

· 17 ·

Сам из ямы не вылезешь

На обед – пюре и куриные котлеты. Еще капустный салат, но Эвелина скорее руку свою съест, чем это склизкое месиво. Она засовывает котлету в рот целиком и непонимающе смотрит на сидящего напротив Глеба. Несчастья, как говорится, сближают.

– Фто? – спрашивает Эвелина с набитым ртом, на что Глеб лишь качает головой.

Он смотрит в сторону, туда, где со своими одноклассниками за общим столом сидит Кристина Ягушева. Улыбается как ни в чем не бывало.

Проследив за направлением взгляда Глеба, Эвелина отворачивается и накалывает на вилку вторую котлету.

– Не понимаю, что ты паришься. С девчонкой же все в порядке.

– Здесь со всеми не все в порядке, – отвечает Глеб. Пригубив компот из сухофруктов, он едва заметно морщится, и Эвелина это замечает.

– Что, хочется чего покрепче?

– Как ты умудряешься так быстро пережевывать?

– Не переводи стрелки, – ощеривается Эвелина. – Ветер говорит, ты к нему уже третий вечер не заглядываешь с бутылкой.

– Что, помирились?

Эвелина начинает вскипать по-настоящему.

– Ты чего такой вредный?

– Кто бы говорил, – отмахивается Глеб; глаза все еще на что-то весело щебечущей Кристине.

– По поводу твоей дочери… Я уверена: она скоро вернется. Рената хорошая девочка, сразу видно. В ней, возможно, только просыпаются гормоны. Подростковый максимализм, все дела… Тебе не понять, ты мужик, но все же.

Глеб потирает голову, будто его вновь мучает мигрень, морщится, кажется, пропустив тираду Эвелины мимо ушей.

– Эй, ты вообще меня слушаешь? – Она тычет в него вилкой.

– Конечно, нет, – не глядя на нее, отвечает Глеб и, торопливо утерев губы салфеткой, встает из-за стола, чтобы отнести свой поднос, хотя обед на нем остался практически нетронутым.

– Хам, – беззвучно заключает Эвелина, одним размашистым движением отправив в рот половину порции картофельного пюре.

Прошло уже три месяца с момента ее побега из тюрьмы, но она все никак не может привыкнуть к тому, что за пределами Божедомки мало кто откровенно голодает. Она вообще могла бы обходиться без еды неделями, но прежде запретный плод теперь кажется как минимум слаще картона, которым их раньше кормили раз в сутки.

В несколько секунд прикончив второе, Эвелина делает несколько шумных глотков компота и кривится.

– Фу, – говорит она сама себе, – а он был прав.

Не то чтобы Эвелина беспокоится о Глебе, потому что она уже давно ни о ком не заботилась, кроме себя самой, как верно заметила эта кудрявая школьница, – но все же она видит, что что-то гложет его так сильно, что даже прежнее «лекарство» больше не прельщает его своим притупляющим эффектом.

Эвелина настигает Глеба у лестницы на второй этаж, где он, заметив ее, только ускоряет шаг. И почему все знакомые мужчины бегут от нее? То Соловка, то Глеб. У нее, что, изо рта воняет?

– Эй, товарищ, погоди. – Она хватает его за локоть, и Глеб неохотно останавливается.

– Чего тебе еще?

– Ты не подумай, я тебе помощь не предлагаю. Просто смотреть на твою кислую мину больше не могу.

– Это твои проблемы, – огрызается Глеб.

Пусть Эвелина знает его совсем недолго, но даже она замечает, как сильно он побледнел и похудел за последние дни.

– Да, согласна, – мнется Эвелина, не желая спугнуть его больше, чем уже это сделала, – но я подумала, что ты можешь помочь мне.

– Помочь тебе? С чего бы это?

Они оба – морские ежи, направившие свои колючки окружающему миру. Но если внутри Эвелины начинка все-таки относительно крепкая, то внутри Глеба, судя по всему, сплошное желе. Эвелина думает об этом, когда видит на лице учителя секундное колебание.

Мимо них, шумно болтая, по лестнице поднимается группка учеников, но похоже, им до Глеба с Эвелиной нет никакого дела, поэтому она продолжает:

– Твоя дочь сбежала. Рискну предположить, она сейчас та, кого ты жаждешь увидеть больше всего.

– Хочешь использовать меня в качестве живой наживки для летавицы? – быстро смекает Глеб.

– Глеб, девочка чуть не сиганула с крыши. Ты думаешь, она сама до этого догадалась? – шипит Эвелина, но достаточно негромко, чтобы не привлечь лишнее внимание. О том, что произошло в тот день на крыше, знают только они втроем.

Глеб поворачивается к ней всем телом, и Эвелина воспринимает это как хороший знак. Те, кто не рассматривают вариант согласия, обычно не вступают в разговор.

– Поверь мне: если бы из этой ситуации был другой выход, я бы его уже нашла. Но эта змеюка… Ты представить себе не можешь, насколько изворотливы твари, которые не имеют постоянного обличья. Она может тут жить десятилетиями, питаясь отчаянным желанием этих детей увидеть своих родителей. Ты же не хочешь, чтобы я просила об этом детей?

Краем глаза Эвелина замечает приближающегося к ним братца Ветра и тут же мечтает его удушить. Правой рукой она все еще сжимает Глебов локоть, но мужчина уже пытается высвободиться. Добыча высвобождается со скоростью соскальзывающей с крючка мелкой рыбешки.

Глеб вздыхает.

– Я был бы рад помочь, но боюсь, я здесь бесполезен.

– Почему?

Возможно, он бы и ответил, но подоспевший Зефир разрушает и без того хрупкую доверительную атмосферу.

– О чем шепчетесь? – спрашивает он, многозначительно шевеля светлыми густыми бровями.

– Да так, ерунда, – говорит Глеб, наконец высвобождается из цепких объятий Эвелины и продолжает подниматься вверх.

Оба – Зефир и Эвелина – преследуют его преданными щенками, с которыми уставший хозяин отказывается играть после работы.

– Я смотрю, вы теперь обедаете вместе, – продолжает Ветер, будто бы не замечая хмурого взгляда подруги. – Еще чуть-чуть, и мне придется тусить в компании физрука. А вы знаете, ходят слухи, что его усы по ночам превращаются в дождевых червей…

Эвелина резко обрывает болтуна резким ударом под ребра. Несмотря на то что физически это, конечно же, не может принести ему никакого вреда, Зефир все-таки замолкает.

Они преследуют Глеба вплоть до его класса, где уже сидит несколько учеников, разложив на парте тетради и пеналы.

– Глеб, ну послушай, – продолжает канючить Эвелина, невзирая на присутствие учителя географии, – от этого ведь всем будет лучше. И я наконец выполню свои обязательства, и ты больше не будешь страдать из-за моего присутствия.

Перед тем как исчезнуть в аудитории, Глеб разворачивается и не удерживается от того, чтобы кольнуть в ответ:

– Ах, значит, ты все-таки понимаешь, что твоя компания слегка обременительна?

Эвелина видит по его лицу, что он тут же сожалеет о сказанном, но вернуть слова назад уже не может, поэтому позволяет ему уйти, оставшись наедине с братцем Ветром.

– Чего ты к нему вообще прицепилась?

– Не знаю. – Эвелина пожимает плечами. – Может, потому что у меня есть ощущение, что мы похожи.

Братец Ветер начинает откровенно хохотать, разве что за животик не держится.

– Похожи? Вы? Ну ты, мать, даешь! Вы с ним похожи, как день и ночь. Как Беловодье и мир людей. Как…

– …куриные котлеты и блевотный компот из сухофруктов. Я в курсе.

Они направляются обратно по коридору.

– Ну, я бы не использовал именно такое сравнение – компотик сегодня был вполне себе ничего, – но в целом ты все поняла правильно. Так все-таки, что ты за ним бегаешь?

– Я бы тебе сказала, – цедит Эвелина сквозь зубы, – но ты сам знаешь, почему я с тобой никогда не была очень откровенна.

Эта новость для Зефира настоящая неожиданность, потому что в какой-то момент он спотыкается на ровном месте и застывает.

– И почему это?

Эвелина разворачивается и неспешно продолжает двигаться спиной вперед. Ее не слишком-то расстроил отказ Глеба – в конце концов, у нее всегда в рукаве припрятан запасной план, – а теперь, глядя на растерянную физиономию бывшего соседа по камере, она и вовсе едва ли не счастлива.

– Я же птица правды, братец. Думаешь, не унюхала с порога твою двуличную натуру?

* * *

На сегодня у него не назначено ни одного клиента, но Кирилл все равно в офисе. Бездельничать, конечно, можно и дома, но в офисе как-то солидней. Можно порезаться в онлайн-тетрис, порисовать каракули на задней стороне какого-то важного договора, а еще время от времени посматривать на соблазнительную ложбинку младшего помощника Вероники, у которой в отличие от него работы всегда хватает. Ну, или она очень хорошо делает вид, что это так.

Все в этой девушке хорошо, кроме имени. Кирилл всегда мечтал нанять на работу какую-нибудь Леночку или Катеньку, а «Веронику» никак не облагородишь. Разве что какой-нибудь «Никусей», но от этого сочетания звуков Кирилла откровенно тошнит.

– Вероника, зайдите ко мне, – обращается он к ней по громкой связи, хотя прозрачное окно между ними позволяет общаться и по-нормальному.

Девушка тут же вскакивает из-за стола и направляется к двери. Кир не раз замечал, что в его присутствии она всегда старается снизить свою привлекательность. Сексуальная походка превращается в неловкое ковыляние; никакого прямого взгляда. Кирилл где-то вычитал, что антилопы всегда чувствуют притаившегося в кустах хищника, но принимаются удирать только в самый последний момент. Вот и Вероника, видимо, чувствует в нем что-то опасное, что, конечно, только сильней его возбуждает.

– Вы звали?

– Да, позвоните, пожалуйста, Лихтенштейну, назначьте на когда ему удобно. Я думаю, мы готовы обсудить стратегию защиты.

– Конечно, – пластиково улыбается ассистентка и уже собирается уходить, когда Кир бросает ей вслед:

– А еще в пятницу можете не приходить. Мне надо будет кое-куда съездить, поэтому в офисе меня не будет. Все остальное доделаем после новогодних. Отдыхайте, вы заслужили.

Девушка мгновенно оживляется и даже чуть-чуть расслабляется, но никогда – до конца. Она как вечно натянутая струна, которая боится, что стоит ей чуть-чуть провиснуть, как владелец инструмента заменит ее на более новую и упругую.

Кирилл прекрасно понимает: как и многие жены, годами терпящие побои от своих мужей, его помощница наслаждается этим животным страхом, который она ощущает в его присутствии. Именно поэтому она не ушла от него до сих пор и, если бы была возможность, не увольнялась бы еще в течение долгого времени. К счастью для них обоих, это их последняя встреча.

– Кирилл Дмитриевич?

Вероника возвращает его из тумана собственных мыслей. Он поднимает на нее голову.

– А? Что-то еще?

– Да нет, просто хотела сказать… – Девушка неловко жмется в дверях. – У вас на воротнике какое-то пятно.

Сказав это, она исчезает в чреве коридора, чтобы никогда оттуда не вернуться.

Кир прижимает подбородок к шее и действительно замечает расплывшееся бледно-бордовое озерцо крови на белой рубашке. Мусолит ткань пальцами, но лучше не становится, и он быстро забывает.

Прежде чем самому уйти из офиса, Кирилл какое-то время стоит у порога, разглядывая темное помещение, будто видит его в первый раз. Острым зрением подмечает скопившуюся на многочисленных кодексах и справочниках пыль. В очередной раз вспоминает, что давно собирался заменить низкий скрипучий стул на колесах на что-нибудь более серьезное, но сейчас уже поздно.

Ручка двери ложится в ладонь как податливая любовница, за долгие годы успевшая приноровиться к его малейшим изгибам.

«Серпентов К.Д.» – читается на табличке вместе с должностью.

Кирилл не удерживается и прыскает при взгляде на надпись. У мамочки, конечно, то еще чувство юмора. Она бы еще выложила к ним световую дорожку через всю галактику вдобавок к этой фамилии.

Засунув руки в карманы великоватых брюк, Кирилл спускается на улицу, а затем неспешным шагом направляется в сторону метро, где его уже поджидает Эвелина. Девчонка прекрасно вписывается в разноперый городской ландшафт, состоящий из хипстеров, горячих хачапури и, словно пингвины, стоящих на морозе и переминающихся с ноги на ногу продающих разносолы старушек. С такого расстояния ей не дашь и двадцати, хотя, может, ей примерно столько и было, когда она умерла. Хоть какой-то плюс в том, чтобы почить молодой: красивое здоровое тело разрешают забрать с собой в качестве бонуса.

Внешность и рост Эвелины не обманули Кирилла и в первый раз. Девица не так наивна и простодушна, как кажется. В конце концов, она одна из немногих смертных, кто умудрился переродиться в новой ипостаси.

– Давно ждешь?

Заметив его, Эвелина расплывается в довольной улыбке.

– Да нет, только пришла. Почему ты не хотел, чтобы я пришла к тебе в офис?

– Я машину всегда у метро паркую, у бизнес-центра мест не предусмотрено, – машет рукой Кирилл. – Ну что, пошли?

Когда оба оказываются внутри «шестерки» «БМВ», Эвелина тут же липнет к начавшей нагреваться печке.

– Ничего такая машинка, – комментирует она, пытаясь согреть ладони дыханием. – Не боишься, что сопрут?

– У меня? – Его забавит одна мысль о подобной возможности. – Сейчас сто пудов в пробку попадем, – переводит тему он, выруливая с парковки. – Надо было, конечно, пораньше.

– А напомни мне, почему мы не выехали пораньше?

Кир пожимает худыми плечами:

– Не знаю, привычка заканчивать работу вовремя. Отвратительная человеческая привычка, надо сказать.

В ответ Эвелина насмешливо фыркает и всем телом поворачивается к окну, наблюдая за тем, как люди, кутаясь в пуховики, улитками ползут по тротуару.

Зажатая между сотнями других автомобилей, «шестерка» утробно урчит, напоминая котенка-переростка, который решил заснуть у тебя на коленях. Звук мотора успокаивает Эвелину, и она впервые за долгое время позволяет себе расслабиться.

– Кстати, – нарушает тишину Кирилл, – все хотел спросить: как ты меня нашла?

Эвелина чешет нос, продолжая завороженно смотреть в окно.

– По запаху, конечно.

– А что, так можно было? – У Кирилла вырывается смешок, за которым он на самом деле пытается скрыть свою нервозность.

На лобовое стекло падают первые мокрые снежинки и тут же превращаются в воду. Эвелина с Кириллом как две рыбешки в крохотном аквариуме, откуда смотреть на однотонный окружающий мир интересно только первые две минуты. Взвизгивают дворники, утягивая за собой свежие осадки.

– Думаю, это часть моего «правдивого» дара, – предполагает Эвелина. – Было бы круто, если бы я была всесильной и всеведущей, так что, конечно, тут есть свои ограничения. Я сравниваю это с компасом. Я знаю, в какую сторону идти, но не более того.

– Звучит запутанно.

Эвелина кивает.

– А так оно и есть. Не знаю, как, но именно это чувство помогло мне в прямом смысле переплыть море, а потом уже добраться сюда. А знаешь, почему? Потому что этим старым дуракам интересно хорошенькое шоу. Они позволяют тебе сделать достаточно, чтобы за этим было интересно наблюдать, но недостаточно, чтобы ты когда-нибудь достиг своей цели. Это палка с конфетой, привязанная к твоей спине, и любая попытка приблизиться к ней будет только злить.

– Смотрю, ты много об этом думала, – замечает Кир, выезжая на шоссе.

– Как же, времени для этого было предостаточно. Вот скажи, как тебе удалось урвать для себя кусок нормальной жизни?

– Нормальной… – Кирилл будто в первый раз пробует это слово на вкус, при этом смакуя каждую букву. – У меня, как и у тебя, тоже есть своя теория на этот счет. Они просто пресытились. Великан, зубастый монстр… Все это привлекает до поры до времени. Сейчас у божков другая мода – на человечность. Я, понимаешь ли, под это определение не подхожу от слова совсем.

Какое-то время Эвелина молча рассматривает худое, с острыми, почти болезненными чертами лицо Кирилла, а затем едва слышно произносит:

– Как по мне, подходишь.

– Прости, что? – переспрашивает адвокат, хотя прекрасно расслышал все и в первый раз.

– Говорю, ты тоже такой. Все мы такие. Не важно, кем были рождены. В итоге все равно внутри каждого монстра живет свой человек, внутри каждого человека – монстр. И у этого странного правила история пока не знает исключений.

Парковка у кладбища полупустая. Припорошенная свежим снегом подъездная дорожка нехотя оголяется под колесами автомобиля.

– Ну вот и приехали, – объявляет Кирилл, но сам, как и Эвелина, не двигается с места.

Оба отчего-то оттягивают до последнего. Вполне возможно, они так и остались бы сидеть на своих местах, если бы прямо перед ними, словно из воздуха, не возникла бы вдруг скрюченная, сморщенная старуха с корзиной, полной краснобоких яблок.

Узнав старуху, Эвелина со скоростью молнии выскакивает из машины, но той уже и след простыл.

– Ты видел?! – кричит она Кириллу.

Тот как раз выбрался из машины сразу же следом за ней и качает головой.

– Видел что?

«Вот тебе и реалити-шоу», – усмехается Эвелина. В этом кукольном представлении ей, похоже, остается только подчиниться каждый раз, когда кому-то взбредет в голову дернуть за ниточки.

– Забей.

Они входят на территорию, обменявшись формальными кивками со сторожем, и бредут по узким дорожкам между именными плитами, под каждой из которых уже давно не тело, а всего лишь история. Желтый фонарный свет делает углы острее, а тени длиннее, и Эвелина замечает, как Кирилл поеживается, очевидно, как и она, почувствовав более плотное скопление Теней.

Они больше не обмениваются ни словом, потому что в такой обстановке становится трудно ощущать уединение.

Кроме них и сторожа, народу здесь – никого. Кирилл подводит Эвелину к скромной могиле, которая, несмотря на дату, уже выглядела порядком заброшенной.

– В первый раз здесь со дня похорон, – поясняет Кир, заметив вопросительный взгляд Эвелины. – Вообще таких много везде, где мы жили или останавливались хотя бы на пару сотен лет. Быстро привыкаешь.

Вспомнив свои прошедшие двенадцать жизней, Эвелина думает о том, что к своей смерти привыкнуть так и не смогла. Даже мысль об окончании очередного пути пугает до чертиков, потому что финал – это то место, где обратно уже не развернешься.

И все же, что-то едва заметное отличает это захоронение от соседних. Какой-то едва уловимый запах, смутно знакомый и в то же время совершенно новый. Запах силы и запах жизни. Запах отчаяния и запах возрождения. Запах змеи, наконец сбросившей мертвую кожу.

– Тот, кого ты хочешь найти, был здесь, совсем недавно, – осознает Эвелина, обращаясь к Киру.

Тот кивает.

– Вполне в ее духе. Я, правда, рассчитывал ее здесь застать. Она, знаешь ли, любит думать о жизни, глядя на собственные могилы. Говорит, это заставляет ее хотеть жить еще больше. Но мне всегда казалось ее желание снова и снова проживать взросление одного и того же тела весьма странным.

– Почему ты мне все это рассказываешь? – спрашивает Эля, ее голос опускается почти до шепота.

В полутьме острые клыки маленького гиганта выглядят угрожающе, но в то же время завораживающе. Эвелина не может оторвать взгляда от этого бледного лица, где больше всего не злобы, не кровожадности, – самой обычной сонливости.

– Кому еще довериться в этом мире чудовищу, которого все боятся, кроме как не птице правды? – Кирилл улыбается вполне искренне, и Эвелина возвращает ему улыбку.

Обратно они идут уже быстрее: оба жаждут вновь оказаться в теплом и комфортном чреве автомобиля.

– Что теперь? – спрашивает Эвелина, пристегнув ремень.

– Теперь, боюсь, мне все-таки придется наведаться в вашу школу. Вдобавок ты говорила, у вас там кое-какой червячок завелся? Я таких умею ловить на раз-два. Эх, молодежь, знали бы, кого попросить. Надо всего лишь хозяину тварюгу показать – всего-то делов. Тут даже ребенок справится.

Эвелина вновь тянет замерзшие без перчаток ладони к нагревающейся печке.

– Ты же говорил, она вряд ли в школу вернется?

– Знаю. – Фары высвечивают ночь, где, как мошкара, роятся мелкие снежинки. – Только вот Глеб ее хранитель, не я. Ты ведь знаешь, как это работает?

Девушка кивает.

– Еще бы не знать. Сама только из-за этого чертового хранителя не могу подобраться к тому, за кем сюда явилась. Даже если приставлю нож к его горлу, не выдаст. Такое чувство, что вся эта система была создана лишь для того, чтобы над нами поиздеваться.

– Как и всякая система, она должна иметь слабые элементы.

– Найти бы их, – тяжело вздыхает Эвелина.

Она не сдается, пока нет. Но чем дальше в лес, тем больше ей кажется, что оно того не стоило. Разве что случится чудо и Феникс сама прыгнет к ней в руки.

Эта маленькая дрянь где-то рядом, Эвелина это чувствует. Но только вот где?

Отвлекшись на мысли о Феникс, Эвелина не сразу замечает выбежавшую на дорогу женщину с длинными спутанными волосами, делающую ее больше похожей на привидение. Кирилл бьет по тормозам, и машина визжа останавливается всего в нескольких сантиметрах от неподвижно стоящей незнакомки.

– А вот и мамочка, – довольно откидывается на сиденье Кирилл и принимается безудержно хохотать.

* * *

В сельском магазине никого народу. На полупустых полках советско-зеленого цвета почти по-декоративному расставлены буханки черного, консервы и валяются мягкие пакеты с молоком.

– О, Верочка! Привет, как дела? – вскидывается продавщица, до этого решавшая за стойкой кроссворд. Выжженные до цыплячьего желтого волосы кудрявым взрывом выглядывают из-под треугольной шапочки. Если где еще остались такие продавщицы, так только здесь.

– Потихоньку, – отвечает Вера, а сама смотрит мимо продавщицы, прикидывая, что бы ей купить. – Можно мне макароны, которые в красной пачке?

– Это которые «Марфуша»? – переспрашивает продавщица, будто у нее не одни такие макароны, а целый полигон.

– Ага. И огурчиков баночку. Огурчики хорошие?

– Хорошие, – с гордостью за продукцию подтверждает женщина. – Сама брала. И детки ели.

Ну, раз уж «детки» не отравились…

– Половину белого и томатную пасту еще, пожалуйста.

Пока Вера выуживает из тканевого кошелечка деньги, продавщица складывает продукты в пластиковый пакет и то и дело поглядывает в Верину сторону.

– Все в порядке? – спрашивает та.

– Да-да, конечно. – Пауза. А потом все-таки: – Знаешь, Верочка, мы за тебя очень беспокоимся.

«Мы» – это, наверное, весь поселок, включая любящих посплетничать в магазине домохозяек. Неудивительно: поселок у них маленький, ничего примечательного. Из развлечений – только разваливающаяся церквушка и, собственно, магазин.

– С чего это? – встревоживается Вера. – У меня все хорошо. Работой довольна, дом свой имеется. Чего еще надо?

– Ласки мужской тебе надо, – авторитетно заявляет продавщица. – А то как развелась, сразу побледнела, похудела. Личика на тебе совсем нет. Годков десять накинула, не меньше.

«Так и прошла не одна неделя», – про себя замечает Вера, но вслух говорит другое:

– И кого же ты мне прочишь?

– Да хоть вашего этого нового учителя. Ну, того, который ко мне сюда часто заходит.

– Который у тебя годовой запас водки за зиму скупил? – грустно ухмыляется Вера.

Продавщица нехотя протягивает покупательнице полупрозрачный пакет. Будь ее воля, она бы сплетничала до следующего утра, но Вера не из тех, кто любит подолгу перетирать чужие косточки.

– Зато смотри, какой высокий. И на лицо ничего, правда, грустный очень. А если побреется, вообще загляденье будет! Ему, может, тоже рука женская необходима. Мужчины, они как младенцы: при правильном уходе и воспитании будут только в радость.

– Нет уж, спасибо, мне козы хватает.

Вежливо улыбаясь, Вера забирает сдачу, выходит из магазина и глубоко вдыхает колючий морозный воздух, из-за которого будто слипаются ноздри. Новый год всего через неделю, а снега навалило уже столько, что, кажется, на сам праздник его уже не хватит.

– Ну привет.

Соловей возникает перед Верой, будто из-под земли, отчего девушка вздрагивает. А может, и правда оттуда, черт его разберет.

– В прошлый раз не хватило? – произносит она сквозь зубы. – Еще добавить?

Но Соловка ни на минуту не выглядит испуганным. Скорее подобные угрозы его раззадоривают еще больше, чем самое нежное слово.

– Я знаю, как тебе избавиться от обещания, – сообщает Соловей без долгих предисловий.

Вопреки его ожиданиям, Вера огибает его и мелкими шажками, чтобы не поскользнуться, движется прочь по слабо освещенной улице. Где-то вдалеке лает собака.

– Нет, Вер, я серьезно.

Поравнявшись с Верой, Соловей засовывает руки в карманы своей неизменной кожаной куртки, которая обычному человеку в такой мороз помогла бы не больше молитвы.

– Мне твоя помощь не нужна. Сама разберусь, – огрызается девушка, после чего увеличивает скорость, но каждый шаг Соловья все равно равняется как минимум двум ее.

– Ты что конкретно пообещала? Можешь дословно воспроизвести?

– А ключи тебе от квартиры не дать, где деньги лежат? – упрямится Вера.

– Ты меня знаешь: я и без ключей войду куда угодно. Так что?

Раздраженно пыхтя, Вера останавливается и пытается сдуть упавшую на лицо темную прядь.

– Вер?

– Давай хотя бы в дом зайдем, – смягчается она, осознав, что Соловей все равно не отстанет.

В доме все так, как помнит Соловей. Аккуратно расставленные фарфоровые чашки над раковиной, деревянный стол, об ножки которого Вера то и дело рвала колготки. Здесь прошли их совместно прожитые годы, здесь же Соловей и задал свой главный вопрос, ответ на который давно знал в глубине души.

Они сидели почти так, как сейчас. Тоже пили чай. Вера перелистывала взятую с работы пачку бумаг, Соловей грыз баранки и краем глаза посматривал футбольный матч. Если не знать, что это за странная пара, можно подумать, что вполне себе обычная молодая семья.

Соловей внезапно повернулся и посмотрел на тогда еще жену. Слегка растрепанная после долгого рабочего дня, она все еще выглядела для него самой прекрасной женщиной в мире. Но червяк сомнения с самого начала их знакомства не давал Соловью в полной мере наслаждаться происходящим.

– Вер, у тебя раньше были другие мужчины?

Вера поднимает на мужа голову, слегка озадаченная внезапностью вопроса.

– В смысле?

– В прямом. Мы же с тобой не вчера родились, вот я и спрашиваю: у тебя до меня кто-нибудь был? Не в смысле физически…

– Ты спрашиваешь, была ли я замужем? – перебивает его Вера. – Ну да, один раз. Не совсем по своей воле, скажем так. А что?

– Ты его любила, своего первого мужа?

Веру вопросы явно начинают злить. Она слегка краснеет и делает вид, что вновь возвращается к работе.

– С чего это тебе это интересно?

– Да так, – Соловей продолжает неотрывно смотреть на жену, но та и не думает отвечать на его взгляд. – Мне кажется, это важно знать.

– Какая разница, что было раньше? – отмахивается Вера. – Это было тысячу лет назад, и, сам понимаешь, я даже не преувеличиваю.

– И все-таки?

Он всегда был упорным. Долго и красиво ухаживал, пока она окончательно не приняла его в своей жизни. Потом сделал предложение и еще несколько месяцев мучил ее в ожидании положительного ответа. Вера была для него принцессой, которую необходимо было завоевывать, пусть это и взращивало определенные подозрения.

– Да, я любила его. – Теперь Вера смотрит ему прямо в глаза, но быстро отводит взгляд на экран телевизора, где «Спартак» как раз переходит в активное нападение. Дальнейшее она говорит будто телевизору, не мужу: – Любила больше жизни. Без него моей самой лучшей жизни вообще бы не случилось, если уж на то пошло. То, что он сделал для меня, настоящий подвиг. Если было бы нужно, он бы даже пожертвовал собой, в этом я не сомневаюсь.

По крайней мере, он убеждал ее в этом, почувствовав скорое приближение смерти. Говорил, что она – самый драгоценный камень в его сокровищнице, самый прекрасный цветок в его саду. И она, всю жизнь пытавшаяся угодить мужу, почти не обращавшему на нее внимания, растаяла от подобных заверений.

– А меня ты любишь?

Соловей вырывает ее из пучины воспоминаний, но Вера уже едва видит мужа перед собой – у нее перед глазами все еще стоит бледное лицо умирающего Персея.

– Он был героем, – говорит она не своим голосом.

– Значит, человек, – с грустной усмешкой понимает Соловей. Куда уж ему тягаться с таким притягательным людским несовершенством?

– Мое сердце отдано ему навсегда, Соловка. Пойми.

Это похоже на извинение, из которого Соловей с легкостью считывает ответ на свой последний вопрос.

– А я?

– А ты мой хранитель. Мне нужен был хранитель, понимаешь? У меня сил совсем мало осталось, мне скоро новое тело нужно. Меня бы тут же нашли.

– Кто нашел?

Но Вера не ответила ни в тот вечер, ни в последующие. И когда она попросила его уйти, он молча взял и вышел из дома одним теплым весенним вечером, чтобы вернуться обратно уже годы спустя.

– Я скажу тебе, только чтобы ты отстал, – признается девушка. Она и вправду выглядит очень усталой. – Он попросил меня закончить его подвиг.

– Кто он, Вера?

– Персей, – неохотно выдавила Вера имя почившего супруга. – Я должна убить для него Медузу, чтобы ничто не очернило его память, понимаешь?

Ее глаза округлились, зрачки расширились. Сейчас Вера напоминает Соловью скорее сумасшедшую, нежели ту невинную розовощекую девицу, которую он когда-то встретил в переполненном автобусе.

Вера привстает, опираясь тонкими руками о стол, как о костыль. Без него она бы сейчас точно свалилась полуживая.

– Никто не должен об этом узнать, – продолжает она. Секрет так долго сидел внутри нее, что теперь слова вытекают из нее сметающей все на своем пути горячей лавой. – Никто, слышишь? Если совет прознает, они в одну ночь перепишут все источники. А он не хотел, чтобы его помнили как труса… Он ведь и вправду был очень-очень смелым, Соловка. Самым смелым человеком из всех, что я встречала. Я не могу отплатить ему тем же за спасение собственной жизни, но могу сделать хотя бы это.

Соловей внимательно слушает ее, давая выговорить все, что наболело. Что-то внутри него говорит ему, чтобы он подошел к ней и утешил. Но теперь он знает точно: не в его объятьях она мечтает найти утешение. Он был только способом, средством остаться незамеченной среди людей, где на нее, кажется, тоже была объявлена охота.

– Прости, – наконец шепчет Вера и жухлым листком падает обратно на стул, где укрывается за прижатыми к лицу ладонями.

За что именно Вера извиняется, Соловей понимает, только когда ощущает легкое жжение в горле. Он непонимающе смотрит в свою кружку с тем, что, как он думал, было чаем. Притаившаяся за сахаром и черными чаинками, его коварно поджидает сон-трава.

Перед глазами стремительно темнеет, и, прежде чем окончательно забыться, Соловей понимает, каким же он все-таки был дураком.

· 18 ·

Пей да людей бей

Несмотря на то, что в актовом зале детей собралось столько, что яблоку негде упасть, тишина стоит мертвая. Короткий праздничный концерт и сладкие подарки, а также предвкушение длинных каникул, конечно, ненадолго подбодрили ребят, но когда официальная часть закончилась и взрослые вновь завели со сцены речь о летавице, дети тут же притихли. К этому моменту почти каждый уже успел повстречать это чудовище, и то, что они увидели на его месте, испугало их гораздо больше, чем они готовы были признать. Попытки поймать звездную змею до сих пор ни к чему не привели, поэтому атмосфера в школе стоит достаточно напряженная. Ходят слухи, что, если за каникулы летавицу не поймают, школу придется закрыть.

– Что, правда? – шепчет Кристина сидящей рядом подружке. – И куда нам тогда?

Леонид Павлович задерживает на девочках осуждающий взгляд, и Рита Дмитриева не находит в себе смелость продолжить разговор. Вместо этого девочка медленно достает из школьной сумки тетрадь по математике, открывает первую попавшуюся страницу и торопливо выводит между уравнениями: «Похоже, что никуда».

– Повода для опасений нет никакого, – с энтузиазмом продолжает вещать директор со сцены, но как и политикам, взрослым порой приходится приукрашивать правду.

– А я хочу напомнить… – присоединяется к начальнику Вера в миленьком клетчатом костюме. На ней сегодня очки в черной толстой оправе, отчего она наконец-то выглядит на свой возраст. – …Хочу напомнить, что каждый, кто наткнется на чудовище, должен первым делом обратиться ко мне и в подробностях описать все детали происшествия. Это поможет нам наконец-то поймать летавицу!

Девушка неловко вскидывает кулачок и отступает обратно в тень. Только вот никто не может понять, как именно бюрократия поможет победить сверхъестественное создание.

«Что за ересь они несут?» – пишет Кристина и незаметно передает тетрадь подруге.

«Мама говорит, что не вынесет меня 365 дней в году».

Кристина вздергивает брови.

«Что, прямо так и сказала?» – спрашивает она.

Рита размашисто отвечает: «Подслушала».

Маленькую Риту Дмитриеву уже пробовали оставить на морозе, подкинуть в церковь и не кормить двое суток подряд. Но мать-садистку каждый раз наказывали не правоохранительные органы, а какая-то неведомая ей сила, вновь и вновь возвращающая орущего младенца прямиком ей в руки. Девочка пугала ее сильнее потенциального чувства вины, которое она бы испытывала, если бы с той что случилось. Со временем Рита стала носить линзы, чтобы слиться с толпой, но ее черные, без белка, жучиные глаза вызывали у матери первобытный страх.

Кристине хоть и жаль подругу, но мысли о собственной родительнице затмевают любое сочувствие.

– Кто-то идет, – слишком громко, чтобы не привлечь внимание, заявляет сидящий рядом выше пятиклассник Жорик Максимов. Все тут же оборачиваются, чтобы посмотреть на мальчишку, но у того нет ответов на невысказанные вопросы – только способность различать приближение постороннего.

Дверь в актовый зал распахивается, и внутрь действительно заходит незнакомец. За ним уверенной походкой следует Эвелина, которую дети пускай слегка побаиваются, но к которой уже успели привыкнуть.

– Так, это еще кто? – гремит директор, не скрывая раздражения.

Вопрос задан, конечно же, не гостям, а верной ассистентке, которая, по представлению Леонида, должна всегда быть в курсе всего.

Но ему отвечает не Вера, а сам незнакомец:

– Вы просили меня приехать, и вот я здесь.

Он тощий, лысоватый, ростом едва достает до некоторых девятиклассников, но что-то в его голосе вызывает у Кристины дрожь. Она тайком тянется ко внутреннему карману пиджака, который сама вшила туда, чтобы всегда носить с собой круголет и не беспокоиться о том, что его может кто-то стащить. Как и многих детей в этом зале, от обычных людей ее отличает прежде всего отменная интуиция.

– Кто вы такой? – не понимает директор, телом почему-то вновь развернувшись к ассистентке и ожидая объяснений.

Вера краснеет.

– О, это один из наших кандидатов на место учителя обществознания.

В прошлом семестре в этой роли пришлось выступать оборотню Андрею Никифорову, и тот по понятным причинам помимо всего прочего иногда не являлся на занятия.

Леонид Павлович оборачивается к гостю и прищуривается, будто пытаясь разглядеть у него под кожей вторую личину.

– Пожалуйста, Кирилл Дмитриевич, пройдемте ко мне в кабинет. – Вера быстрыми мелкими шагами спускается со сцены, всю дорогу одергивая непривычно короткую юбку.

Но если с Кириллом Вера бы еще смогла договориться, то Эвелине заткнуть рот вряд ли получится. В тот момент, когда Вера уже хватается за предплечье Кирилла, бывшая узница Божедомки выступает вперед с хитрой ухмылкой.

– Значит, это ты ему звонила, не Палыч? – интересуется она, кивая в сторону директора.

Вряд ли бы кто-то другой на ее месте смог бы так фривольно отозваться об этом нервном человеке. У Леонида Павловича начинает заметно подрагивать челюсть.

– Какая разница? – вскидывается Вера и продолжает тянуть Кирилла к выходу, но тот, несмотря на размеры, кажется, все-таки обладает немалой силой, раз умудряется оставаться на месте. – Я сейчас вызову охрану, – продолжает она, не дожидаясь ответа, и достает из кармана простенький смартфон. – Горыныч, да? Можно вас попросить в актовый зал на секундочку?

Эвелина терпеливо ждет, пока Вера закончит разговор, а затем говорит:

– Что, испугалась, да?

– О чем вы?

– Где он? – вместо ответа вновь спрашивает Эвелина. – Уже успела запереть его где-нибудь в подвале?

– Понятия не имею, о ком ты. – На глазах у всей школы Вера из милой, приветливой девушки превращается в загнанную в угол антилопу, готовую до последнего отбиваться от острых зубов гепарда. – А теперь прошу нас извинить.

В очередной раз она пытается утянуть Кирилла к выходу, но мужчина по-прежнему стоит истуканом.

– Да что ж это такое? – бормочет Вера и не сразу видит то, что видят все остальные.

Голова того, кто еще секунду назад выглядел совершенно обычным мужчиной, вытягивается и синеет; тело стремительно теряет краски, становясь по цвету и структуре похожим на шапочку морской медузы.

Вера резко выдыхает, но поздно: теперь уже не она хватается за летавицу, а летавица крепко держит ее своими полупрозрачными руками. В следующую секунду уже и рук никаких нет – только белое толстое змеиное тело, кольцом обвивающее секретаршу за туловище.

– Скажи привет своей хозяйке, – широко улыбается Эвелина. – Любопытно, что из всех людей и нелюдей больше всего ты хочешь видеть именно его. Я предполагала, что это вряд ли будет кто-то из тех, кто тебе дорог. Скорее тот, кого ты больше всего на свете жаждешь удушить голыми руками. Ну так я права?

С ревом Вера дергается вперед, но белая змея не дает ей сделать ни шагу. Никто в зале, за исключением директора, не смеет пошевелиться. Только Кристина Ягушева стремительно крутит стрелки лежащего у нее на коленях круголета. Девочка настолько сосредоточена на механизме, что едва успевает следить за разворачивающейся совсем рядом сценой.

Когда она впервые за всю свою жизнь видит блекло высветившееся число два, то внутри нее все замирает.

– Папа… – невольно срывается у Кристины с губ, и Рита обеспокоенно хватает подругу за плечо.

– Все нормально?

– Не знаю. – Кристина рассеянно смотрит на Риту, чувствуя, что голова вот-вот взорвется. – Просто я еще никогда не видела двойки. Никогда.

Ее отец, двуликий Янус, является воплощением двойственности человеческой натуры. И хотя в людях тоже часто встречаются противоположные качества, как на картинах, часто это все же пейзаж начинающего художника, нежели реальный лес. Только Янус по-настоящему может проживать две жизни одновременно и быть собой и в то же время кем-то другим. Ее отец здесь – теперь Кристина в этом точно уверена.

Она пристально разглядывает присутствующих в зале взрослых: учителей, школьную повариху и медсестру. Сцепившаяся в медленном «танце» с летавицей Вера Андреевна сейчас больше похожа на обезумевшего зверя, чем на человека, но вряд ли это она.

Скорее… Словно в тумане, Кристина останавливает взгляд на единственном нелюде в этом зале, о чьем истинном обличье она никогда не задумывалась. Он больше других походил на обычного человека, даже больше Веры Андреевны, и возможно, если бы Кристина была более внимательна, то заметила бы это раньше.

Их взгляды внезапно пересекаются. Девочка шумно сглатывает, когда тот, на кого она смотрит, едва заметно улыбается ей и быстро подмигивает. Никто, кроме Кристины, этого, конечно же, не замечает, потому что все думают, что настоящая сцена разворачивается совсем в другом месте. Никто не видит, как он покидает актовый зал через боковую дверь.

Тогда до Кристины наконец доносятся обрывки ссоры двух женщин:

– …ты слишком слаба, девочка, – обращается к Вере Эвелина, хотя из них двоих на ребенка больше похожа именно Эвелина. – Почему? Кто прячется в этом человеческом теле, раз срок его годности, по всей видимости, подходит к концу?

Вера, вся растрепанная, с размазавшейся по лицу косметикой, больше не пытается сопротивляться. Она обмякла в бесформенных объятиях летавицы, крепко держащей ее со спины. Тяжело дыша, она крупно дрожит, будто кем-то одержимая.

Эвелина без страха приближается к противнице и хватает ее за острый подбородок, чтобы суметь посмотреть девушке в глаза. Следующую фразу не слышит никто, кроме них двоих:

– Твой запах всегда казался мне знакомым. Но не из-за Соловки. Не из-за него.

После этих, казалось бы, безобидных, слов Вера вскидывается и кричит так бессвязно и громко, что ее крик скорее напоминает хищный рык. Эвелина не отстраняется и даже не вздрагивает. Двадцать четыре года рядом с самыми опасными нелюдями этого мира заставили ее забыть о том, что такое страх.

Эвелина прищуривается, будто выбирает мясо на рынке, и говорит чуть громче:

– А ты смелее, чем я думала. Дразнишь всех своих кровных врагов, думая, что раз под защитой, то никто не сможет тебя обнаружить? Машешь морковкой под носом у кроликов, но у кроликов зубки-то острые – смотри, как бы палец не отхватили.

– Чего ты хочешь? – выдавливает Вера сквозь зубы. Черные волосы крохотными змейками прилипли к потному лбу.

– Я? – Эвелина почти готова расхохотаться. – Ты спрашиваешь, чего хочу я? Мести, моя дорогая Феникс. Хочу, чтобы ты умерла, захлебываясь собственной кровью, совсем как Сирин. Чтобы молила о пощаде и цеплялась за остатки своего бессмертия. Ну не иронично ли? Янус подарил тебе бессмертие, но какую цену ты должна за него заплатить! – Эвелина складывает руки под грудью и, кажется, впервые замечает огромную зрительскую аудиторию. – Смотрите, дети, что бывает с теми, кто ради спасения собственной шкуры готов перейти дорогу тем, кто гораздо сильнее его.

Лицо Веры перекашивается в уродливой гримасе.

– Ты? – Она не удерживается от подобия улыбки. – Сильнее меня?

– Мне-то все равно, выйду ли я живой из этой переделки или нет, – спокойно отвечает Эвелина, – а ты, я смотрю, очень уж не хочешь снова умереть. Жизнь, знаешь ли, не любит тех, кто из последних сил цепляется ей за юбку.

– Ну так убей меня, – хрипит Вера. – Убей, и я стану Тенью, которая будет преследовать тебя до последнего твоего вздоха.

«Ты была моей сестрой, – думает про себя Эвелина с сожалением, – и я любила тебя больше, чем сестру». Но только самая сильная любовь способна перерасти в ненависть.

Эвелина вспоминает, как впервые встретила Феникс. Как та быстро приняла ее под свое крыло и не давала Сирин называть ее «пташкой», потому что Эвелину это задевало. Как Феникс вместе с ней смотрела огненные закаты и говорила о том, что впервые за все свои жизни наконец чувствует себя спокойно. Было ли это ложью, сейчас уже сложно сказать. Но одно Эвелина знает точно: былых дней в райском саду уже не вернуть.

* * *

– Эй, подъем, алкашня. – Кирилл слабо теребит брата за плечо, но тот, кажется, не совсем понимает, кто с ним разговаривает.

– А, Зефир, принес еще беленького?

Кир едва сдерживается, чтобы не поморщиться от отвращения. Его всегда пугала эта сторона брата, потому что она связана с тем, что он никогда не видел и не мог понять.

– Нет, это я.

– Кир?

Помятое лицо резко вытягивается. Если бы он не был так сильно пьян, подобный шок, может, и протрезвил бы Глеба.

– Опять наклюкался, – констатирует Кирилл и оглядывает комнату в поисках воды. Не найдя ее, он оставляет брата и идет в кухню.

В общежитии тихо, пусто. Через плохо заклеенные окна просачивается ледяной воздух, пробирающийся под одежду, а затем и под кожу, к самому сердцу, заставляя коченеть от одиночества.

Кувшин с водой Кирилл находит на столешнице, только вот оптимизма внешний вид сосуда не внушает: выпуклые темные пятна, напоминающие плесень, душат кувшин под самым горлышком. Но делать нечего – схватив с сушки первую попавшуюся кружку, Кир наполняет ее до краев, так, что немного жидкости проливается на усыпанный крошками стол.

– Давай пей. – Из подсунутой под нос Глебу кружки выплескивается еще добрая часть воды – и прямо тому на застиранные спортивные штаны.

– Да ты что творишь?! – заплетающимся языком выдает Глеб, но все-таки пьет.

Глотает шумно, часто. Кадык ходит туда-сюда, пока кружка не пустеет. Глеб ставит кружку на стол и вытирает сухие обветренные губы тыльной стороной ладони.

– Лучше? – спрашивает старший брат; руки засунул в карманы шерстяного пальто, рассматривает Глеба, словно диковинную зверушку.

Тот сжимает губы и коротко кивает, вопреки собственной воли испытывая жгучий стыд за то, что Кир обнаружил его в таком состоянии.

– Я думал, ты пьешь, только когда мать рядом, – открыто говорит Кирилл.

Он всегда был таким. Прямым, честным, до тошнотворного правильным, когда сам еще не так давно жевал девиц на завтрак и закидывался воинами, наивно думавшими, что способны победить морского змея, на обед. Это он, не Глеб, хранит дома под кроватью мечи и доспехи побежденных молодцев, будто это магнитики из Одессы.

Это Глеб должен служить символом прекрасного. Ему нравилось, как его изображают на гравюрах и полотнах эдаким неземным существом, которому вовсе не обязательна опора, чтобы устоять на ногах. Но сейчас его мутит от разницы между мифами и реальностью.

Глеб не пытается оправдаться – просто смотрит на брата волком из-под черных бровей.

– Вообще как-то на тебя не похоже, – неприятным, чуть высоковатым голосом продолжает Кирилл. – Из нас двоих ты всегда был ответственным сыном, а я – тем, кто делал только то, что хочет. И вот посмотри, к чему это привело.

– Я. Отдам. Деньги, – выдавливает из себя Глеб.

– Да плевать я хотел на эти деньги, брат. Кому как не тебе знать, что нет ничего более незначительного, чем эти кусочки бумаги и металла. Ты слишком очеловечился. Мыслишь примитивно. Твоя гордость измеряется в том, что тебе даже не нужно.

Глеб на ощупь принимается искать в ворохе бумаг на столе откупоренную бутылку пива – кажется, там должно еще что-то остаться, – а сам глаз не сводит с прислонившегося к шкафу Кирилла.

– Мама, конечно, по полной тебя объездила, – продолжает комментировать Кир. – А ты, как раб безвольный, выполнял любой ее каприз. Сменить страну? Континент? Вы тысячелетиями мотаетесь по чужим углам, стараясь нигде не оседать, не высовываться, не оставлять следов… Только вот зачем все это? Пьешь без продыху, корячишься за копейки. Или, мне Эля сказала, в этой школе тебе все-таки пообещали позолотить ручку?

На Глеба будто выливают ведро ледяной воды. Он автоматически забывает про пиво и всем телом поворачивается к брату:

– Эля?

– Ну, девица такая чернявенькая, мелкая. У нее, кстати, в отличие от тебя крылышки-то имеются, и вполне себе настоящие…

– Да знаю я, кто это, – бесится Глеб. – Чего тебе от нее надо?

– Мне? – Невинное выражение лица Кирилла еще больше делает его похожим на лысого младенца-переростка. – А чего, чуть что, сразу Хрисаор? Не будь таким пустоголовым, как людишки, брат. Сам ведь знаешь: большое зло никогда не таится в самой зубастой пасти.

На это Глебу ответить нечего, поэтому он переводит тему:

– Где она? Ты ее видел?

– Кого? Пташку?

– Мать нашу, – рычит Глеб, раздраженный расслабленным видом братца.

– А-а-а, – с напускным понимаем протягивает Кир. – Наша матушка ждет нас на улице. Там как раз все самое интересное начинается.

– Я никуда не пойду.

– Прости, что?

Конечно же, Кирилл не глухой, но просто так забавно смотреть на эту сосредоточенную мордашку, будто братишке лет пять, не больше, и он не хочет надевать шапку в мороз.

– Никуда не пойду, – нехотя, но уже громче повторяет Глеб.

Он хоть и раза в два крупнее брата, все равно каждый раз, когда с ним видится, ему кажется, что он сущий мальчишка, совсем еще малец. И Кир, безусловно, об этом знает и никогда не перестанет этим наслаждаться.

– Да? А как же мать? Что будешь делать без нее? – подначивает младшего Кирилл, откровенно над ним насмехаясь. – Осядешь? Найдешь человеческую девчонку и сделаешь ей получеловеческих детенышей? Мне-то всегда казалось, ты не про это. Ты про приключения, про преграды.

– Я. Не. Пойду, – вновь тем же самым тоном отчеканивает Глеб.

Кирилл достает руки из карманов и мягко хлопает себя по бокам.

– Ну, не пойдешь и не пойдешь. Чего взъелся? – И, захватив с собой пустую кружку, выносит ее из комнаты, чтобы помыть и поставить на сушилку.

Оставшись один, Глеб позволяет себе едва слышно выругаться. Похоронив лицо в пропахших спиртным ладонях, он впервые за все свое существование осознает правоту брата. Как только Рената исчезла, исчезли и змеи, веками, тысячелетиями преследовавшие его по пятам. Больше не нужно было забываться, не нужны были сигареты и обжигающие горло напитки.

Только вот без змей почему-то было слишком пусто. Он стал как та кошка из телевизора, которую заперли в клетке и били током, пока она не легла на пол, приготовившись умирать. И когда ток отключили, ничего не изменилось, равно как и Глеб привык быть тем, кем он был, а не тем, кем его хотел видеть весь мир.

Неожиданно ему на голову падает что-то тяжелое, выключая свет до шипящей темноты.

– Одевайся, – командует непонятно когда вернувшийся в комнату брат.

Глеб осторожно касается брошенного ему предмета. Всего лишь куртка. Кое-как натянув ее на себя, Глеб на негнущихся ногах следует за братом. Он думает о том, что как бы ему хотелось прожить человеческую жизнь: с началом и концом, где любая неприятность напоминает о том, что ты смертен, а не о том, что страдание будет вечным.

Мать и правда ждет сыновей около машины. Глеб с удивлением отмечает, что она вновь в своем теле. На голове – плотный шерстяной платок, тщательно скрывающий то, что под ним спрятано. Маленькая девочка Рената исчезла навсегда, равно как и все предыдущие ее личины, чьи могилы раскиданы по всему свету.

– Привет, – слабым голосом окликивает Горгона сына.

Не стоит и спрашивать, как она прошла мимо охраны. В этом теле она больше не слабовольная девица.

Тот не отвечает. Замечает какое-то движение у главного входа, поворачивается и видит летящее кубарем трио: Вера, волочащая ее за волосы Эвелина и семенящий за ними братец Ветер. Зацепившись взглядом за Глеба и Кирилла, Эвелина резко сворачивает в их сторону.

– Ну что, – запыхавшись, объявляет она, – давайте разбираться.

Изрядно потрепанная Вера, кажется, сбегать не собирается, поэтому пташка решает ее отпустить. Деловым тоном Эвелина продолжает:

– Давайте по порядку: кто кого хочет убить? В таком порядке и будем убивать.

Вера чуть приоткрывает рот, и на свет появляются кровоточащие десны. Можно подумать, что это после драки, но на самом деле просто время пришло: чужое тело окончательно отказывается от старой хозяйки.

– Конечно, я. – Вера ощеривается на Ренату. – В честном бою я ее на две части разломаю. Без своих змеек она слаба, как человечек.

«Не слабее тебя», – резонно отмечает про себя уже окончательно протрезвевший на морозе Глеб.

– А потом моя очередь, – сплевывает на землю Эвелина.

Кажется, как будто это не вопрос жизни и смертей, а спор в детском саду, кто будет играть снежинку.

– Но-но, – хищно улыбается Кирилл, вставая между Ренатой и Верой, – есть еще кое-что, о чем все забыли. Андромеда, верно? – он обращается к Вере. Та нетерпеливо кивает. – Приятно познакомиться. Я – Хрисаор.

– А мне что с того? – еще больше раздражается Эвелина.

– Да так, старые знакомые.

Губы Кирилла растягиваются все шире и шире, пока улыбка не превращается в полноценный оскал. Трансформация более резкая: требуется всего несколько мгновений, чтобы человеческое тело превратилось в толстого ящера с бесконечным телом. Где-то под пузом у монстра трещит автомобиль – недавно из автомойки, – но великан Хрисаор не обращает на это внимания. Он все растет и растет, пока голова не становится размером с маленький автобус.

Вера коротко всхлипывает и пытается отступить назад – да только места нет: весь школьный двор занят чешуйчатым телом чудовища.

«Вот и встретились», – звенит у нее в голове голос из ночных кошмаров.

· 19 ·

Целых два чина: дурак да дурачина

По одной из легенд, в которой, конечно, как и во всякой сказке, много правды, змеи появились из стружек от выструганного чертом волка. Родственники не по крови, но по сути, волки всегда знают, когда змее угрожает опасность.

Сначала стая не желала связываться с сестрицей, когда та впервые явилась к ним в чащу, но она продолжала появляться каждый божий день, поднося им то те, то иные дары. Порой это была замороженная индюшиная тушка, но чаще – зверь, еще недавно бегающий по этому лесу. Как-то раз девчушка притащила оленя, который был крупнее ее раза в три, и вожака это, конечно, впечатлило. Будь на месте этой девицы любой другой нелюдь, он бы не стал помогать, но Горгона будто из воздуха доставала им всякую живность, а ведь они с каждым годом становились все более тощими; глазницы впали, костлявые лапы больше не могли бесшумно касаться промерзлой земли, отчего охотиться было еще сложнее. Люди уверенно выживали их из леса и, скорее всего, думали, что давно уже победили.

– Ладно, чего ты хочешь? – спросил как-то вожак, когда она не пойми откуда добыла им четырех крупных кроликов. Для стаи это не много, но все же лучше, чем ничего.

– Одну небольшую услугу, – обрадовалась девочка, на вид не старше тринадцати.

Кабы не острый нюх, вожак и не распознал бы в ней Горгону Медузу.

– Мне нужно узнать, кто из местных прячется под чужой личиной.

Если бы волк умел смеяться, то он бы сделал это во весь свой хриплый голос.

– Да тут каждый второй за кем-то да прячется. Взять хотя бы эту змеюку…

Но Горгону по понятным причинам сородичи не интересовали.

– Одни прячутся лучше, чем другие, потому что одним это надо больше, чем другим, – тоном занудной училки объяснила девчонка.

Вожак согласился, но мог ли он знать, что эта просьба будет стоить жизни одному из его сыновей.

* * *

Леонид Павлович – такой себе директор. Его помощница Верочка никогда об этом не задумывалась, потому что уж больно была занята собственными проблемами, – поэтому он, собственно, ее и нанял. Пусть думает, что он ничего вокруг не замечает. А он пока понаблюдает.

Среди людей ему так же весело, как человеческому ребенку – в зоопарке. Конечно, он будет улыбаться, глядя на панд и жирафов, но ему и в голову не придет, что его, словно ламу или бегемота, надо посадить в вольер.

То, что позднее стало школой «ФИБИ», изначально представляло собой полуразрушенный пионерлагерь на окраине полувымершего поселка. Родители «особенных» детей почему-то никогда не ставили под вопрос, зачем это все Леониду Павловичу и откуда он вообще взялся. Им хватало своей мистики, своих лопнувших труб и внезапно падающих книжных полок.

На самом деле задача у директора была простая: контроль. Если уж прочие божки и нелюди решили развлекаться по полной, то тут то там оставляя после себя следы, то можно хотя бы создать эдакий карантин, пока эти детки не решили захватить мир. Нужно внушить им, что они немного «неправильные», не от мира сего, что стоит им чуть-чуть постараться – и они обязательно впишутся в «нормальное» общество. Немножко комплексов, чуточку неуверенности и самую малость сомнений «а могу ли я быть на этом свете?» – и никто из них не подумает ни о чем большем, кроме как о том, как же им выжить.

– Папа? – Его окликает тоненький голосок девчушки, которая все это время и подумать не могла, кто был рядом с ней.

Леонид Павлович не оборачивается. Лишь продолжает смотреть с высоты террасы на все продолжающее увеличиваться чудовище Хрисаора. Находящиеся внизу слишком увлечены происходящим, чтобы заметить молчаливого наблюдателя.

Кристина встает рядом с ним и слабо дергает за полы замызганного пиджака.

– Папа, что это? – спрашивает девочка, не отрывая глаз от завораживающего зрелища.

– О, это, дитя мое, великан Хрисаор, – поясняет двуликий Янус. – Капризные нереиды никак не могли отстать от Посейдона из-за того, что какая-то смертная посчитала себя красивей богинь. Вот тому и пришлось нанять великана, чтобы тот сожрал ее дочь. Стоит ли говорить, что гордость бедняги Хрисаора была задета тем, что Персей тогда спас Андромеду.

– Получается, все это из-за ненависти?

– Почему же? – Лицо директора непривычно спокойно. Это больше не истеричный персонаж, которого Янусу было так весело играть, а бессмертный бог, чье могущество простирается дальше этой планеты. – Я бы сказал, что скорее из-за любви. Кефей так любил Кассиопею, что пожертвовал собственной дочерью; Гамаюн слишком любила птицу Феникс; Пегас слишком любил свою мать, потому что больше ему было некого любить.

– А ты? – собирается с силами задать вопрос Кристина. – Ты кого-нибудь когда-нибудь любил?

– Если бы любил, был бы с ним, – признается Янус, и Кристина ценит его честность, поэтому мягко сжимает мозолистую руку.

* * *

– Стой!!! – кричит Эвелина, надрывая легкие. – Не смей ее есть!!!

Но Хрисаор ее, конечно, не слышит. Он слишком далеко и слишком высоко, и мелкие тела для него теперь словно камешки на дне глубокого озера.

Глеб отрывает взгляд от принявшего привычную форму брата и обращает внимание на крупно дрожащую Веру. Если Феникс и думала, что ничего не боится, то сильно заблуждалась. В свете начавшего садиться желтого, как яичный желток, солнца видно, как постепенно от девушки отходит кожа, оставляя ей только скелет, готовый вот-вот развалиться на косточки.

Вере нужно новое тело, но вряд ли она теперь его получит.

Достигнув своего полноценного размера, Хрисаор издает протяжный рык, который не может не привлечь внимание тех, кто сейчас находится внутри школы. «Главное, чтобы дети сюда не выбежали», – думает про себя Глеб, параллельно оценивая ситуацию со стороны.

Он сам скорее всего это провернуть и не сможет, но вот Эвелина…

– Эй, – он резко хватает ее за плечо, – поднять меня наверх сможешь?

Девушка вновь хочет заорать, но быстро осознает, что идея Глеба звучит гораздо лучше.

– Сила есть – ума не надо, – комментирует она собственную оплошность.

Ее превращение гораздо быстрее и менее заметное, потому что и менять, по сути, нечего. Тело – и без того легкое и мелкое – просто чуть сжимается, будто пружинка, лицо вытягивается, губы темнеют и заостряются, принимая форму смертоносного клюва. Птица Гамаюн давно уже не распускала свои крылья.

Глебу остается только схватиться за ее цепкую лапку, и вот он уже взмывает в воздух, туда, где с братом можно будет поговорить, как бы смешно это ни звучало, с глазу на глаз.

В тот момент, когда Хрисаор распахивает пасть и рвется вперед, Глеб думает, что слишком поздно. Переливающаяся радугой шкура мелькает в воздухе, будто гимнастическая лента, разве что музыки не хватает.

Птица Гамаюн звонко кричит, и в этом нечеловеческом звуке Глеб неожиданно для себя различает: «Мы не успеем!» Но по-настоящему внимание Глеба привлекает кое-что другое.

Змеи.

Всюду змеи.

Отсюда, сверху, их видно особенно хорошо. Бесчисленное множество скользких рептилий сползается к месту действия, будто по чьему-то зову. И точно, взглянув на закатившую глаза стоявшую чуть в стороне мать, Глеб подтверждает свою догадку.

Его начинает мутить то ли из-за высоты, то ли из-за змей. Скорее всего, причиной тому последние, но он никогда в этом не признается. Сплетающихся в клубки ползучих гадов столько, что не видно земли.

Ни Вера, ни Эвелина, ни Хрисаор, конечно, ничего не замечают. Это их дар; это его проклятье.

– Ну и где твой спаситель теперь? – громогласно смеется великан, кольцами обвиваясь вокруг неподвижной Веры. – Может, позовем его? Ау, Персей! Что-то нигде его нет.

Не видя от Веры никакой реакции – ее лицо застыло, будто превратившись в камень, – Хрисаор вздыхает. Мощное мускулистое тело проделывает простую операцию таким образом, что это скорее больше похоже на землетрясение.

– Не интересно с тобой, – жалуется монстр и резко, в одно мгновение, сдувается, словно шарик, в который ткнули иголкой.

Когда Эвелина с Глебом вновь опускаются на землю, Кирилл уже вновь Кирилл, а не морское чудовище. Во дворе становится слишком пусто, точно чего-то не хватает.

Как по команде, на порог высыпают дети и немногочисленные учителя. По их расширившимся от ужаса глазам можно понять, что из окна они видели все происходящее.

– Истинная сущность давит на мозги, – как ни в чем не бывало делится Кирилл и затем обращается к Вере: – Ну так что, такой справедливости ты хотела? В общем, предлагаю так. Давайте все закроем глаза и сделаем вид, что ничего не произошло. Будем жить своими жизнями. Кровавая месть… Вы что, пещерные люди? К чему такая примитивность?

Никто не роняет ни слова.

– Так что давайте-ка сюда мизинчики, – Кирилл вытягивает вперед свой, но никто не следует его примеру, – и «мирись-мирись-мирись и больше»… Мама! Что это с тобой?

Только сейчас все обращают внимание на Медузу. Ее знатно трясет, глаза закатились в трансе, разве что пена изо рта не идет… Платок спал, и виднеющиеся под ним рыжие волосы постепенно тускнеют, и на их месте, словно бутоны весной, распускаются змеиные головы. Те шипят и извиваются, грозясь накинуться на своего главного врага. Но Вере, испуганной встречей с великаном Хрисаором, кажется, уже все равно.

– Вот это причесочка, – не без удовольствия комментирует Эвелина.

Но тот ее веселья не разделяет.

– Вот блинский… – вырывается у него, и тело несет Глеба вперед быстрее, чем он успевает подумать о последствиях. Ладонями закрывает матери глаза, пока перевоплощение не завершилось полностью.

Конечно же, змеям это не нравится. Реакция у них молниеносная – уже через мгновение Глеб чувствует заструившийся по венам яд. Мать изо всех сил сопротивляется, но Глеб не поддается, хотя все тело и горит огнем.

– Пусти! – не своим голосом шипит она. – Пусти, и я покончу с этим раз и навсегда!

– Уходите, – сквозь стиснутые зубы просит остальных Глеб. – Если не хотите окаменеть, уходите. – Он с трудом кивает на школу. – И детей обратно заведите.

– Но ведь мы же не закончили… – разочарованно вставляет Эвелина.

– Закончите потом.

Когда все уже собираются уходить, у Веры вдруг прорезывается голос:

– Почему?

– Что? – в один голос отвечают ей Кирилл и Эвелина.

Вера встает вполоборота к бывшей подруге.

– Почему ты не хотела, чтобы Хрисаор меня убил? Хотела сделать это сама?

Глеб буквально рычит от боли, с трудом удерживая извивающуюся в руках женщину.

– Девочки, давайте вы где-нибудь в другом месте покумекаете? Кир, помоги мне, что ли.

Но в человеческом обличье Кирилл может служить разве что только моральной помощью: матери он не дотягивает даже до подбородка.

Девушки как будто не слышат.

– Я не хотела тебя убивать. Сначала собиралась… Но поняла, что таким образом мы замкнем этот круг, и обеим будет уже никогда не выбраться. – Эвелина пожимает плечами. – Ты была моей любимой неземной сестрой. Наверное, поэтому твой поступок так сильно разозлил меня.

– Ты тоже, – уголками губ улыбается Вера и наконец позволяет себе осесть.

То, что когда-то было могущественной птицей Феникс, теперь расползается на части. Под ней будто кто-то включил газ – и она тает, тает, тает… Вот кожа, наконец отделившись от тела, стекает в землю, и та с радостью впитывает подношение. Остается только то, что под кожей: кости и страхи, годы скитаний и неспособность ответить на искреннее чувство.

– Прости, – успевает выдохнуть Вера, прежде чем окончательно распасться на части.

Но никто не знает, кому именно она обращает эти слова: мужу, перед которым не сумела сдержать клятву, названой сестре, чьим телом завладела, или тому, кто впервые за все ее существование полюбил ее просто потому, что она есть, и чье тело все еще находится в столетнем сне и лежит на кровати у нее дома.

Поняв произошедшее сначала по звукам, а затем по внезапно установившейся тишине, Медуза перестает вырываться, и ее змеи, как одна, отрываются от Глеба.

Только сейчас все понимают, как сильно стемнело.

* * *

В кабинете пусто и пыльно. Придется попросить кого-нибудь из Горынычей показать, где находятся тряпки и моющие средства, но это потом, а сейчас Глеб хочет хотя бы недолго насладиться видом этого помещения, где еще совсем недавно помощница директора «Верочка» бегала в своем неизменном костюмчике, выполняя каждый каприз странного шефа.

Странно, что директор исчез сразу же после инцидента. Школьники и персонал в один голос божатся, что он как будто сквозь землю провалился. Вот был, был – и нет его. Чудеса, да и только. Разве что в их мире чудес не бывает.

Остаться в школе кажется Глебу разумным решением. Матери больше нет смысла скрываться, так что они с братом с чистой совестью посадили ее в самолет в один конец до Афин, предварительно снабдив тремя парами солнцезащитных очков на всякий случай. Пусть сестры обрадуются новой компании, а то, наверное, уже сплетни настолько заплесневели, что они там подыхают со скуки.

А канон, посовещавшись, решили не менять. Ну будут люди думать, что Персей убил Горгону Медузу. Ну будут считать его героем. Ну и что? Правда-то от этого никак не поменяется. И пускай, если привлечь олимпийцев, изменения можно провернуть вполне себе незаметно для смертных, все равно смысла в этом нет. Мать о славе никогда не мечтала, а уж Глеб – тем более.

Сын двух знаменитых мифических персонажей – Посейдона и печально известной Горгоны Медузы – он не смог перенять ни их сил, ни их способностей. Из сострадания его стали изображать в виде крылатой лошади, служащей музой деятелям науки и искусства. По факту же он провел всю свою сознательную жизнь, помогая матери скрываться сначала от Персея, затем от его обезумевшей вдовы. Он был слугой при отверженной королеве, тем, кто должен был решать все проблемы и исполнять любые капризы.

Наверное, больше всего осознать свое место ему помогли дети, Кристина и Сева. Он увидел, что можно быть частью своей семьи, но при этом не быть им ничем обязанным. Это только ты и твоя битва.

Но брату он деньги все-таки отдаст. За тысячелетия путешествий у Глеба, конечно, накопился немалый должок. Ведь это ему нужно было все время прятаться, а Хрисаор только и делал, что приумножал свои богатства, хотя никакого удовольствия в их пользовании не находил.

Отчасти поэтому Глеб хочет остаться в школе, здесь, в этом кабинете. Но есть еще одна причина: кажется, ему здесь нравится. Нравится быть среди детей, так похожих на него, нравится быть частью большой системы. Плюс подписанный кровью договор. Эвелина свою работу выполнила: поймала летавицу, пусть и с помощью Кирилла, – поэтому может уйти со спокойной душой. Зефир же ничего не подписывал, так как работал не на школу, а на Посейдона. Вот и выходит, что он один привязан к этому месту, по крайней мере, до конца учебного года. А там посмотрим. Жаль, конечно, что такой помощницы, как Вера, он больше не найдет. Та действительно выполняла много работы, в частности, по каким-то своим каналам находила преподавателей. И пусть она отчасти пользовалась этим с личной выгодой: пыталась среди многочисленных полукровок и тех, кто хоть как-то связан с миром нелюдей, отыскать своего кровного врага, – дело свое она делала хорошо.

А им уже через несколько дней понадобится новый географ. Дети вернутся с каникул, и нужно будет как-то вновь вставать в колею.

Глеб проводит своей широкой ладонью по черному столу, за которым еще недавно сидела Вера, и задумчиво стряхивает с пальцев налипшую пыль. Наконец настало время все сделать так, как хочется, а не как надо.

* * *

Ворота оказываются не заперты. Ветер чуть раскачивает узорчатую створку туда-сюда, а та тихонько поскрипывает, будто подпевает песне ветра. Эвелина касается холодного металла, и тот тут же едва заметно светлеет, приветствуя хозяйку.

Она не была здесь почти четверть века, но теперь кажется, будто прошла целая вечность. Деревья без нее зачахли, голая земля насквозь промерзла. С каждым шагом пташка старается коснуться как можно большего количества стволов, и деревья трепещут в ответ на ее прикосновения.

На узорчатой скамье в самом сердце сада ее уже ждет гостья. Сначала Эвелина думает, что они не знакомы, но едва та вскидывает на нее глаза, то понимает, что они уже встречались прежде, причем на этом самом месте. Тогда женщина предстала перед ней в образе сгорбленной уродливой старухи, а сейчас она очаровательна и привлекательна, пускай тоже немолода.

– Кто ты? – требовательным тоном интересуется Эвелина, хотя уже не чувствует никакой опасности от этой утонченной красавицы. Ее лицо спокойно, руки опущены на колени, грудь мерно вздымается и опускается.

– Когда-то, как и ты, я была человеческой женщиной. – Голос у гостьи приятный, мелодичный. – И как и ты, я разгадала загадку двенадцати жизней. Только вот не знаю, наказал меня двуликий бог или одарил новой ипостасью. В общем, меня выдали замуж за самого черта, и я родила ему троих сыновей. Скажи мне кто, какая судьба меня ждет, не поверила бы и рассмеялась в лицо. Но, сама знаешь, то, что творится в Беловодье, подчиняется своим собственным законам.

Эвелина садится прямо на землю, и та заметно теплеет, разве что не урчит, как зверек. Пташка не перебивает рассказчицу, а изучает с любопытством, в каком-то смысле благодарная ей за компанию.

– У меня были дети и в смертных жизнях, – неторопливо продолжает женщина, – но воспоминания о них давно стерлись, тем более что все они уже давно переродились в кого-то другого. Здесь же, пусть я жена не самого обожаемого всеми существа, мое потомство будет вечно принадлежать мне, а я буду вечно их матерью.

– Поэтому ты и пришла тогда ко мне? – догадывается Эвелина. – Что-то случилось с кем-то из твоих сыновей?

– Отцу было все равно, – кивает гостья. – Я просила, я молила вернуть сына домой, но тот лишь говорил, что ему нужно понабраться ума-разума, и тогда он сам приползет. Знаешь, как во всех этих сказках? Два старших сына все в отца, а младший… Младший вообще непонятно в кого. И тогда я подумала, что если у него не будет женщины, которая так крепко держит его среди людей, то ему не останется ничего другого, как вернуться домой.

Догадавшись, о ком идет речь, Эвелина издает короткий смешок.

– Ага, Соловка – это что-то с чем-то. Скорее будет с приезжими в общажке спать, чем поступится своей гордостью. Так что с ним? Он вернулся?

– Он спит, – с нескрываемой грустью в голосе отвечает женщина, – и будет спать еще много-много лет. Эта вертихвостка сделала его своим поверенным, а потом подумала, что это было ошибкой, и попыталась от него избавиться. Только сына черта, сама понимаешь, попробуй убей. К сожалению, любовь настолько застила ему глаза, что он принял от нее сон-траву.

– И когда он проснется?

– Будем надеяться, лет через сто, – вздыхает жена черта. – Стараемся не загадывать. – Она позволяет себе улыбнуться. – Может, найдется кто, кто разбудит его поцелуем, совсем как в сказке.

Эвелина над шуткой не смеется, потому что когда дело касается сказок, тут никогда нельзя быть уверенным, где правда, а где вымысел. Она встает и садится на лавку рядом с безымянной женщиной, а после накрывает ее ладонь своей.

– По крайней мере, он узнал, что такое жизнь, – говорит Эвелина и понимает, что верит собственным словам.

– И то правда.

Маленькие морщинки в уголках глаз Соловкиной матери собираются в паутинки, а затем вновь расползаются по своим местам. Никто так не понимает друг друга, как две женщины, которые решаются поговорить по душам.

Год спустя

В глаза светит ослепляющий искусственный свет, и допрашиваемая щурится. Тело рефлекторно дергается; рука пытается прикрыть глаза, но Каракатица забыла, что руки прикованы к железному стулу алмазными цепями.

Напротив нее – субтильный высокий блондин. В их последнюю встречу его волосы были гораздо длиннее и такие сальные, что цвет определить было невозможно.

– Прости, всегда хотел так сделать, прямо как в фильмах, – извиняется братец Ветер за фокус с лампой. – Слушай, я сегодня добрый. Давай отмучаешься пять минут и обратно в камерку. – Он прокашливается, чтобы сделать тон более суровым, и продолжает: – Так вот, вопрос следующий. Ты пособничала птице Гамаюн при побеге из Божьего дома?

Каракатица смотрит на него, как на идиота.

– Ладно. Хорошо, – сдается Ветер спустя несколько неловких секунд молчания. – Попробуем по-другому. Ты знала, что Гамаюн собирается бежать?

Снова молчание.

Несмотря на прошедшее время, они все равно все еще надзиратель и заключенный, пускай и поменялись местами. Братец Ветер инстинктивно чувствует превосходство Морской Девы, и ему до нее как ангелу до чертового порога.

Ветер чуть наклоняется вперед и обдает Каракатицу теплым западным дыханием.

– Мы с тобой не враги, понимаешь? Даже наоборот, мы союзники. Вместе стоим на страже… страже…

Он никак не может подобрать слово, и Каракатица, не сдержавшись, широко ухмыляется.

– Добра? – ехидничает она, на что Ветер с серьезным лицом качает головой.

– Это в человеческих сказках добро всегда побеждает зло. В реальном мире не сумевшую убить родную сестрицу дочь Черномора ссылают коротать денечки с самыми опасными нелюдями этого мира, потому что испугались гнева вышедшего на пенсию титана. Вот уж настоящая справедливость, не правда ли?

– Откуда ты?.. – шипит Каракатица, вновь позабыв о том, что прикована к стулу, и попытавшись податься вперед.

Братец Ветер щелкает языком с видом воспитательницы, недовольной ребенком, отказавшимся есть фасолевый суп.

– Мы пострадали за одно и то же. – Ветер склоняется к допрашиваемой так низко, что их носы почти соприкасаются. – Только ты не смогла поднять руку на другого, а я промахнулся. Так если мы живем дольше, должны ли мы нести наказание всю свою жизнь? Это для людишек «пожизненное» ерунда. Двадцать-тридцать лет отмахать – в крайнем случае пятьдесят, – а там уже и госпожа Смерть придет, чтобы проводить в следующую жизнь. Кто бы мог подумать, – Ветер садится на место, откидывается на спинку деревянного стула и не удерживается от смешка, – двенадцать жизней! Кому вообще в голову пришло так их избаловать? Но нам, – пунцовые щеки молодого мужчины болезненно отсвечивают под единственной лампой, – нам что прикажешь делать?

Даже если Каракатица с ним согласна, виду она не подает. Обезображенное временем и войнами лицо всегда выглядит одинаково уродливо, независимо от испытываемых эмоций. Мертвая серая кожа поверх еще живой, чуть розоватой, делает старуху похожей на монстра Франкенштейна. Да только даже к уродствам со временем можно привыкнуть, и остается от Морской девы только прошлое да шрам, молнией пересекающий ее крепкое сердце.

– Что, так и будешь молчать? – устало продолжает братец Ветер.

Всего за несколько минут он перепробовал множество тактик и методик, но ни одна из них не действует на ту, кто старше любой тактики и методики.

Посейдон сдержал свое слово: Зефир обменял свободу на услугу. Двадцать четыре года на линии бессмертия кажутся ерундой, шуткой, но на самом деле даже у нелюдей время не идет равномерно, а ускоряется или замедляется в зависимости от них самих. Так и братец Ветер больше никогда не сможет беззаботно веселиться, как прежде, не сможет летать с другими братьями по свету, заглядывая к ничего не подозревающим людишкам. Двадцать четыре года фактически безделья в ожидании, пока Эвелина предпримет хоть какой-нибудь шаг, заставили Зефира наконец-то заняться делом. Посейдон и тут не отказал и даровал должность олимпийского дознавателя.

Только кто бы мог подумать, что первой, с кем ему придется столкнуться на новой работе, окажется Каракатица? Старая, сморщенная, с распухшими ногами и прокуренным голосом, с которой Ветер мечтал больше никогда не встречаться.

В какой-то момент Каракатице все же хочется признаться и рассказать дознавателю эту историю. В конце концов, она ведь из этого и соткана, как и любой другой мифический персонаж: из сказок и легенд, из слухов и сплетен, из правды и вымысла. Она бы рассказала ему, что увидела в этой чернявой девчонке себя и одновременно сестру, которая пыталась исправить то, что она, Морская Дева, по глупости натворила. Что во время одной из битв, когда внимание всех обитателей Божедомки было приковано к очередной схватке, она повела Эвелину к себе в кабинет: единственное место во всей крепости, где было окно, – и задала только один-единственный вопрос:

– Плавать умеешь? – И, не дождавшись ответа, добавила: – Смотри, крылья не намочи.

Она попросила океан забрать себе птицу Гамаюн и помочь ей добраться до берега.

«А там уже и медведь поможет», – подумала про себя Каракатица, удивляясь в себе этому новому качеству, которое приятно грело изнутри. Что же это? Как же люди его называют?..

Когда мелкая темная точка наконец исчезла под водой, Каракатица еще несколько секунд смотрела на беспокойный океан, а затем как ни в чем не бывало вернулась на арену, где ее отсутствия никто не заметил.

В итоге дополнительного расследования потребовал не кто иной, как Кощей, у которого Эвелина в свое время свистнула яйцо. Он писал комиссии длинные письма, по нескольку дней сидел в очереди на прием, и в конце концов ему уступили, пусть особенного повода жаловаться у него и не было, как не было у Эвелины причины красть его сокровища, кроме как чтобы попасть таким образом за решетку.

– Все ясно, – обреченно завершает Зефир. – Завтра еще поговорим.

И они будут говорить и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, пока десятилетие не сменится столетием, а столетие тысячелетием, а то, в свою очередь, не превратится в космическую пыль. Никто из них двоих никогда в этом другому не признается, но каждый в какой-то мере будет благодарен за компанию.

· От автора ·

Большое спасибо, что прочитали вторую книгу в цикле «Темные игры богов». Сейчас мне кажется, что эта часть далась мне сложнее предыдущей, но сами знаете, плохое быстро забывается. (Равно как забывается и то, что эта мысль была использована в тексте дважды.)

Хочется сказать большое спасибо тому особенному читателю, который всегда ждет необычного текста. Надеюсь, вы сумели разобраться в многочисленных историях и хитросплетениях, легших в основу «Змей». Когда-то давно эти существа повергали меня в страх, но со временем они стали нравиться мне все больше и больше. В отличие от многих живых существ змеи редко нападают, если их не трогать. К тому же удивительно, сколько мифов и легенд породили эти невероятные создания. У каждого народа и каждого времени практически обязательно будет кто-то, так или иначе связанный с образом змеи. Если хотите сыграть в игру, можете посчитать, сколько таких персонажей попало в эту книгу.

Хочу повторить, что данный роман не является пособием по мифологическим системам и верованиям любого типа. Все описанное в книге – исключительно плод воображения автора и не относится к реальным фактам.

Примечания

1

Фрагмент древнегреческой трагедии (Автор не идентифицирован). В оригинале: ἐμοῦ θανόντος γαῖα μιχθήτω πυρί· οὐδὲν μέλει μοι· τἀμὰ γὰρ καλῶς ἔχει.

2

Palm (англ.) – ладонь. Paw (англ.) – лапа.


home | my bookshelf | | Змеи. Гнев божий |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 2.5 из 5



Оцените эту книгу