Book: Захваченные территории СССР под контролем нацистов



Захваченные территории СССР под контролем нацистов

Александр Даллин

Захваченные территории СССР под контролем нацистов. Оккупационная политика Третьего рейха 1941—1945

Серия «За линией фронта. Военная история» выпускается с 2002 года


© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2019

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2019

Часть первая

Обстановка

Глава 1

Германия и Восток 22 июня 1941 г

«К этому решению я пришел с большим трудом, но теперь я вновь ощущаю духовную свободу», – писал Адольф Гитлер Бенито Муссолини, сообщая своему союзнику по нацистскому блоку о предстоящем вторжении в СССР. Беспокойные двадцать два месяца договора о ненападении между Германией и Советским Союзом подошли к концу. «Я наконец свободен от этих душевных терзаний».

Пока немецкие самолеты сбрасывали первые бомбы на советские города, Йозеф Геббельс, стоявший во главе нацистской пропаганды, вещал гитлеровское воззвание: «…Отягощенный заботами, обреченный на месяцы молчания, я наконец могу говорить свободно… Народ Германии! Прямо сейчас свершается один из величайших военных походов за всю историю… Сегодня я снова решил доверить судьбу рейха и нашего народа в руки наших солдат. Да поможет нам Бог, особенно в этой битве!»

22 июня 1941 г., незадолго до восхода солнца над протяженной границей между нацистской Германией и Советским Союзом, более трех миллионов немецких солдат двинулись на восток, в бесконечное пространство, которое на протяжении многих лет попеременно притягивало и отталкивало немецких мыслителей, солдат и государственных деятелей. Должно было произойти роковое столкновение, и весь мир в страхе затаил дыхание.

С начала осени 1939 г. Германия с невероятной быстротой покорила своих континентальных противников одного за другим. Пользуясь тем, что их тыл был в безопасности благодаря пакту Молотова – Риббентропа, немцы водрузили знамя со свастикой над мысом Нордкап в Норвегии, на Крите в Греции, в Варшаве в Польше и в Булони во Франции. Лишь Британия одиноко продолжала упрямо сопротивляться; США еще только начинали осознавать опасность роста влияния Германии. На востоке Европы Россия [СССР] и Германия контролировали обширные территории по обе стороны рубежа: от Петсамо (Печенги) в Арктике до устья Дуная. Древняя вражда и недавние междоусобицы были, казалось, забыты.

Теперь же скептически настроенный мир наблюдал за радикальным изменением ситуации. Титаны сцепились в схватке. Несмотря на многочисленные донесения разведки, Москва, кажется, была возмущена и сбита с толку внезапным «предательством» Гитлера. Британия, давно надеявшаяся на смену советского курса, теперь приветствовала своего единственного и главного союзника. Правительство Соединенных Штатов также одобрило вступление СССР в войну, несмотря на то что коммунизм для них считался «настолько же чуждым и недопустимым», как и нацизм. Так зародился шаткий и неуклюжий военный союз Москвы, Лондона и Вашингтона, а Адольф Гитлер стал его «крестным отцом».

Берлин, в свою очередь, выстраивал своих союзников и подчиненные ему государства в преддверии «великого похода на Восток». Румыния, Италия, Финляндия, Словакия, Венгрия, Хорватия и Албания одна за другой объявили войну СССР. От Испании и до Норвегии начался набор «добровольцев» на Восточный фронт. Германия бросила на передовую свои лучшие силы. Для всего мира Германия вновь стала несокрушимой силой.

Германия и Восток: предпосылки

На протяжении истории своего существования Германии и России постоянно приходилось выбирать между дружбой и враждой. Tertium non datur[1]. В обоих государствах были сторонники и той и той политики: сотрудничества и враждебности.

В Германии «пророссийская» точка зрения была сопряжена с историей, основными вехами которой являлись соглашение от 18 декабря 1812 г., когда Россия и Пруссия объединились против Наполеона, политика Бисмарка по налаживанию отношений с Востоком с целью получить больше свободы действий в Европе, а также Рапалльский договор 1922 г., где два проигравших государства объединились против победителей Первой мировой войны. Она была подкреплена представлениями об экономическом блоке, в котором Россия поставляла бы сырье и зерно, а Германия предоставляла бы промышленное оборудование и технологии. В 1920-х «восточное» направление в Берлине имело поддержку со стороны влиятельных элементов в правительстве и армии. Кульминацией этой политики явились масштабные секретные военные договоренности между Берлином и Москвой, благодаря которым Германия сумела обойти ограничения, налагаемые Версальским договором. Сторонники этой политики не видели препятствий для ее реализации в том, что Россией на тот момент управляли большевики. Это была не прокоммунистическая точка зрения, а сугубо утилитарная поддержка германо-российского сотрудничества.

Теоретическую основу для такого курса германский Генеральный штаб нашел в трудах и высказываниях «пророссийских» генералов, таких как Ханс фон Сект. Они утверждали, что основные усилия Германии должны быть направлены против Запада и взаимопонимание с Россией обеспечило бы защиту тыла рейха и укрепило бы экономический и военный потенциал Германии. Как заявила официальная нацистская газета «Фелькишер беобахтер» во время краткого периода затишья, наступившего после подписания пакта Молотова-Риббентропа в 1939 г.: «Германия и Россия всегда жили плохо, когда были врагами, и хорошо, когда были друзьями».

В то время как армейские сторонники «восточной» политики руководствовались прежде всего соображениями полезности, «пророссийское» крыло министерства иностранных дел Германии также включало в себя людей, которые не только приводили рациональные аргументы в отношении дополнительных политических и экономических ролей, которые могут играть континентальные державы, но также имели глубокую эмоциональную привязанность к русскому народу и культуре. Некоторыми из самых выдающихся таких людей были этнические немцы, рожденные в России. К этой группе, которая должна была оказать особое влияние во время Второй мировой войны, принадлежал и граф Вернер фон дер Шуленбург, последний посол Германии в Москве.

В этой группе не обошлось и без идеологов. Люди, верившие в «упадок Запада», считали Россию страной будущего. Даже часть мелкого немецкого дворянства поддержала эту точку зрения в смеси антизападных взглядов, немецкого национализма и левого «общественного сознания». Ex Oriente lux![2]

С другой стороны, «антирусская» школа также имела глубокие корни в Германии. Ее горячие сторонники ссылались на деяния Карла Великого, Тевтонского ордена и Ордена меченосцев, Ганзейского союза и колонистов, которые несли немецкие законы, язык, обычаи и грузы вглубь Восточной Европы. Пресловутый Drang nach Osten[3] стал очевидной судьбой рейха. Первая мировая война и Брест-Литовский договор 1918 г. стали вехами в реализации программы, предложенной миссионерами немецкой экспансии: Россия покоренная или завоеванная, уменьшенная или разделенная, зависимая от Берлина. После Октябрьской революции 1917 г. антикоммунизм предоставил этому крылу новый и в некоторых отношениях убедительный аргумент: «красная волна» должна была быть устранена до того, как накроет рейх. Однако эта группа не оказала большого влияния на политику Германии и не смогла предоставить какую-либо реалистичную и эффективную программу. Она уступила место национал-социализму, написавшему новую и роковую страницу в истории германороссийских отношений.

Россия в нацистском мире

Для Гитлера отношения с Россией были «пробным камнем политической способности молодого национал-социалистического движения ясно мыслить и решительно действовать». Время от времени он выводил очередной ряд постулатов и целей для борьбы с Востоком. Времени, проведенного в заключении, ему было достаточно, чтобы наметить свой фантастический курс. По его мнению, свобода существования нации зиждилась лишь на одной вещи: пространстве для жизни.

«…Даровать немецкому народу почву и территорию, на которые они имеют право претендовать… Это, пожалуй, единственная цель, которая оправдывала бы пролитие крови перед Богом и будущими поколениями».

И, продолжал Гитлер, «говоря о новых территориях, мы должны в первую очередь думать о России и тех окраинных государствах, которые ей подчинены».

Его любимой аналогией в этом отношении было сравнение будущего немецкого Востока с британской Индией. Индия в его понимании являлась наглядным примером колониальной эксплуатации и макиавеллианской виртуозности; она подпитывала его веру в то, что население «немецкой Индии» – Советского Союза – также было не более чем «белыми рабами», рожденными для того, чтобы служить расе господ. Придерживаясь своих континентальных взглядов, он провозгласил, что первые колонии Германии должны быть основаны не за океаном, а в России. Рабочая сила и ресурсы Востока должны были обеспечить материальное благосостояние немецкого народа.

«Если бы мы имели в своем распоряжении Урал с его изобилием сырья и леса Сибири, – объяснял он, – и если бы безграничные пшеничные поля Украины лежали в пределах Германии, наша страна процветала бы».

Этот экспансионизм, каким бы чрезмерным он ни казался, мог бы быть по душе ранним сторонникам Drang nach Osten. Новые элементы, введенные нацистскими лидерами, связывали его с расизмом, отказом от «цивилизаторской» миссии на Востоке и отречением от всяких моральных сомнений для достижения цели. Немцы были расой господ, а славяне – «кучкой прирожденных рабов». Русская история должна была быть – и была – переписана с точки зрения борьбы между высшим немецким и низшим восточным: Российское государство (в этой трактовке) было продуктом немецкой цивилизаторской деятельности среди «низшей расы». «Веками Россия питалась от немецкого ядра превосходящего ее сословия лидеров». Нацистская историография утверждала, что «вырождение славян» усугубилось после контакта с монголоидным Востоком. Действительно, российская революция, по словам главного идеолога нацистского крестового похода на Россию Альфреда Розенберга, была «победой бессознательных монголоидных элементов в российском организме над скандинавскими и искоренением этой [скандинавской] сущности, которая казалась им враждебной…».

Всего этого, возможно, было бы достаточно, чтобы оправдать в нацистском сознании цель покорения Востока. Но Москва, будучи очагом большевизма, стала еще одной темой пропаганды. Действительно, большевизм изображался как типичное выражение русского национального характера, плод византийской и монгольской традиции и царского авторитаризма, выражение извращенной «русской души» с ее мнимыми колебаниями между жестокостью и подобострастием, угнетением и анархизмом. В то же время он по сути своей выражал «стремление еврейства в XX в. добиться мирового господства». Розенберг ввел простую и эффективную формулу: «Россия = большевизм = еврейство».

В таких условиях отношения между Германией и Востоком обретали все признаки неудержимого конфликта, и Гитлер этого не скрывал: «Нордическая раса имеет право править миром, и это расовое право должно стать путеводной звездой нашей внешней политики. Именно по этой причине ни о каком сотрудничестве с Россией не может быть и речи, потому что на ее славяно-татарском теле поставлена еврейская голова».

Таким образом, миссия Германии на Востоке, как сформулировал Гитлер, была двойной, отражавшей одновременно чувство неполноценности и превосходства. С одной стороны, «восточная угроза» должна была быть устранена раз и навсегда путем «воздвижения дамбы против российского наводнения»; с другой стороны, Германия должна была завоевать право поселиться в новом Lebensraum[4]: «Мы должны создать для нашего народа условия, которые будут способствовать его преумножению». Какими бы ни были запреты, налагаемые на политику Германии в первые годы правления нацистов, эти взгляды на Восток оставались неизменными. Сам Гитлер заявил в своем «политическом завете» немецкому народу – в завещании, автор которого пытался стать его же исполнителем: «Будущая цель нашей внешней политики должна быть не прозападной и не провосточной, а восточной политикой, подразумевающей приобретение необходимой почвы для нашего немецкого народа».

В соответствии с этим мировоззрением фюрер начиная с 1933 г. отклонял предложения о вступлении в союз с СССР. Герман Геринг однажды объяснил, что немецкое перевооружение «началось с простой мысли о неизбежности столкновения с Россией». До самого нападения на Советский Союз нацистские лидеры остались верны заявлению своего фюрера: «Если мы хотим править, мы должны сперва покорить Россию».



Источники разногласий

Легко было говорить о сокрушении Российского государства и эксплуатации Востока. Другое дело – разработать комплексную политику и подобрать сплоченный персонал, готовый посвятить себя цели без конфликтов и сомнений. Возникновение некоторых источников разногласий едва ли можно было предсказать до начала Восточной кампании; другие же были побегами уже существовавших противоречий в немецкой Ostpolitik[5].

Ряд ненацистских чиновников пережил приход Гитлера к власти. Некоторые из них, формально став членами его партии, не подписывались на силлогизмы, предвещавшие немецкую политику и деятельность во время войны. Помимо тех, кто отказался принять некоторые аспекты нацистского экстремизма по моральным или религиозным соображениям, существовало два основных очага потенциальных диссидентов, которые продолжали работать в немецком государственном аппарате: министерство иностранных дел и армия. И хотя количество таких диссидентов было сведено к минимуму в обеих структурах, люди с европейским сознанием (например, фон Хассель), искренние друзья русского народа (такие как граф фон дер Шуленбург), а также восточноориентированные «реалисты» в традиции Секта (такие как генералы Эрнст Кестринг и Оскар фон Нидермайер) по-прежнему имели определенное влияние.

Внутри самого нацистского движения антикоммунизм не всегда был таким самоочевидным, как можно было бы предположить. Коммунисты и нацисты, две противоположные партии, неоднократно объединялись в борьбе против Веймарской республики. В 1920-х «революционные» элементы внутри национал-социалистического движения образовывали «национал-большевистское» крыло. Такую позицию поддерживали не только бывшие лидеры нацизма – достаточно указать на Штрассера и Рема, но и многие из ее бывших сторонников все еще числились в движении. Две ключевые фигуры в данной работе, Йозеф Геббельс, министр пропаганды, и гаулейтер Эрих Кох, грозный владыка Украины, когда-то принадлежали к прокоммунистической или пророссийской группе.

Другая группа была сформирована «геополитической» школой вокруг Карла Хаусхофера. Несмотря на сильное влияние на нацистское движение, его поддержка континентального блока «от Атлантики до Тихого океана» (включая Россию и Китай) не могла не столкнуться в противостоянии с ортодоксальным нацизмом. Хотя Гитлер и не гнушался заимствовать его формулировки, сам Хаусхофер остался в немилости, и только в течение краткого периода пакта Молотова – Риббентропа его последователи смогли снова выйти в свет и поприветствовать новое созвездие евразийской власти. Для них это предвещало новую эру, в которой рейх пойдет по пути «открытия Востока».

Однако в конечном счете концепция «открытия Востока» оказалась достаточно гибкой, чтобы угодить обеим сторонам. «Ожидаемое объединение России с Германией может быть мирным, а может потребовать завоевания», – справедливо замечает аналитик геополитики. Цель осталась неизменной, но после нападения Германии на СССР она «перешла от сферы добровольного союза к театру войны». В самом деле, это было разумное объяснение, которое оправдывало вторжение в умах многих немецких «русофилов». Раз уж «любви» между Германией и Россией не возникло, то союз надо было закрепить свадьбой «под дулом пистолета».

Следует выделить две разные группы среди политиков и «восточных экспертов» рейха. Обе они пришли с восточных окраин. Действительно, «было ли это всего лишь совпадением, – пишет немецкий наблюдатель, – что направление национал-социалистической Ostpolitik было задано австрийцем Гитлером и прибалтийским немцем Розенбергом?» Что касается фюрера, то его опыт в Австро-Венгерской империи зачастую влиял на его взгляды. «Я знаю славян из своей родной страны», – заявлял он. Подоплекой многих его гневных анти-украинских и антивенгерских высказываний были австрийские обиды, возникшие еще до 1918 г.

С другой стороны, прибалтийские немцы стали крупнейшим элементом немецких кадров, занимавшихся восточными вопросами. Они родились в прибалтийских землях в то время, когда те еще были частью Российской империи, и с русским языком и культурой были знакомы не понаслышке. Хотя некоторые из них были сильно привязаны к России, многие затаили обиду. Их можно было найти во всех основных лагерях, пока немцы перетягивали канат военной Ostpolitik.

За фасадом тоталитарного Gleichschaltung[6], ослепительного облика объединенной во имя победы нации и грандиозности нацистского триумфа бушевал конфликт, непостижимый для тех, кто считает современную диктатуру средой, в которой нет места разнообразию. В рейхе в тайне от всего мира разрасталось множество мнений, групп, соперничавших за власть и авторитет, людей, вымещавших друг на друге свои личные обиды, и чиновников, ратовавших за противоречивые политические курсы. Говоря о такой разнородности, ни в коем случае нельзя умалять важность общего состояния страны. Именно из-за ее тоталитарной структуры, в условиях отсутствия общественного мнения, внутренние конфликты должны были решаться (мирно или не очень) за кулисами, в атмосфере, которая отказывалась признавать их существование и в которой их разрешение сопровождалось характерной злобой и жестокостью.

В рассмотрении этих разногласий и их влияния на немецкую политику на востоке данная работа будет ссылаться на саму себя.

Путь к войне

22 июня 1940 г. в Компьенском лесу Адольф Гитлер достиг пика своей политической деятельности: уполномоченные представители Петена согласились на условия, предложенные побежденной Франции. Год спустя, день в день, началось вторжение на Восток. История решения Гитлера о вторжении в Советский Союз хорошо рассказана в других книгах, и здесь достаточно будет рассмотреть только основные ее этапы. Самые ранние ссылки на решение Гитлера о подготовке к нападению на СССР датируются второй половиной июля 1940 г. Франция вышла из войны, Великобритания не желала сдаваться или идти на уступки, советское правительство наживалось на пакте Молотова – Риббентропа путем аннексии Прибалтики и Бессарабии[7], и Гитлер вернулся к своей старой концепции расширения на восток.

Разве он сам не говорил годом ранее своим генералам, что пакт был лишь временным соглашением?

«В настоящее время, – заявлял он, – Россия не опасна… Против России мы сможем выступить только тогда, когда обретем свободу действий на Западе… Сейчас у России нет причин отказываться от нейтралитета. Через восемь месяцев, год или даже несколько лет ситуация может измениться. Самая надежная мера предосторожности от возможной агрессии со стороны России заключается в немедленной демонстрации мощи Германии».

Старые чувства Гитлера возродились с неожиданной силой, и все, что их подпитывало, с готовностью воспринималось как очередное свидетельство предстоящего предательства Великой России. С рациональной точки зрения решение напасть на Советский Союз в то время, пока война с Великобританией шла с переменным успехом, а рейх получал значительную военную, экономическую и политическую выгоду от договора о ненападении, казалось абсурдом. Тем не менее оно, судя по всему, представлялось Гитлеру чрезвычайно привлекательным, так как он всегда рассматривал это как кульминацию своей исторической миссии. Хотя в конце июля Гитлер признавал, что «нет никаких признаков враждебной по отношению к нам деятельности со стороны России», главнокомандующему сухопутными войсками с 17 июля фельдмаршалу фон Браухичу и начальнику Генерального штаба сухопутных войск генералу Гальдеру было приказано немедленно начать подготовку к вторжению.

Нет никаких сомнений в том, что Гитлер всерьез собирался начать вторжение уже осенью 1940 г. Через несколько дней после приказа кампания была обрисована в общих чертах. 29 июля генерал Йодль донес до своих помощников решимость фюрера «устранить постоянную большевистскую угрозу в этой войне», поскольку «рано или поздно эта кампания в любом случае станет неизбежной». Военная необходимость вынудила отложить вторжение до весны 1941 г., равно как и высадку в Великобритании. Но Гитлер не терял уверенности. «С падением России последняя надежда Великобритании будет уничтожена… – обобщил Гальдер обращение Гитлера к своим старшим командирам. – Посему было решено: сокрушение России должно стать частью этой борьбы. Весна 1941 г. Чем быстрее Россия будет раздавлена, тем лучше… Если мы начнем в мае 1941 г., у нас будет пять месяцев, чтобы довести дело до конца. Лучше было бы начать вторжение уже в этом году, но нам необходимо время на подготовку».

С июля 1940 г. вторжение в Советскую Россию стало незыблемой нацистской повесткой дня. Гитлер мог бы воспользоваться военными приготовлениями, чтобы заставить Москву пойти на новые уступки, он мог бы отменить кампанию в любое время. Но ничего подобного он не сделал. Основополагающее решение было принято, и переговоры с министром иностранных дел Молотовым в ноябре 1940 г. особого значения уже не имели. Действительно, уже в августе Верховное командование начало разрабатывать детали кампании, и началось перемещение войск с запада к советской границе. 12 ноября во время визита Молотова в Берлин Гитлер подписал секретную «Директиву № 18», в которой четко указано, что «…приготовления к Восточной кампании должны проводиться в надлежащем порядке вне зависимости от результатов переговоров. Позднее, когда я увижу и одобрю основной план операций, последуют соответствующие указания».

На следующий день Генеральный штаб закончил свои «заметки для доклада фюреру» в отношении «запланированных [военных] целей Восточной кампании». К началу декабря их содержание было одобрено, и генерал Йодль представил Гитлеру окончательный план. В то время как Москва ожидала ответа на свою последнюю ноту об альянсе четырех держав с Германией, Италией и Японией, осознавая советские амбиции «в отношении Персидского залива», 18 декабря под грифом «совершенно секретно» Гитлер подписал приказ о проведении «операции Барбаросса».

«Барбаросса»: за и против

В 1190 г. Фридрих I, возможно самый известный немецкий император, после своего блестящего правления взял в руки крест и возглавил свои легионы в походе в Святую землю. В походе он утонул. Именно его прозвище Барбаросса стало кодовым именем кампании, призванной претворить в жизнь заветную мечту о завоевании непостижимого Востока. Знаменитая и часто цитируемая в последние годы «Директива № 21» на деле знаменует собой лишь один шаг – необходимый и логичный, разумеется – от сообщничества к двуличности.

Разбились мечты о сокрушении Англии одним ударом, испарились последние иллюзии германо-советской «дружбы, скрепленной кровью».

«Немецкая армия, – говорилось в директиве фюрера, – должна быть готова разгромить Советский Союз в ходе одной молниеносной кампании (операции «Барбаросса») еще до того, как будет окончена война с Англией. Для этого армия должна будет задействовать все имеющиеся формирования…»

В соответствии с планами операции, представленными Генеральным штабом, Гитлер постановил: «…основная масса советской армии в Западной России должна быть уничтожена в ходе быстрых и глубоких операций путем продвижения мощных подвижных группировок; отступление способных сражаться сил советской армии на просторы российской территории должно быть предотвращено… Конечной целью операции является создание линии обороны против азиатской России по линии Астрахань – Волга – Архангельск».

Все приготовления должны были быть закончены к 15 мая 1941 г.

Вот так несколько фраз перевернули новую страницу истории. У Гитлера не было причин отступать. Генералы, такие как Кейтель и Йодль, слепо верившие в своего фюрера, с воодушевлением готовились к кампании. Руководство партии точило зубы в предвкушении. Однако некоторым здраво рассуждавшим аналитикам это решение казалось абсурдным.

Адмирал Редер (гросс-адмирал с 1939 г.), главнокомандующий кригсмарине (ВМС) с 1935 по 1943 г., откровенно осуждал его. Настаивая на необходимости сосредоточить весь военный потенциал против Великобритании, он настоятельно призывал отложить Восточную кампанию хотя бы «до победы над Англией». Германия не могла одновременно вести обе кампании. Оппозиционные мнения были распространены и в Генеральном штабе сухопутных войск. Отношение начальника штаба генерала Гальдера к предстоящей кампании с самого начала было противоречивым. Он не переставал задавать вопросы и высказывать опасения с того момента, когда впервые услышал о плане Гитлера. Хоть он и делал все возможное для подготовки к вторжению, в своем дневнике со свойственной ему добросовестностью он все же пересказывал свои беседы с начальником ОКХ генералом фон Браухичем: «Цель не ясна. В борьбе с британцами это не поможет. Существенного улучшения нашего экономического потенциала мы не достигнем. Риск на Западе нельзя недооценивать».

Другие старшие командиры также выражали сомнения – не столько по поводу вторжения как такового, сколько по поводу его сроков и осуществимости. Даже столь блестящий и лояльный генерал Гудериан позднее заявлял (правда, уже в ретроспективе), что он и его коллеги были ошеломлены, когда их впервые посвятили в детали операции «Барбаросса». «Неужели произойдет то, что я считал невозможным? Гитлер, в такой резкой форме критиковавший немецкое правительство 1914 г. за то, что оно не смогло уберечь страну от войны на два фронта, теперь сам сознательно… толкает нас на пресловутую войну…»

И все же, вне зависимости от того, уверены они были в этом решении или сбиты с толку, генералитет оставался верным своему фюреру. Ведь и правда, Гитлер уже столько раз выставлял своих генералов дураками, игнорируя их предостережения, особенно в ходе Французской кампании, что теперь никто не осмеливался перечить. Сомневались они или нет, отданные им приказы они выполняли беспрекословно.

Предостережения немецкого дипломатического корпуса также не сыграли большой роли. Сотрудники посольства в Москве, включая Шуленбурга, даже докладывали о примирительных намерениях Сталина в более оптимистичном свете, чем было на самом деле, и не из-за какой-либо предвзятости по отношению к коммунизму, а просто потому, что они хотели, чтобы пакт о ненападении оставался в силе. Но Гитлер не доверял «допотопным хомбургцам» в министерстве иностранных дел, глава которого Иоахим фон Риббентроп, символ пакта о ненападении, был слишком ничтожным, чтобы возражать фюреру. Мрачный и угрюмый, он смирился с концом своей славы, подавляя свои тщеславные инстинкты, чтобы оставаться в ногу с проектами своего любимого хозяина. Не такая уж «старая школа». «Россия не является потенциальным союзником англичан», – писал Риббентропу статс-секретарь (второе лицо в МИД Германии) Вайцзеккер; что касается нынешней цели победы над англичанами, «победить Англию в России – это не программа». Как и многие его коллеги, он принципиально не возражал против войны, однако считал, что пользы это грандиозное начинание «нам тоже не принесет». Экономические эксперты, которые вырабатывали торговые соглашения с Москвой, также настаивали на том, что мирными средствами Германия сможет получить от Советского Союза больше продовольствия и сырья, а значит, в войне не было необходимости. Их аргументы были столь же тщетными, как и аргументы Шуленбурга и Вайцзеккера.

Таким образом, противники вторжения находились не только в ненацистских кругах. Более того, самый яркий пример недовольства, вызванного планом «Барбаросса», произошел в самом сердце нацистского руководства. Рудольф Гесс, личный заместитель Гитлера, 10 мая прилетел в Шотландию в отчаянной попытке подписать тот самый тевтонский пакт, о котором мечтал сам Гитлер. В отличие от Вайцзеккера его доводы против Российской кампании заключались не в том, что это ослабило бы немецкие военные силы на Западе; напротив, для него договор с Великобританией был логичным и необходимым условием для войны на Востоке. Если целью пакта Молотова – Риббентропа было избежание войны на два фронта, теперь Гесс ратовал за схожую политику, только в обратном направлении. «Он приехал в Англию не с гуманитарной миссией, а исключительно с одной целью: предоставить Германии возможность сражаться с Россией только на одном фронте».

Лояльная оппозиция видела, что над Германией сгущаются тучи – тучи, вызванные самим Гитлером. Но критики – не считая Гесса, который удалился со сцены, – были не более чем метеорологами, которые могли лишь записывать и иногда предсказывать изменения в политическом климате. Руки тех из них, кто был в состоянии что-то изменить, были связаны представлениями о долге и патриотизме.

Переход через Рубикон

Продолжалась упорная подготовка к войне. Вводя в заблуждение по поводу своих намерений не только Москву, но даже Италию и Японию, Гитлер регулярно проводил длительные совещания со своим генералитетом, перебирая альтернативные планы кампании. В апреле дата вторжения была перенесена с 15 мая на 22 июня в результате немецкой интервенции на Балканском полуострове – вмешательства в итало-греческую войну и разгрома оккупации Югославии и Греции. Возможно, роковое решение, помешавшее Германии достичь своих целей в России в 1941 г., – решение «разобраться» с Балканским полуостровом перед наступлением на Восток – было принято самим Гитлером. Гитлер назначил дату нападения на 22 июня. За два дня до вторжения втайне было распространено его обращение к солдатам, а в 3.15 22 июня немецкая армия пересекла советскую границу. Сбылось пророчество Гитлера: «Когда начнется «Барбаросса», весь мир затаит дыхание».



Ярким аспектом подготовки Германии к этой грандиозной кампании было пренебрежение основательным политическим планированием. Военные меры были изложены, обсуждены и осуществлены внимательно и спешно. Планы по быстрому использованию экономических ресурсов на оккупированных территориях СССР были разработаны с привычной тщательностью, и персонал для этих задач отбирался заблаговременно. Однако за исключением неопределенных заявлений о будущем немецкого Востока нет никаких свидетельств обсуждения на высоком уровне политических проблем – в частности, каких-либо попыток заручиться во время войны поддержкой советского населения – в течение всего периода с июля 1940 г. по март 1941 г. Внимание этой обширной области было уделено только в последние три месяца перед войной, но даже тогда германское руководство не смогло подготовиться к «политической войне».

Этот важный факт был логическим следствием предположения о том, что по срокам и сложности Восточная кампания лишь в количественном отношении будет отличаться от предыдущих молниеносных кампаний войны. С лета 1940 г. Гитлер и Верховное командование оценивали вероятные сроки кампании в три месяца. 30 апреля 1941 г. фельдмаршал фон Браухич даже заявил, что после «не более чем четырех недель» серьезных сражений останется лишь провести зачистку остатков «незначительного сопротивления». Основным принципом этой стратегии было быстрое уничтожение большей части советских войск. Следовательно, политические факторы, даже пропаганда, большой роли не играли. Недооценивая советское сопротивление в целом (и невзирая на предупреждения некоторых своих экспертов), Гитлер считал, что политические директивы были не нужны. Все, что требовалось, – это свод правил для управления оккупированными территориями. Никаких погрешностей в плане не предусматривалось. Если кампания затянется дольше ожидаемого или если потери противника будут недостаточными для стремительной победы, у рейха не было серьезных военных резервов для продолжения военных действий, не было плана по привлечению советского населения на сторону Германии, не было никакой концепции политического поведения, за исключением искоренения «нежелательных элементов» на оккупированных территориях.

Провал был неминуемым и зловещим.

Глава 2

Власть и персоналии: вражда и разногласия в восточном вопросе

Нацистская мозаика

Немецкая военная политика не была единой или хорошо согласованной. Это был результат беспрестанного перетягивания каната между враждующими блоками и коалициями различных элементов нацистского параллелограмма сил. В этой борьбе за власть принимало участие восемь основных «центров тяжести»:

1) Адольф Гитлер;

2) Мартин Борман и аппарат НСДАП;

3) Альфред Розенберг и министерство оккупированных восточных территорий; Генрих Лозе, рейхскомиссар «Остланда»; Эрих Кох, рейхскомиссар Украины;

4) Йозеф Геббельс и министерство пропаганды;

5) Иоахим фон Риббентроп и министерство иностранных дел;

6) Герман Геринг и четырехлетний план, а также другие органы экономики;

7) Генрих Гиммлер и империя СС;

8) Вооруженные силы, сами по себе разрываемые внутренними разногласиями.

Эта «большая восьмерка» и большая часть подконтрольных им ведомств зачастую конфликтовали друг с другом. Эти конфликты можно классифицировать по четырем категориям: личностные конфликты на почве личной неприязни (например, между Розенбергом и Риббентропом); борьба за власть и авторитет между отдельными участниками (например, Гиммлером, Геббельсом и Борманом) и между ведомствами (например, партией, государством, СС и армией); конфликты на почве юрисдикции (например, соперничество за право контроля над средствами связи на оккупированном Востоке); политические споры о тактике или принципах в отношении настоящего и будущего Востока (например, борьба за судьбу колхозов).


Захваченные территории СССР под контролем нацистов

СТРУКТУРА ВЛАСТИ ТРЕТЬЕГО РЕЙХА (ВОСТОЧНЫЕ ТЕРРИТОРИИ)


Часто эти конфликты переплетались между собой. Предпосылкой некоторых споров являлась Восточная кампания; другие же главным образом были вызваны факторами, не связанными с войной. Некоторые участники объединялись в неофициальные альянсы – альянсы, которые сами, в свою очередь, были подвержены радикальным изменениям. Циники и реалисты, идеалисты и оппортунисты, люди ограниченных способностей и самородки, сильные и слабые – все они одновременно сотрудничали и враждовали друг с другом.

Первые шаги

В преддверии декрета «Барбаросса» Генеральный штаб задумался над будущей администрацией оккупированных территорий на Востоке. В январе 1941 г. оперативный отдел Генштаба постановил, что вопреки соображениям безопасности в «тыловые районы» будет направлено минимальное количество вооруженных сил. И в первой половине февраля генерал-квартирмейстер Эдуард Вагнер направил начальнику штаба вопрос о «создании военной администрации для «Барбароссы». Однако даже с учетом этого армия уделяла сравнительно мало внимания административным аспектам предстоящей оккупации. Причиной тому стало не только сосредоточение исключительно на военных вопросах. Ожидалось, что после завершения краткой кампании эти области больше не будут заботой Верховного командования. Более того – и это было дополнением к первому аргументу – с 1939 г. у армии уже был горький опыт в области военного управления.

Нежелание армии брать на себя «излишние» административные обязанности вполне совпадало с мировоззрением самого Гитлера. На совещании с Кейтелем 3 марта он заявил, что будущие задачи в оккупированной России настолько сложны, что их нельзя доверять военным. Потому захваченные территории должны быть как можно быстрее отданы под ответственность более надежной гражданской администрации. В результате этой дискуссии 13 марта Кейтель подписал особую директиву, которая учреждала основной порядок будущего управления Востоком. Сферы военного управления он сократил до минимума: «Зона военных действий, образовавшаяся по мере продвижения армии за пределы рейха вглубь соседних государств, должна быть как можно более ограниченной… Как только зона военных действий достигнет достаточной глубины, она будет ограждена с тыла. Недавно оккупированная территория в тылу зоны военных действий получит свое политическое управление».

Таким образом, военная оккупация должна была охватывать только ограниченные территории, расположенные вблизи линии фронта; срок военного управления должен был быть ограничен, все большая часть регионов должна была переходить под ответственность гражданской администрации по мере продвижения армии вглубь территории противника. Участие военной администрации должно было быть недолгим в угоду соображениям полезности. Гитлер наивно и безосновательно считал, что политические решения могут быть отложены до того момента, пока оккупированные территории не будут приведены в порядок.

Территории, расположенные в тылу зоны военных действий, находившиеся под «политическим управлением», должны были быть разделены по двум критериям: по секторам, принадлежавшим каждой из групп армий: «Север», «Центр» и «Юг»; и в соответствии с существовавшими этническими границами. Того, что эти два критерия исключали друг друга, немцы, очевидно, не учли. К тому моменту были выпущены только общие директивы. «На этих территориях, – гласил приказ, – политическое управление переходит к рейхскомиссарам, которые будут получать директивы от фюрера». Таким образом, захваченные территории должны были быстро быть переданы немецкой гражданской администрации, во главе которой стояли бы уполномоченные представители фюрера, получившие неуместное звание рейхскомиссаров. Ни о какой власти коренных народов, ни о какой перспективе возможной автономии или независимости речи не велось.

С одобрения Гитлера 31 марта был выпущен более полный указ «О едином исполнении» восточного задания, который несколько дней спустя был более подробно изложен кабинетом генерала Вагнера в ряде «Особых директив». «Систематическое управление и эксплуатация страны, – говорилось в нем, – потребует внимания только на более поздних этапах. Это задача не армии».

У военных не было причин возражать против этих указаний. Они наделяли армию ровно теми функциями, на которые она и рассчитывала, не больше и не меньше.

Теперь, после того как армия расставила приоритеты и определила границы своей юрисдикции, началась разработка функций гражданской администрации. В рамках реализации указа от 31 марта Альфреду Розенбергу 2 апреля было доверено формирование «политического бюро на Востоке». Его полномочия были расширены, когда 20 апреля Гитлер поручил ему «централизованно» заниматься всеми вопросами «восточноевропейского пространства». В его ранних меморандумах о планировании встречаются отсылки к предыдущим директивам. «Оккупация европейского Востока, – писал он, – будет проходить в два этапа: во-первых, непосредственно боевые действия, а во-вторых, как можно более быстрый переход от военной оккупации к гражданской администрации, то есть к различным рейхскомиссариатам».

К началу мая Розенберг собрал штат, который после подписания фюрером соответствующего указа мог стать (и вскоре после начала войны стал) министерством, ответственным за принадлежавшие теперь немцам территории СССР.

Альфред Розенберг

Розенберг, сын немецкого башмачника (по другим данным, купца), родился в 1893 г. в Ревеле (Таллине) в Эстляндии (Эстонии), тогда принадлежавшей Российской империи. Вот два фактора, которые привели к непоследовательности его дальнейшей карьеры.

Он воспитывался в немецком доме, где ему привили уважение к немецкому языку и традициям, но он также страстно увлекался культурой и обычаями России. В образовательном процессе молодого Розенберга Толстой и Мусоргский стояли в одном ряду с Бисмарком и сагами германской древности. Но учеба не приносила ему удовлетворения. Отвергая христианство, не уверенный в себе и несчастный в нижней части среднего класса Розенберг жаждал веры и власти.

В то время еще не проявлялись признаки его будущей «идеологии». Его круг общения включал в себя как русских, так и евреев. Во время Первой мировой войны он оказался на российской стороне фронта – это обстоятельство не вызвало у него сильных приступов самокопания. Даже русская революция не побудила его к участию в политической деятельности; он продолжал оставаться сторонним наблюдателем.

Только после немецкой революции он отправился в рейх. Покинув насиженное место, неприкаянный Розенберг оказался в романтической революционной атмосфере Мюнхена 1919 г. Вот магнит, привлекавший сборную солянку фанатичных идеалистов, деклассированных элементов и разочарованных политиков всех сортов и убеждений. Вскоре Розенберг оказался в русле новой и на тот момент еще окончательно не сформировавшейся группы вокруг Адольфа Гитлера. Он присоединился к ней и в 1921 г. стал редактором центрального органа молодой НСДАП, Volkischer Beobachter.

После драматического, но нелепого Пивного путча в ноябре 1923 г., в результате которого Гитлер попал в тюрьму, Розенберг смог утолить свою жажду власти, возглавив остатки партии. Однако у них с Гитлером возникли разногласия по поводу тактических вопросов, и после выхода из тюрьмы Гитлер держал «философа» на расстоянии вытянутой руки. Несмотря на унижение и недовольство, Розенберг остался в движении, продолжая подчиняться приказам фюрера. Он стал иностранным экспертом нацизма и его «идеологом»; его загадочное и малопонятное для многих обоснование сути расизма, «Миф XX века» (1930 г.), благодаря своей претензии на ученость и непостижимость прочно закрепило его авторитет в нацистских кругах. Однако полностью «реабилитироваться» Розенбергу так и не удалось.

Даже после того, как Гитлер взял на себя бразды правления, Розенберг не получил портфеля министра: Гитлер знал, что он не практический политик. Он руководил «идеологической пропагандой», но даже в этой области были те, кто успешно составлял ему конкуренцию, например Геббельс. Он руководил внешнеполитическим персоналом партии, но даже со связями и покровительством не смог вытеснить профессиональных донацистских дипломатов. Где бы Розенберг ни пробовал свои силы, везде он терпел неудачу. Договор о ненападении, казалось, положил конец его тщательно продуманному движению – антибольшевизму. Отвергнутый министерством иностранных дел, Розенберг также был не в ладах с СС, потому что водился со штурмовиками партии, СА, которые видели в СС соперников. Именно из СА он намеревался набрать основную часть своего штата, когда в 1941 г. наконец появились первые намеки на то, что Гитлер хотел, чтобы Розенберг – единственный в нацистской верхушке человек, имевший непосредственное отношение к Востоку, – взял под свой контроль обширные пространства, которые должны были быть захвачены германской армией.

Эта задача была ему по душе. Жадно, по-детски он потянулся за властью. С весны 1941 г. до последних дней нацистского государства он настаивал на своих прерогативах, на исключительной юрисдикции своего кабинета, на своем единоличном праве командовать и принимать решения. Однако вскоре он понял, что другие будут пытаться умалить роль германского самодержца, управляющего Востоком, которую он для себя уготовил. Неспособный плести интриги, но неспособный также и на прямолинейную откровенность по отношению к фюреру, он снова был обречен на разочарование и бесполезность. Формально он, может, и стоял во главе огромного министерства и даже более обширного штата, но на практике его игнорировали, обходили, с ним не считались. Гитлер, его начальник, как и его подчиненный Кох, делали что им вздумается, зачастую даже не удосуживаясь сообщать Розенбергу об этом. Теоретик от дьявола, философ немецкого величия, трибун антисемитизма стал бесполезным министром, который, хоть и носил высокое звание, был ограничен со всех сторон, стал отцом фантастического замысла, который не смог воплотить в жизнь.

Генрих Гиммлер

«СС» был общим термином для обозначения империи Генриха Гиммлера. По-разному организованные и реорганизованные, на самом деле они включали в себя, помимо изначальных отрядов охраны, полицию, гестапо и элитные боевые подразделения ваффен СС. РСХА (Reichssicherheitshauptamt, Главное управление имперской безопасности), которое также находилось под командованием Гиммлера, и его филиалы охватили широкий спектр разнообразных видов деятельности. Это была «империя внутри империи», и Гиммлер как рейхсфюрер СС был ее бесспорным вождем. Он обладал настоящей властью, более автономной, чем у его соперников, властью, которую боялись все, кому довелось с ней столкнуться, и те, кто соперничал с ним за почетное место в нацистской Валгалле.

«В его характере не было ничего ужасающего или взрывного», – высказывался один историк. Его холодность была «не ледяная, а бескровная. Он не восхищался жестокостью, он был равнодушен к ней; чужие угрызения совести были для него не презренными, а непонятными…». Он был Великим инквизитором, «политическим эзотериком, человеком, который был готов пожертвовать человечеством во имя абстрактного идеала». Если Гитлер считал себя хозяином нацизма, Гиммлер, по сути, считал себя слугой всего мифа – арийской чистоты, германской миссии и всего остального. «Наполовину наставник, наполовину псих» – так видел его Альберт Шпеер, но также лидер, заслуживший преданность своих последователей. Озабоченность древними рунами и черепными эмблемами не помешала ему превратить свою частную армию в мощное орудие.


Захваченные территории СССР под контролем нацистов

ИМПЕРИЯ ГЕНРИХА ГИММЛЕРА


Окружая себя невежественными астрологами, массажистами, мясниками и проходимцами, которые «добились успеха» в СС, Гиммлер неустанно стремился к все большему количеству власти. Одно агентство за другим было поглощено лабиринтом политических компаний-учредителей и взаимосвязанных отделений, в которых Гиммлер держал долю. Разумеется, другие нацистские апостолы возненавидели этого человека. Гитлер уважал его, но теплых чувств к нему никогда не питал. Борман считал Гиммлера самым опасным конкурентом своей собственной слаженно работавшей клики. Армия видела в СС орду соперников, буянов и революционеров. Нацистская партия и СА – включая Розенберга – относились к Гиммлеру со смесью страха и отвращения. Против тайного ордена, коим являлся СС, был сформирован молчаливый и бесплодный фронт.

Гиммлеру удалось реализовать свою претензию на наследие Востока. Уже после первого обсуждения 3 марта 1941 г. Гитлер был склонен наделить его обширными прерогативами. На этом подготовительном этапе именно полицейские функции стали для него отправной точкой. Однако останавливаться на этом он не собирался: он не только назначал высокопоставленных лиц полиции и направлял вооруженные силы в области гражданского управления, но и «по указанию фюрера в зоне операций армии, – директива Кейтеля от 13 марта, – рейхсфюреру СС поручены особые задания по подготовке к политическому управлению; задачи, которые возникнут в результате окончательного столкновения двух противоположных политических систем. В рамках этих задач рейхсфюрер СС действует по своему усмотрению и под свою ответственность».

Таким образом, Гиммлер получил карт-бланш, позволивший ему расширить свою империю на Восток – империю, подотчетную лишь фюреру. Что это были за особые задания, можно было понять из ранних комментариев Гитлера: гиммлеровская СД (Sicherheitsdienst, служба безопасности) должна была сформировать особые айнзацгруппы (Einsatzgruppen, группы развертывания), чья задача заключалась в том, чтобы следовать по пятам за завоевательной армией, прочесывать завоеванные территории и беспощадно истреблять идеологических и расовых врагов. Это было так характерно для Гитлера: в то время как ничего еще не было решено в отношении будущей организации Востока, его приказы уже предусматривали убийство миллионов евреев и неопределенного количества других «расовых, уголовных и асоциальных» элементов, большевистских комиссаров, а также цыган.

Гиммлер, который отвечал за Дахау и Заксенхаузен, был подходящим человеком для этой должности. Он стал выдающимся представителем фракции, которая хотела, чтобы к славянам – и восточным народам вообще – относились как к низшей расе. Это новое задание он получил всего через несколько месяцев после того, как изложил на бумаге «некоторые идеи относительно обращения с чужеродными элементами на Востоке». За исключением небольшого «расово достойного» меньшинства[8], Восток должен был стать «резервом рабочей силы без собственного руководства, способным ежегодно поставлять Германии необходимое количество временных работников». Что еще можно было ожидать от этих восточников «без собственной культуры»?

Империя Гиммлера обрела независимую позицию на Востоке, на что армия, уже занимавшаяся подготовкой к предстоящей кампании, не хотела закрывать глаза. «Ряд директив в отношении операции «Барбаросса», – вспоминал фельдмаршал Кейтель после войны, – касательно управления и использования оккупированных регионов, привел к резким конфликтам из-за полномочий, предоставленных рейхсфюреру СС. Я понимал, что параллельно армии и ее главнокомандующему как единолично ответственной и исполнительной власти в отношении населения формируется полиция с исполнительными полномочиями, чья власть вызывала у меня сильные сомнения».

Тем не менее именно Кейтель издал вышеописанные указания от 13 марта. Кейтель – небезосновательно прозванный Лакейтель по аналогии с лакеем – слишком подобострастно относился к фюреру, чтобы перечить ему, даже когда искренне с ним не соглашался.

Армия и приказ о комиссарах

Гитлер продолжал подчеркивать «идеологические» аспекты предстоящего конфликта. 30 марта 1941 г. в длинном обращении к своим ближайшим советникам он обрисовал направление, в котором стоило двигаться Германии. Гальдер изложил свои замечания в сжатой форме: «Столкновение двух идеологий. Уничтожающее порицание большевизма, отождествляемого с социальной преступностью. Коммунизм – это огромная опасность для нашего будущего. Мы должны забыть о понятии товарищества между солдатами. Коммунист не является товарищем ни до, ни после битвы. Это война на истребление… Мы воюем не для того, чтобы помиловать врага».

Люди Гиммлера хорошо подходили для осуществления этих планов. Но готова ли была немецкая армия с ее профессиональными традициями и добросовестностью к «войне на истребление»? Армия повиновалась, но генералы были возмущены как никогда, ведь политика истребления распространялась не только на СС, но и на армию. Гитлер призвал своих генералов «отбросить свои личные сомнения», чтобы понять, что «жесткость сегодня означает мягкость в будущем». Но приказать им «истреблять большевистских комиссаров и коммунистическую интеллигенцию» значило заставить их выбирать между совестью и послушанием. То, что предложил Гитлер, было новой концепцией карательной войны: определенная часть вражеских сил априори клеймилась преступниками, приговоренными к истреблению.

Несколько недель армия готовила проект «Директив об обращении с политическими комиссарами». 12 мая генерал Варлимонт передал Йодлю готовый текст. Было постановлено:

1) Политработники и лидеры (комиссары) должны быть ликвидированы.

2) В случае если таковые будут захвачены армией, принимать решение об их ликвидации должен офицер, уполномоченный налагать дисциплинарные взыскания. Достаточным основанием для такого решения будет то, что лицо является политработником.

3) Политические комиссары [Красной] армии не признаются военнопленными и должны быть ликвидированы; в крайнем случае в транзитных лагерях. Никакой передачи в тыл…

Это был пресловутый приказ о комиссарах. Несмотря на все свои предыдущие протесты, Йодль и Варлимонт приняли его без возражений. В поисках оправдания для нестандартного приказа под текстом Варлимонта Йодль подписал: «Мы должны расквитаться за возмездие против немецких летчиков; поэтому лучше всего изобразить все это как ответную меру». Розенберг же утверждал, что рядовые захваченные специалисты будут крайне необходимы немцам для управления оккупированными районами. Поэтому – отнюдь не возражая против убийств без суда как таковых – он попросил Верховное командование ограничиться истреблением только высших чинов. Судя по всему, Йодль и Варлимонт были готовы поддержать это предложение. Однако на следующий день, 13 мая, Гитлер принял решение, и Кейтель отдал соответствующие приказы: все комиссары должны быть убиты.

За несколько дней до этого 6 мая ОКХ издал аналогичный приказ об обращении с гражданским населением на Востоке. Приказ предусматривал «расстрел в бою или при бегстве» всех местных жителей, которые «участвуют или хотят участвовать во враждебных актах, которые своим поведением представляют собой прямую угрозу для войск или которые своими действиями оказывают сопротивление вооруженным силам Германии». В случае задержания они должны были предстать перед немецким офицером, который решит, будут ли они расстреляны. Уже на этом раннем этапе было санкционировано «применение силы» в населенных пунктах, «в которых совершаются скрытые злонамеренные действия любого рода». И наконец, немецкие солдаты, совершавшие «наказуемые деяния» на оккупированной земле «из-за горечи от зверств или подрывной работы носителей еврейско-большевистской системы», не подлежали преследованию.

Директивы в одобренном Гитлером виде оставались практически неизменными. Особый акцент делался на то, что «войска должны безжалостно защищаться против любой угрозы со стороны враждебного гражданского населения».

Эти меры и дискуссии вокруг них были показательными как в отношении основной ориентировки, с которой немецкие войска отправлялись на советскую территорию, так и в отношении сложности и амбивалентности мнений внутри Верховного командования. Высшие эшелоны (Кейтель, Йодль, Варлимонт) добровольно или не очень составляли и издавали указы по приказу фюрера. Генеральный штаб к одобрению этих приказов подходил с гораздо большей неохотой. К тому же возникали серьезные сомнения касательно того, будут ли командиры армии эти приказы выполнять.


Захваченные территории СССР под контролем нацистов

ВЫСШЕЕ КОМАНДОВАНИЕ ВЕРМАХТА


Фельдмаршал фон Браухич, главнокомандующий сухопутными силами, позже свидетельствовал, что он обходил и игнорировал эти приказы. Некоторые генералы решили эту дилемму, просто не передав приказ о комиссарах своим подчиненным. Хотя Гитлер продолжал настаивать на том, что оккупационные силы должны были распространять «террор, который сам по себе отбил бы у населения всякое желание оказывать сопротивление», а командиры армии на местах несли личную ответственность за исполнение указа, на деле (что подтверждал даже маршал Паулюс, явившийся на Нюрнбергский процесс в качестве свидетеля обвинения) приказ не выполнялся из-за негласного сопротивления генералов. Генералы Остер и Бек, одни из главных заговорщиков 1944 г., при обсуждении указа с фон Хасселем сошлись во мнении, что «волосы встают дыбом, когда видишь неопровержимые доказательства… систематического превращения военного права в отношении завоеванного населения в неконтролируемый деспотизм – насмешка над законом как таковым».

Фон Тресков, блестящий молодой офицер оперативного отдела штаба группы «Центр» (а позднее лидер антигитлеровского движения), убедил своего командира подать протест в штаб армии. Другие генералы поступили так же. Продолжительная враждебность военных вынудила Кейтеля издать секретный указ, приказывавший генералам «уничтожить все копии… указа фюрера от 13 мая 1941 г.». Но он добавил: «Уничтожение копий не означает отмену приказа». Разрыв между политикой и практикой, а также между большим количеством генералов и послушных подхалимов вроде Кейтеля неумолимо увеличивался с началом Восточной кампании.

Предполагаемые наследники

Ранние замечания Гитлера навели всех на мысль, что каждый из трех основных претендентов на наследие Востока – Розенберг, Гиммлер и вермахт – получит долю в будущей администрации, причем основная тяжесть ляжет на гражданское население, а вермахт и СС будут выполнять конкретные, ограниченные функции. Однако вскоре стало очевидно, что на фактическое разделение власти влияли многочисленные интриги между конкурирующими группами. И жертвой этих интриг почти всегда был Розенберг.

Большую часть времени находившийся за кулисами Мартин Борман придерживался позиции, которую он мог продвигать, пользуясь своим авторитетом у Гитлера. «Злой гений Гитлера», «Мефистофель фюрера», «коричневый кардинал» – эти и подобные эпитеты отображают мнение других немецких лидеров о Бормане. Как и у Гиммлера, у Бормана тоже была своя личная империя – аппарат нацистской партии, – но он не был скован такими вещами, как преданность великой цели Гиммлера, соблюдение самодельных «принципов» Розенберга или традиции и щепетильность армии. Старательно скрываясь за кулисами, он был откровенным сторонником макиавеллизма, безудержным в своей ярости по отношению к любому, кто активно или пассивно стоял на его пути.

Борман презирал Розенберга как витавшего в облаках мечтателя и считал само собой разумеющимся, что Розенберг должен был быть использован в его (Бормана) интересах. Поэтому Борман был претендентом совсем другого кроя – эффективным, и не из-за какого-то его официального статуса в восточных делах, а из-за авторитета, которым он пользовался у самого Гитлера; у своего коллеги в штаб-квартире фюрера Ганса Генриха Ламмерса, начальника Имперской канцелярии; а позднее и у номинального подчиненного Розенберга гаулейтера Эриха Коха, рейхскомиссара Украины.

Некоторые в СС ожидали, что в соответствии со своим элитным статусом и растущим влиянием в Третьем рейхе Гиммлер станет главным политиком на будущем оккупированном Востоке. В СС уже намечались планы относительно роли, которую они сыграли бы в будущей администрации. Борман, однако, был намерен не допустить дальнейшего роста влияния СС. Потому он решительно поддержал кандидатуру Розенберга в имперском министерстве оккупированных восточных территорий – не потому, что уважал Розенберга, а именно потому, что знал, что он не опасный соперник.

У Бормана был шанс в апреле 1941 г., когда переговоры о координации действий между будущими отрядами СД и армией предоставили возможность для неофициальных обсуждений, в ходе которых СС выдвинули дополнительные требования. В чем СС и армия нашли точку соприкосновения, так это во враждебности к гражданским ветвям. Потому было вполне естественно, что некоторые офицеры СС пытались убедить ОКВ, что им следует поделить «восточный пирог» между собой, чтобы вермахт стал хозяином передовой зоны, а СС остались свободным корпусом, фактически ответственным за новый порядок на Востоке. Для армейских офицеров представители СС стремились изобразить будущую роль СД на Востоке как «передовых групп» будущих «комиссариатов». Этот план был обречен на неудачу. Военные боялись предоставить СС слишком много свободы, в то время как в самих СС происходили внутренние противоречия, так как ваффен СС требовали более привлекательной роли, чем роль «сторожа» в тылу. Более того, слишком длинной была история трений и подозрений между армией и СС, чтобы ее можно было так просто забыть; и Гитлер уже дал Розенбергу первое задание по подготовке будущей администрации. Таким образом, в середине мая, когда генерал Вагнер доложил о требованиях СС начальнику Генерального штаба сухопутных войск, Гальдер загадочно отметил в своем дневнике: «Отряды СС в тылу: в миссиях, запрошенных этими подразделениями, должно быть отказано».

Тем временем эта проблема была доведена до сведения Гитлера. Борман, стремясь повлиять на ход событий, убедил фюрера «обсудить дело со всеми, кого это касается» – что было характерно для Бормана – не на общем совещании, а с глазу на глаз. Как представитель партии, Борман возражал против роста влияния армии и СС; слухи о размещении войск на Востоке, как писал участник борьбы, сулили ненавистным для партийного аппарата армии и СС «такую власть, которая была бы проблематичной, а может быть, даже опасной» для партии. В этом отношении Розенберг и Борман были солидарны друг с другом.

«НСДАП как «носитель политической воли» немецкого народа должна была оказывать решающее влияние в управлении российскими территориями, – утверждает он [Борман], – т. е. гражданская администрация должна была быть создана нацистской партией и управляться ей же».

Борман успешно провоцировал Розенберга на противодействие схеме СС – настолько успешно, что человека, расстроившего его планы по гегемонии на Востоке, Гиммлер видел не в Бормане, а в Розенберге. И он так никогда и не простил будущего министра по делам оккупированных восточных территорий за этот удар в спину – удар, который на деле был нанесен Борманом.

6 мая Розенберг несколько напыщенно, но в целом без злых намерений сообщил Гиммлеру о своем назначении и попросил рейхсфюрера СС назначить посредника между ними. Гиммлер отреагировал со злобой. 21 мая он издал указ о функциях СС и СД на Востоке. Указ старательно игнорировал Розенберга и подчеркивал «содействие Верховного командования армии» в предлагаемых им мерах «по исполнению особых поручений, возложенных на меня фюрером в области политического управления». Пренебрежение к Розенбергу был налицо. Оно было выражено в четкой форме в письме Гиммлера Борману четыре дня спустя. Отказав Розенбергу в требовании утвердить все назначения персонала СС на Востоке, возмутившись его попытками посягнуть на полномочия рейхсфюрера СС и стремясь максимально расширить свою сферу действий, Гиммлер напомнил Борману, что «на мой вопрос в рейхсканцелярии фюрер сказал мне, что [в выполнении своих задач] я не обязан подчиняться Розенбергу».

«Из-за манеры, – заключил он, – с которой Розенберг подходит к данному вопросу, с ним, как обычно, бесконечно сложно работать один на один… Работать с Розенбергом, а уж тем более под его началом, – безусловно, самое трудное в НСДАП».

Тем временем Гитлер стоял на своем. Власть оставалась разделенной между его заместителями, и, вопреки протестам Розенберга, фюрер подтвердил, что полицейские вопросы на Востоке должны были решаться людьми Гиммлера.

Розенберг теперь рассматривал Гиммлера и Бормана как опасных врагов. Годы спустя в своей тюремной камере в Нюрнберге он с горечью вспоминал, как они сговорились против него. «Вот так, – писал он с жалостью к себе и неуместной иронией, – началась моя кропотливая борьба за благородную концепцию рокового восточного вопроса… Мартин Борман отстаивал интересы рейха с предвзятостью по отношению к слабому Розенбергу, который, возможно, по-прежнему симпатизировал славянам больше, чем того требовало проведение Ostpolitik в военное время. И Гиммлер поддержал эту точку зрения…»

Конфликт между Гиммлером и Розенбергом продолжался. Еще до начала вторжения СС запросили более широкие полномочия на Востоке. Розенберг, всегда видевший во всем подвох, быстро узрел в этом вызов своему политическому превосходству и сразу же отклонил предложенную поправку. Гиммлер вернулся с подправленной версией, которая позволила бы Розенбергу издавать декреты – в соответствии с директивами Гиммлера. Розенберг снова возразил. Вежливо доложив фюреру о том, что ведутся «длительные обсуждения отношения полиции к новому порядку на Востоке», он ясно дал понять, что предложенные СС изменения для него были неприемлемы. Со временем борьба между Розенбергом и Гиммлером становилась все более напряженной.

Экономические учреждения

Органы, занимавшиеся экономической эксплуатацией СССР, занимали особое место в конкурсе на власть. Министерство сельского хозяйства, министерство экономики, экономическое управление ОКБ под руководством генерала Георга Томаса и ведомства Германа Геринга – управление по четырехлетнему плану и особая полувоенная организация по эксплуатации Востока, Wirtschaftsstab Ost (Центральное торговое общество «Восток») – были заинтересованы в ограничении правомочий персонала Розенберга; все они были в разной степени не согласны с поддерживаемой им политикой.

К 10 декабря 1940 г. Верховное командование получило первый комплексный отчет о предполагаемом использовании восточных ресурсов. К февралю 1941 г. был набран штат «Ольденбурга» и была изложена его основная политика; это было кодовое название будущего торгового общества «Восток». Обозначая полномочия данной организации, генерал Томас «ясно дал понять, что она должна быть независимой от военных и гражданских администраций». Отчасти это было бюрократическое строительство империи, отчасти спрос был обусловлен рядом различных факторов. Не было ничего противоестественного в том, что конкретная организация, которой поручены вопросы экономической эксплуатации, поставит во главу угла свои собственные задачи. Но вермахт, Розенберг и Борман в кои-то веки сошлись во мнении: «Планы операций не должны подстраиваться под экономистов».

Продолжая свое планирование в условиях относительной секретности, «Ольденбург» подготовил отчет о целях, который затем был представлен другим ведомствам на утверждение. Набор аксиом, принятый 2 мая, представляет собой яркий образец крайнего экономического этноцентризма:

1) Войну можно проводить только в том случае, если к третьему году войны [начиная с сентября 1941 г.] вооруженные силы Германии можно будет полностью прокормить за счет России.

2) Таким образом, десятки миллионов, несомненно, погибнут от голода, если мы заберем из страны все, что нам нужно.

Такая точка зрения положила начало коалиции между экономическими эксплуататорами и сторонниками политики колонизации на Востоке. Позиция обоих подразумевала полное пренебрежение интересами населения Востока. Формировался своеобразный союз между различными ветвями, основанный на ведении неполитической войны на Востоке – неполитической в смысле отказа от «обещаний» или «уступок» советскому населению в попытке переманить его на сторону Германии; отказа признать местное население чем-то большим, чем объектом эксплуатации. В этом отношении с началом войны и СС, и высшие экономические эшелоны и «колонизаторы» вроде Бормана могли прийти к соглашению.

Пожалуй, наиболее претенциозными из экономических директив, отражавших эту позицию, были «Двенадцать заповедей», подготовленные Гербертом Бакке, статс-секретарем (и впоследствии министром) по вопросам продовольствия и сельского хозяйства. Россия, по его словам, «существовала только для того, чтобы кормить Европу». Для реализации его фантастических планов требовалось особое отношение со стороны нацистских чиновников.

«Лучше ошибочное решение, чем отсутствие решения… – наставлял Бакке немцев, которые должны были взять на себя ответственность за советское сельское хозяйство. – Краткие, четкие инструкции подчиненным в виде приказов; никаких объяснений или причин не давать… Всегда демонстрируйте единство немцев. Перед русским надо защищать даже ошибки немцев».

Провозглашая превосходство интересов Германии, Бакке читал лекции своим приспешникам: «Вам никогда не удастся переговорить русского или убедить его словами… Вы должны действовать. На русского могут произвести впечатление только действия, потому что русский – существо женственное и сентиментальное». В то же время он приказал: «Держитесь подальше от русских; они не немцы, они – славяне… Русский на основе многовекового опыта смотрит на немца как на превосходящее его существо».

«Низшие существа» – русские – не могли стать полноправными партнерами рейха. «Мы не хотим обращать русских на путь национал-социализма, мы хотим только сделать их орудием в наших руках». Выводы были очевидны: «Русский человек привык за сотни лет к бедности, голоду и непритязательности. Его желудок растяжим, поэтому не допускать никакой поддельной жалости!»

Бакке стал частью «Ольденбурга». Вальтер Функ также вступил в ряды врагов Розенберга. Как он позднее свидетельствовал, он «пытался помешать Розенбергу основать новую организацию (для управления советской экономикой), что тот намеревался сделать». Розенберг робко признавал, что в его отношениях с экономическими учреждениями «определенные проблемы» все еще оставались «нерешенными».

Министерство иностранных дел

Таким образом, Розенберг с самого начала был изолирован совокупностью сил, которые, хоть и состояли в разногласиях друг с другом, объединились в стремлении урезать границы полномочий, на которые он претендовал. Не все были такими же влиятельными, как Борман или Гиммлер.

С началом войны министерство иностранных дел, этакая «аристократическая аномалия в революционном мелкобуржуазном государстве», начало ощущать последствия стандартного процесса отхода от дипломатии в военное время – особенно остро проявлявшиеся из-за личных качеств его главы. Министерство иностранных дел даже не было приглашено к участию во «внутреннем круге» советников, которые занимались подготовкой к военной кампании против СССР. Это не помешало ему спроектировать и учредить еще в апреле 1941 г. ведомство Auswartiges Amt (министерство иностранных дел), состоявшее из ведущих немецких экспертов по делам СССР. Однако советник Георг Гросскопф, преданный спонсор ведомства (а впоследствии офицер связи у Розенберга), и не догадывался, что многие из его будущих членов занимали должности в других учреждениях, которые и сами планировали управлять завоеванными советскими территориями. Таким образом, так называемый «российский комитет» больше походил на правительство в изгнании. В глазах Гитлера они остались кучкой «обманутых дураков».

Министерство иностранных дел тем не менее продолжало пытаться выполнять свою функцию. 22 мая – за месяц до нападения – Гросскопф предложил план преодоления существовавших «резких расхождений» между ведомствами Германии путем назначения представителей министерства иностранных дел в каждом регионе оккупированного Востока. Однако Розенберг, как всегда, был врагом министерства иностранных дел, которое он в течение многих лет безуспешно пытался вытеснить своей собственной организацией. Но когда Розенберг заявил, что услуги министерства иностранных дел на Востоке не требуются, Риббентроп, также завидовавший его полномочиям, поспешил резко возразить: «Территория, которая будет оккупирована немецкими войсками, – писал он, – будет со многих сторон граничить с другими государствами, интересы которых будут затронуты в наибольшей степени… Министерство иностранных дел не может смириться с отсутствием на месте представителей, натасканных по вопросам внешней политики и разбирающихся в местных условиях».

Риббентроп хотел, чтобы офис Розенберга ограничился лишь административными вопросами, предоставив решение политических вопросов Auswartiges Amt.

Несмотря на решительный отказ от данного предложения, Розенберг не мог закрыть глаза на требования о назначении дипломатических представителей в качестве наблюдателей при передвижении армии и гражданского персонала на Восток. Вскоре после начала вторжения было учреждено соответствующее ведомство. Несмотря на то что Розенберг пошел на уступку – отчасти чтобы отделить дипломатический корпус от армии, – он остался верен своим политическим прерогативам. Поэтому в свойственной ему манере, когда ему казалось, что кто-то посягает на его безраздельную власть, он заявил, что «…фюрер поручил ему взять на себя ответственность за будущие политические условия в восточных регионах. Эта миссия, по его словам, не имела временных рамок, и он намеревался сформировать политические условия в этих регионах в соответствии с этой миссией. Поэтому он не мог позволить министерству иностранных дел вмешиваться…».

В каком-то смысле и Розенберг, и Риббентроп сражались с воображаемым оппонентом. Им обоим недоставало хитрости и напористости. Но Розенберг был новичком, набирающим популярность, а министерство иностранных дел уже находилось в упадке. Его роль в восточных вопросах была лишь вспомогательной.

Министерство пропаганды

Хотя министерство Йозефа Геббельса не могло претендовать на право голоса в фактическом управлении оккупированными территориями, оно предложило свою кандидатуру для выполнения чрезвычайно важной задачи – «заполнить пустое советское пространство пропагандой». Стремясь выполнить это требование, Геббельс столкнулся с другими претендентами на эту роль: министерством иностранных дел, людьми Розенберга и отделом пропаганды армии (пропагандистские роты вермахта).

Некоторые экстремисты заявляли, что нет смысла «заигрывать» с восточным населением, ведь оно все равно не могло стать ни «союзником», ни даже членом европейского содружества наций. Другие, наоборот, предпочли бы сосредоточить свои усилия на том, чтобы сделать советское население партнерами завоевания. Министерство пропаганды колебалось между этими двумя крайностями. Геббельс изначально поощрял отношение к «восточникам» как к полудиким рабам. С другой стороны, единственная цель пропагандиста на Востоке могла заключаться лишь в том, чтобы убедить местное население отказаться от своей партии в пользу рейха. Геббельсу, хоть он и был умным пропагандистом, трудно было сориентироваться в сложившейся ситуации. Некоторое время он колебался между примитивным обозначением России, большевизма и еврейства и более тонкой и «реалистичной» пропагандой, которая понравилась бы советскому населению. Но Геббельс был слишком опытным демагогом, чтобы отказаться от своих колебаний. В отличие от Розенберга он привык к напряженным внутрипартийным разногласиям.

Хотя прошло некоторое время, прежде чем Геббельс встал на сторону определенной пропагандистской политики на Востоке, их личные взаимоотношения с Розенбергом были натянутыми, и они стали настолько напряженными во время войны, что они и вовсе отказались работать друг с другом. В своих послевоенных размышлениях Розенберг заявлял, что «министр пропаганды был абсолютно бесполезен». Геббельс, в свою очередь, вскоре стал настаивать на том, что «Розенбергу самое место в башне из слоновой кости» и что «из-за своей склонности совать нос в дела, в которых он совершенно не разбирается» Розенберг, «неугомонный простофиля», в значительной степени виноват в провале Германии на Востоке.

Важной фигурой в отношениях между Геббельсом и Розенбергом был Эберхард Тауберт, глава восточного отдела имперского министерства народного просвещения и пропаганды. Будучи посредственностью, умевшей лишь заискивать перед Геббельсом и очернять его многочисленных врагов, на Лейпцигском процессе Тауберт сыграл ключевую роль в сборе «доказательств» в пользу того, что поджог Рейхстага был совершен нацистами. Несколько лет спустя он принял участие в «нацификации» немецкого образования в России, активно помогая изгнать некоторых ведущих ненацистских историков. Теперь он занял позицию против Розенберга и его сторонников, с некоторыми из которых ему уже доводилось мериться силами.

С начала апреля 1941 г. Тауберт был занят расширением своего и без того внушительного штата. К «восточному отделу» министерства пропаганды и Антикоминтерну он добавил «Винету» – таково было кодовое обозначение нового офиса, который занимался подготовкой радиотрансляций, плакатов, листовок, фильмов и записей для Востока. Его работники, практически заключенные под арест во избежание утечек в последние недели перед наступлением, тщательно готовились к действию.

Глава 3

Политические цели и национальный вопрос

Кремль и народ

Строя планы будущего России, нацистская Германия с самого начала отмела традиционную концепцию «ограниченной войны». Признаки ограниченной войны, подразумевавшие приобретение определенной территории или увеличение власти и авторитета за счет проигравшего – однако признание противника законным членом международного сообщества без попыток изменить политические, социальные и идеологические основы вражеского государства, – явно отсутствовали в намерениях Германии. Многие помощники Гитлера неоднократно подчеркивали, что если бы он хотел добиться «ограниченных» уступок, он мог бы добиться их от Москвы, не прибегая к войне.

Самой очевидной политической целью было искоренение советской власти немецкими войсками. Устранение большевизма как поддерживаемой государством воинствующей идеологии было единственной целью, в отношении которой ненацистские генералы, дипломаты и должностные лица были солидарны с нацистами.

После насильственного устранения советского режима и его идеологии перед Берлином встал бы выбор: воззвать к советскому народу, попытаться убедить его присоединиться к европейскому «содружеству наций», стать партнерами нового порядка или предоставить ему самому определить свою судьбу после свержения большевизма; либо пойти войной не только против Кремля, но и против народа.

Было очевидно, что в нацистском мировоззрении Россия и большевизм являлись органически родственными явлениями. Более того, Гитлер и его последователи отрицали наличие у российского народа способностей к «созданию государства» и стремления к прогрессу. Кроме того, учитывая стремление Германии стать постоянным хозяином Востока и заполучить пространство для расселения и расширения, Гитлер так или иначе предпочел бы войну против и режима, и людей: на Германию было возложено спасение европейской культуры от российского государства и его «большевистского» населения.

Одной постоянной в нацистском мышлении был страх перед «русским колоссом». По официальному мнению Берлина, даже под немецким контролем территория России в Европе была огромным блоком, который когда-нибудь мог бы снова представлять угрозу для рейха. Следовательно, Гитлер решил, что необходимо не только заняться радикальной социальной хирургией, ликвидировать зародыши большевизма и сделать невозможным возрождение сильного восточного соседа рейха, но и «умиротворить Восток», внедряя элементы раздора в то, что когда-то было СССР. «Советский пирог» должен был быть разрезан на столько ломтиков, на сколько возможно. Мало того что территория должна была быть разделена на отдельные административные единицы, но также должны были систематически поощряться дальнейшие разделения – особенно по национальным, социальным и религиозным признакам. Многочисленные единицы должны были быть изолированы друг от друга, чтобы предотвратить возникновение мощи в будущем – и позволить немецкому народу наживаться на ресурсах Востока.

После начала вторжения Гитлер продолжал развивать эту идею. Его целью было «лишить [восточные народы] любой формы государственной организации и, как следствие, свести их культурный уровень к минимуму. Наш главный принцип должен состоять в том, чтобы у этих людей было лишь одно оправдание факта их существования – быть экономически полезными для нас». Фюрер поразительно четко изложил элементы деления, которые он хотел бы поддерживать: «Наша политика на обширных российских территориях должна заключаться в поощрении любого рода разногласий и расколов». Основополагающая концепция в формулировке немецкого чиновника три года спустя сводилась к следующему: «Максимально возможный раздор в восточной области сводит ее мощь на нет и способствует продвижению интересов Германии».

Настаивая на распылении Востока в будущем, под немецким правлением, Гитлер, как это ни парадоксально, отказывался использовать существовавшие в советском обществе многочисленные расколы между властью и народом. Он решительно отказался предложить советскому населению какую-либо перспективу будущего самоуправления или политической организации. Союз – даже тактический – с восточными народами был чем-то немыслимым в концептуальных рамках его мировоззрения.

Розенберг и национальный вопрос

«Разве вы не заметили, что немцы, которые долгое время жили в России, уже никогда не могут снова стать немцами? – спрашивал Гитлер. – Огромные пространства очаровали их. В конце концов, Розенберг неистовствует против русских только потому, что они не позволяют ему быть одним из них».

Несмотря на то что это была весьма упрощенная интерпретация, Гитлер очень точно уловил важную черту человека, которого он выбрал на роль формального правителя оккупированного Востока. Таковым был один из парадоксов немецкой Ostpolitik – взгляды Розенберга сильно разнились со взглядами его фюрера. Не то чтобы как национал-социалист Розенберг был «хуже», чем Гитлер. Но в отличие от грубого негативизма, который Гитлер питал к народам Советского Союза, Розенберг придерживался более утонченной и мягкой «концепции», которая была более политически ориентированной, нежели беспорядочное применение германской силы, за которое ратовал Гитлер.

Они сходились во мнении, что «о воссоздании национальной Великой России в старом смысле не может быть и речи». Но, в отличие от своего вождя, Розенберг отказывался считать весь Восток однородной массой низших существ.

«Мы должны перестать делать акцент на так называемом «восточном духе»… – писал он в своем знаменитом «Мифе XX века». – Многие немецкие национал-социалисты придерживаются этой точки зрения, не имея при этом более полного понимания этого самого восточного духа. Но весь Восток многообразен».

Смешать все «восточные» народы – россиян и украинцев, калмыков и эстонцев, грузин и татар – в одну обобщенную категорию значило бы свести на нет все организованные усилия по отношению к внешней политике Германии. Для Розенберга врагами были не народы Советского Союза в целом, а только великороссы. Определяя «Московское государство» как ядро и символ «русско-монгольской отсталости», он подчеркивал необходимость четкого разделения между великороссами и прочими национальностями СССР. Не ожидая возрождения России, уже в 1927 г. Розенберг советовал: «Усилия Германии в восточном вопросе должны быть обращены в другом направлении: необходимо брать во внимание развитые сепаратистские движения на Украине и на Кавказе».

Предпосылки концепции Розенберга следует искать в революции 1917 г. К тому времени Российская империя поглотила – войнами, договорами и завоеваниями – обширные территории, населенные народами, этнически отличными от великороссов. Некоторые из них (украинцы и белорусы) были славянами, тесно связанными с великороссами культурой, религией и обычаями, но обладали и гордились своими собственными языками и традициями. У других народов не было почти ничего общего с русскими, когда они стали субъектами их государства. С течением времени представители этих национальностей переняли значительную часть русской культуры, и многие из них стали считать себя русскими в более широком смысле этого слова. С другой стороны, царская политика национального угнетения и принудительной русификации, а также общий подъем национального самосознания – в каком-то смысле схожий с тем, который происходил в других местах в Восточной Европе, – привели некоторых из их членов к политической оппозиции российскому режиму. Эти две тенденции варьировались по величине и глубине от региона к региону. Если к 1917 г. поляки и финны были самодостаточными нациями, которые успешно противостояли русификации, многие другие этнические группы не имели достаточного уровня осознания «отличности», на котором могли бы основываться требования отдельной государственности. Хотя притязания нерусских национальностей в значительной степени способствовали развалу администрации после свержения царя, подавляющее большинство национальных представителей – за исключением финнов и поляков – требовало самоуправления или внутренней автономии, а не полной независимости. Только хаос, последовавший за захватом власти большевиками, вызвал распад империи, в результате которой антибольшевизм в некоторых районах принял антироссийские оттенки и, порой поддерживаемый иностранными державами, порождал недолговечные национальные правительства, которые провозглашали о своей суверенной независимости.

В скором времени большевики начали взывать ко всем группам меньшинств – как национальных, так и социальных, – чья поддержка в революции могла помочь ослабить режим. В 1917 г. они стремились продвигать лозунг «национального самоопределения», чтобы использовать нерасторопность демократического Временного правительства в удовлетворении потребностей нерусских национальностей против него. После захвата власти советское правительство сначала признало право на национальное самоопределение, но в то же время стремилось установить советские порядки в каждом национальном регионе. К 1918 г. оно отняло если не право, то по крайней мере целесообразность отделения. В обмен на отказ от отделения от советского государства оно обещало каждому нерусскому народу режим, который был бы «национальным по форме, социалистическим по содержанию». Если и в теории, и в практике требования советского государства и «мировой революции» строго ограничивали сферу политической автономии в национальных областях, формальная структура государства после 1924 г. представляла собой федерацию национальных республик и автономных областей, где каждая национальность обладала формами самоуправления и некоторыми теоретическими правами; и по крайней мере в 1920-х гг. советское правительство способствовало развитию национальных языков, историй и культур.

Было много разговоров о том, какое же влияние советская политика оказывала на политическое сознание в национальных областях. Некоторые важные жалобы (касательно образования, языка, прессы) были удовлетворены в достаточной степени, чтобы свести на нет сепаратизм 1918–1920 гг. Растущее количество связей внутри населения как следствие переселения и урбанизации, эмиграция, смерть и арест многих наиболее экстремистских националистических лидеров, а также появление нового поколения воспитанных в Советском Союзе мужчин и женщин способствовали усилению ощущения сплоченности в обществе – сплоченности, сводившей национальную напряженность к «всероссийскому» или «всесоюзному» патриотизму. Однако в то же время этот рост качества образования и количества связей породил субъективное осознание различий, особенно среди представителей нерусской интеллигенции. Более того, коллективизация, репрессии и введение тотального контроля, помимо множества великороссов, коснулись и миллионов нерусских, поэтому к концу 30-х гг. самые проницательные или подозрительные уже могли разглядеть зачатки русского шовинизма в советской политике, в самом деле отошедшей от национального эгалитаризма прошлых лет. Будучи не самой острой проблемой, для советской власти национальный вопрос все же по-прежнему оставался источником проблем, которыми другая держава, намеренная захватить СССР, могла воспользоваться в своих целях.

Подобно тому как Розенберг и Гитлер отвергали проведение политической войны, в которой все советское население стало бы целью, они также были солидарны в отношении отказа от самоопределения в национальном вопросе. Разница в планах Розенберга и Гитлера состояла не в необходимости принятия Германией решений и контроля над Востоком, а в политическом будущем этого региона. Гитлер рассматривал составные элементы Советского Союза как более или менее равноправные группы. Для него создание административных единиц, основанных на национальных территориях, было механизмом, предназначенным для облегчения немецкого контроля, но лишенным непосредственного политического значения; у него не было никаких планов по поддержке новых национальных движений на Востоке, и он был не прочь поделить любую национальную область на более мелкие части. Администрации разных областей различались лишь внешне, но все служили одной цели – полный немецкий контроль. Розенберг же видел качественные различия между народами Востока, приписывая великороссам что-то вроде первородного греха и предусматривая в своих политических планах поддержку нерусских национальностей в борьбе против «Московии».

Дифференцированная политика Розенберга в отношении восточных национальностей нашла выражение в плане создания санитарного кордона против великороссов, состоявшего из Украины, Белоруссии, стран Прибалтики, Кавказа и Центральной Азии, – у всех у них имелось то или иное местное самоуправление, но все они зависели от рейха.

Это была еще одна причина политической изоляции Розенберга. Из-за своей теории он вступил в конфликт с традиционными нацистами, чьей единственной целью было колонизировать и эксплуатировать весь Восток. С другой стороны, его избирательная схема настроила против него те элементы в Берлине, которые выступали за партнерство со всем советским населением, как с русскими, так и с нерусскими.

Разрезание пирога

Несмотря на свою неприязнь к Розенбергу, Гитлер, похоже, поначалу не видел разницы между их точками зрения. После прихода к власти Гитлер попытался «навести мосты», заявив, что нацистская цель на Востоке должна была представлять собой союз Германии с «Украиной, Поволжьем и Грузией. Союз, но не равноправный; это будет союз вассальных государств, без армии, без отдельной политики, без отдельной экономики». Только с течением времени их разногласия стали более четко выраженными и приобрели практическое значение. События 1938–1940 гг., такие как создание «протектората» в Богемии (Чехии) – Моравии, «генерал-губернаторства» в Польше и марионеточных правительств в Словакии и Норвегии, судя по всему, усиливали пристрастие Гитлера к зависимым государствам. Поэтому в ходе первого обсуждения планов вторжения и предполагаемого разделения СССР летом 1940 г. Гитлер сразу наметил четыре области, которые были бы в непосредственной близости от наступающих войск: «Украина, страны Прибалтики, Белоруссия, Финляндия».

Упоминание Финляндии было связано с желанием Гитлера вознаградить ее за участие в предстоящей кампании, отдав ей часть территории России. Остальные три единицы, упомянутые фюрером, являлись «логическими» подразделениями, совпадавшими с этническими и административными образованиями в СССР.

Через неделю выяснилось, какую степень независимости он собирался им предоставить. Гальдер обобщил тайное обращение Гитлера от 31 июля 1940 г. следующим образом: «В конечном счете Украина, Белоруссия, страны Прибалтики отходят нам. Финляндия расширяется в сторону Белого моря». На этом планы Гитлера относительно будущего территориального устройства в 1940 г. заканчивались.

Вопрос о будущей политической организации снова начал обсуждаться лишь в марте 1941 г., когда военные приготовления к нападению продолжались уже в течение нескольких месяцев. Несмотря на то что Гитлер все еще думал о марионеточных правительствах, теперь его планы были нацелены на установление прямого и полного немецкого контроля под руководством рейхскомиссаров, управляющих новыми сатрапиями. Можно предположить, что смещение акцента от создания новых государств, хоть и фиктивно суверенных, к зависимости от Германии было вызвано его нараставшим «головокружением от успеха». В 30-х гг. он действовал в рамках европейской системы власти, осознавая конкурирующие и уравновешивающие сочетания государств, в которых Украина или Прибалтика, зависевшие от рейха, но формально независимые, могли бы стать эффективным противовесом польской, советской или французской дипломатии; к 1941 же г. Гитлер решил, что Германия должна являться единоличным хозяином континента; ему больше не приходилось считаться с Западом как с конкурентом. Отныне он сам был себе закон.

В начале апреля военная цель была определена как достижение линии Архангельск – Астрахань («А – А»); политически (как выразился Гитлер спустя несколько месяцев) «мы должны позаботиться о том, чтобы не допустить возрождения военной мощи по эту сторону Урала». В рамках желанного советского пространства он теперь говорил о странах Прибалтики, Белоруссии и Украине как о «протекторатах». Его цели, поддержки которых он ожидал от Розенберга, кратко можно было выразить так: «Сокрушить вооруженные силы, развалить государство».

В течение следующих двух месяцев Розенберг занимал ключевую должность составителя политических планов. Благодаря этой должности он получил возможность продвигать свою собственную концепцию в отношении Востока. Его «Меморандум № 1» от 2 апреля был сосредоточен на его излюбленных идеях национальной и расовой неоднородности Советского Союза. Большевистская Россия, равно как и царская, по его мнению, была многонациональным «конгломератом», включающим в том числе ряд «инородных» (wesensfremd) национальностей. Принимая как должное цель раздробления Советского Союза, он поделил область, в которой был заинтересован рейх, на семь регионов: Великороссия («Московия»), Белоруссия, Украина и Крым, Прибалтика, Донская область, Кавказ и Туркестан.

С учетом его основной концепции он проявил большую сообразительность, чем большинство его коллег. Он утверждал, что вместо того, чтобы откладывать политические решения, Германия должна установить организацию каждой из этих семи областей в соответствии с «политическими целями, которые мы стремимся достичь». Согласно его плану, «охвостье России» не только будет изолировано от внешнего мира поясом нерусских государств, но и будет лишено обширных русскоязычных территорий, которые должны были быть отнесены к Белоруссии (Смоленск), Украине (Курск, Воронеж) и Донской области (Ростов и низовья Волги). Россию нужно было ослабить еще больше путем «полного уничтожения большевистско-еврейской государственной администрации» и «интенсивной экономической эксплуатации». Более того, присуждение «Московии» низшего статуса позволило бы другим регионам использовать ее для отселения «нежелательных элементов своего населения».

Исходя из его ранних рассуждений, в рамках германского пояса, призванного окружить «московскую Россию», стоило выделить два региона: Украину и Прибалтику. Прибалтика должна была стать частью Германии после «неизбежного изгнания наиболее крупных слоев интеллигенции… вглубь российской территории». Как и следовало ожидать, решение, пропаганда которого должна была послужить основным источником конфликта с планами Гитлера – Бормана, касалось Украины. Здесь Розенберг предложил «…развитие национальной самобытности [Eigenleben] вплоть до возможного создания отдельного государства с целью постоянного контроля над Москвой, [только на Украине либо] в союзе с Донской областью и Кавказом в форме Черноморской конфедерации; а также достижение Великого немецкого Lebensraum с востока».

Следующие несколько недель Розенберг со своими подчиненными развивали основные принципы, изложенные в этом первом меморандуме. Украина оставалась одним из предполагаемых рейхскомиссариатов. Прибалтика (Литва, Латвия, Эстония) и Белоруссия, первоначально считавшиеся двумя отдельными единицами, теперь должны были быть объединены в один рейхскомиссариат, ответственный за искусственное образование под названием «Остланд». Такое решение, основанное главным образом на соображениях административной полезности, едва ли было разумным с точки зрения долгосрочной политики Германии. Ввиду их исторического, политического и демографического характера и несовпадения в требуемом нацистской теорией обращении с ними объединение этих двух регионов в один рейхскомиссариат вызвало лишь путаницу и неразбериху.

От плана по созданию искусственной «Донской области», простиравшейся от Азовского моря до АССР Немцев Поволжья, было решено отказаться в пользу расширения Украины. В то время как «Донская область» действительно представляла бы собой искусственное образование без естественных границ, экономического единства и однородного населения, предполагаемое включение Крыма, а также русских и казачьих территорий к западу от Волги означало присуждение Украине обширных чужеродных земель.

Эти изменения не повлияли на основной план Розенберга. Он продолжал настаивать на «далеко идущей дифференциации [Nuancierung]» оккупированных районов. Германия должна была говорить об «украинском народе и его свободе», о «свободе народов Кавказа», о «спасении эстонского, латышского и литовского народов». Однако ни в коем случае нельзя было говорить о «России или о российской территории».

План завоевания

В преддверии немецкого вторжения план Розенберга призывал создать центральное агентство в Берлине для руководства всеми делами на оккупированном Востоке, а также сформировать четыре крупных региона (за исключением северного района, отведенного для Финляндии):

рейхскомиссариат «Остланд» (РКО);

рейхскомиссариат «Украина» (РКУ);

рейхскомиссариат «Московия» (РКМ);

рейхскомиссариат «Кавказ» (РКК).

Несколько раз Розенберг пересказывал свои основные идеи, сопоставляя их с тем, что он называл «другой концепцией» Востока: будущим объединенным российским государством (также под руководством Германии). В обращении к своему штату за два дня до начала вторжения он отрекся от этого «другого» подхода, который (по его словам) предусматривал восстановление единой российской экономики после ликвидации большевизма и который стремился к возможному союзу между промышленной Германией и аграрной «национальной» Россией – как антикапиталистической, так и европейской по мировоззрению. Розенберг решительно отверг эту точку зрения. «За силой [западного] петербургского периода скрывалось первородное русское начало, которое всегда ненавидело Европу», – заявил Розенберг. Он согласился с Гитлером в том, что «мы совершаем этот «крестовый поход» не просто для того, чтобы навсегда спасти «бедных русских» от большевизма, а для того, чтобы внедрить мировую политику Германии и обеспечить будущее германского рейха».

Свой собственный лейтмотив Розенберг надлежащим образом сформулировал следующим образом: «Поэтому о войне с целью создания неделимой России не может быть и речи».

Врагом был не только Кремль, но и великорусский народ. Розенберг презирал Россию, но в то же время боялся ее. Следовательно, сажать на российский трон национального вождя было опасно, ведь тот мог мобилизовать все имеющиеся силы против рейха. Единственным элементом на Востоке, на чью поддержку Германия должна была полагаться, были «заключенные в тюрьму» народы.

«Поэтому цель нашей политики, – он подчеркнул в сводке, – по-видимому, заключается в том, что мы должны в разумной манере и с уверенностью в своей цели восстановить стремление всех этих народов к свободе и предоставить им определенную форму государственности, то есть вырезать государственные формирования из огромной территории Советского Союза и настроить их против Москвы, чтобы на многие столетия освободить германский рейх от восточного кошмара».

После того как россияне признают свой статус неполноценных, их можно будет оставить на произвол судьбы. Розенберг не хотел «ликвидировать» их, а просто сделал бы «возвращение русских – первоначальных москвитян – к их традициям и направление их обратно на Восток целью немецкого Ostpolitik». Учитывая, что «сибирское пространство было огромно», единственное решение он видел в «развороте российской динамики на Восток».

Правда, одна вещь все еще оставалась под вопросом. Если бы Прибалтика стала протекторатом, Украина – государством, а Кавказ – федерацией, как сделать так, чтобы все они оставались оккупированными районами под руководством рейхскомиссаров, так же как презренная и гнилая Московия? Сам Розенберг колебался между двумя точками зрения, не желая отрекаться от доведенного до предела сакрального эгоизма рейха, но также не желая отказываться от своей роли германского спасителя реальных или воображаемых национальных амбиций украинцев, кавказцев и народов Туркестана, которые были бы вечно благодарны архитектору их независимости.


Захваченные территории СССР под контролем нацистов

ПОСЛЕВОЕННЫЕ ПЛАНЫ ГЕРМАНИИ ПО ОБУСТРОЙСТВУ ВОСТОЧНЫХ ТЕРРИТОРИЙ


Подтекстом в рассуждениях Розенберга, хоть и редко озвучивающимся, было его осознание того, что необходимо завоевать симпатию восточного населения. В то время как большинство других ведомств – СС, партийные чиновники и экономические учреждения – напряженно готовились к эксплуатации и истреблению, он нашел в себе мужество настаивать, по крайней мере на бумаге, что для умиротворения Востока «наиболее важной предпосылкой является соответствующее обращение со страной и населением… Захваченная территория в целом не должна рассматриваться как объект эксплуатации, даже если немецкая продовольственная и военная экономика потребует обширных территорий…».

Однако хорошее обращение было не целью, а лишь инструментом. С удивительной проницательностью провозглашенная Розенбергом альтернатива была сама собой разумеющейся: «Худшее, что может произойти с политической точки зрения, – заявлял он, – это если люди в условиях нашей экономической эксплуатации придут к выводу, что нынешний [т. е. немецкий] режим доставляет им больше неудобств, чем большевизм».

Как это должно было уживаться с его крайним антимосковизмом, оставалось неясным.

Три концепции

К моменту начала Восточной кампании немецкие политики и верхние слои армии договорились об одних целях, однако решительно не соглашались друг с другом в других. Общим знаменателем был план свержения советской власти и большевизма, в некотором смысле – ослабление России, обеспечение экономических преимуществ для Германии и, возможно, аннексия какой-то части советской территории, в частности Прибалтийских государств. Не считая этого, политические цели разнились. На одном полюсе находились Гитлер и Борман, сторонники политики, которые можно было резюмировать как «против Кремля и против народа». На другом были те, кто выступал за призыв ко всему советскому населению присоединиться к борьбе с Кремлем и жаждал увидеть Российское государство членом европейского сообщества, где национальные меньшинства были независимыми, если бы того пожелали. Розенберг занимал промежуточное положение, признавая, что необходимы определенные формы политической войны, принимая определенные национальности в качестве потенциальных союзников, но поддерживая Гитлера в «антироссийском» вопросе.

Изменения этих точек зрения в ходе войны будут рассмотрены в последующих главах. По состоянию на июнь 1941 г. представления Гитлера и Розенберга были ясно и красноречиво выражены; и хотя конфликт между ними по-прежнему оставался скрытым, у каждой из них были внятные и влиятельные представители. Трудности в попытках заявить о себе испытывала третья группа, которую простоты ради можно было охарактеризовать как «пророссийскую». Помимо того что к ней не примкнул ни один из ведущих нацистов, а сама обстановка вторжения создала далеко не благоприятные условия для выражения ее мнений, люди, которые ее придерживались, в основном занимали слишком низкие должности, чтобы им позволили участвовать в планировании вторжения; либо – как, например, некоторые немецкие дипломаты в Москве – были сняты с должностей, когда в Берлине были приняты соответствующие политические решения.

Единственным эффективным выражением, которое эта школа нашла на первом этапе войны, были пропагандистские роты вермахта. Здесь была составлена краткая директива, которая при всей своей ограниченности сформулировала совершенно иной подход. Он состоял из двух элементов для немецкой пропаганды, простота которых могла сравниться лишь с их редкостью в немецком планировании:

1) Вогнать клин между советским режимом и советским народом;

2) Остерегаться настроить потенциально дружественное российское население против себя перспективой разделения Российского государства.

В конце концов, некоторые из пропагандистских чиновников утверждали, что Советский Союз – и, предположительно, Красная армия – как минимум наполовину состояли из великороссов. Более того, не было гарантии того, что большинство в каждой нерусской области было бы радо сепаратистскому курсу. В конце концов, из соображений политической осторожности следовало избегать явной пропаганды сепаратизма. «На данный момент не стоит открыто выражать стремление к разделению Советского Союза на отдельные государства». Генерал Йодль подписал и отослал эту директиву, явно не осознавая, какую странную точку зрения он этим поддержал.

Гитлер эту позицию проигнорировал. Он до сих пор не требовал соблюдения Розенбергом своих собственных принципов. Фюрер для себя уже все решил и менять своих взглядов не собирался. «Малые суверенные государства больше не имеют права на существование», – заявил он. Следовательно, о «государственности» в каком-либо смысле в восточных регионах не могло быть и речи. Даже автономия или самоуправление были недопустимы. Как сказал Гитлер своим сподвижникам: «Путь к самоуправлению ведет к независимости. Нельзя удержать демократическими институтами то, что было взято силой». И эта сила была в высшей степени обязана выполнять цели, которые он кратко сформулировал на первой конференции на тему будущего немецкого Востока после начала вторжения. Даже несмотря на то, что не стоило делать из народа врага «неоправданно и преждевременно», немецкое руководство «должно железно держать в уме, что мы никогда не покинем эти регионы». Хотя цели и методы Германии должны быть скрыты от мира в целом, «все необходимые меры – расстрелы, изгнание и т. д. – все равно могут быть приняты и будут приняты». Порядок был следующим:

1) завоевать;

2) править;

3) эксплуатировать.

Глава 4

Лицом к лицу: первые шесть месяцев войны

Периоды войны

Немногим более трех лет немецкие войска сражались на советской земле. Еще в течение почти одного года разваливающийся Третий рейх имел дело с восточной проблемой в виде солдат, рабочих и заключенных из Советского Союза. Что касается немецкого Ostpolitik, то эти четыре года от вторжения до капитуляции можно разделить на несколько удобных периодов.

1. Месяцы с начала вторжения в июне до неудачи в конце 1941 г. были периодом, за который немецкие армии изначально планировали покорить советского противника. Если бы машина работала не так гладко, как того ожидало руководство, общественность увидела бы лишь победное наступление, которое к началу декабря привело бы вермахт к вратам Ростова-на-Дону, Ленинграда и Москвы.

Позднее политика Германии должна была быть в какой-то степени адаптирована к изменившимся условиям войны, ко внутренней междоусобице и к волнениям местного населения на оккупированных территориях. Но в первые месяцы немецкие цели в чистом виде основывались на двух аксиомах быстрой победы и полного пренебрежения к народам Востока. Немецкая политика была необратимо запятнана после крупномасштабного геноцида военнопленных и проводимой айнзацгруппами кампанией по систематическому истреблению евреев и других. Однако, как это ни парадоксально, именно в этот период отношение к немцам местного населения на захваченных территориях было наименее враждебным. Активной оппозиции не было, а откровенное сотрудничество было широко распространено. Это происходило скорее вопреки, нежели благодаря политике захватчиков.

2. К декабрю 1941 г. сформировались два четких, но не связанных между собой процесса. Понеся тяжелые потери, немецкая армия была вынуждена отступить. А население оккупированных территорий все чаще обращалось против захватчиков. Начался новый период, охватывающий примерно весь 1942 г.: от немецких неудач в декабре 1941 г. до кризиса в Сталинграде в декабре 1942 г.

Хотя многие аспекты политики Германии оставались неизменными, основная ориентация изменилась в двух важных отношениях. Экономические трудности выдвинули на первый план потребность рейха в сырье, еде и рабочей силе с оккупированных частей СССР. С другой стороны, необходимость установления modus vivendi[9] среди населения за линией фронта, на территории, оккупированной немецкими войсками, даже с сугубо эгоистичной и прагматичной точки зрения, принуждала к некоторым коррективам и определенным «уступкам» требованиям общественности.

Хотя эти два требования являлись взаимно противоречивыми, были предприняты попытки реализовать оба. В результате путаница была усилена ростом разногласий внутри германского руководства. Некоторые немцы после того, как их взгляды подверглись испытанию в ходе непосредственного контакта с Востоком, яро уверовали в нацизм. Другие вынуждены были искренне пересмотреть свои взгляды и вступить в ряды тех, кто выступал за более «разумную» политику. Зачастую этот новый подход порождался чистой необходимостью и осознанием того, что нынешняя политика приводила к гибели целей немецкой оккупации. Порой новый подход возникал из-за сострадания к миллионам людей, населявших восточные пространства. Чаще всего это было неразличимое сочетание обеих причин. В этот период как в Берлине, так и на фронте наблюдалась растущая поляризация политики и мнений.

3. Если уже зимой 1941/42 г. возникли сомнения в способности Германии победить Советский Союз, сокрушительное поражение под Сталинградом год спустя, а также высадка войск антигитлеровской коалиции в Северной Африке резко обозначили поворот в ходе войны. Возможно, Берлин еще этого не понял, но он уже фактически проиграл войну как на поле битвы, так и на захваченных территориях.

В третьем периоде, начиная со Сталинграда и заканчивая летом 1944 г., немецкая политика в отношении советского населения претерпевала изменения по масштабу, но не по форме и развивалась зигзагообразно, предвещая лихорадочный поиск новых решений в четвертый и последний период. В 1943 г. произошел значительный скачок в эксплуатации Востока, с массовым вывозом рабочей силы, беспощадным преследованием реальных и предполагаемых партизан и решительными мерами по увеличению производства. В то же время был предпринят ряд нерешительных и запоздалых попыток прийти к компромиссу с населением, которое окончательно настроилось против Германии. Некоторые из этих мер, порожденные внутренним перетягиванием каната, например, в области сельского хозяйства, имели право на жизнь; другие же, такие как попытка поставить бывшего советского генерала А.А. Власова в политическое руководство российских перебежчиков на немецкой стороне, провалились под тяжестью изжившего себя нацистского идеологического балласта. Во всяком случае, такие полумеры не могли изменить ход событий: они были предприняты слишком поздно, были слишком очевидно «утилитарными» и были проведены в то время, когда боевая обстановка и напряженность в рейхе приближались к кульминации.

4. К июлю 1944 г. война перешла к заключительному этапу. Равно как и немецкая Ostpolitik. Колеблющаяся и противоречивая, она преодолела весь путь от германского сверхчеловека до терпящего поражение воина, питающего последние надежды на чудесное спасение. Вслед за отчаянным отступлением немецких армий из России, высадкой западных союзников на берегах Франции и неудачным антигитлеровским переворотом 20 июля решающий момент был не за горами.

Четвертый период, начиная с высадки в Нормандии 6 июня 1944 г. и заканчивая капитуляцией Германии, был отмечен лихорадочным поиском «выхода». На еще оставшихся сотнях тысяч квадратных километров оккупированных земель это привело к крайней беспощадности; внутри нацистского руководства это вызвало внезапное и неожиданное изменение тактики. Гиммлер, грозный владыка СС, теперь был согласен на проведение «политической войны». Будто бы действуя в вакууме, конкурирующие фракции в этот поздний час продвигали свои любимые группы антисталинских изгнанников. Самообман и истерия были предвестниками гибели. Третий рейх шел на дно, оставляя за собой разоренный континент, опустошенные и разрушенные Германию и ранее оккупированные районы СССР, и Советский Союз в зените мощи.

На крыльях победы

Через два дня после начала боевых действий немецкие войска захватили Гродно, Вильнюс и Каунас; к концу июня они были во Львове, столице Западной Украины, а в Белоруссии они провели первую из многочисленных операций по масштабному окружению сил Красной армии. В июле группа армий «Север» стремительно продвигалась по Прибалтике в направлении Ленинграда, группа армий «Центр» разгромила противника в Смоленской области[10], в то время как более медленное продвижение румынских войск на юге вскоре было скомпенсировано наступлением немецких танковых и моторизованных соединений к Умани и Черному морю.

В течение первой недели кампании немецкое радио умалчивало об успехах армии. Затем 29 июня Берлин нарушил молчание, обнародовал двенадцать коммюнике, объявлявших о стремительном продвижении немцев. В официальных кругах нарастал оптимизм, и среди населения распространялся заразительный восторг, не чуждый после почти двух лет непрерывных побед.

Гитлер твердо верил, что Восточная кампания завершится в течение трех месяцев. Когда генерал Кёстринг, последний военный атташе в Москве, отчитывался перед фюрером, тот подвел его к карте и, указав на Россию, заявил: «Ни одна свинья меня отсюда не вышвырнет». Осторожный Кёстринг лаконично ответил: «Надеюсь, что нет». Военачальники были в восторге. Генерал Варлимонт, до этого настроенный более скептически, чем большинство его коллег, теперь признавал, что переоценил русских; Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск, ожидал, что они будут в Москве уже к августу, и даже заявил 3 июля с поразительной самонадеянностью: «В целом теперь уже можно сказать, что задача разгрома главных сил русской сухопутной армии перед Западной Двиной и Днепром выполнена… Поэтому не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 недель». Далее Гальдер все же отмечает, что, «конечно, она [кампания] еще не закончена. Огромная протяженность территории и упорное сопротивление противника, использующего все средства, будут сковывать наши силы еще в течение многих недель».

Еще 8 июля он решил подготовиться к расквартированию немецких войск в зимний период, причем в качестве не боевых, а оккупационных сил. На следующей неделе сам Гитлер заявлял, что «военное правление Европой после завоевания России допускает существенную демобилизацию армии». Гитлер уже планировал масштабный двойной охват из Восточного Средиземноморья через весь Ближний Восток, и Верховному командованию с большой неохотой пришлось отложить эту кампанию до весны 1942 г. Однако по-прежнему считалось, что шестьдесят дивизий – треть от числа немецких в России – было бы достаточно, чтобы «усмирить» Восток.

Победоносное продвижение на Востоке продолжалось. В сентябре разгром сил Красной армии в Киевском котле принес немцам около 500 тысяч пленных; на центральном участке фронта Орел пал в начале октября; немецкие войска в октябре заняли Харьков и Белгород. Впечатленный успехами своих солдат Гитлер в напыщенной речи 3 октября объявил: «Теперь я могу сказать вам то, чего до сих пор сказать не мог, – враг был повержен и больше не встанет».

Через неделю доктор Отто Дитрих, статс-секретарь министерства пропаганды, заявил на пресс-конференции, что исход войны решен. Таково было опьянение от победы. Оно порождало благоприятные условия для самой крайней точки зрения: если война закончилась и восточные народы покорены, можно безопасно переходить к следующему этапу эксплуатации.

На Востоке

В скором времени немецкое Верховное командование было поражено тем, что, несмотря на сокрушительные поражения, советское сопротивление время от времени было невероятно искусным и сильным. В то время как в одних секторах русские солдаты выходили навстречу продвигавшимся немецким войскам и сдавались без лишнего шума, в других их упрямая стойкость заставила немецкое командование осознать, что оно недооценило своего противника. Хотя подробный анализ советской военной морали еще только предстоит провести, можно смело заявлять, что в рядах советских войск присутствовали элементы как сильного патриотизма, так и пораженчества. Большая часть солдат, оказавшись в боевой обстановке, сражалась, и часто сражалась хорошо; даже некоммунисты в Красной армии зачастую забывали свои прошлые обиды, бросив все силы на выполнение безотлагательной задачи – изгнания «внешнего врага». В то же время захват немцами масс военнопленных свидетельствовал о наличии трещин в советской лояльности – вне зависимости от того, была ли капитуляция вызвана изначальным недовольством советским режимом, военными обстоятельствами или стремлением найти легкий способ выйти из войны. Эта начальная реакция, по-видимому, была полностью предусмотрена советским Верховным командованием, приказавшим сформировать специальные заградительные отряды с целью предотвращения отступления военнослужащих РККА, а также ввести военный трибунал для «ненадежных» элементов.

Каким бы ни был истинный баланс этих противоречивых тенденций в советской морали, первых месяцев войны было достаточно, чтобы опровергнуть две крайние точки зрения, каждая из которых находила поддержку в Берлине: что советское население было безнадежно болыпевизировано и что для краха Советского Союза хватило бы легкого толчка извне, независимо от его источника и исполнителя.

В течение первых недель немцы продвигались по территории, которая до 1939–1940 гг. не была частью СССР. Разумеется, в принадлежавших ранее Польше Западной Украине и Западной Белоруссии[11], а также в странах Прибалтики[12] большая часть населения оставалась враждебной по отношению к советской власти. Образ почти единодушного приветствия, с которым местное население встречало немцев (образ, в последние годы доведенный до абсурда), в значительной степени отражал поддержку, которую жители западной периферии оказывали наступавшим немецким войскам.

Когда немецкая армия достигла территорий, на которых при советской власти выросло целое поколение людей, ситуация заметно изменилась. Жалобы на советский режим были по-прежнему широко распространены, но большая часть населения проявляла явно меньший энтузиазм по отношению к немцам по сравнению с их соседями в недавно захваченных западных районах. Можно было с уверенностью сказать, что отношение населения варьировалось от пассивного «настороженного ожидания» до оптимистичной дружелюбности к новым властям.

Несмотря на то что в этих районах прогерманские настроения были не так распространены, а в Красной армии резонировали сильные ноты патриотизма, не было никаких сомнений в том, что грамотные усилия, направленные на то, чтобы убедить местное население, как гражданское, так и военное, восстать против советской власти, могли бы принести существенные плоды. Но Германия не планировала удовлетворять желания народа на Востоке. Это отсутствие планирования было неотъемлемой частью нацистского подхода; считаться с восточниками значило бы скомпрометировать цели Гитлера.

Даже если нацистская догма запрещала подлинный союз с населением, рейх все же мог пытаться повлиять на него позитивной пропагандой. С сугубо прагматической точки зрения армия была заинтересована в подрыве сопротивления Советского Союза, а власти были озабочены сохранением безопасности и получением согласия на немецкое правление.

В начале войны казалось, что для достижения этой цели прилагались серьезные усилия. Послание Гитлера немецкому народу в утро вторжения содержало то, что оказалось его единственным прямым обращением к народам СССР. Его врагом, заявлял фюрер, был жидоболыпевизм, в то время как (вопреки ранней немецкой пропаганде) «по отношению к народам России немецкий народ враждебности никогда не испытывал». Через неделю Розенберг сделал достаточно неоднозначное заявление, которое можно было интерпретировать в том же ключе. «Национал-социализм, – писал он, – принимает всех, кто захочет присоединиться к нему в этой борьбе». В общем потоке пропаганды, развязанной этой новой кампанией, эти два заявления выделялись как исключения. После этого не выходило никаких обращений к населению захваченных территорий, которые можно было бы истолковать в ключе обещаний на будущее.

Объем нацеленной на Красную армию немецкой пропаганды был колоссальным. До конца года над войсками противника было сброшено более 400 миллионов листовок, произведенных пропагандистскими ротами вермахта. Их содержание, однако, было весьма ограничено: в них советским солдатам предлагалось сдаться, а силы захватчиков изображались в качестве освободителей. В то время как первый посыл мог оказаться эффективным в ситуациях, когда Красная армия находилась в тяжелом положении, последний оказался полным провалом. Хотя в многочисленных сообщениях с фронта предлагалось использовать более «позитивные» и «существенные» лозунги, а сотрудники отдела пропаганды, в число которых входил ряд прозорливых немецких экспертов по советским вопросам, неоднократно выносили рекомендации по обещаниям самоуправления, земельной собственности и гражданских свобод, никаких радикальных изменений не последовало. Заявление Гитлера в начале октября о том, что война выиграна, сопровождалось приказом, запрещавшим любые высказывания в пропаганде на Востоке о судьбе советских территорий, будущих политических договоренностях, намерениях Германии и земельном вопросе.

Таким образом, мало того, что немецкая психологическая война велась без использования самых эффективных мотивов, ситуация усугублялась в силу двух важных заблуждений. Во-первых, агитация в пользу дезертирства советских солдат велась без учета политики и пропаганды на захваченных землях. Немцы наивно полагали, что Красная армия не узнает о фактическом положении дел на оккупированных территориях. На деле же «сарафанное радио» среди советского населения работало быстро и в данном случае точно. Сообщения о злоупотреблениях и жестокостях немцев внесли большой вклад в сведении эффективности предлагавших сдачу в плен листовок к нулю. Во-вторых, не менее важным был разрыв между немецкой пропагандой на завоеванных территориях и реальной деятельностью. Плакаты и обращения к местному населению обещали лучшее будущее (порой вопреки директивам сверху), однако подобные заявления внушали мало доверия при виде поведения немцев.

Новый крестовый поход

Тем временем в Германии нацистский тезис о Востоке повторялся с удивительной монотонностью и избитостью. Тема, изображавшая войну как миссию по спасению западной культуры, была развита в лозунге «обеспечения безопасности Европы». Утверждалось, что Германия получила «европейский мандат» на спасение цивилизации «европейским крестовым походом».

Образ «Востока», с которым эта фиктивная «Единая Европа» боролась, был проекцией довоенной нацистской версии русской истории. Большевизм был не более чем «современной формой стремления, которым были движимы Аттила и Чингисхан». Подробная и широко освещенная работа была предоставлена профессором Вильгельмом Шюсслером из Берлинского университета в ноябре 1941 г. на лекции «От Петра Великого до Сталина». Поскольку советская революция была лишь новым выражением великорусского империализма, Германия, утверждал Шюсслер, лишь продолжала свою двухтысячелетнюю миссию по освобождению Европы от восточного «кошмара».

Прежняя роль Германии на Востоке была преувеличена, чтобы оправдать нынешние претензии. Было обнаружено, что даже в дохристианские времена протогерманцы жили на юге России; около 200 г. до н. э., утверждали немцы, их предки добирались до Казани, Самары и Волги; ранняя «германизация» достигла своего апогея при готах, когда «пространство между Балтийским и Черным морями было заключено в скобки под скандинавским правлением». Это стало «отправной точкой для Великого германского рейха».

Народам на оккупированных территориях об этой кампании не сообщалось, но они должны были почувствовать ее последствия. Вернер Дайтц, высокопоставленный нацистский чиновник, сумел достаточно недвусмысленно продемонстрировать, что советские граждане и их территория не имеют права претендовать на суверенитет. В специальном исследовательском проекте были рассмотрены альтернативные способы эксплуатации, основанные на той аксиоме, что «конечно же… добыча должна пойти на благо Staatsvolk [т. е. немецкому народу]», который занимает и покоряет колониальный Восток. Последний же, будучи «культурно и духовно беднее», должен быть лишен своего суверенитета. Поскольку обнаружилось, что в колониальной зоне производят больше, чем потребляют, доклад завершался словами: «Это совершенно очевидно означает, что завоеванные регионы должны предоставлять рейху больше продуктов, чем получают от него».

Была заготовлена почва для заключительного этапа нацистской пропаганды: кампании «унтерменша». Геббельс заметил в своем дневнике, что «русские – это не люди, а кучка животных… Большевизм просто подчеркнул эту расовую особенность русского народа». И Гитлер согласился.

Унтерменш

В первые месяцы после вторжения советские военнопленные произвели глубокое впечатление на немцев на Востоке. Обращение немцев с пленными, в свою очередь, было, вероятно, первым существенным фактором, который настроил многих восточников против своих «освободителей».

Огромное количество советских солдат сдалось в плен в немецких котлах – более двух миллионов человек лишь за пять самых крупных сражений.

В массах советских военнопленных немецкая пропаганда разглядела свидетельство восточной неполноценности. Почти сразу после начала вторжения немецкие газеты начали публиковать фотографии красноармейцев, называя их «восточными вырожденцами». «Вот как выглядит советский солдат», – гласила типичная подпись; «азиатские и монгольские физиономии из лагерей военнопленных».

Именно в связи с этими фотографиями впервые появился термин Untermensch (недочеловек). Эти военнопленные – а значит, и все советские люди – были «низшими представителями человечества, воистину недочеловеками». «Когда борьба не имеет смысла – они борются. Когда шансы на успех еще есть – они отказываются бороться либо борются совершенно неправильно».

Эта тема была полезна и проста в использовании. Гитлер назвал восточников «монгольской угрозой»; СС вторило: «унтерменш». «Что при татарах, что при Петре I или при Сталине, этот народ рожден для ярма». Именно СС сыграли особую роль в пропаганде концепции «недочеловеков». Одна из их первых публикаций после начала вторжения официально завершила идентификацию режима и людей. Была опубликована брошюра СС: «Действительно, самая что ни на есть большевистская армия. Миллионы, обработанные всеми средствами массовой психологии, ставшие безмозглыми, пролетаризированными, с шорами на глазах; их звериные инстинкты были доведены до фанатизма, самих их превратили в машины: машины, созданные для атаки, для подавления, для сокрушения и слепого уничтожения… Машины, которые нельзя взять и переделать обратно в человеческих существ, способных рассуждать или сочувствовать беззащитным».

Хотя эта брошюра была всего лишь руководством для учебных курсов СС, другая публикация получила гораздо более широкое распространение и со временем снискала дурную славу. Эта подготовленная, проиллюстрированная и распространенная учебным отделом СС брошюра продавалась во всех газетных киосках на протяжении нескольких месяцев. Она носила название «Der Untermensch»; ее 50 с лишним страниц состояли в основном из фотографий, тщательно подобранных с целью обыграть контраст между «восточными вырожденцами» и чистыми, здоровыми «нордическими немцами». Эта брошюра эффективно продемонстрировала неполноценность «восточных преступников» и завершалась зловещим воззванием: «Недочеловек восстал, для того чтобы покорить мир… Европа, защити себя!»

Эта ядовитая и примитивная пропаганда была рассчитана на то, чтобы толкнуть немцев на большие жертвы и установить надлежащее отношение к восточному населению. Когда дело дошло до «недочеловеков», СС объявили мораторий даже на свои обычные крупицы моральности.

Кампания против недочеловеков не могла не привести к серьезному пренебрежению и жестокому обращению с военнопленными. Это также мешало советским гражданам поддерживать своих новых хозяев. Жестокое обращение с пленными вскоре стало достоянием общественности и вышло немцам боком. Кампания против «недочеловеков» со всеми вытекающими последствиями была огромной тактической ошибкой, но она была естественной частью нацистского мировоззрения.

Армия и народ

В неуловимом балансе положительных и отрицательных переживаний, которым подвергалось восточное население на ранних этапах оккупации, неспособность немцев удовлетворить желания народа, несомненно, сыграла немалую роль. Влияние пропаганды было, мягко говоря, незначительным; а отдельные контакты людей с немецкими солдатами вызывали смешанные реакции с преобладанием разочарования.

Если в течение первых недель неопределенности население еще могло сохранять какое-то самообладание, вскоре придерживаться нейтралитета стало затруднительно. Сеть немецкого контроля затянулась, отряды прочесывали сельскую местность в поисках партизан и продовольствия. В то же время на сельское население начали нападать группировки советских партизан, требуя материальной поддержки и наказывая коллаборационистов. Оказавшиеся между советским молотом и нацистской наковальней люди на оккупированных территориях были вынуждены выбирать, и в условиях неизбежной поляризации на их выбор на ранних этапах влияли различные аспекты немецкой политики и деятельности, наиважнейшими из которых, помимо обращения немцев с военнопленными, были поведение немецкой армии, деятельность айнзацгрупп и отношение Германии к разгоравшейся партизанской войне.

Политика подразделений немецкой армии варьировалась от жестокой враждебности до сочувственного сотрудничества с местным населением. Хотя многие офицеры не имели ничего против народа, покуда тот не проявлял открытой враждебности к немцам, некоторые из них отличились особым фанатизмом и подхалимством. Один из самых решительных нацистских командующих, фельдмаршал фон Рейхенау, стоявший во главе 6-й полевой армии, в октябре 1941 г. издал директиву, заслужившую личное одобрение Гитлера. В этой связи данная директива была направлена всем остальным командирам в качестве образца надлежащей военной политики. Рейхенау писал: «Кормление жителей и военнопленных, которые не работают на немецкие вооруженные силы, за счет запасов армии является таким же актом неуместной гуманности, как раздача хлеба или сигарет… Зачастую советские войска поджигают за собой здания во время отступления. Немецкая армия заинтересована в тушении этих построек ровно настолько, чтобы хватало места для расквартирования войск. В остальном же исчезновение символов былого большевистского правления, в том числе зданий, попадает в рамки борьбы на уничтожение. В этом контексте ни исторические, ни художественные соображения на Востоке роли не играют. Террор немецких контрмер должен быть значительнее угрозы остатков большевиков…»

Несмотря на официальные директивы, в рядах вермахта подобное отношение было скорее исключением, нежели правилом. «На русском фронте именно солдаты и офицеры первыми поняли, что такие огромные пространства нельзя завоевать одной лишь армией», – писал один из немецких офицеров на Востоке. Некоторые элементы были «разгневаны совершавшимися в нашем тылу ошибками и преступлениями, за которые нам приходилось расплачиваться собственной кровью».

Розенберг, опираясь на свой собственный опыт, предупреждал об опасной «притягательности Востока». Действительно, в восприятии рядового немецкого солдата вскоре возникло своеобразное сочетание отвращения и притяжения, «очарование и дискомфорт одновременно». Как сказал работнику газеты немецкий переводчик: «Было бы неплохо остаться здесь после войны и помочь восстановить эти земли. Нужно лишь правильно относиться к русским. Нужно стараться понять их чувства; так можно будет завоевать их доверие, и многие из этих бедолаг могут стать любезными и трудолюбивыми помощниками».

Разумеется, сильнее всего Восток манил тех, кто знал другую, прежнюю Россию. Балтийские немцы, русские фольксдойче, а также многие немцы, которые работали и путешествовали по Востоку, теперь вспоминали противоречивый образ старой России, «ту таинственную страну, которую я любил так же сильно, как ненавидел; которая насыщала меня, как никакая другая, и, как никакая другая, заставляла меня голодать…».

В этой смеси сострадания и отвращения элементы восхищения и сочувствия были слишком сильны, чтобы нацистские лидеры могли закрыть на них глаза. Пропагандисты намеревались нейтрализовать их лейтмотивом о том, что «старой доброй России больше нет», еще больше усилившим одержимость концепцией «недочеловека». «Всего за четверть века, – заявляли они, – этот огромный народ буквально потерял свое лицо и превратился из внутренне и внешне здоровой, вменяемой нации крестьян в серую, ограниченную массу с атрофированным телом и вязкой душой». Наблюдая за оборванными и заморенными советскими военнопленными, немцы в притворном отчаянии задавались вопросом: «Где же те добродушные русские крестьяне, представители русской интеллигенции, помещики или старые русские офицеры? Русского народа больше нет!» Советское существо было лишь роботом – «бездушные люди, орудия, пешки в руках Сталина и советских евреев».

Субъективно население на Востоке ощущало разницу между отношением к нему солдат – руководствовавшихся практическими соображениями в деле достиждения победы в войне – и большей частью немецких властей. Но относительно мягкая политика армии едва ли могла уравновесить другие, заметно более негативные явления, которым подвергались люди. Одними из самых существенных таких явлений стали массовые ликвидации, проводимые айнзацгруппами гиммлеровских СД.

Их история более известна, чем большинство аспектов восточной трагедии. Недаром истребление миллионов мужчин, женщин и детей было названо «самым ужасным преступлением в современной истории». Можно сколько угодно критиковать справедливость Нюрнбергского процесса, но уличить его в преувеличении варварств айнзацгрупп нельзя. Эти группы особого назначения, сформированные примерно за четыре недели до начала вторжения, следовали за армиями на Восток с целью истребления евреев, коммунистических лидеров и других «нежелательных» элементов. Один из четырех командиров айнзацгрупп, Отто Олендорф, заявил, что в течение первого года кампании группа под его командованием ликвидировала около 90 тысяч мужчин, женщин и детей. Деятельность этих команд была продиктована не военной необходимостью, а исключительно идеологическими соображениями.

Каким бы ни было отношение советского населения к своим еврейским согражданам и даже к комиссарам, эффект от зверств айнзацгрупп, по-видимому, был поразительно схожим в большинстве районов. Они порождали ужас, неверие и, наконец, страх того, что никто не может быть в безопасности, никто не застрахован от террора. СС стали самой презираемой и самой опасной немецкой организацией; а остальные немецкие ведомства следовали за ними по пятам, тщетно пытаясь убедить людей в том, что эти целевые группы «не имеют отношения к немецкому народу». Глубокий и непоправимый урон уже был нанесен.

Око за око

Одним из самых примечательных, но наименее изученных аспектов войны является борьба советских партизан против оккупационных сил. Поначалу основная масса населения на оккупированных территориях, по-видимому, слабо поддерживала партизанские отряды, сформированные советскими властями. Первые партизанские отряды часто распадались и сдавались. Немецкое вторжение пришло с такой скоростью, что системная организация партизан была сильно подорвана. Последующий рост партизанского движения, хоть оно и получало материальную поддержку со стороны советской власти, был возможен только после того, как были выполнены два условия: немецкая политика в отношении военнопленных стала достаточно известной, чтобы побудить многих отставших солдат Красной армии внести свой вклад в партизанское движение вместо того, чтобы сдаться немцам; а немецкая политика в отношении гражданского населения стала настолько беспощадной, что все больше рядовых солдат предпочитали опасности партизанской войны «гражданской жизни» под немцами. Однако уже на первых этапах войны применение немцами грубой силы и террора в борьбе с партизанами подстегнуло значительное количество отставших красноармейцев примкнуть к партизанскому движению.

Относительная непопулярность партизан в первые месяцы войны ставит особый взгляд на усилия Германии по их устранению. Порожденная военными соображениями, а также ощущением физической опасности, изоляцией и самообороной на оккупированной земле, решимость немецкой армии зачистить партизан «любой ценой» демонстрирует некую двойственность. Тот самый утилитарный подход, в свое время раскритиковавший приказ о комиссарах и «колониальную» политику за то, что они лишь укрепили врага, теперь настаивал на проведении армией «профилактики террором». Однако террор и неистовое запугивание вынудило значительную часть населения вернуться в советский лагерь.

Как и с военнопленными, «прагматичный» экстремизм армии в партизанском вопросе усилил «идеологический» фанатизм нацистского руководства. Поначалу Гитлер не обращал внимания на потенциальную опасность, которую партизаны представляли для его военных операций. Все еще убежденный в том, что до победы было рукой подать, он даже с радостью встретил новые предзнаменования войны на истребление. «У этой партизанской войны, – сказал Гитлер своим сподвижникам, – тоже есть свои преимущества: она предоставляет нам возможность истребить любого, кто встанет у нас на пути». Отправляя командиров тыла на зачистку очагов сопротивления, Верховное командование соответствующим образом постановило: «Главным принципом во всех предпринимаемых действиях и мерах является безусловная безопасность немецкого солдата… Русским не привыкать к жестоким и беспощадным действиям со стороны властей. Обязательное и стремительное умиротворение России может быть достигнуто только в том случае, если мы безжалостно разделаемся с любой угрозой со стороны враждебного гражданского населения. Сострадание и снисходительность являются проявлением слабости и представляют опасность».

«Коллективные силовые меры» должны применяться незамедлительно в случае даже «пассивного сопротивления», при котором преступника нельзя было выявить сразу. Отказавшиеся добровольно сдаться в плен советские солдаты за линией фронта считались повстанцами, и «обходились с ними соответствующим образом».

Этих инструкций было недостаточно для искоренения партизан. В середине сентября с согласия фюрера Верховное командование выпустило новую директиву. Ссылаясь на все оккупированные Германией регионы по всему континенту, Кейтель радикально «упростил» ответственность за враждебные действия: «При любом проявлении активной оппозиции против немецких оккупационных властей вне зависимости от обстоятельств предполагается коммунистическое происхождение».

Такое отношение неминуемо вынудило многих некоммунистов примкнуть к «московскому лагерю». Поскольку «сдерживающий эффект мог быть достигнут только с помощью особой суровости», Верховное командование санкционировало жестокое возмездие против ни в чем не повинных людей: «Соразмерной расплатой за жизнь немецкого офицера считается смертный приговор от пятидесяти до сотни коммунистам. Средства приведения приговоров в исполнение должны еще больше усилить сдерживающий эффект…»

Было очевидно, что такая политика исключала сотрудничество, а тем более «союз» с населением Востока.

Ленинград

Несмотря на то что Ленинград был важной целью, немецкие довоенные планы не регламентировали его судьбу конкретным образом. Изначально Гитлер собирался сохранить его, считая его «несравненно красивее» Москвы, которую необходимо было сровнять с землей как «центр [большевистского] учения». Когда идея разгрома вражеских городов укоренилась, фюрер вскоре добавил в список и Ленинград. 8 июля Гальдер отметил, что «фюрер твердо решил уничтожить Москву и Ленинград и сделать их непригодными для жизни, чтобы освободить нас от необходимости кормить население зимой…». Однако материальные соображения, вероятно, были не более чем удобной отговоркой для армии. Гальдер упоминал более утонченные причины, выдвинутые Гитлером по тому же поводу: уничтожение этих городов было бы равносильно «национальной катастрофе, которая лишила бы не только большевизм, но и великорусский национализм их центров». Через неделю Гитлер сообщил своим сподвижникам о предстоящих переговорах со своими финскими союзниками. Согласно бормановскому протоколу конференции, «фюрер хочет сровнять Ленинград с землей, чтобы затем передать его финнам».

В начале сентября немецкие войска стремительно приближались к городу, и Верховное командование было настолько уверено в победе, что перенаправило бронетанковые и воздушные соединения с фронта под Ленинградом на юг. Гитлер сообщил Муссолини, что захват города неизбежен. Шлиссельбург пал, Ленинград был отрезан, петля медленно затягивалась. Между тем Берлин подготовил мир к «исчезновению» бывшей столицы России на Неве. У нацистов было заготовлено оправдание: немцы якобы обнаружили советский план уничтожения города.

Тем временем армия тайно рассматривала различные варианты дальнейшего развития событий после падения Ленинграда. Стандартная оккупация была отвергнута, так как «в таком случае ответственность за продовольствие останется на нас».

Второй вариант заключался в том, чтобы запечатать город, «если возможно, с помощью окружающей его проволоки под напряжением и под охраной пулеметов». Недостатком этого решения был бы не голод населения, а «риск распространения эпидемии на наш фронт». Более того, было «неизвестно, станут ли наши солдаты стрелять в пытающихся прорваться женщин и детей». Третьим решением было бы эвакуировать стариков, женщин и детей из Ленинграда, «а остальных оставить на голодную смерть». Теоретически приемлемый путь, однако и он был отвергнут из-за новых проблем, которые он создал бы, а также потому, что «самые сильные долго смогут выживать в городе». Четвертый же вариант заключался в том, чтобы уничтожить город и затем передать его финнам. Это было «неплохим решением с политической точки зрения», но Верховное командование в соответствии с мнением Гитлера решило, что нельзя было предоставлять финнам разбираться с населением: «Это будет нашей работой».

Составленный старшим офицером военно-морских сил меморандум намекал на еще одно изобретательное «решение»: «После капитуляции Ленинграда мы позволим филантропу Рузвельту либо посылать запасы провизии жителям, которые откажутся сдаться в плен, либо посылать нейтральные корабли под наблюдением Красного Креста, либо переправить их на его континент…»

С изумительной искренностью он поспешил добавить: «Конечно, это предложение не может быть принято; оно несет лишь пропагандистскую ценность». Потому окончательное решение заключалось в том, чтобы «оцепить Ленинград», а затем «ослабить его страхом и голодом».

«Зимой оставшаяся часть гарнизона крепости, – говорилось в армейском меморандуме, – будет предоставлена самой себе. Весной мы займем город (если финны сделают это до нас, мы будем не против), возьмем выживших в плен и вышлем вглубь России, сровняем Ленинград с землей при помощи взрывчатки и оставим территории к северу от Невы финнам».

Гитлер подтвердил свое ранее принятое решение о том, что капитуляцию Ленинграда принимать нельзя, даже если враг сам ее предложит. Четко осознавая резкий характер своего приказа, он счел должным объяснить его своим близким сподвижникам: «Полагаю, кто-то держится за голову и пытается понять, как может фюрер уничтожить такой город, как Санкт-Петербург? Все просто: по природе своей я отношусь к совершенно другому виду. Я не хотел бы видеть, как кто-то страдает, причинять кому-то вред. Но когда я понимаю, что мой вид в опасности, то сентиментальность в моем случае уступает место холодному голосу рассудка».

Руководствуясь тем же «холодным голосом рассудка», генерал Йодль привел дальнейшее оправдание данной политики. Эта мера, по его словам, была морально оправдана, ибо стоит ожидать, что противник заминирует город перед отступлением; кроме того, назревает серьезная опасность эпидемий. Таким образом, из этого следовало два вывода: во-первых, нельзя рисковать жизнью ни одного немецкого солдата ради спасения советских городов и их населения; во-вторых, массовое бегство населения вглубь России «поспособствует росту хаоса» и «тем самым облегчит нам управление оккупированными районами и их эксплуатацию».

Казалось, все было решено. В своем выступлении 8 ноября Гитлер торжественно провозгласил, что враг «умрет от голода в Ленинграде», – заявление, которое, как сообщила пресса, было встречено «бурными аплодисментами». Но Ленинград не пал. Вместо этого началась умопомрачительная осада, трагедия, которая до сих пор не укладывается в голове. Сотни тысяч людей погибли от голода, но город выстоял. Немцы не смогли продвинуться здесь всю зиму. Планы Гитлера остались на бумаге. Город так и не сдался.

Ленинград послужил примером крайностей, к которым сводилось планирование нацистов. Он также продемонстрировал готовность руководства ОКВ выполнять приказы Гитлера. Никакие моральные соображения не могли заставить его усомниться в директивах фюрера. Наконец, судьба города показала решимость СССР сопротивляться во что бы то ни стало и подчеркнула высокую цену, которую советские люди заплатили за это сопротивление.

За кулисами

Первые полгода войны прошли не без ожесточенных конфликтов между противоборствующими министерствами и ведомствами Германии. Розенберг оказался отрезанным и окруженным со всех сторон. Симптомами враждебности стали широко распространенные к декабрю 1941 г. слухи о том, что фюрер вскоре освободит его от должности министра оккупированных территорий на Востоке; некоторые из сплетен указывали на то, что Геринг станет его вероятным преемником. Однако ключевой конфликт среди немецкой элиты был непосредственно связан с военными действиями.

До октября казалось, что советское сопротивление, хоть и более стойкое, чем ожидалось, все еще может быть преодолено. Немецким генералам хотелось верить, что разлад в рядах противника достигал критических масштабов: советская рабочая сила и экономические ресурсы, казалось, были на исходе; Красная армия совершала ряд военных ошибок; неподготовленные дивизии и импровизированные подразделения местной обороны (ополчение) второпях бросались против закаленных в боях немецких войск. В середине октября советские правительственные учреждения и дипломатический корпус перебрались в Куйбышев, и Москва оказалась на грани паники.

И все же ситуация все больше противоречила ожиданиям Гитлера. Наступление замедлилось, а в некоторых секторах окончательно застопорилось. В своем выступлении 8 ноября Гитлер впервые публично выразил некоторую озабоченность и принес извинения за продолжительную задержку. Потери росли. К концу года каждый четвертый немецкий солдат на Востоке был убит или ранен, и вермахту требовалось 2,5 миллиона солдат в качестве пополнений. В августе генералы отказались от плана Геббельса по народному сбору зимней одежды для армии, а к октябрю нехватка теплой одежды стала острой проблемой. Трудности транспортировки на оккупированной земле серьезно ухудшили снабжение войск. Поставки горючего и смазочных масел были недостаточными. Своим беззаботным оптимизмом нацистские лидеры вынудили свои войска сражаться в тяжелых условиях и поставили ход военных действий под угрозу.

В то время как Генеральный штаб излишне оптимистично оценивал перспективы войны, Гитлер, постоянно вмешиваясь в военные дела, провоцировал неоднократные изменения базовой стратегии и тем самым вызвал негодование среди своих подчиненных. «Ни у кого нет сил мириться с вечным вмешательством фюрера в дела, в которых он не разбирается», – отмечал начальник Генштаба сухопутных войск в своем дневнике. После жестких и напряженных споров Гальдер предложил Браухичу вдвоем уйти в отставку, так как «положение дел, вызванное вмешательством фюрера, я расцениваю как невыносимое…».

К 1 декабря немецкое наступление было остановлено. Рундштедт был вынужден покинуть Ростов-на-Дону, захваченный всего за неделю до этого. Это первое отступление посеяло раздор между Гитлером и старым фельдмаршалом. Несколько дней спустя начались жесткие морозы, и 5 декабря Красная армия начала контрнаступление перед укрепленной Москвой. Теперь даже Кейтель советовал окопаться на зиму – за что был назван своим обожаемым фюрером «соломенной головой» и впоследствии подумывал об отставке и самоубийстве. У Браухича случился сердечный приступ, предоставивший Гитлеру удобную возможность возобновить чистку старых ветеранов армии. Фельдмаршалу фон Боку, командовавшему стоявшей под Москвой группой армий «Центр», дали «отпуск по состоянию здоровья». Рундштедта заменили фанатичным Рейхенау. Фельдмаршала фон Лееба (командующего группой армий «Север») отстранили от командования. После того как генерал-полковник Гепнер, командовавший 4-й танковой группой (с 1 января 1942 г. 4-я танковая армия), проигнорировал приказ Гитлера и совершил тактическое отступление, фюрер разжаловал его до рядового и уволил из вооруженных сил. В завершение Гитлер официально отстранил Браухича от должности и 19 декабря назначил себя главнокомандующим сухопутными войсками.

Гитлер нашел козлов отпущения за свои неудачи, но остался безнадежно оторван от реальности. Немецкие дивизии теряли не только способность к маневренной войне, но и потеряли большую часть своего снаряжения, десятки тысяч немецких солдат получили обморожения. Призрак Наполеона вернулся.

По большей части руководство Германии, видимо, не осознавало масштабов неудачи или ее возможных последствий. Лишь через несколько месяцев, весной 1942 г., Гитлер признался своим ближайшим сподвижникам, что произошедшее в России было «ударом, который на мгновение выбивает тебя из равновесия». Вспоминая кризис в начале декабря, он говорил: «Вы представить себе не можете… насколько сильно последние три месяца измотали меня, пошатнули мою стойкость».

Первый этап Восточной кампании подошел к концу. Гитлеру не удалось привести свой план в исполнение. Не предусмотрев вероятных ошибок, он в итоге остался без резервов, окруженный подхалимами и озлобленными людьми. 7 декабря Япония напала на Пёрл-Харбор и тем самым ввязалась в полномасштабную войну с Британией и Америкой ценой нейтралитета с СССР. Гитлер просчитался: побудив Японию пойти на Сингапур, он помешал ей нанести сокрушительный удар по советскому Дальнему Востоку, который еще мог бы разрушить сталинскую империю. Вопреки здравому смыслу, Гитлер объявил войну Соединенным Штатам, таким образом пополнив список своих врагов еще одним грозным соперником.

Германия оккупировала огромные территории на Востоке. Она подорвала советскую экономику, десятки миллионов людей оказались в оккупации. И все же она потерпела неудачу. Можно утверждать, что Гитлер проиграл войну уже к декабрю 1941 г. Он сам привел к созданию коалиции Британии, Советского Союза и Соединенных Штатов и не смог реализовать свои заветные планы в Ostraum[13]. Блиц-кампания на Востоке застопорилась, и возобновить ее не представлялось возможным. А за линией фронта в тылу у немецкой армии происходила медленная, но верная перемена настроения.

Могла ли еще Германия на тот момент переманить народы СССР на свою сторону в борьбе против Кремля – вопрос теоретический. Гитлер и его сподвижники такую радикальную сдачу позиций как вариант не рассматривали. В течение следующего этапа войны положение дел оставалось таким же, как в 1941 г. Теперь, когда стал очевиден затяжной характер войны, в Берлине осознали, что им нужно Ostraum – его ресурсы и рабочая сила. Таким образом, рейх прибегнул к извечной политике кнута и палки. Но «пряников», которые немцы были готовы предложить советскому народу, было немного; предлагались они без энтузиазма и были в основном рассчитаны на помощь в ведении войны. Куда более решительными были немецкие шаги, направленные на усиление террора, который должен был заставить население подчиниться.

Глава 5

Управление оккупированным Востоком

Министерство оккупированных восточных территорий

Спустя четыре недели после начала вторжения Гитлер назначил Розенберга главой гражданской администрации оккупированных территорий Востока. На первый взгляд это назначение имело цель утихомирить споры конкурирующих ведомств и соперничавших лидеров. На деле же вступление Розенберга в должность не решило ни одного из разгоравшихся конфликтов. Еще на конференции 16 июля 1941 г., во время которой Гитлер сообщил своим сподвижникам о своих решениях относительно управления захваченными территориями Востока, налицо были разногласия в отношении трех взаимосвязанных вопросов базовой политики, юрисдикции конкурирующих ведомств и персонала. Человеком, выбранным для управления Украиной в качестве помощника Розенберга, стал Эрих Кох, который, как известно, выступал против политической концепции Розенберга и который, по мнению последнего, «в скором времени не сможет подчиняться его указам». Учитывая его враждебность к Розенбергу, назначение Коха было политической победой для Бормана и Геринга. Длительная дискуссия по поводу юрисдикции СС на той же конференции также продемонстрировала межведомственные трения. Поскольку Гиммлер не присутствовал на конференции, его будущие полномочия на Востоке были обсуждены со всей откровенностью; Борман добавил, что на данном этапе обсуждения, очевидно, все участники также думают о компетенции рейхсмаршала [Геринга]. Полицейские и экономические ведомства оставались главными претендентами на авторитет Розенберга, хотя Гитлер выразил тщетную надежду на то, что «на практике конфликт очень скоро будет урегулирован».

Результатом конференции стало обнародование 17 июля основного указа фюрера об управлении восточными территориями. По сути, он предусматривал передачу завоеванных регионов от военной к гражданской администрации после их умиротворения. За исключением районов, которые должны были быть переданы в состав соседних государств (Германии, Румынии, Финляндии), весь оккупированный Восток должен быть передан в управление нового министерства оккупированных восточных территорий Розенберга со штаб-квартирой в Берлине. Полномочия армии, управления по четырехлетнему плану и СС были урегулированы отдельными соглашениями и потому этим указом не затрагивались.

20 августа Гитлер передал первые районы оккупированных территорий в руки гражданской власти, и 1 сентября 1941 г. стартовала деятельность двух рейхскомиссариатов, «Остланда» и Украины. Впоследствии и другие районы были переданы от военной к гражданской власти. К концу года оккупированный Восток в значительной степени принял административную систему, которой он должен был придерживаться до окончания немецкой оккупации.


Захваченные территории СССР под контролем нацистов

ИМПЕРСКОЕ МИНИСТЕРСТВО ОККУПИРОВАННЫХ ВОСТОЧНЫХ ТЕРРИТОРИЙ


Следующая диаграмма подытоживает общую структуру министерства Розенберга [Reichsministerium fur die besetzten Ostgebiete, имперское министерство оккупированных восточных территорий, официальное сокращение – RMfdbO; чаще называемое Ostministerium, или же просто OMi] по состоянию на конец 1941 г. На самом деле организационная схема министерства ничего не говорит о его компетенции. Главное управление IV, которое должно было заниматься техническими вопросами, такими как дороги, электричество и водные пути на Востоке, так и не было сформировано; большую часть этих функций взяли на себя армия, министерства вооружения и транспорта. Аналогичным образом в ходе дальнейших событий министерствам пропаганды и продовольствия удалось принять на себя задачи, которые Розенберг первоначально приписывал себе. Наконец, в 1943 г. существенная реорганизация увеличила влияние СС в OMi.

В формулировании и приведении в исполнение политики Розенберг, будучи непрактичным философом, был вынужден полагаться на ряд помощников. Его заместителем был Альфред Мейер, гаулейтер Вестфалии, которого Розенберг заприметил еще в апреле 1941 г., так как тот был «старым нацистом», а в политических делах всегда занимал «четкую национал-социалистическую позицию». В своих мемуарах Розенберг откровенно описал этого заурядного человека как неспособного достойно вести себя в отношениях с другими ведомствами. На деле Мейер не играл практически никакой роли в политике. Уделяя много времени другим своим должностям, он приобрел определенное значение только как заклятый враг Готтлоба Бергера, который, будучи высокопоставленным чиновником СС, занял ключевую должность в OMi после 1943 г. Именно Бергер дал, пожалуй, лучшее афористическое описание Мейеру, классифицировав его как «слишком слабого, чтобы делать добро, и слишком трусливого для греха».

Гораздо большее значение в течение первых двух лет существования OMi имел доктор Георг Лейббрандт, один из старых соратников Розенберга. Несмотря на свою посредственность и заурядность, Лейббрандт по крайней мере придерживался определенной политики и стремился претворить ее в жизнь. Родившись в немецкой семье, жившей в районе Одессы у Черного моря, он приехал в Германию после русской революции; в течение многих лет Лейббрандт писал о проблеме немецких колонистов в России. С 1931–1933 гг., выиграв грант от фонда Рокфеллера, он учился в Париже и Соединенных Штатах. После прихода Гитлера к власти Лейббрандт вернулся в Германию, чтобы стать главой восточного отдела международных отношений у Розенберга. Таким образом, он выступал в качестве «министра иностранных дел» нацистской партии, который занимался украинскими и другими эмигрантами в рейхе. Как и Розенберг, он стал ярым противником великороссов. Не отличаясь особым умом, в некоторых отношениях он был столь же фанатичным, что и Розенберг, но и столь же непродуктивным. В одном из своих едких доносов Гиммлеру Бергер позже охарактеризовал Лейббрандта как «помесь бизнесмена, интеллектуала и торговца лошадьми».

Будучи убежденным нацистом, Лейббрандт тем не менее был персоной нон грата в СС и гестапо. Таким образом, когда Розенберг назначил его главой важного политического отдела нового восточного министерства, Гиммлер вскоре нашел в Лейб-брандте удобную мишень для атаки против всего OMi. Если Лейббрандт действительно впоследствии подвергался жесткой критике за свою «проукраинскую» позицию со стороны экстремистов, таких как Борман и Эрих Кох, СС нападали на него с другой стороны. Оказавшись между молотом и наковальней, Лейббрандт в конце концов был вынужден «уйти в отставку» летом 1943 г., проведя остаток войны на военной службе.

Доктор Отто Бройтигам, еще один чиновник OMi, был заместителем Лейббрандта и представителем OMi в Верховном командовании армии, профессиональным дипломатом, хорошо разбиравшимся в советских делах и выступавшим за относительно прогрессивную политику в отношении восточных народов. Две основные экономические группы министерства возглавлялись Гансом Иоахимом Рикке, государственным служащим из Пруссии, и Густавом Шлотерером, директором концерна «И.Г. Фарбен». Профессор Герхард фон Менде, молодой тюрколог, фактически стал «главным защитником» представителей нерусских национальностей, действовавших под немецкой эгидой.

В то время как вышеупомянутые люди занимали ответственные должности в официальной структуре министерства, были и другие, которые играли важную роль за кулисами, как правило воздействуя лично на Розенберга. Арно Шикеданц, главный из этой группы, был обычным прибалтийским немцем, который произвел на Розенберга впечатление своей личной преданностью и близостью к взглядам последнего. По милости Розенберга Шикеданц, презренный интриган, в 1941 г. стал кандидатом на должность главы Кавказа. Не имея какой-либо подготовки или знаний о насущных проблемах, он проводил свои дни на мелких и бесполезных предприятиях.

Многие взгляды Розенберга и Шикеданца, особенно в отношении Кавказа, сформировались под влиянием Александра Никурадзе, грузина, ставшего гражданином Германии. Они с Розенбергом дружили еще с тех времен, когда они были изгнанниками из России в Мюнхене в начале 1920-х гг. Будучи заядлым популяризатором Хаусхофера и Шпенглера, Никурадзе стал работать у Розенберга в качестве закулисного «руководителя исследований». Как это ни парадоксально, этот грузинский-немецкий нацист был сторонником концепции Grossraum[14], которая шла вразрез с уготованной Розенбергом программой для Востока. Тем не менее его идеологические взгляды и знание Кавказа позволили ему стать влиятельным информатором и советником Розенберга и Шикеданца.

Высшие чиновники OMi, будучи ортодоксальными членами партии, были, с одной стороны, враждебно настроены по отношению к военным и, так как в основном происходили из среды СА, были также возмущены господством СС. Многие чиновники (например, Розенберг, Лейббрандт, Менде и Шикеданц) являлись представителями фольксдойче [этнических немцев] с Востока. Эта группа была если не образцовой, то по крайней мере относительно сплоченной в мировоззрении. Однако ряд чиновников, «позаимствованных» у других министерств, сразу же внес элемент конфликта лояльности и некоторой разнородности в политике. В подавляющем большинстве министерство состояло из посредственных бюрократов с вкраплениями компетентных специалистов, преданных какому-то «особому решению».

Гражданское правительство

В то время как глава розенберговского спрута оставался в Берлине (неоднократно меняя свою резиденцию из-за бомбардировок авиации антигитлеровской коалиции), его подчиненные, составлявшие гражданскую администрацию, находились на оккупированных территориях Востока. Хотя ее штат был формально объединен в «Восточный руководящий корпус», фактически администрация разделялась на несколько разных сфер.


Захваченные территории СССР под контролем нацистов

АДМИНИСТРАТИВНАЯ КАРТА ОККУПИРОВАННЫХ ВОСТОЧНЫХ ТЕРРИТОРИЙ (ЯНВАРЬ 1943 Г.)


Оккупированная советская территория была поделена на три основные категории: территории, поглощенные соседними государствами, территории под гражданским управлением и области с военным правительством.

Белостокский район Западной Белоруссии, принадлежавший Польше до 1939 г., 15 августа 1941 г. был прикреплен к немецкой Восточной Пруссии, таким образом связав ее с рейхскомиссариатом Украины. Были отделены и две области Украины: Западная Украина, или Галиция, также принадлежавшая Польше до войны, была включена в состав на польских землях «генерал-губернаторства», а внушительная территория между реками Днестр и Южный Буг к северу от Одессы[15]была отнесена к Румынии под названием Приднестровье.

Большая часть оставшейся территории оставалась под контролем армии. Таким образом, гражданское правительство, изначально предназначавшееся для всего оккупированного Востока, фактически возникло на достаточно ограниченной территории. Из четырех огромных регионов, запланированных Розенбергом, было создано только два: «Остланд» и «Украина», ни один из которых не охватывал всю изначально подразумевавшуюся территорию; другие два, «Кавказ» и «Московия», так и не были сформированы.

Каждая из двух сатрапий, известных как имперские комиссариаты (рейхскомиссариаты), возглавлялась имперскими комиссарами (рейхскомиссарами), в теории отчитывавшимися только перед Розенбергом, но на практике получившими гораздо большую независимость. Хотя OMi обладало исключительными полномочиями «проведения политики», оба комиссара зачастую игнорировали директивы из Берлина.


Захваченные территории СССР под контролем нацистов

НЕМЕЦКАЯ ГРАЖДАНСКАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ НА ОККУПИРОВАННЫХ ВОСТОЧНЫХ ТЕРРИТОРИЯХ


Как показывает следующая диаграмма, каждый рейхскомиссариат был разделен на несколько генеральных округов (Generalbezirke), каждый из которых возглавлялся немецким должностным лицом, ответственным перед рейхскомиссаром. В то время как Остланд был синтетической смесью, состоявшей из четырех разнородных генеральных округов (Белоруссии и трех стран Прибалтики), рейхскомиссариат «Украина» был более этнически однородным. Хотя генеральный округ Белоруссия изначально должен был включать в себя всю довоенную Белорусскую республику, а также часть великорусской территории, военные так и не отдали ему территории на востоке – восточнее реки Березины. Аналогичным образом Украина под управлением гражданской администрации так и не расширилась до Харькова; число ее генеральных округов было увеличено 1 сентября 1942 г. путем передачи гражданской администрации районов к востоку от Днепра, а также северных районов Крыма; дальнейшее расширение рейхскомиссариата «Украина», запланированное на начало 1943 г., было сорвано событиями на фронте, которые в скором времени потребовали восстановления управления командования даже в тех районах, где уже были отданы под управление немецкой «гражданской» администрации.

Рейхскомиссары, как говорилось в официальном заявлении, «представляют собой фактическое правительство» своих провинций. Они отвечали только перед министром оккупированных восточных территорий. В тех вопросах, по которым министр не издавал никаких указаний и в которых он не оставлял законодательную власть исключительно за собой, рейхскомиссары располагали полной властью издавать законы.

Генеральные комиссары представляли собой промежуточный уровень гражданской администрации Германии. Они были сопоставимы с прусскими провинциями, но превосходили их по площади и населению. Обладая определенными законодательными полномочиями в местных вопросах, они «осуществляли административные функции в соответствии с переданными им общими директивами». В действительности они тоже обладали достаточно широкими полномочиями.

Каждый комиссариат состоял из нескольких районов (крайсгебитов), управляемых гебитскомиссарами, самым низшим чином в немецкой административной иерархии; кроме того, крупные города были переданы в управление штадтско-миссарам, чьи районы были неподконтрольны районной администрации. Больше всего работы здесь проводилось в контакте с местными чиновниками. В каждом районе были свои отделы по финансам, здравоохранению, найму рабочей силы, распределению земельных участков и т. д., что представляет собой своеобразное изменение советской административной практики с учетом немецкого опыта.

Администрация коренных народов практически без исключения функционировала только на низшем уровне, на котором не было создано ни одной немецкой организации, хотя даже здесь немцы оставляли за собой привилегию «найма и увольнения». Хотя на практике общая модель варьировалась от района к району, в целом она ограничивала «местное самоуправление» объединением деревень или групп деревень в одну волость (что в целом соответствовало советскому сельсовету); в большинстве городов администрация коренных народов функционировала под контролем немецкого коменданта. Высшим должностным лицом из числа коренных жителей – в районе или в городе – был мэр или бюргермейстер (бургомистр).

Административная структура не проявляла особой гибкости. Она представляла собой попытку использовать советские административные единицы, внося изменения с поправкой на цели Германии. Она была спроектирована и создана до того, как можно было объективно оценить ситуацию и нужды населения на оккупированных территориях. Система гражданского правительства практически не менялась с момента создания и до самого конца.

Военная власть

Первоначально весь оккупированный Восток находился под управлением командования армии. Даже после создания гражданской администрации некоторые части Белоруссии и Украины, а также все оккупированные регионы РСФСР, включая Крым и Северный Кавказ, находились под юрисдикцией армии на протяжении всей войны, отчасти из-за смещения линии фронта, отчасти из-за продолжавшихся беспорядков в этих регионах и отчасти из-за нараставшего конфликта между армией и министерством Розенберга, в котором военные сопротивлялись всем усилиям по передаче дополнительных территорий гражданской администрации. Развернутая армией административная структура значительно отличалась от административной структуры в рейхскомиссариатах.

Территория, находившаяся под военным контролем, была разделена на несколько отдельных областей. Каждая из трех групп армий (Heeresgruppe) на Восточном фронте контролировала значительную территорию – нововведение в немецкой военной администрации, спровоцированное прежде всего обширностью занимаемого пространства и вытекавшими из этого проблемами логистики. Географически самые западные сегменты, тылы групп армий (Rückwärtige Heeresgebiete), oxватывали большую часть территории, контролируемой военными. На востоке к ним примыкали тыловые районы каждой армии – традиционные единицы немецкого военного правительства на оккупированной земле – под началом командиров тыловых районов (Rückwärtiges Armeegebiet, широко известных как Korück). Наконец, к востоку от армейских районов была зона боевых действий, поделенная на корпусные районы.


Захваченные территории СССР под контролем нацистов

СХЕМА НЕМЕЦКОЙ ВОЕННОЙ АДМИНИСТРАЦИИ


В зоне боевых действий не было специальных ведомств для создания военной администрации. За некоторыми исключениями (особенно в Донбассе, на Северном Кавказе и под Ленинградом в 1942 г.) на этих относительно небольших участках вблизи передовых линий не существовало регулярной административной системы коренных народов. Войска здесь осуществляли полный контроль, и командиры корпусов, как правило, стояли выше конкурировавших между собой чиновников СС и экономики.

Армия и тыл разделялись на юрисдикции военных комендантов (региональные комендатуры [Feldkommendanturen] и городские комендатуры [Ortskomendanturen]), как правило в соответствии с унаследованным от советской власти административным делением. Эти отделы военных комендатур составляли систему немецкой военной администрации на районном уровне. В армейских тылах региональные комендатуры под командованием армии; в тылу каждой группы армий они были сгруппированы по регионам в соответствии с назначенными в них немецкими охранными подразделениями.

Когда немецкие войска в начале 1943 г. начали отступление, сфера военного правительства уменьшилась. Отступление возымело двойной эффект на административную структуру. Уже в феврале 1943 г. восточные районы рейхскомиссаров, сохранив свою гражданскую администрацию, были возвращены под военную юрисдикцию. По мере того как продолжалось советское наступление, территория, подконтрольная группам армий «Центр» и «Юг», была вновь занята Красной армией; поэтому в октябре – ноябре 1943 г. их тыловые районы были упразднены (тыловые районы группы армий «Север» просуществовали до лета 1944 г.).

Судя по немецким довоенным планам, военное управление не было предназначено для выполнения каких-либо политических функций. Хотя эта мера, рассчитанная только на первое время, продержалась на протяжении всей немецкой оккупации, административная структура не была соответствующим образом скорректирована. На практике командир каждого района был волен действовать, как считал нужным в рамках некоторых общих указаний высших эшелонов командования. Цель военного управления состояла в том, чтобы обеспечить мир и безопасность в тылу за линией фронта. Это действительно соответствовало традиционным взглядам немецкой армии, рассматривавшей тыловые районы прежде всего через призму логистических проблем. Именно по этой причине генерал-квартирмейстер Вагнер был одним из первых, кто активно изучал проблемы военной администрации до вторжения, и его отдел оставался ответственным за сеть комендатур на оккупированной земле.

Этот факт объясняет два противоречивых явления. Во-первых, неэффективность и непоследовательность администрации; например, в течение первых 15 месяцев войны в тылу групп армий были секции военной администрации (отдел VII), которые получали приказы от генерал-квартирмейстера, в то время как сами армейские группы секций военной администрации не имели. Только на последней стадии кампании административная структура и цепь инстанций были несколько расширены и наделены законным статусом. С другой стороны, произвольное подчинение военной адинистрации канцелярии генерал-квартирмейстера способствовало развитию относительно более «реалистичной» политики, которая преобладала в некоторых районах под управлением военной администрации, поскольку генерал Вагнер и его сотрудники не были искренне привержены крайним мерам, которые насаждал фюрер и услужливо поддерживал Кейтель.

В конечном счете у каждого военного командира и коменданта было больше возможностей для выполнения своей административной задачи, чем у гражданских комиссаров. Именно по этой причине – и из-за отсутствия достаточно полных свидетельств – политика, проводимая различными подразделениями военной администрации, не поддается систематическому анализу. Они будут раскрыты в той мере, в какой они затрагивали проблемы немецкой Ostpolitik, рассмотренные в следующих главах.

Авторитарная анархия

Во многих отношениях описанные явления в двух рейхскомиссариатах свидетельствовали о сложностях и вариативности немецкой политики. Даже здесь Розенберг и его помощники не приблизились к статусу бесспорных хозяев, на который они рассчитывали. Если целью создания центрального территориального министерства на Востоке было упорядочивание его работы путем создания простой цепи инстанций, то результат оказался прямо противоположным.

Бок о бок с органами гражданского правительства в каждом рейхскомиссариате находился военный комендант (Wehrmachtsbefehlshaber), эквивалентный по званию командиру дивизии. Хотя военные коменданты по-прежнему обладали определенной властью в поддержании общественного порядка и особенно в организации военных перевозок, расквартирования и вопросах, касавшихся военнопленных, они утратили большую часть своих полномочий в области гражданского управления в 1942–1943 гг., когда СС взяли на себя абсолютную ответственность за проведение антипартизанской войны; они частично восстановили авторитет, когда тылы групп армий были распущены, а регионы под управлением «гражданской» администрации снова стали зоной боевых действий в 1943–1944 гг.

Более важным элементом конфликта с гражданскими властями были ведомства Гиммлера. Сначала СС и полиция в несколько неоднозначном состоянии постоянно расширяли свои функции, особенно после передачи под их юрисдикцию контроля над военными операциями за линией фронта. Под началом каждого рейхскомиссара был высший начальник СС и полиции (Höherer SS- und Polizeiführer), и к каждому рейхскомиссариату были прикреплены нижестоящие чиновники СС. Кроме того, люди Гиммлера контролировали местную полицию и специальные отряды СД (известные в областях под управлением гражданской администрации как зондеркоманды). Поскольку органы СС получали приказы непосредственно от своих контрольных органов в Берлине, неизбежно возникали конфликты между ними и органами гражданской администрации, которые тщетно требовали права контроля над ведомствами СС. Заместителю министра Мейеру было удобно упразднить этот конфликт, объявив о том, что OMi оставалось «единоличным законодателем» всей области. На деле зачастую разногласия в зоне боевых действий разрешались резче, чем в министерской духоте Берлина.

Ситуация была еще больше усложнена благодаря участию множества других ведомств, описывать конкретные полномочия которых здесь нет необходимости. Прежде всего среди них были экономические представители и различные монопольные компании, созданные для оккупированных районов. С 1942 г. программа найма рабочей силы действовала без учета директив гражданской администрации. Несмотря на то что большинство заинтересованных ведомств входили в Центральный штаб планирования OMi, само присутствие этих многочисленных подразделений вносило неразбериху и разнородность в и без того запутанный административный и политический лабиринт.

Некоторые из возникавших трудностей могли быть связаны со спонтанными решениями, вызванными неблагоприятным для Германии поворотом в ходе войны. Многие из них были связаны с внутренней борьбой за власть в рейхе. Однако некоторые возникали из-за отсутствия видения, гибкости и планирования. У немецких политиков было три основных альтернативы, когда они ввязались в авантюру по управлению европейской Россией – обширным пространством с более чем сотней миллионов жителей, насквозь пронизанным советскими и коммунистическими ведомствами, в котором практически каждая отрасль общественной жизни и экономики находилась в руках государства и для работы которого требовалась нескончаемая бюрократия. Этими альтернативами были: самоуправление под общим контролем Германии, участие каждого заинтересованного немецкого ведомства под руководством небольшого координирующего и политикообразующего штата или создание территориального министерства, стремящегося управлять всеми уровнями деятельности на оккупированной территории.

Проще всего было бы позволить населению разбираться со своими собственными проблемами по своему усмотрению и лишь помогать организовывать самоуправление, роль оккупирующей державы в котором была бы в первую очередь помогать, проверять и контролировать, а также обеспечивать безопасность в своих собственных интересах; а также подготовиться к возможному признанию территории автономным государством (или несколькими государствами). Но, учитывая мировоззрение и устремления населения, такая перспектива казалась политическому руководству рейха неприемлемой. Получившаяся в итоге развернутая административная структура стала логическим следствием такого подхода.

Хоть и было решено, что рейх должен поддерживать тщательный контроль на Востоке, некоторые представители Берлина выступали против идеи ОMi как таковой. Полагая, что это министерство будет лишь поощрять дублирование и трения, не внося никакого вклада в компетентность или эффективность, они предложили созвать небольшой высококвалифицированный штат экспертов, который мог бы стать политическим мозговым центром; фюрер назначил бы ряд губернаторов, непосредственно ответственных за него, – что-то наподобие немецких гаулейтеров; и каждое из немецких министерств «просто» распространило бы сферу своей деятельности на только что завоеванные земли.

Розенберг с самого начала выступал против этой схемы, и Гитлер встал на его сторону. Восток должен был считаться отдельной категорией; разгон исполнительной власти считался теоретически нежизнеспособным решением, даже если на практике оно с лихвой демонстрировало свою эффективность. Таким образом, Берлин пошел по пути создания территориального министерства, которое в теории должно было нести всю ответственность за новый Восток. Не сказать, что это решение было с легкостью воспринято конкурентами в правительстве. Весной 1942 г. у Розенберга были веские причины жаловаться, что одной из трудностей в его деятельности было то, что «верховные власти рейха естественно [sic!] не желали без протеста признавать такое новое министерство… Мы боролись с этой проблемой на протяжении нескольких месяцев… Мы отказывались становиться их мальчиками на побегушках…».

Учитывая масштабы районов, подлежавших управлению, задачи немецких чиновников на Востоке были неизмеримо грандиозней, чем задачи их коллег в рейхе. Концепция России как «немецкой Индии» не подразумевала наличие развернутого самоуправления. Даже на низших уровнях комендант города, немецкий управляющий молочного хозяйства или сельскохозяйственный чиновник были наделены гораздо большими прерогативами и, что более важно на практике, имели много возможностей потакать своим собственным прихотям и придерживаться настолько произвольной политики, насколько позволяла их совесть и сноровка. В сложившихся условиях качество и компетентность персонала, отобранного для работы на Востоке, приобрели первостепенное значение.

Золотые фазаны

По мере того как Третий рейх захватывал страну за страной, все больше должностных лиц призывалось на должности в правительственных и оккупационных структурах. СССР оказался последним, и ему пришлось довольствоваться остатками немецких «экспертов». Когда министерства призвали предоставить свои квоты государственных служащих для нового «восточного корпуса фюрера», они увидели в этом призыве благоприятную возможность избавиться от личных врагов, неприятных сотрудников и некомпетентных бездельников. Кроме того, Розенбергу не удалось завербовать одних из лучших квалифицированных людей, потому что они служили в армии или в министерстве иностранных дел и их не отпустили на службу в его ведомстве; другие «эксперты по России» старательно избегали призыва к работе с OMi.

Результатом стало «пестрое и беспорядочное скопление гаулейтеров, крайслейтеров, чиновников партии и трудового фронта и множества лидеров СА всех рангов, занявших высокие посты в гражданской администрации, прослушав несколько вводных лекций, проведенных сотрудниками Розенберга в нацистской школе подготовки в Кроссинзе».

Каким бы важным фактором ни было отсутствие у них узких знаний и специальной подготовки, именно такие люди были задействованы на Востоке. Как причитал один немецкий профессор во время войны, возник огромный штат новых господ, которые были «бюргерами без кругозора или изысканности: филистерами, норовящими поиграть в господ». Журналист, путешествовавший по Украине с Розенбергом в 1943 г., был вынужден напечатать, что «не все откликнувшиеся на зов долга на Востоке были мотивированы чистым идеализмом» и что многие просто стремились к «беззаботной жизни без назойливого контроля и с обилием провианта». К многочисленным образовавшимся во время войны терминам с корнем Ost саркастичные критики инициативы Розенберга добавили еще один: Ostniete – «восточная пустышка». За надменное поведение и желто-коричневую униформу чиновники OMi были уничижительно прозваны Gold-fasanen – «золотыми фазанами».

Ввиду нехватки рабочей силы (и не забывая об Индии на перспективу) Гитлер хотел, чтобы немецких чиновников на Востоке было «как можно меньше». Тем не менее своей экономией людских ресурсов он лишь создал еще более благоприятные условия дла беспрепятственного злоупотребления властью. Закрыв глаза на эту проблему, он с нетерпением ожидал результатов правления на Востоке: «Тогда возникнет новый тип людей, настоящие хозяева, которым, разумеется, на Западе не найдется применения, – наместники».

Рейхскомиссары, конечно, оправдали эти ожидания. Кох был настоящим самодержцем на Украине. Лозе, владыку Белоруссии и стран Прибалтики, интересовали только «замки, отели и административные дворцы». Однажды, когда Альфред Мейер, будучи не совсем трезвым, упрекнул Лозе в непоследовательности, тот (по словам очевидца) выкрикнул: «Я работаю не для себя! Я работаю, чтобы мой только что родившийся сын когда-нибудь смог надеть на голову унаследованную герцогскую корону».

В сложившихся обстоятельствах гражданские должностные лица не могли не стать объектом ненависти как для своих подчиненных, так и для конкурентов. Несмотря на мотивацию и идеологию нацистской элиты, оккупационный эксперимент был крайне затруднен чрезмерно запутанным, неэффективным управлением и низким уровнем бюрократического аппарата, который вел дела Востока в течение нескольких лет.

Часть вторая

Народы и политика

Глава 6

Германия и Украина: эмигранты и националисты

Украина в немецких планах

Из всех восточных регионов, завоеванных Третьим рейхом, Украина была, безусловно, самым важным. Это была самая большая советская республика, которую немцы оккупировали в полном объеме, и удерживали они ее дольше, чем те части Великой России, которые им удалось захватить. Украина была непревзойденным поставщиком продовольствия и рабочей силы.

При составлении своей политики Берлин мог опираться на целое поколение немецкого политического мышления. Если до Первой мировой войны Германия, как и большинство других стран, рассматривала Украину как «маленькую Россию» – скорее как любопытное этнографическое явление, нежели как автономную политическую силу, – то крах царской империи вынудил центральные державы уделить Украине особое внимание. Брест-Литовск (заключение мирного договора 3 марта 1918 г.) и формирование украинского правительства весной 1918 г. под защитой немецких орудий породили новую ориентацию, главными героями которой были как военные лидеры, такие как генерал Людендорф, так и крупные ученые, такие как Пауль Рорбах (1869–1956). Некоторые рассматривали Украину как самого восточного члена новой контролируемой Германией Mitteleuropa[16]; другие – как источник зерна; третьи – как ниспосланный свыше ключ к традиционному союзу сил континента; германо-украинский альянс был естественным оплотом как против России, так и против Польши, которая восстала из руин войны с бывшей австрийской западной частью Украины, Галицией, в составе своей территории. Когда в конце Гражданской войны Великая Украина снова вошла в состав Советского Союза, Галиция стала центром политической жизни Украины – как очагом ненависти к Польше, так и мини-версией «Пьемонта», которую украинские националисты стремились превратить в действующую базу операций по «освобождению» Советской Украины. Некоторые западные украинцы ставили на немецкую поддержку в своих планах по воссоединению и обретению независимости, а они, в свою очередь, должны были оказать Берлину содействие в борьбе против Варшавы и Москвы.

В этих двусторонних отношениях прослеживалась такая удобная взаимность интересов, что некоторые политики в Берлине вздохнули с облегчением: если бы не было Украины, Германии пришлось бы создать ее самой.

Неудивительно, что Розенберг принял эту концепцию, которая так хорошо соответствовала его антимосковским и антипольским взглядам. Еще в 1927 г. он писал о «естественной враждебности между украинцами и поляками», которая сыграет Германии на руку.

«Как только мы поняли, – писал он, – что ликвидация Польского государства является актуальной целью Германии, альянс между Киевом и Берлином и формирование общей границы стали вопросом первой необходимости для народа и государства для будущей немецкой политики».

Предпосылки для «ликвидации Польского государства» в 1939 г., как и для нападения на Советский Союз в 1941 г., оставались неизменными. Цели «украинской политики» Германии были красноречиво выражены в критическом резюме во время войны: «Наша политика, – писал доктор Отто Бройтигам, – заключалась в том, чтобы проставить Украину в противовес могущественной России, Польше и Балканским странам, а также использовать ее в качестве моста к Кавказу».

Таким образом, у Розенберга в планах немецкой оккупации еще весной 1941 г. Украине было предначертано стать самым сильным звеном в цепочке зависимых регионов вокруг Москвы, а также плодородной и прибыльной житницей рейха. Ее отделение от России и тесная связь с Германией носили аксиоматический характер.

В своем первом меморандуме, пересматривая свой исторический тезис, Розенберг утверждал, что Киев был центром варяжского государства – отсюда и ярко выраженные скандинавские, совершенные черты украинского народа. Национальная самобытность украинцев, добавил он, бросив тем самым камень в огород русской историографии, сформировала «достаточно цельную традицию» вплоть до наших дней. Нацистская программа заключалась в том, чтобы поддержать это чувство национальной самобытности «вплоть до возможного создания отдельного государства с той целью… чтобы всегда держать Москву под контролем и защитить великое немецкое Lebensraum от Востока». Затем, как и в последующих записях, он призывал к расширению Украины на восток за счет российской территории. Несколько дней спустя контуры политической цели стали яснее. Учитывая его важность для Германии, «независимое украинское государство со всеми вытекающими последствиями [должно было слиться] в тесном и нерасторжимом союзе с германским рейхом».

Самое полное изложение взглядов Розенберга появилось в начале мая, когда он составил инструкции для будущего немецкого правителя Украины. Отступив немного от своей цели непосредственной государственности (вероятно, потому, что ощущал назревание оппозиции против своей схемы), Розенберг на этот раз предусмотрел две фазы. Во время войны Украина должна была обеспечивать рейх продовольствием и сырьем; после этого «свободное украинское государство в тесном союзе с великим германским рейхом» укрепило бы немецкое влияние на Востоке. Явно находясь под влиянием своих и лейббрандтовских украинских советников, Розенберг продолжал: «Для достижения этих целей необходимо как можно скорее начать разбираться с одной проблемой, полной психологического потенциала: необходимо направить деятельность украинских писателей, ученых и политиков на возрождение украинского исторического сознания, чтобы вернуть то, что было разрушено в украинском Volkstum[17] под большевистско-еврейским давлением в эти годы».

Новый «великий университет» в Киеве, технические академии, обширные немецкие лекционные туры и публикация украинской литературы большими тиражами были неотъемлемой частью этой программы, равно как и окончательная ликвидация здесь русского языка и интенсивная пропаганда немецких культуры и языка. С точки зрения более широкой политики Розенберг предусмотрел тесное сотрудничество между Украиной и контролируемым Германией Кавказом – еще одним оплотом антимосковского пояса и второй ключевой для немецкого процветания провинцией, а также расширение Украины к Волге и Крыму.


Захваченные территории СССР под контролем нацистов

ПЛАН РОЗЕНБЕРГА: СТЕНА ВОКРУГ «МОСКОВИИ»


«Задачи немецкого рейхскомиссара на Украине, – резюмировал Розенберг, – возможно, будут иметь глобальноисторическое значение. Если нам удастся объединить все политические, психологические и культурные средства для создания свободного украинского государства от Львова до Саратова, тогда будет разрушен вековой кошмар, которому Российская империя подвергла немецкий народ; тогда Германии не будет угрожать заморская блокада и будет обеспечен беспрерывный поток поставок продовольствия и сырья».

За два дня до нападения Розенберг, повторив свой прошлый план почти слово в слово, сделал одно важное дополнение. Насколько сильным, задавались вопросом скептики, было украинское национальное сознание? Даже сам Розенберг не хотел преувеличивать его масштабы. «Я верю, – заявил он, – что мы можем смело предположить, что это сознание существует в широких массах людей только в скрытой и притупленной форме [dumpf], но если оно присутствует даже в меньшей степени, чем нам кажется… то нам тем более необходимо приложить все усилия, чтобы оживить украинское национальное самосознание». Такой национализм, продолжил Розенберг, был бы лучшим слугой немецких интересов на Востоке. В прошлом Украина подвергалась угрозам со стороны Москвы, теперь же «она навсегда останется зависимой от защиты другой великой державы, и таковой может быть, конечно, только Германия».

Тезис представлял собой симбиоз западноукраинского национализма, стремившегося к созданию государства от Карпат до Волги, и немецких интересов (с точки зрения Розенберга), в которые входило создание зависимой от немецкой поддержки Украины. С точки зрения силовой политики концепция украинского сателлита лучше всего подходила к амбициям рейха, нежели к любой другой власти. OMi не основывало свои расчеты на предположении о подавляющем распространенном стремлении к независимой Украине; оно не только априори отрицало это стремление, но и признавало необходимость его систематической и искусной стимуляции.

Потакание Розенберга Украине основывалось на предпосылке, что война будет короткой. Действительно, с точки зрения военных действий не важно, были ли сами украинцы в подавляющем большинстве националистически настроены или будут ли русские возмущены «политикой разделения» Розенберга. На реальное положение дел можно было бы закрыть глаза ради политических целей в том, и только в том случае, если Германия во что бы то ни стало победила бы в войне.

Эмигранты

Российская революция и последовавшая за ней гражданская война вытеснили сотни тысяч политических эмигрантов из Российской империи. Среди них было много интеллектуалов, придерживавшихся самых разных политических ориентаций. Хотя большая часть их трудов и междоусобной борьбы осталась своеобразным призраком прошлого, они все же представляли собой инструмент, который противники советской власти могли использовать и использовали в своих целях. До 1941 г. великорусские группы принимали меньше участия в политической деятельности, спонсируемой другими государствами, чем нерусские сепаратисты, которые заручились поддержкой в различных кругах. Наиболее важной из них, возможно, была группа «Прометей», сосредоточенная в Варшаве и имевшая контакты во Франции, Турции и Японии. Нацистская Германия главным образом поддерживала связь с украинскими сепаратистами и некоторыми кавказскими эмигрантами. Их деятельность создавала особую проблему для национал-социализма.

После переезда в Мюнхен в 1919 г. Розенберг наладил тесные связи с различными эмигрантами. Князь Бермондт-Авалов, генерал Бискупский, гетман Скоропадский, Александр Никурадзе, русские, украинцы, кавказцы – все они возлагали надежды на контрреволюцию в Советской России и вместе с Розенбергом строили оптимистичные планы по скорейшему возвращению. Именно здесь Розенберг познакомился с делами нерусских сепаратистов. Сам будучи эмигрантом из нерусской периферии царской империи, Розенберг легко поддался этим романтизированным взглядам. Они с Гитлером повздорили на этой почве еще в 1921 г. В 1943 г. Гитлер вспоминал, как он когда-то пытался убедить своего верного теоретика в тщетности усилий эмигрантов, и со смесью гнева и иронии добавил, что Розенберг до сих пор «живет в каком-то своем политическом мирке, сформировавшемся еще во время его собственного периода эмиграции». Гитлеру не нужны были ни эмигранты, ни дело, за которое они боролись. С этим Розенберг так и не смог смириться.

Презрение нацистов к эмигрантам из России не помешало последним принять существенный вклад в их собственное дело, как идеями, так и деньгами. Но основная часть антисоветских эмигрантов была «реакционерами», и Третий рейх едва ли мог поддержать их планы по возвращению на престол русского царя. С другой стороны, Берлин опасался (небезосновательно) проникновения в среду эмигрантов советских агентов. По мере приближения войны некоторые нацисты почувствовали, что неприкрытое использование беженцев из России может иметь неприятные последствия и что эмигранты не разделяли настроения своих соотечественников на родине. Наконец, могущественная Германия, отказывавшаяся даже от японской поддержки в этой кампании, которую она рассчитывала выиграть в течение нескольких месяцев, и подготовившая программу по порабощению неслыханных масштабов, не видела необходимости в использовании этих «устаревших разнорабочих».

Таким образом, в политике Германии в отношении эмигрантов прослеживался тот же дуализм, что и в других аспектах Ostpolitik. На самом деле по крайней мере четыре ведомства интенсивно использовали политических беженцев: абвер адмирала Канариса, нацистская партия (через министерство иностранных дел Розенберга), гестапо и министерство пропаганды. Официальная враждебность с данной практикой была совмещена с помощью искусственно созданной формулы, согласно которой эмигрантов можно было задействовать в Берлине, но после начала вторжения допускать их на оккупированные территории было запрещено. Поэтому в середине июня полицейским органам было дано указание не допускать перемещения эмигрантов на территории, которые готовился оккупировать рейх. Выполнению этого приказа Розенберг не препятствовал, если дело касалось великороссов: они ему были не нужны. Министерство иностранных дел со своей стороны передало приказ о том, что эмигранты не могут определяться на службу в германские вооруженные силы в качестве добровольцев вне зависимости от того, «придерживались ли они пророссийских или сепаратистско-националистических взглядов». К тем, кто приходил записываться, нужно было относиться «дружелюбно, но к службе не допускать».

«Наше отношение к русским эмигрантам, – говорилось в инструкции, – регулируется политическими соображениями, согласно которым участие этой группы лиц в каких-либо важных делах считается нежелательным. Это должно оставаться в секрете».

29 сентября 1941 г., а затем снова 6 января 1942 г. OMi подтвердило запрет на въезд эмигрантов на оккупированную территорию СССР. Это несмотря на то, что сотни, если не тысячи, эмигрантов в тот самый момент уже находились на оккупированной советской земле. Для самых фанатичных эмигрантов война представляла собой долгожданную возможность для «действия», для воплощения их заветных надежд на «освобождение» отечества. Русским, украинцам и белорусам тоже удавалось проникнуть на территорию, контролируемую Германией, – часто по поручению немецких ведомств, иногда без официальных санкций со стороны последних. Лишь летом 1942 г. Берлин официально санкционировал использование на Востоке эмигрантов, которые были политически «надежными» и которые получили немецкое гражданство. Однако даже они не могли поступить на службу в армию. Следующим летом Гитлер снова запретил вербовать их в качестве офицеров.

В действительности же воинские формирования, пропагандистские группы, военное и гражданское правительство на оккупированной территории, а также разведывательные агентства продолжали использовать эмигрантов в значительных количествах в качестве переводчиков, дикторов, младших должностных лиц и консультантов. Каков на деле был их статус – этого сказать никто не мог.

Таким образом, образовалось очередное расхождение между политикой и практикой. Украинские эмигранты стали самым ярким тому примером.

Абвер и ОУН

С 1918 г. одним из главных украинцев, поддерживаемых немецким правительством, был гетман Павел Скоропадский, возглавлявший реакционный украинский режим при немецкой оккупации в 1918 г. Гитлер, который никогда не придавал особого значения ни украинцам, ни эмигрантам, рассказывал о своих прошлых разногласиях с Розенбергом по поводу привлечения Скоропадского.

«Розенберг, чего вы ожидаете от этого человека?»

«Ну, он организует революцию».

«Что ж, – сказал я, [продолжал Гитлер], – для этого он должен быть в России. Люди, готовящиеся совершить революцию, должны находиться внутри своей страны…»

События показали, что все это было химерой. Эмигранты ничего не достигли.

Нацисты все чаще смотрели на экс-гетмана как на дряхлого пустослова и начинали поддерживать более экстремистские группы.

Неспособные действовать, эмигранты из Советской Украины нашли поддержку в «антипарламентских» украинских партиях в Галиции. Безоговорочно приняв революционные методы и программу, выгодную для нацистов, ОУН (Организация украинских националистов) стала центром антипольской деятельности в Галиции. Под началом полковника Евгения Коновальца ОУН и ее предшественники налаживали связи с немецкой разведкой начиная с 1921 г. После убийства Коновальца советским агентом[18] в 1938 г. руководство ОУН перешло к полковнику Андрею Мельнику, который продолжил сотрудничество с Берлином.

Решающую роль в активизации сил ОУН с немецкой стороны сыграл абвер. Адмирал Канарис, прозорливый начальник абвера, видел в них толковых и активных помощников и, в отличие от нацистского министерства иностранных дел, не придавал особого значения деталям программы ОУН. В 1939 г., по мере того как росли шансы Германии в грядущей войне с Польшей, начали задействоваться украинские коллаборационисты. Сначала они появились в кратковременном карпатско-украинском правительстве в марте 1939 г. Затем абвер тайно сформировал специальное подразделение членов ОУН, известное как Bergbauernhilje (буквально: «помощь горных крестьян»). Держа в уме возможность создания «украинского государства», абвер готовил это подразделение как для боевых действий в качестве легиона, так и для восстания в тылу противника в случае нападения Германии на Польшу. Когда произошло вторжение, один из первоначально рассматриваемых вариантов включал в себя создание номинально «независимой» Галиции под немецкой эгидой. В таком случае, отмечал Канарис в своем дневнике, «я должен был бы подготовить украинцев соответствующим образом, чтобы, если эта альтернатива станет реальной, мельниковцы (ОУН) смогли бы поднять восстание, которое было бы нацелено на уничтожение евреев и поляков».

Идея была отвергнута, потому что Галиция была передана СССР[19]. Таким образом, украинские экстремисты лишились солидной поддержки, однако раздел Польши также укрепил их стремление бороться за освобождение своей родины.

Еще одним результатом поражения Польши стало освобождение из тюрьмы ряда украинских националистов. Самым выдающимся из них был Степан Бандера, молодой шовинист, арестованный как соучастник после убийства польского министра внутренних дел Бронислава Перацкого в 1934 г. В противовес более спокойному и степенному Мельнику, Бандера быстро сплотил беспокойное молодое поколение в ОУН. После личностного конфликта и разногласий по поводу тактики ОУН разделилась на две разные и взаимно враждебные организации – одну возглавлял Мельник, другую – Бандера (и назывались они ОУН(м) и ОУН(б) соответственно).

В Берлине были возмущены расколом, произошедшим в то время, когда абвер якобы держал ОУН на коротком поводке. В дальнейшем немецкая поддержка была разделена между ними: группа Мельника считалась более прогерманской, а крыло Бандеры более способным, но также более импульсивным и опасным. Когда началась подготовка к нападению на СССР, украинские группы снова были задействованы – на этот раз с целью набора в два батальона, «Нахтигаль» и «Роланд», которые должны были сослужить немцам хорошую службу после начала вторжения.

Другие коллаборационисты

В дополнение к каналу, который абвер установил для сепаратистов Галиции (Галичины), министерство иностранных дел Розенберга в течение многих лет поддерживало еще одну немецко-украинскую политическую связь, контролируемую Лейббрандтом. Не ограничивая лишь контактами с фашистами, Лейббрандт активно поддерживал главу Украинского Национального Совета (УНРады) в Польше, который считал себя законным преемником правительства Петлюры 1919 г. Аналогичным образом, после взятия Варшавы немецкими войсками, Лейббрандт «спас» некоторых бывших лидеров движения «Прометей», против которого выступали многие нацисты из-за его пропольской ориентации. Он также поддерживал контакты с Дмитрием Дорошенко, выдающимся историком, который был духовным наставником многих людей Скоропадского. Не желая ставить ни на одну политическую группу, Лейббрандт готовился к тому, что когда-нибудь они все могут пригодиться.

Однако более важную роль, чем все вышеперечисленные, играли двое близких украинских коллег Лейббрандта, судьбы которых сложились странным образом. Первый, Александр Севрюк, был членом украинской делегации на Брест-Литовской мирной конференции в феврале 1918 г. Хотя излагать свои идеи на бумаге ему было несвойственно, он был влиятельным личным советником Лейббрандта. Сообщалось, что он погиб в железнодорожной катастрофе в декабре 1941 г. Позже ходили слухи, что Севрюк на самом деле был советским агентом и был ликвидирован СС; однако имевшихся доказательств было недостаточно, чтобы это подтвердить. Другим доверенным лицом Лейббрандта был Петр Кожевников. После приезда в Германию в середине 1920-х гг. он держался Розенберга. Несмотря на неоднократные предупреждения немецкой разведки и таких украинцев, как Дорошенко, Лейббрандт взял его на должность эксперта по трудовым и социальным вопросам на Украине. На самом деле он играл гораздо более важную роль в консультировании сотрудников Розенберга. Даже после войны Лейббрандт говорил о Кожевникове как о «самом умном и талантливом» из украинцев. В конце 1942 г. гестапо отправило Кожевникова в концентрационный лагерь. Доказательств было недостаточно, однако ходили слухи, что он действительно был советским агентом.

Еще более значимой в плане долгосрочного влияния была деятельность украинских коллаборационистов в оккупированной Германией Польше. С согласия Германии в апреле 1942 г. там был создан Украинский центральный комитет под началом известного географа Владимира Кубийовича (1900–1985). Изначально этот комитет не должен был выполнять политических функций, но тем не менее он пользовался существенным влиянием, будучи единственной законной организацией на «родной земле», а затем сыграл важную роль в создании украинских формирований, сражавшихся на стороне немцев (в том числе 14-й пехотной дивизии СС «Галичина»); к тому же он мог на законных основаниях обратить внимание немецких властей на местные проблемы.

Большинство из этих групп были хорошо осведомлены о предстоящем вторжении. Абвер заключил договор с ОУН(б), предоставив ей почти неограниченную свободу политической пропаганды в обмен на тайное военное сотрудничество. В начале апреля 1941 г. элементы УНРады и «Прометея» в Варшаве по наводке Севрюка начали набрасывать планы относительно украинского правительства. А ОУН(м) за десять дней до вторжения прислала Гитлеру подробный документ, в котором назвала себя настоящим националистическим и авторитарным режимом на Украине, на который рейх мог положиться как на «единственный противовес» устремлениям евреев и великороссов.

Таким образом, в начале германского вторжения ряд украинских эмигрантов занял ключевые позиции в немецкой сфере влияния – все они были убежденными националистами, многие из которых были профашистами, но встречались среди них и редкие оппортунисты, и бывшие представители антигерманского движения. Какими бы ни были их программы – и они значительно различались, – украинские коалиции надеялись использовать войну в своих собственных целях. Ведомства Розенберга и Канариса собирались использовать их для продвижения целей Германии. От ориентации Гиммлера-Бормана им было мало толку, даже в ограниченном масштабе. Рано или поздно брак по расчету неизбежно должен был привести к серьезной внутренней розни.

Львов: первый кризис

В течение первых четырех дней после начала вторжения вермахт подошел к Львову – столице Восточной Галиции. Здесь украинские националисты организовали восстание, которое было жестоко подавлено отступающей Красной армией и НКВД. В последующие дни хаоса (город был оставлен Красной армией в ночь на 29 июня) для немцев стало очевидным, что последователи Бандеры, в том числе и в батальоне «Нахтигаль», проявляли значительную инициативу, проводя чистки и погромы.

На самом деле утром 22 июня ОУН(б) в Кракове сформировала Украинский национальный комитет при сотрудничестве с некоторыми другими националистами и отправила своих людей в Восточную Галицию. 30 июня она совершила внезапный и неожиданный переворот во Львове. Стоило только ответственному офицеру военной разведки профессору Гансу Коху, давнему союзнику украинского националистического движения, устроить конференцию по созданию городского управления во Львове, ему пришлось принять участие в тщательно спланированном заранее перевороте, после которого на собрании ОУН(б) было объявлено о возрождении «Украинского государства». Этот не предвиденный как абвером, так и людьми Розенберга шаг поставил как немцев, так и конкурирующие украинские группы перед свершившимся фактом.

Профессор Кох и его немецкие единомышленники явно не уловили полного смысла провозглашения или не осознали, в какой степени оно противоречило планам Гитлера. Они считали движение ОУН(б) «несозревшим и неуклюжим», но едва ли опасным; они «бы дождались, пока мы не доберемся до Киева, прежде чем провозглашать украинскую государственность». Однако реакция других немецких ведомств была решительно негативной. Вечные противники украинской государственности находили свидетельства неповиновения, и даже «проукраинцы» в штате Розенберга не могли не подвергать сомнению надежность Бандеры в сложившихся обстоятельствах. Присутствие немецких войск во Львове все еще было достаточно скудным, и в городе царила неразбериха. В итоге новому «правительству» почти целую неделю дозволено было работать под руководством Ярослава Стецько, верного помощника Бандеры. СД так мало знали об этой организации, что в своих путаных телеграммах в Берлин они неправильно описали ее структуру и не смогли даже указать без ошибок имена ее членов. В ответ на переворот «айнзац-группа создала украинское политическое самоуправление в городе в качестве противовеса группе Пандеры [sic!]. Дальнейшие меры против нее, особенно против самого Пандеры, находятся на стадии подготовки».

Понимая, что был брошен прямой вызов господству Германии, 2 июля СД начали арестовывать последователей Бандеры. 4 июля был назначен немецкий комендант города, а на следующий день правительство Стецько распалось; 12 июля Стецько был арестован; сам Бандера был переведен из Кракова в Берлин и, хотя к нему относились с уважением, содержался в тюрьме.

Между тем немецкие власти были заняты наведением «порядка» в Восточной Галиции. Поддерживавших Стецько мэров и начальников полиции заменили, собрания, подозреваемые в поддержке ОУН(б), распустили. Хотя Ганс Кох и другие тщетно пытались добиться от Бандеры и Стецько отказа от провозглашения Украинского государства, официальная немецкая позиция диктовала оборвать все связи с ОУН(б). Изначально оставив вопрос о положении Галиции открытым, в середине июля Гитлер решил отделить ее от будущей территории OMi и передать Генерал-губернаторству[20]. Лейббрандт и некоторые другие запротестовали, заявив, что это означало бы расчленение исторической Украины и потому вызвало бы «большое разочарование украинцев и разрыв между политическим руководством Германии и украинцами», но безуспешно. 1 августа Галиция стала провинцией немецкой Польши.

После официальной ликвидации ОУН(б) организация Мельника вновь стала главным представителем украинского национализма для Германии. Посредством различных мер и меморандумов она стремилась втереться в доверие немецким властями. Но терпимость со стороны армии длилось недолго. Волны арестов, в июле – сентябре 1941 г. затрагивавшие в первую очередь последователей Бандеры, позднее в равной степени распространялись и на ОУН(м), особенно с учетом того, что ее деятельность в Киеве, Житомире и других местах предвещала возобновление курса на независимость. Напрасно ее лидеры обращались к Гитлеру, прося изменить политику. В Берлине разгорались антинационалистические настроения, и даже «проукраинец» Розенберг в середине ноября приказал: «В целях обеспечения беспрепятственной административной реорганизации необходимо будет предпринять все необходимые меры для того, чтобы воспрепятствовать деятельности особо опрометчивых элементов из Западной Украины в рейхскомиссариате [Украина] и чтобы ее представители не смогли проникнуть туда из Генерал-губернаторства».

Сепаратисты, еще недавно бывшие привилегированным сословием, вскоре стали преследуемыми париями. Националистические лидеры желали сотрудничать с немцами, но на своих условиях. Хотя они заявляли, что выступают от лица украинского народа, на территории, оккупированной немцами Советской Украины, им не удалось заручиться особой поддержкой народа. Они формировали партизанские подразделения, но воздерживались от нападения на немцев. Их лидеры были помещены в немецкие тюрьмы и концентрационные лагеря; но когда в 1944 г. их отпустили на свободу, они снова примкнули к нацистам, чтобы возобновить борьбу против Москвы.

По всей вероятности, вспыхнувший во Львове кризис и его последствия лишь ускорили неизбежное. Даже сговорчивые группы ОУН, готовые на все, кроме безоговорочного подчинения, не смогли выжить в атмосфере немецкого чиновничества, большая часть которого придерживалась тезиса об «унтерменшах», а меньшая разрывалась между «проукраинскими» взглядами и стойкой верой в то, что «Германия должна стоять на первом месте».

Глава 7

Германия и Украина: украинская точка опоры

Геринг, Борман и Кох

Борьба за контроль, которая велась в относительной тишине и тайне вплоть до начала вторжения, вспыхнула в рядах нацистской элиты, как только настало время назначить рейхскомиссара Украины. Первоначальный план Розенберга состоял в том, чтобы назначить Эриха Коха рейхскомиссаром Москвы, а Арно Шикеданца или Герберта Бакке рейхскомиссаром Украины. Ходатайство Геринга на гитлеровской конференции 16 июля 1941 г. положило конец этим планам. Утверждая, что Кох был «личностью с самой сильной инициативой и лучшей подготовкой для этой должности», Геринг предложил, чтобы ему дали страны Прибалтики или Украину.

Геринг прежде всего занимался четырехлетним планом. Первые месяцы войны, в ходе которых он проявлял активный интерес к восточным делам, продемонстрировали, что он занимал позицию неизбирательного экстремизма. «Лучше всего, – по слухам, говорил он другу, – было бы убить всех мужчин на Украине от пятнадцати лет и старше, а [молодых] жеребцов затем отправить в СС». В разговоре с министром иностранных дел Италии Галеаццо Чиано Геринг выразил точку зрения, которая соответствовала прогнозу его экономистов: «В этом году от голода в России умрет от двадцати до тридцати миллионов человек. Возможно, это к лучшему, потому что некоторые нации должны быть уничтожены. Но даже если бы это было не так, с этим ничего не поделаешь. Очевидно, что если человечество обречено будет умереть от голода, дольше всего продержатся наши два народа (немцы и итальянцы)».

Однако к концу 1941 г. влияние Геринга начало ослабевать, отчасти из-за неспособности четырехлетнего плана восстановить экономическое изобилие, отчасти из-за постоянных неудач его люфтваффе (ВВС). К 1943 г. он едва ли был серьезным соперником в борьбе нацистских диад охов.

Главным вкладом Геринга в Ostpolitik было успешное назначение Коха. Розенберг, понимая, что Кох был фаворитом Геринга, который высоко оценивал его экономические способности, справедливо опасался, что Кох не станет подчиняться его, Розенберга, приказам; на конференции он сказал: «Тем более Кох в этом плане себя уже проявил». Но Геринг встал на защиту Коха: Розенбергу не стоило ожидать, что он будет водить своих комиссаров за ручку, так как «эти люди должны работать с высокой степенью независимости». Именно этого и боялся Розенберг. Наконец Гитлер вмешался и объявил, что Кох должен быть назначен на Украину, ведь «в течение следующих трех лет она, несомненно, будет самым важным регионом».

Борман, враг Розенберга и старый друг Коха, ловко позволил Герингу перехватить инициативу. И лишь в переданном Гитлеру протоколе Борман вставил едкую ремарку: «После некоторых моментов становится очевидно, что Розенберг довольно дружелюбно относится к украинцам [fur die Ukrainer sehr viel iibrig hat]».

Таким образом, Кох стал протеже экстремистов. Человек, прослывший позднее «коричневым царем» Украины, начал свою карьеру в качестве мелкого чиновника на железной дороге в Рейнской области. Там во время оккупации в начале 1920-х гг. Кох принимал участие в антифранцузской деятельности, которая тогда объединила коммунистов и национал-социалистов на общем фронте. К 1926 г. он вступил в НСДАП.

Кох принадлежал к революционному крылу нацистской партии, и, подобно Герингу и Борману, своим защитникам, он до самого конца частично сохранил свои антикапиталистические взгляды. Во времена депрессии Кох стал одним из главных нацистских представителей в деле сближения с Советским Союзом. Позднее Раушнинг вспоминал, что Кох, «один из людей Грегора Штрассера», был «решительным сторонником пророссийской политики». Даже накануне войны Кох поведал Карлу Буркхардту, верховному комиссару Лиги Наций в Данциге, что «он, Кох, стал бы фанатичным коммунистом, если бы не встретил Гитлера».

В роли гаулейтера Восточной Пруссии Эрик Рыжий (как его время от времени называли в нацистских кругах) заработал репутацию человека продуктивного и инициативного. Вскоре он погрузился во множество схем, направленных на улучшение экономики и сферы услуг. «Прокоммунистические» идеи Коха испарились, и он зарылся в повседневную деятельность, разбавленную различными «частными» сделками. Пожалуй, лучше всего его охарактеризовал Гизевиус, относившийся к нему с враждебностью, но хорошо разбиравшийся в людях:

«Первоклассный демагог, смелый авантюрист, чувствует себя в своей тарелке как в самых высоких, так и в самых низших сферах общества; он был на голову выше своих коллег-лидеров. У него было отличное воображение, и он всегда мог поделиться – шепотом и под грифом абсолютной секретности – совершенно фантастическими историями.

Он основал институт Эриха Коха и с радостью выпускал дополнительные акции раз за разом, когда ему нужны деньги для своих дворцов или подобных развлечений. Был как-то индийский махараджа, которого Кох пытался убедить беспроцентно поместить свои легендарные сокровища в золотом эквиваленте в Рейхсбанк… Была и орда обанкротившихся предпринимателей, никчемных изобретателей и дерзких расхитителей, которые под покровительством Коха вворачивали самые фантастические промышленные проекты в официальную программу четырехлетнего плана».

В период действия пакта Молотова – Риббентропа Кох снова дал ход своим идеям о континентальных блоках. Еще в январе 1941 г. он писал, что «договор с Россией снова открывает [Восточной Пруссии, личной сфере Коха] путь к обширной внутренней территории, которая простирается до сырьевых районов южной России». Когда началось вторжение в СССР, Кох, судя по всему, не горел желанием браться за предложенную ему работу.

Позиция Коха была укреплена его отношениями с Мартином Борманом. Хотя Борман действовал так искусно, что его роль не поддается документальному обоснованию, опрошенные на эту тему немецкие должностные лица пришли к выводу, что Борман сыграл самую важную роль – он был посредником между Кохом и Гитлером. Формально он был начальником Коха в партийной иерархии. Кох, будучи гаулейтером, отчитывался перед Борманом, который руководил партийной канцелярией. Кох был прежде всего партийным чиновником, и даже на Украине он просил своих соратников обращаться к нему как к гаулейтеру, а не как к рейхскомиссару. Что еще более важно, Борман и Кох были близкими друзьями и обращались друг к другу на «ты». Борман, в свою очередь, все больше и больше завоевывал доверие Гитлера. Соединить эти два звена цепи было несложно. Будучи формально подчиненным Розенберга в иерархии OMi, Кох мог действовать за его спиной, обращаясь через Бормана непосредственно к фюреру, чем он регулярно и пользовался.

В некотором отношении мировоззрение Коха заметно изменилось со времен нацистского Sturm und Drang[21]. Став рейхскомиссаром и желая доказать, что окончательно отрекся от своих просоветских взглядов, он с таким же рвением начал поддерживать противоположную точку зрения. Теперь он с возмущением отвергал «романтизированные» и «наивные» схемы Розенберга. Его отношение сводилось к следующему: 1) немецкий народ – это Herrenvolk; 2) восточным народам, украинцам и всем остальным суждено служить своим природным хозяевам; 3) эксплуатировать Восток – право и обязанность Германии; 4) полный контроль над завоеванным Востоком требует уничтожения коренной интеллигенции и всех элементов – русских, украинских, еврейских и других, – которые потенциально могут представлять угрозу немецкому господству.

К своей работе Кох подходил с полным отсутствием заботы о приличиях. После взятия Киева армия пригласила Коха принять руководство рейхскомиссариатом и занять свое место в столице Украины. Кох демонстративно отправил младшего чиновника, который занялся канцелярией, а сам основал штаб-квартиру не в Киеве, традиционном центре украинской культуры, а в провинциальном Ровно.

Даже будучи рейхскомиссаром, Кох продолжал исполнять обязанности гаулейтера Восточной Пруссии, где он проводил значительную часть своего времени. Чтобы соединить две свои империи – Восточную Пруссию и Украину, Геринг убедил Гитлера «передать Восточной Пруссии некоторые части Остланда, например леса Белостока». Таким образом, с 1941 по 1944 г. Эрих Кох являлся правителем территории, простиравшейся от Прибалтики до Черного моря. В каком-то смысле этот необычный человек осуществил давние мечты польских королей.

Первое отступление

Как и Борман с Герингом, Гиммлер также за кулисами утверждал, что «украинская интеллигенция должна быть целиком ликвидирована». Он объяснял, что на поверхности украинского народа был тонкий слой интеллигенции, как пленка жира на горшке бульона; если с ним покончить, то оставшаяся без лидера масса станет послушным и беспомощным стадом. Такой позицией – и сопутствующей ей пропагандой тезиса об унтерменшах – и была обусловлена атмосфера при правлении Коха.

Политика, которой посвятил себя Розенберг, была отклонена в течение месяца после начала войны. Три решения продемонстрировали, что Берлин официально не собирался потакать украинцам. В июле было принято решение о передаче Приднестровья Румынии; 1 августа Галиция была передана Генерал-губернаторству; а за националистической вспышкой во Львове последовал запрет Германии на политическую деятельность украинцев.

Некоторые из ведущих чиновников ОMi продолжали защищать теорию о «свободном украинском государстве» и протестовали против нового «раздела» Украины. Но в конце лета и осенью 1941 г. первоначальные взгляды Розенберга едва ли находили какую-то поддержку. Несколько устав от враждебности, с которой ему пришлось столкнуться со стороны своих сослуживцев и фюрера, Розенберг попытался подправить свой тезис. Обращаясь к немецкой прессе, он защищал свою новую тактику, заявляя, что, к сожалению, произошедшее на оккупированной территории показало, что украинцы, как и русские, были «обезглавлены» советской властью; «лишившись лучших своих сил», они вряд ли могли пригодиться в борьбе против великороссов.

Наиболее значимой была позиция Розенберга на его следующей встрече с Гитлером в конце сентября. Своим собственным сотрудникам, у которых «пронационалистическая» точка зрения считалась самоочевидной, он заявил, что в результате его напряженных усилий Гитлер «после жарких споров» все же санкционировал «украинскую политику, пусть и в упрощенной форме». Фактически – и Розенберг указал то же самое в своем собственном отчете о конференции – ОMi быстро изменило курс, как только Гитлер сказал ему, что, по его данным, украинцы вообще не хотели отделяться от русских. Теперь Розенберг отстаивал свою политику и тянул время. В тот раз он сказал фюреру, что не стоит пока говорить о будущем положении Украины; даже его любимый проект, новый украинский университет в Киеве, следовало закрыть «в связи с устроенным большевиками погромом»[22]. Хоть он и продолжал утверждать, что украинцы всегда должны быть в приоритете по сравнению с русскими, он тем не менее заявил: «В нынешних условиях Германия не заинтересована в искусственном разведении новой [украинской] интеллигенции, которая своей бурной деятельностью может воспрепятствовать спокойному экономическому развитию в ближайшие несколько лет».

Время от времени он говорил как Борман или Гиммлер, казалось бы наслаждаясь дешевой позой «реализма» и прагматической решительности, которую он принял. Официальные директивы для политики, проводимой на Украине, призывавшие освободить украинских военнопленных, навязывавшие религиозную терпимость и продвижение украинского языка под «одобренной цензурой», также опрометчиво гласили: «Жалобы украинцев по поводу передачи определенных районов Украины Генерал-губернаторству и Румынии или аналогичные жалобы должны отклоняться со следующим пояснением: Украина была спасена ценой крови немцев, и посему Германия оставляет за собой право распоряжаться ее областями в соответствии с общими политическими требованиями».

В течение первых шести месяцев Восточной кампании Розенберг старался сторониться Гитлера. Его адъютанту, доктору Вернеру Кеппену, лишь изредка удавалось поговорить с фюрером. Сам Розенберг не хотел «беспокоить» Гитлера. Вместо того чтобы контролировать ход дел на высшем уровне, он пускал их на самотек. После единственной конференции в конце сентября он не видел Гитлера до середины декабря.

Этот визит был частично вызван желанием Розенберга получить одобрение фюрера на речь, которую он собирался дать во дворце спорта. Ее важность была обусловлена как тем, что это было первое публичное заявление касательно восточной политики, так и ее сроками – в самый разгар кризиса на Восточном фронте.

Наброски Розенберга изобиловали отсылками, направленными на примирение со сторонниками тезиса об унтерменшах. Он даже был готов заявить, что последние шесть месяцев показали, что советское население отождествляло себя с большевистским режимом и не могло считаться союзником Германии. Увязнув в бюрократии и злословии, Розенберг не мог здраво оценить возникший кризис. С одной стороны, 14 декабря Гитлер сказал ему, что тогда не время было обращаться к каким-либо восточным народам с призывом к сотрудничеству, «потому что потом они смогут предъявить законные требования на этой почве». Розенбергу пришлось пообещать «более тщательно составлять соответствующие параграфы [своей] речи». С другой стороны, теперь, когда розовые надежды первых месяцев замерзли в снегах под Москвой, и армия, и министерство пропаганды возражали против его выступления. В преддверии выступления Геббельсу пришлось срочно вмешаться, чтобы не дать Розенбергу публично заявить, что «воскрешение России как вариант рассматривать не следовало». Армейские прагматики возразили: «OMi, судя по всему, не имеют полного представления о ситуации на фронте… Во всяком случае, фронтовики не поймут, если будущая судьба российских территорий будет сейчас вынесена на публичное обсуждение, так как ввиду нынешней военной ситуации такое обсуждение покажется несвоевременным».

В последний момент речь Розенберга была отменена. Он не смог примирить ни схоластов, ни прагматиков, и свою точку зрения защитить тоже не смог. Его первые попытки приспособиться прошли впустую.

Дуэль: Розенберг против Коха

Назначение Коха положило начало эпохе террора и угнетения, и его имя стало символом немецкой жестокости и глупости на Востоке. Коху, как никому другому, удалось настроить население Украины против немцев.

Поведение Коха стало также серьезным поводом для жалоб со стороны Розенберга, когда он встречался с фюрером в середине декабря. Что характерно, он решил обсудить не непосредственную политику Коха, а чрезмерную вольность его действий. Розенберг сказал фюреру, что Кох посредством разного рода замечаний перед офицерами ОКВ создавал впечатление, что он отчитывается непосредственно перед фюрером и в целом намеревался править без участия Берлина.

Как всегда ревниво оберегая свою собственную власть, Розенберг слишком остро отреагировал на отношение Коха: «Также в адрес моих коллег поступали высказывания о том, что именно он является творцом политики… Я ясно дал ему понять, что наши с ним отношения подчинены четкой субординации».

Розенберг надеялся, что Кох исправится, но попросил фюрера впредь принимать Коха «только в его присутствии». Гитлер, оптимистично сообщал Розенберг, «тут же согласился…».

Если Розенберг надеялся, что на этом вопрос будет решен, то он ошибался. Кризис пока даже не начался. На самом деле Гитлер и Кох были единомышленниками; и до тех пор, пока рядом был Борман, было не важно, мог ли Кох связываться с фюрером напрямую. Гитлер, так же как Борман и Кох, не видел принципиальных различий между украинцами и другими народами на Востоке.

Кох осмелел. После того как он успешно обошел министра оккупированных восточных территорий в ряде мелких вопросов, в феврале 1942 г. он заявил, что «рейхскомиссар являлся единоличным представителем фюрера и правительства рейха на возложенной на него территории… Поэтому все официальные ведомства рейха должны без нарушения прав надзора, осуществляемого рейхсминистром оккупированных восточных территорий, подчиняться рейхскомиссару». Заявление Коха, которое также запрещало его подчиненным напрямую обращаться к министерству Розенберга в Берлине, стало для последнего проблемой. Даже Гитлер с неохотой был вынужден согласиться с тем, что такая позиция со стороны Коха была «необоснованной». Формальная цепочка руководства и подчиненности вне зависимости от негласных договоренностей должна была оставаться: Гитлер – Розенберг – Кох.

Со стороны пререкания Розенберга и Коха пока были едва заметны. Но растущие трения Розенберга с его рейхскомиссаром, крах его первых попыток пойти на компромисс с крылом Гиммлера – Бормана и усиление давления со стороны представителей «пронационалистов» и эмигрантов в его собственной маленькой империи вынудили его вернуться к более решительной, хотя и не слишком последовательной версии его первоначальной программы. С начала 1942 г. его тезис «дифференциации» находит новое выражение. На конференции немецких экспертов по советским делам, состоявшейся в марте 1942 г., вновь зазвучала антисоветская и завуалированная «проукраинская» тема. Несмотря на это, решающий вопрос о будущем статусе различных восточных регионов старательно обходили стороной, поскольку собрание было полуобщественным и протоколы должны были быть опубликованы позднее; шторм протеста по поводу несостоявшейся речи Розенберга в середине декабря оставил свой след.

Разрыв между министерством в Берлине и комиссариатом в Ровно продолжал расти. Воодушевившись выговором Ламмерса в адрес Коха, в середине марта Розенберг послал Гитлеру краткий меморандум, в котором он, без упоминания имен, раскритиковал политику Коха. «Некоторые личности, – писал он, – сделали из [официальной политики] вывод о том, что они обязаны публично в резкой форме при любой возможности отпускать такие выражения, как «колониальные люди, которых нужно воспитывать хлыстом, как негров» [или] «славянские народы необходимо насильно заставить молчать…». Именно такое пренебрежение, неоднократно проявляемое на публике, как правило, хуже любых других мер сказывается на готовности [населения] к сотрудничеству».

Наконец, Розенберг выразил обеспокоенность лояльностью украинского населения, которое, как он еще недавно утверждал, было естественным союзником Германии. Германия может думать и планировать все, что захочет, [продолжал он свой доклад Гитлеру], «но провозглашать меры, которые в конечном счете могут привести к полному отчаянию завоеванного населения, не является непосредственной задачей немецких политических представителей».

Таким образом, Розенберг выбрал легкий путь. Если дома намерения Германии изображались агрессивно, то на Востоке должна была стоять полная тишина. Несмотря на собственные промахи, он справедливо обвинил политику Коха в том, что она внесла свой вклад в настраивании местного населения против рейха. Могло ли грамотное применение доктрин Розенберга изменить положение дел – это уже другой вопрос.

Розенберг писал меморандумы в своем кабинете в Берлине; Кох же творил политику на месте. С молчаливого согласия Бормана Кох неоднократно присылал отчеты напрямую фюреру и даже посещал штаб-квартиру Гитлера без ведома Розенберга. Напрасно офицер связи Розенберга в штаб-квартире Гитлера пытался повлиять на Гитлера и Бормана, чтобы не допустить «еще большего разгрома на Украине». Что характерно, группа Розенберга прикрывалась аргументами об «административной эффективности» и «автономии». Вопрос о подлинно гуманном обращении с восточными народами поднимался в гораздо меньшей степени; однако противоположное обращение, похоже, оказало на них куда большее влияние, чем неспособность Германии возвести автономные государства.

«Адлониада»

Под началом заурядного лидера министерства иностранных дел Германии работало множество настоящих специалистов и друзей России. С началом войны они были обречены на практически абсолютную беспомощность и бездеятельность. Общий перевод министерства иностранных дел в почти бесполезную категорию рудиментарного чиновничества – Риббентроп полагал, что с наступлением немецкого мирового господства необходимость в существовании министерства иностранных дел отпадет, – предоставило специалистам, объединенным в «комитете России», возможность сплотить других чиновников, которые, в первую очередь из соображений престижности, стремились вернуть ускользающий контроль министерства иностранных дел над немецкой внешней политикой. Этот «брак по расчету» между разочарованными карьеристами и несколько непрактичными дипломатическими экспертами должен был стать противоядием как от негативизма Гиммлера и Бормана, так и от политики «дифференциации», пропагандируемой Розенбергом.

Лидером и бесспорно «старшим государственным деятелем» этой группы – одним из немногих, кого в равной степени уважали немцы, великороссы и нерусские эмигранты, – был граф фон дер Шуленбург. Он вернулся из Москвы в 1941 г. полный разочарования и, прежде чем присоединиться к антигитлеровскому заговору в 1943–1944 гг., несколько раз пытался совершить крупные преобразования в немецкой Ostpolitik. Шуленбург, сторонник «политического действия», был, пожалуй, единственным видным человеком в рейхе, который выступал за промежуточный курс в национальном вопросе, который мог бы кого-то удовлетворить в обоих лагерях. «Всем национальностям было бы предложено право на самоопределение, и он помог бы всем им, в том числе и великороссам, создать независимые государства. Если бы новые государства в конечном счете решили основать федерацию, он бы не стал возражать». Один из его бывших коллег утверждал, что Шуленбург лично предпочел бы, чтобы это была Российская Федерация, но был готов признать государственность любой национальности, которая действительно бы этого пожелала. Другой бывший сотрудник пишет, что «граф фон дер Шуленбург считал, что с окончательным статусом Украины можно определиться только после завершения войны. В качестве возможных решений он предусматривал сильную автономию Украины в рамках Российской конфедерации или при определенных обстоятельствах независимую Украину в рамках конфедерации европейских государств».

Эффективные действия потребовали бы поддержки Риббентропа или, по крайней мере, его молчаливого согласия.

Однако министр иностранных дел боялся подойти к Гитлеру по любому вопросу, связанному с изменением политики, так как он уже и без того успел впасть в немилость. Мало того что вторжение 22 июня дискредитировало его главное достижение[23], его протест в конце июля 1941 г. против неограниченной власти Розенберга на Востоке закончился одной из самых яростных печально известных вспышек гнева фюрера. Поэтому впредь он старался помалкивать.

Однако весной 1942 г. Риббентроп не смог устоять перед соблазном, столь привлекательно обрисованным Шуленбургом и его соратниками, – возможностью вернуть себе инициативу в восточных делах. Идея была достаточно простой: найти применение ведущим представителям нерусских эмигрантов – в качестве рычага как для содействия переходу советского народа на сторону противника, так и для возвращения министерству иностранных дел былого влияния. Некоторые из эмигрантов уже создали «национальные комитеты» и «правительства в изгнании» в Берлине, Париже или Анкаре. Последним толчком стало давление со стороны Турции, которое, по мнению министерства иностранных дел, добивалось поддержки турецких эмигрантов из СССР. В любом случае граничащим с Турцией районам необходимо было уделить особое внимание.

В апреле 1942 г. министерство иностранных дел разослало приглашения около сорока лидерам эмигрантов, почти все из которых согласились; в конце месяца они собрались в отеле «Адлон» в Берлине. Среди них были такие разнообразные личности, как граф Геракл Багратион, претендент на трон Грузии, и внук северокавказского борца за независимость Саид Шамиль. После некоторого обсуждения гости призвали немецкое правительство заявить о своей поддержке «независимости» каждой из стран, которые они представляли.

«Адлониада» (такое название тут же получила эта конференция) приобрела фарсовый характер. Шуленбург и его друзья убедили Риббентропа добиться аудиенции у фюрера, чтобы защитить интересы Германии, которые, по их мнению, требовали сотрудничества с сепаратистскими беженцами. В начале мая Риббентроп увиделся с Гитлером – и, как обычно, вернулся с пересмотренными в пользу своего вождя взглядами и наотрез отказывался от собственных же заявлений, сделанных всего несколько часов назад. «Все это чепуха, господа!» – сказал он своим помощникам. «В военное время вашими сантиментами ничего не добиться. Не ломайте голову над вещами, относительно которых фюрер уже принял окончательное решение!» Риббентроп покорно принял очередное поражение, и участники конференции вскоре разошлись. Но Шуленбург лишь еще больше разозлися. Он обвинил министра иностранных дел в низкопоклонстве и неспособности обрисовать проблему должным образом. С некоторой долей наивности он сказал одному из лидеров Северного Кавказа в «Адлоне»: «Если бы вместо этого человека у нас был настоящий министр иностранных дел, возможно, мы могли бы преуспеть». В ретроспективе же кажется очевидным, что, несмотря на некомпетентность Риббентропа, его личность здесь не имела никакого значения. Гитлер в любом случае ни за что не поменял бы своего мнения.

ОMi направило свою «тяжелую артиллерию» против этого внезапного и «незаконного» вторжения со стороны министерства иностранных дел. Розенберг настаивал на том, чтобы восточными делами занимался лишь он, и никто другой не должен был в них вмешиваться, особенно Риббентроп, которого он ненавидел. Розенберг также обнаружил «демократические» мотивы у некоторых участников конференции, среди которых были некоторые старые эмигранты, которые в атмосфере Франции, Швейцарии или Турции были убежденными антифашистами.

Таким образом, под угрозой «посягательств» со стороны Коха и Риббентропа Розенберг попросил аудиенцию у Гитлера, и 8 мая тот его наконец принял. Среди множества обсуждаемых вопросов конфликту с министерством иностранных дел Розенберг уделил особое внимание. Теперь он круто изменил свои взгляды относительно вопроса эмигрантов. Прочитав список присутствовавших на собрании в «Адлоне» (среди них, по словам Розенберга, было два «известных агента» антигитлеровской коалиции), он вдруг пришел к мнению, что «собирать здесь всех этих эмигрантов со всего мира – чрезвычайно опасно». Если и задействовать эмигрантов, то только из числа его доверенных советников. Гитлер, писал Розенберг в своих заметках, «слушал с удивлением» и дал указание Ламмерсу «официально сообщить министерству иностранных дел о немедленном прекращении всей его деятельности на Востоке». Больше к этой проблеме фюрер возвращаться не хотел. Действительно, в последующие дни Гитлер неоднократно выражал свое негодование по поводу министерства иностранных дел. «Министерство иностранных дел должно в первую очередь воздерживаться от любых разговоров о сотрудничестве [с восточными народами], – воскликнул он. – Что за подборка персонажей [Sammelsurium von Kreaturen] в нашем министерстве иностранных дел!»

Случай с «Адлоном» привел к официальному отстранению дипломатов от вопросов, связанных с СССР и народами, его населяющими. Розенберг нетерпеливо требовал немедленного исполнения устных инструкций Гитлера. Когда Риббентроп запротестовал, Розенберг снова обратился к Ламмерсу с просьбой о новом и официальном приказе Гитлера. Наконец, после того как различные министерства в течение нескольких недель обсуждали проекты декретов фюрера, Ламмерс 10 июля представил проект Гитлеру. Розенберг ликовал, что фюрер уже решил, что «все политические приготовления на Востоке должны быть скорректированы в соответствии с формулой, предложенной мной». Он обратился с просьбой о роспуске дипломатов комитета экспертов по России и об отзыве наблюдателей министерства иностранных дел с оккупированных территорий. Наконец, он хотел, чтобы Риббентроп передал ему дела всех эмигрантов, присутствовавших на собрании в Берлине.

Хотя решение Гитлера было не столь уж резким, оно тем не менее ознаменовало безоговорочную победу Розенберга. Министерство иностранных дел «не должны заботить страны, с которыми мы воюем». Канцелярия Риббентропа лишилась последних крох своего влияния как на оккупационную политику, так и на будущее планирование относительно «пока еще» не оккупированных территорий. 28 июля официальное постановление фюрера подтвердило это решение. «Шаги по подготовке политического направления и организации» всего Востока, оккупированного или нет, «должны предприниматься рейхсминистром оккупированных восточных территорий».

На этот раз Розенберг мог праздновать победу. Это было бы неуместно, не будь его соперником министр иностранных дел. Что еще более странно, Розенберг, постоянный сторонник политики раздела и ангел-хранитель второстепенных национальностей, стал их решительным противником; в то время как министерство иностранных дел, где, по словам сепаратистов, «великорусская традиция» проявлялась сильнее всего, стало представителем независимости различных нерусских групп Советского Союза. Таковой уж была смесь внутренней политики власти, соображений внешней политики и конкурировавших сил – почти никто не обращал внимания на кратковременные смены позиций министерства иностранных дел и ОMi.

На самом деле взгляды Розенберга не изменились. Исходя из его заявлений своим коллегам, а также реакции на последующие выпады в сторону OMi, он остался верен своей первоначальной концепции. Действительно, «Адлониада» была пирровой победой для его министерства, которое отразило выдуманные атаки, но впоследствии проиграло более сильным врагам. Поединок с Риббентропом стал долгожданным антрактом в затянувшемся противостоянии Розенберга с Эрихом Кохом.

Дуэль: акт II

Кох пытался настроить всех своих знакомых против своего заклятого врага Розенберга. Его главным союзником, конечно же, был Борман. Но Кох не пренебрегал никем – ни СС, ни министерством пропаганды. Он «обрабатывал» Геббельса, в частности, через Иоахима Пальтцо, который был представителем Геббельса в Восточной Пруссии и которого Кох взял с собой на Украину.

«Пальтцо, – писал Геббельс в своем дневнике 2 мая 1942 г., – предоставил мне отчет об условиях на Украине. В этом отчете Кох с горестью заявлял о некомпетентности министерства по делам Востока. А именно: министерство строит планы на грядущие десятилетия, в то время как нынешние проблемы настолько злободневны, что их решение нельзя откладывать. Некомпетентность министерства связана с тем, что там слишком много теоретиков и слишком мало людей дела. Каждый начальник секции строит свой отдел в соответствии со своим личным вкусом. Сам Розенберг по природе своей является теоретиком, и совершенно очевидно, что он будет неизбежно вступать в постоянные конфликты с таким видным человеком дела и грубой силы, как Кох».

Во многом замечания Геббельса были справедливы. И все же Розенберг был способен на активные действия – по крайней мере, на бумаге. 13 мая он послал Коху развернутую обличительную речь, что не сильно старался скрывать от тех, кому это было интересно. Это был первый обмен ударами между этими двумя деятелями.

Письмо начиналось с рассмотрения условий на Украине. Недостаток продовольствия и жестокое обращение с военнопленными не могли не восстановить местное население против немцев; к тому же «масштабное недовольство, вызванное поведением различных политических ведомств, – недовольство, которое чревато даже более глубоким психологическим воздействием, чем значительное материальное вмешательство».

Одну за другой Розенберг повторил детали, о которых он рассказывал фюреру во время их последнего разговора. Обращения Коха к украинцам как к «колониальному народу» и «необходимость бить их хлыстом, как негров» стали выражениями, известными «самому широкому кругу украинцев». Далее Розенберг перечислил несколько случаев того, как подчиненные Коха разглагольствовали о порке невинных гражданских и публичном избиении населения. Розенберга особенно возмутило заявление Коха о том, что «украинцы и вовсе не люди, а лишь безобразная смесь», – иногда с присказкой: «Они же все равно всего лишь русские». Для Розенберга это была анафема.

На первый взгляд Розенберг протестовал только против тактики Коха, которая настраивала население против немцев. Его аргументация носила прагматичный характер, а не идеологический. Например, он не возражал против избиения «неполноценных» как такового, но «такие выражения и инциденты наносят вред репутации Германии, в конечном счете усложняют выполнение необходимых в рамках военной экономики задач и все в большей степени уменьшают готовность населения работать».

«Существует реальная опасность того, – писал Розенберг, – что, если население придет к выводу, что господство национал-социализма влечет еще худшие последствия, чем политика большевиков, неизбежным последствием станет возникновение актов саботажа и формирование партизанских групп. Славяне в таких случаях склонны прибегать к заговорщичеству».

Именно славяне, не обладающие сильным государственно-формирующим центром, инстинктивно ожидают порядка и руководства от немецкого правления и будут более охотно подчиняться хорошо выраженному порядку, нежели скверной импровизации и шумному провокационному поведению.

Розенберг раз за разом возвращался к разнице между подлинными взглядами и необходимостью сокрытия оных в целях убеждения, разнице, которая являлась примером разрыва между доктриной Розенберга и подлинно «провосточными» элементами: «Политика управления другими народами заключается не в том, чтобы выкрикивать суровые требования и уничижительные суждения перед теми, кем надо управлять; напротив, даже когда такие суждения имеют место, они ни при каких обстоятельствах не должны доходить до сведения народа…»

Наконец, дойдя до этого внушительного утверждения, Розенберг завершил свою разгромную речь заявлением о том, что все члены восточного корпуса фюрера отныне несут личную ответственность за соблюдение изложенных выше принципов.

Легко представить себе гнев рейхскомиссара, когда он получил письмо. Прошло три недели, прежде чем Кох ответил. Его ответ был столь же длинной и резкой диатрибой. Он с возмущением опроверг утверждение, что население становится «недовольным». Если рейх разочарован «малой полезностью украинского населения», то Кох в этом не виноват; ошибка связана с изначально завышенными ожиданиями Розенберга. Кох утверждал, что трудно было помешать немцам выражать свое глубокое разочарование, даже если их «личные формулировки никогда не шли ни в какое сравнение с выражениями украинцев, работавших в качестве переводчиков для немецких ведомств, пытавшихся в таком тоне вести политические переговоры. Кох не прочь был высмеять Розенберга за то, что тот полагался на украинских осведомителей.

Он правдиво написал, что уже запретил избиение населения, на которое неоднократно ссылался Розенберг, хотя тут же добавил: «Даже сегодня хорошие национал-социалисты, на чьи плечи я вынужден возложить ответственность за обеспечение производства и найма рабочей силы, говорят мне, что невозможно пробудить от природы слабое желание украинцев работать без периодических жестких наказаний».

Точно так же, как Розенберг принял условия Коха в спорах с ним, Кох сделал вид, что согласился с «дифференциацией» Розенберга, лишь для того, чтобы начать свою собственную контратаку. Основа немецкой политики, писал он, заключалась в том, чтобы «отделить украинских славян от большого московского славянского блока и поместить их под немецкое руководство. Поскольку, однако, украинская интеллигенция и эмигранты, от влияния которых ваши посредники, по-видимому, не застрахованы, видят эту цель по-своему… здесь имеет место расхождение во мнениях, в котором я вижу причину многих выпадов в адрес моей политики».

По его мнению, было только две цели, которые оправдывали его усилия, цели, о которых он бесконечно твердил в течение последующих двух лет: наладить сельскохозяйственное производство и наем людей на работы для рейха. Военные нужды стояли превыше всего, и поэтому, заключил Кох, «я прошу вас, господин рейхсминистр, не усложнять выполнение этих задач необоснованными нападками на мою политическую работу… Я также прошу вас не подрывать мой авторитет, рассылая указы, содержащие критику моей работы, подчиненным мне или полностью независимым от меня органам».

Позиция Коха являла собой твердый и окончательный отказ от любых «подачек» и «уступок» населению. Хотя Розенберг, готовый принять такое отношение к великороссам, не мог смириться с ним в отношении Украины. 13 мая он отправил копию своего меморандума в штаб Гитлера. Розенберг заявил в немецкой прессе, что нацистская политика на Востоке должна быть «реалистичной… без схематизма [и должна быть] основана на реалиях жизни». Он лично отправился в Украину, чтобы набрать «боеприпасов» против Коха и утвердить свою власть. А 10 июля Розенберг отправился на встречу с Гитлером, чтобы лично изложить свои доводы. Между тем Кох, понимая, что заставил Розенберга занять оборонительную позицию, 29 июня отправил подробный отчет Гитлеру, не утрудившись уведомить ОMi.

Обе фракции теперь ожидали вердикта фюрера.

Зенит и Надир

С началом в конце июня 1942 г. общего немецкого наступления на Восточном фронте штаб Гитлера переместился в окрестности Винницы[24]. Здесь 22 июля Борман, вернувшись из поездки в соседние колхозы, искусно привел разговор к обсуждению украинской проблемы. Он сообщил о неожиданно высокой плодовитости и хорошем здоровье украинцев: «Такое плодотворное размножение может однажды стать для нас серьезной проблемой». С осторожностью ссылаясь на «этих проклятых украинцев», а точнее, на «этих русских, которые называют себя украинцами», Борман апеллировал к долгосрочным целям Гитлера по германизации Востока. В интересах рейха было «ограничить размножение украинцев, так как мы все равно хотим, чтобы в один прекрасный день вся страна была заселена исключительно немцами».

Гитлер тут же согласился с тем, что «крайне важно» было дать местным понять, что они тут не хозяева. Необходимо было максимально упростить образование, не допускать развития украинских городов, не позволять немцам жить среди украинцев; и даже медицинские и санитарные услуги необходимо было строго ограничить. «Наша миссия заключается не в том, чтобы добиться улучшения уровня жизни местного населения…»

Именно этих слов ожидал Борман, и к ним он тщательно подготовился. Он с энтузиазмом принялся редактировать тезисы Гитлера и на следующий же день отправил их Розенбергу в качестве официальной директивы фюрера по руководству его политикой. В ней слово в слово были перечислены замечания Гитлера накануне вечером, и это было, пожалуй, самое экстремистское политическое заявление, когда-либо выпущенное ставкой Гитлера. Эта директива была равносильна полному провалу программы Розенберга по сотрудничеству с «так называемыми украинцами» и особенно всем планам по проведению «политической войны» на Востоке. Розенберг раздражал Гитлера; неоднократно в своих личных беседах фюрер использовал его в качестве мальчика для битья. И именно Розенберга он имел в виду, когда в начале августа объявил: «Любой, кто заикнется о том, что надо лелеять и цивилизовать местное население, будет немедленно сослан в концентрационный лагерь… Я опасаюсь одного: как бы министерство восточных территорий не попыталось облагородить украинских женщин».

Летом и осенью 1942 г. в рядах немецкого руководства с новой силой воспрянул энтузиазм и надежды на будущее. Победы на поле боя смазывали петли политического экстремизма. Относительно стабилизировав ситуацию на северном участке фронта, в июле немецкие войска начали наступление через Дон, и новая группа армий «А» вышла, миновав Ростов-на-Дону, к Кавказу[25]. К концу августа немецкие танки прорвались к берегу Волги; на обеих вершинах Эльбруса 21 августа были подняты знамена со свастикой; Роммель в Северной Африке взял Эль-Аламейн; немецкие подводные лодки топили суда с сотнями тысяч тонн поставок антигитлеровской коалиции; британская высадка в Дьепе провалилась.

Со стороны это казалось кульминационным моментом Третьего рейха. Но выдающиеся успехи просто скрывали разраставшиеся трещины и напряженность. В дополнение к многочисленным экономическим и военным проблемам, Германия столкнулась с растущим сопротивлением внутри «Крепости Европа». Если советское население проявляло все возраставшую склонность к сопротивлению и изгнанию немцев любой ценой, то виной тому во многом были немецкие политика и поведение. Баланс факторов, открывавших дорогу к Сталинграду, был слишком сложным, чтобы подвергаться количественному анализу. Советская организация и идеологическая обработка вместе с поставками по ленд-лизу сыграли свою роль, но не менее важную роль сыграла решимость народа на советской стороне фронта не допустить своего подчинения таким, как Кох и его люди, и их методам. Новости об условиях жизни под немецким правлением просочились на советскую сторону, и в кои-то веки распространенные слухи и официальная пропаганда совпали и агитировали мужчин и женщин против немецкого правления. Произошло то, чего Сталин не смог добиться суровыми призывами и жесткими мерами и что самые дальновидные предсказывали еще с осени 1941 г.: совпадение целей советской власти и ее народа. Германия стала врагом общества номер один.

Возрастал масштаб и влияние на население оккупированных территорий принудительного трудоустройства. Вместо того чтобы позволить оккупантам отправить их в рейх на изнурительные работы, многие предпочитали сбегать в леса, вступать в партизанские отряды или уходить в подполье.

Изменения в общественном отношении были налицо. Но это не повлияло на мысли и действия Эриха Коха и его приспешников. Раньше он демонстрировал неполноценность народа, ссылаясь на его пассивность и податливость; теперь он называл общественную враждебность доказательством его потребности в жестоком возмездии. Выражение «Око за око и зуб за зуб» стало лозунгом для обеих сторон. Каждый акт партизанских диверсий и саботажа провоцировал новый террор со стороны оккупантов, а репрессии били по невинным гражданским, которые после этого были вынуждены выбирать, на чьей они стороне. В то время как некоторые посвящали себя делу Германии, значительно больше людей теперь находило себя в борьбе с завоевателями.

Таковой была ситуация, в которой работал Кох: указания Гитлера сверху, рост оппозиции снизу и новые победы на фронте. В конце августа 1942 г. он выступил на конференции немецких чиновников на Украине. Только что вернувшись после одной из своих поездок в штаб фюрера, Кох горел идеей об унтерменшах. «Нет никакой свободной Украины, – сразу начал он. – Украина должна удовлетворять потребности Германии». Чтобы увеличить порции хлеба в рейхе, необходимо было закупать в Украине около трех миллионов тонн пшеницы «вне зависимости от потерь». Следовательно, «из гражданского населения нужно выжать все соки, не заботясь об их благосостоянии». Далее было сказано предельно прямо и грубо:

«Поведение немцев [на Украине] должно регулироваться тем фактом, что мы имеем дело с народом, который уступает нам во всех отношениях. Посему о связях с украинцами не может быть и речи. Социальные контакты не допускаются; половые сношения будут строго наказаны…

Если этот народ работает по десять часов в день, восемь часов он должен будет работать на нас. Никаких проявлений сентиментальности. Этим народом надо править железной рукой, чтобы помочь нам выиграть войну. Мы освободили его не для того, чтобы принести благополучие на Украину, а для того, чтобы обеспечить Германию необходимым жизненным пространством и источником продовольствия».

Розенберг оказался погребен под этой лавиной неудач. Из его платформы беспрекословно выполнялся лишь один пункт: истребление евреев. Что касается остальной части населения, то теперь он винил в советском сопротивлении традиционное славянское упрямство и фанатичную идеологию, отлично подходившую «примитивным восточникам»; он признавал, что «люди на Востоке» никогда не обладали стремлением или способностью построить свое собственное государство. Однако казалось, Розенберг снова отрекся от своей концепции «дифференциации», по крайней мере на время. Отвечая на директиву Бормана от 23 июля, он самодовольно заявил, что практически все предложенные меры, начиная с закрытия вузов и заканчивая отстранением украинцев со всех ответственных должностей, уже давно были применены по его указанию. Розенберг также утверждал, что не было никакого плана по установлению какого-либо украинского самоуправления выше районного уровня.

С другой стороны, он попытался ублажить сторонников «просвещенного правления», одобрив утилитарную программу «политической войны», которая не обособляла ту или иную национальность, но и не ставила под сомнение конечные цели, предложенные экстремистами: «Нужно попытаться найти психологический рычаг, с помощью которого те же цели могут быть достигнуты меньшими усилиями, чем при помощи сотен полицейских батальонов».

В завершение своего словесного кульбита Розенберг заявил, что важно лишь правильно создать видимость: «Если уделить внимание таким деталям, можно будет править этими народами, пока они не заметят, что в конечном итоге мы, вероятно, не намерены предоставлять им отдельную государственность».

Помнил ли Розенберг то, о чем он сам писал и говорил еще год назад? Его последующее возвращение к позиции «раздела» указывает на то, что он потерял уверенность в себе и ищет новые пути к победе. Он все еще не мог понять, что близился поворотный момент войны. Он упорно продолжал оперировать своими псевдоисторическими отсылками, с помощью которых стремился продемонстрировать «целостность немецкого «наследственного феода» на Востоке». Теперь, после многовековой борьбы, «смысл германской истории наконец снова обрел свободное колебание», – провозгласил он в своей привычной малопонятной манере. Германия завоевала Восток и никогда не потеряет его – «вне зависимости от политических форм, которые когда-нибудь установит для него фюрер».

Глава 8

Германия и Украина: пожиная бурю

Политики и пропагандисты

Геббельс был одним из первых нацистских лидеров, которые трезво оценили неудачи на Востоке. Уже в декабре 1941 г. он отказался от своего прежнего одобрения подхода «унтерменша» и выражал все большее беспокойство по поводу того, насколько оккупационные власти ущемляют население. С одной стороны, он встал на сторону противников Розенберга, поскольку считал министра оккупированных восточных территорий «ходячей катастрофой»; в то же время, ввиду самой природы пропаганды, которая была его занятием, Геббельс не мог не возражать против подхода Коха. «У русских полно скрытых способностей», – отмечал он в начале 1942 г. «Если бы они были по-настоящему организованы как единый народ, они, несомненно, представляли бы самую грозную опасность для Европы». В попытках запрячь советское население в немецкую колесницу Геббельс с удовольствием занялся бы любой формой интенсивной и неортодоксальной психологической войны. Однако в этом он намного опережал своих подчиненных. Это было хорошо проиллюстрировано в отчете, представленном после длительной поездки по оккупированной территории доктором Таубертом, начальником его восточного отдела, и Ойгеном Хадамовски, начальником радио «Берлин».

В отчете проявлялась откровенная враждебность к завоеванному населению. Восточные народы, гласил отчет, «обманывают нас всеми возможными способами, всякий раз, когда [немецкому] политическому лидеру не хватает инстинкта и отсутствует сеть осведомителей». По аналогии с «любимой мозолью» Гитлера, в отчете был выражен протест против выходок немецких юристов. «Местное население приговаривается к денежным штрафам в размере восьмидесяти марок вместо того, чтобы подвергаться тщательному избиению СД». Не задумываясь о том, насколько сильное влияние оказывали телесные наказания на отношение коренного населения, в этих проявлениях «дурацкой сентиментальности» оба гостя обвинили Розенберга: «OMi пока так и не удалось остановить эти и подобные тенденции берлинского административного централизма, которые в колониальных районах чреваты». Хадамовски и Тауберт одобрительно отозвались о постоянных заявлениях Коха о том, что 80 процентов украинского труда должно идти на благо рейха. «Мужчины, женщины и дети должны помогать. Если они будут препятствовать работе верхнего слоя интеллигенции, то рано или поздно он исчезнет…» Услышав, как Кох без обиняков говорит о том, что он считал «проукраинскими» взглядами своих начальников в Берлине, пропагандисты пришли к выводу, что он «славится своей резкой манерой выражения своего мнения», но в основном разделял «наши» взгляды.

Однако Хадамовски и Тауберт действовали не так открыто, как Кох. Хоть они и не одобряли деятельность людей Розенберга, они не могли смириться с «суицидальным» изложением целей Коха. У них была своя позиция: «Восточным народам должна быть предоставлена программа, ни одно из обещаний которой не может быть выполнено до достижения победы. Вместо этого эта программа должна стать для восточных народов целью, ради которой они захотят трудиться и рисковать здоровьем».

Эта часть странным образом напоминала «пересмотренные» цели Розенберга. Но пропагандисты продолжали: «[Эта программа] не должна включать никаких обещаний о государственности, как того желает OMi, потому что таким образом мы спровоцируем зарождение националистических движений во всех народах, движений, которые в данный момент существуют лишь в головах горстки представителей интеллигенции…Посему было бы безумием вводить корсеты, которые их лишь поддержат».

Таким образом, цели пропаганды сводились к призыву к «труду и обороне» для немцев, позиция, схожая с выраженной Кохом, но представленная с большим изяществом и неоднозначностью. Осуждая «плохое ощущение общественных отношений» Коха, Тауберт и Хадамовски настаивали (к чему был склонен и Розенберг) на необходимости сокрытия истинных стремлений Германии: «Если наш собственный народ не будет понимать этой теории, но будет продолжать цинично говорить о «туземцах», «полуобезьянах», «колониальной политике», «эксплуатации», «ликвидации интеллигенции», ограничении образования, закрытии университетов, подавлении художественной и культурной жизни, саботаже церквей и т. д. – тогда наша пропаганда в конечном счете будет казаться циничной и выстрелит нам в лицо».

Отчет заканчивался словами: «Мы должны говорить на двух языках».

Их предупреждения были весьма кстати: к концу 1942 г. немецкая пропаганда действительно «казалась циничной и работала против немцев» из-за разительного контраста между сладкозвучными словами, издаваемыми немецкими громкоговорителями, листовками и газетами, и суровой реальностью политики айнзацгрупп и Коха.

И таких меморандумов, выражавших разные взгляды, но в целом не одобряющих политику Коха, становилось все больше. Специалисты по сельскому хозяйству, работавшие на Востоке, офицеры армии, даже сотрудники СС отправляли домой письма, в которых была не только непрямая критика, но и самые что ни на есть сигналы SOS. На практике, однако, борьба с Кохом оставалась сосредоточенной в OMi: только его формальный начальник мог законно попытаться поставить Коха на место. Однако, по мнению многих своих подчиненных, Розенберг был слишком робок, чтобы действовать. Как бы сильно он ни ненавидел Коха, его склонность идти на компромисс каждый раз, когда Гитлер или Борман повышали на него голос, усложняла работу тем, кто хотел добиться улучшения политики на оккупированных территориях.

Кроткий ответ Розенберга на директиву Бормана от 23 июля вызвал бурю негодования в рядах его собственных сотрудников. Один из помощников Лейббрандта, доктор Маркулл, составил меморандум, который с молчаливого согласия Лейббрандта был представлен министру в начале сентября 1942 г. По существу, этот меморандум был попыткой персонала Розенберга заставить его действовать. Он начинался с критики высказываний Коха и некоторых его верных последователей. Весной 1942 г. Кох заявил, что восточные народы стоят «намного ниже нас и должны быть благодарны Богу за то, что мы позволили им остаться в живых. Мы освободили их; в свою очередь, их единственной целью теперь должна быть работа на нас. Никаких товарищеских отношений быть не может…». Затем последовали отрывки из обычных разговоров его сотрудников:

«Строго говоря, мы здесь среди негров» (собрание отдела культуры, апрель 1942 г.);

«Местное население просто грязное и ленивое…»;

«Любой, кто проявит признаки интеллекта в моем районе, будет расстрелян» (районный комиссар [крайслейтер] Беккер);

«Мы всегда должны поощрять вражду между разными группами населения…»;

«В любой неприятной ситуации мишенью для публичной ненависти должны становиться главы украинских отделов».

Маркулл продолжал критиковать уступчивое поведение Розенберга, проявившееся в его ответе Борману. «Необходимо, – писал он, – еще раз указать на очевидное сходство между мнениями, высказанными Кохом, и инструкциями, приведенными в письме Бормана. Не рассматривая сейчас вопрос о том, случайно ли это сходство, мнение Коха, во всяком случае, возобладало над мнением министра».

Сотрудники Розенберга знали о его чувствительности к посягательствам на его авторитет и о его тщеславном наслаждении престижем. «Почти все начальники отделов… [и] большинство административных чиновников, – продолжал Маркулл, – возлагают на министра больше надежды. Если бы он выпустил указ, удовлетворявший предъявленным в письме Бормана требованиям, они бы сочли это свидетельством полной смены политики, которая привела бы к глубокой депрессии и утрате доверия…»

В то время как Розенберг, видимо, не знал, что делать в ситуации, в которую он сам себя завел, его сотрудники упорно представляли новые отчеты и предложения. Наиболее подробное обличение политики Коха было сделано в 13-страничном меморандуме, представленном доктором Отто Бройтигамом 25 октября 1942 г. Этот меморандум заслуживает пристального внимания, поскольку он олицетворяет растущую тенденцию мысли. Бройтигам говорил от лица тех, кто был в той или иной степени убежден в необходимости ликвидации большевизма; кто приветствовал бы крах Русской империи (в обличье СССР); кто также в достаточно мягкой форме верил в целесообразность поощрения национализма нерусских; кто искренне дорожил величием рейха; но кто в разных формах и степенях выступал против нацистских методов и целей. Таких людей можно было найти практически во всех ветвях немецкого государственного аппарата. Пожалуй, одним из их самых красноречивых представителей был Бройтигам.

Его меморандум начался с краткого изложения официальных целей войны Германии на Востоке: [1] война с целью ликвидации большевизма, [2] война с целью разрушения Великой Русской империи и, наконец, [3] война за обретение колониальных владений с целью заселения и экономической эксплуатации.

«Следствием этой тройной цели стало колоссальное сопротивление восточных народов. Если бы война велась только ради ликвидации большевизма, она бы уже давно закончилась в нашу пользу». Во втором пункте Бройтигам также не видел причину сопротивления Советского Союза. Утверждая, что «в наибольшей степени масштаб сопротивления Красной армии связан с третьей целью кампании», он прямо заявил: «С инстинктом, свойственным Ostvolker[26], даже у недалеких людей очень скоро возникло чувство, что для Германии лозунг «освобождения от большевизма» является лишь предлогом для порабощения славянского Ostvolker».

При описании поведения Коха Бройтигам тоже за словом в карман не лез: «С непревзойденным высокомерием мы пренебрегаем всеми политическими истинами и, к приятному удивлению всего «цветного» мира, относимся к народам оккупированного Востока как к «второсортным белым», которым сам Бог велел быть рабами для Германии и Европы».

В то же время рекомендации Бройтигама страдали от несоответствий, характерных для группы, которую он представлял. Сначала он говорил об особых политических целях на Украине (в полном соответствии с концепцией Розенберга); а потом сразу же заявлял, что причислил бы украинцев к общей «русской» массе, для которой он требовал лучшего обращения. Поэтому он рекомендовал следующее:

«1) Что касается Украины, то здесь во всех отношениях должна проводиться абсолютно позитивная политика. Для нас Украина должна быть не просто объектом эксплуатации – население должно действительно чувствовать, что Германия является их другом и освободителем… Обращение с украинцами и другими восточными народами в рейхе должно быть порядочным и полным человеческого достоинства. На публике, в печати и в устных разговорах не должно быть ничего, что могло бы как-то указывать на то, что мы рассматриваем эти регионы как объекты эксплуатации. Русскому народу должно быть сказано что-то конкретное о его будущем…

2) Рейхскомиссариат на Украине в целом признан показателем вышеописанной политики, которая не только не признала роль Украины на мировой арене, но и умудрилась разрушить дружбу с сорокамиллионным украинским народом».

Поэтому Бройтигам предложил заменить Эриха Коха личностью, «обладающей достаточными политическими способностями».

Представленная здесь точка зрения отличалась тем, что она продвигала программу, которая основывалась на поддержке советского населения. На деле же ее результатом стал лишь ряд полумер. Даже если ее сторонники и понимали это, они не учли, что официальные политические цели и поведение, вытекавшее из них, являются неотъемлемой частью нацистского мировоззрения. Более того, эти предложения поступили в то время, когда большая часть населения на оккупированной земле уже сформировала свое мнение о захватчиках. Однако настойчивость и частота, с которой такие взгляды высказывались, подчеркнули необходимость в пересмотре нацистской политики.

Армия в политике

Скандал Бройтигама произошел в тот момент, когда его аргументы, вероятно, произвели бы впечатление на многих, кто до сих пор был ослеплен военными успехами и уверен в способности Германии с грехом пополам победить в войне. Впервые кризис, разгоравшийся на Восточном фронте, воспринимался не как временная неудача прошлой зимой, а как основательная осада, в ходе которой у вермахта не осталось ни резервов, ни иллюзий. Немецкие войска несли потери, в то время как советская мощь возрастала. Сталинград был не за горами.

Наступление на Кавказ было остановлено перед грозненскими нефтяными месторождениями, на перевалах, ведущих в Закавказье, перед Каспийским морем. У берега Волги 6-я армия Паулюса вела кровопролитные бои. Вскоре даже Гитлеру пришлось признать, что «решающий удар» против «изнуренного» врага потерпел неудачу. Психологический упадок от окрыленного восторга до боязливого недоверия и тревоги был столь же неожиданным, сколь и внушительным. Но в то время как военачальники неоднократно призывали к «корректировке» немецких позиций и отводу открытых флангов, Гитлер упрямо стоял на своем. Для ефрейтора Первой мировой войны, ставшего главнокомандующим, «маневры» и «гибкость» были подозрительными эвфемизмами для отступления. А отступления быть не должно!

В конце сентября Гальдер был снят с должности начальника Генерального штаба сухопутных войск. Его преемник, генерал-лейтенант Курт Цейцлер, не был искушен в бесконечных спорах, которые велись в штаб-квартире Гитлера. Он играл сугубо второстепенную роль. Даже Йодль на время впал в немилость. «Само слово «Генштаб» стало для Гитлера красной тряпкой». Процесс подчинения Генштаба сухопутных войск партии и СС, «победа идеологии на руинах армии», приближался к кульминации. Он достиг своего пика через год, когда Гиммлер взял на себя контроль над абвером, армейскими резервами и «оружием возмездия». Неудивительно, что профессиональные офицеры составили значительную часть заговорщиков, действовавших с целью смены режима в Германии. Первая крупная победа партии над армией и в то же время победа сил антигитлеровской коалиции над рейхом достигли своего апогея зимой 1942/43 г.

Когда генерал-фельдмаршал Лист попросил разрешения вывести группу армий «А» с Северного Кавказа, так как был риск, что она может оказаться отрезанной, Гитлер отказал и отстранил Листа от командования. Несколько недель спустя фюрер был вынужден уступить, и в начале 1943 г. немецкие войска поспешно отступили с Северного Кавказа. Армия Паулюса оказалась в окружении севернее – у Сталинграда; Гитлер приказал Паулюсу удерживать позиции. Отправленные на помощь 6-й армии дивизии так и не достигли цели и не смогли деблокировать окруженную группировку; снабжение 6-й армии по воздуху авиацией Геринга потерпело неудачу; и после ожесточенной борьбы Паулюс, славившийся беспрекословным подчинением приказам, один из авторов плана «Барбаросса», только что произведенный в фельдмаршалы, сдался вместе с остатками своей разбитой армии.

События приняли иной оборот. Германия утратила инициативу на полях сражений. Население на оккупированных землях за линией фронта быстро узнало о немецких поражениях. Через несколько недель владения Коха уже находились в пределах досягаемости Красной армии, надвигавшейся с востока, в то время как советские, украинские националистические и независимые партизанские отряды нападали на немцев со всех сторон[27].

Возможно, нельзя уже было исправить содеянное на оккупированной земле. Но одно стало ясно для разных немецких сторонников «нового курса» в Ostpolitik – и искренних людей доброй воли, и утилитаристов, и лицемеров: если что-то еще и можно было спасти, то только путем фундаментального изменения политики. Теперь наконец перед лицом внешней катастрофы различные элементы пытались объединиться для согласованных действий. Первые попытки такого межведомственного сближения предпринимались еще летом 1942 г., и ряд случайных обстоятельств – рождественские отпуска для многих высокопоставленных военных командиров, а также перенос канцелярии Розенберга в более просторное здание бывшего советского посольства – ускорил планирование крупной конференции двумя ведомствами, которые решительно выступали против политики Коха: OMi и армией. Лейббрандт и генерал Вагнер договорились о встрече, и 18 декабря 1942 г. в новом конференц-зале министерства Розенберга было созвано уникальное собрание практически всех его руководящих должностных лиц и выдающихся армейских офицеров, представлявших различные отделы Генерального штаба и каждую из групп армий.

В протоколе конференции было отмечено, что откровенный обмен мнениями привел к полному согласию относительно основных проблем на Востоке. Издевательства немецких чиновников над населением, принудительный вывоз на работы в Германию, нехватка продовольствия, сильное общественное разочарование – это были лишь некоторые из неизменных тем, которые затрагивал каждый, кто брал слово. Вывод был откровенным и неизбежным: «Необходимо остановить нынешний упадок в настроениях населения, – заявил фон Альтенштадт, представитель военной администрации в ОКХ. – Требуется радикальное изменение политики Германии, особенно на великорусских территориях… Серьезность ситуации и необходимость укрепления войск явно требуют позитивного сотрудничества населения».

Фон Херварт озвучил новую и важную тему, которая витала в воздухе: «Россию могут победить только русские». Теперь этот лозунг рассматривался с разных сторон. Примечательно, что в протоколе нет свидетельств каких-либо «проукраинских» аргументов со стороны военных, которые считали их характерной чертой Розенберга. Даже сотрудники OMi не смогли высказаться за традиционную политику дифференциации; в своих заключительных замечаниях Розенберг лишь смиренно отметил «трудности» контроля над «российским пространством» и необходимость решения проблемы централизованной России путем региональных договоренностей…

Розенберг был в таком восторге от этого зарождавшегося на его глазах альянса, что готов был пожертвовать своей особой просьбой, точно так же, как ранее он скомпрометировал свою программу, чтобы заручиться поддержкой ОКБ – Верховного главнокомандования верхмата и самого фюрера. Оказавшись в окружении облаченных в униформу и увешанных орденами и медалями единомышленников, он решил, что выиграл, и, искренне встревожившись описанной ими ситуацией, Розенберг отправил своего представителя к Гитлеру с меморандумом, в котором он кратко изложил некоторые важные моменты конференции и попросил «разрешения лично представить свою точку зрения».

Через несколько дней он получил строгий ответ из ставки Гитлера, в котором ему было приказано не вмешиваться в военные дела; представителям армии фюрер сделал дисциплинарное замечание за вмешательство в политические дела без четкого согласия ОКВ. Кратковременный восторг Розенберга по поводу «пакта» с армией оказался заблуждением. Обретенный им союзник сам подвергся серьезной атаке. После этого Розенберг стал даже более робким, чем прежде.

Снова Кох

После письма Бормана Розенберг хотел продемонстрировать, что он не был трусливым и радел за нацизм всей душой. Поэтому его следующее письмо Коху, отправленное почти накануне его конференции с армией, представляло собой странную смесь осторожных наставлений и робких увещеваний. Хотя письмо начиналось с заявления о том, что «военная и политическая ситуация на Востоке требовала самого тщательного пересмотра общей позиции каждого немца, которому была поручена миссия на восточных территориях», далее шло перечисление причин падения морального духа и лояльности, которые не имели никакого отношения к Коху. Даже закрытие учебных заведений объяснялось «военными нуждами». Немецкое дружелюбие к коренному населению должно было быть «не товарищеским дружелюбием, а, несомненно, дружелюбием людей, превосходящих их во всем». Хотя местный чиновник вполне мог принять местную делегацию по случаю какого-либо торжества, было «недопустимо, чтобы такой фестиваль заканчивался братской попойкой, не говоря уже о других тесных связях…».

Лицемерие в подходе Розенберга становится очевидным, если сравнить его с замечаниями, сделанными почти в то же время на встрече с офицерами армии и в разговорах со своими сотрудниками. Его письмо Коху было почти бессмысленным, за исключением нескольких строк, которые Розенберг постарался ввернуть максимально осторожно. Он настаивал на том, что «для немецких офицеров было бы недопустимо обращаться к народу с презрительными замечаниями. Такое отношение недостойно немца. Германия благодаря своим вооруженным силам овладела обширными территориями Востока. Поэтому каждый немец, работающий там, должен осознавать ответственность, которую он берет на себя как представитель германского рейха и народов Востока. Истинными хозяевами становятся посредством надлежащего отношения и поведения, а не бесцеремонного обращения. Невозможно вести за собой народ высокомерными речами, и невозможно завоевать авторитет, проявляя презрение».

Нигде не было прямого упоминания Коха. Действительно, все свидетельствует о временной готовности Розенберга отказаться от своей собственной программы, чтобы добиться какого-то уважения Коха. Дело украинских националистов казалось безнадежным; внимание подчиненных Розенберга к тому моменту переключилось с Украины на Кавказ и мусульманские народы. Со своим беспокойством по поводу Коха и стремлением к союзу с армией Розенберг теперь даже был готов дать добро на использование взятого в плен русского генерала Андрея Власова в качестве символа новой пропагандистской кампании.

Ответ фюрера на старания армии и OMi разрушил надежды Розенберга на «перемирие» и не оставил ему выбора, кроме как возобновить перетягивание каната с Кохом, чьи ближайшие сподвижники способствовали нарастанию всеобщего раздражения.

Сотрудник СС, которого Кох назначил генеральным инспектором по трудовой повинности (Werkdienst) на Украине, Альфред Фидлер, откровенно заявил в публичной брошюре, что «украинцам и другим отсталым народам лучше всего подойдет самое простое и примитивное образование, так сказать, «образование с кулаками». Пожалуй, самым жестким помощником Коха был Пауль Даргель, его верный заместитель. Немецкий журналист позже восстановил произошедший во время войны спор между Даргелем и официальным представителем OMi.

«Я в гневе, – начал Даргель во время одного из своих визитов в OMi в Берлине, – ваши планы явно противоречат пожеланиям фюрера. Вы хотите проредить слой украинской интеллигенции, в то время как мы хотим уничтожить украинцев как народ». – «Вы не сможете их уничтожить, – ответил представитель Розенберга. – «Это уже нам решать. Мы хотим избавиться от этого сброда». – «Какого сброда?» – «Украинцев». – «А с Украиной вы что сделаете?» – «Превратим ее в землю для поселения немецких крестьян».

Еще в одном случае Даргель добился отставки ключевого должностного лица Хайнца фон Хомайера, начальника экономического отдела генерального комиссариата в Мелитополе. В начале 1942 г. Розенберг и местный генерал-комиссар очень хотели назначить Хомайера, но Кох отказал ему в должности. Осенью 1942 г. Хомайер, наконец получивший эту должность, послал Розенбергу меморандум, призывавший к радикальному изменению политики Германии в направлении «дружбы с населением». Тогда-то Дартель и вызвал его для «объяснения». Как вспоминал Хомайер, «я придерживался мнения, что на Востоке может потребоваться применение серьезных мер, но нужно быть справедливым, и во всех мерах должна проявляться какая-то доброжелательность и благие намерения. Советник Даргель счел это проявлением сентиментальности… и решил, что именно этой точки зрения придерживалась армия, особенно старшие офицеры.

И так как я придерживался отличных взглядов относительно восточных народов, – отмечал Хомайер, – гаулейтер [Кох] согласился с тем, что я должен покинуть службу в министерстве».

Кох не собирался уступать. Поражение под Сталинградом лишь еще больше разгневало его. В этой связи он отправил официальное письмо нескольким немецким управляющим в своем рейхскомиссариате. Среди технических инструкций по сельскому хозяйству прятался следующий абзац: «В качестве принципа управления украинцами я выдвинул требование: будьте тверды и справедливы! Не верьте, что кратковременные обстоятельства [немецкое отступление] обязаны вас смягчить. Напротив. Те, кто надеется получить от славян благодарность за хорошее обращение, формировали свой политический опыт не в нацистской партии или на службе на Востоке, а в каком-то клубе интеллектуалов. Славяне всегда будут расценивать хорошее обращение как слабость. Многочисленные события последних дней показывают, что всякий раз, когда в силу военной ситуации немец считал необходимым идти на уступки украинцам в виде политических свобод, лучшей пищи и меньшего количества работы, наградой со стороны местного населения почти всегда становилось предательство».

Разъяренный циркуляром Коха 13 марта Розенберг отправил телеграмму – не Коху, а генеральным комиссарам и другим чиновникам, которым был послан циркуляр, – приказав уничтожить или конфисковать все копии. Подтверждение об исполнении этого приказа должно было поступить лично Розенбергу.

Гаулейтер не мог открыто перечить приказу своего начальника. Но он сумел сохранить лицо и бросить вызов политике Розенберга, оперативно приказав своим чиновникам просто вырезать соответствующий абзац из циркуляра и вернуть его ему, но добавив, что «приведенные в циркуляре указания всецело остаются в силе».

Начало битвы

В тот самый день, когда Кох издал эти инструкции, он послал Розенбергу сообщение на 52 страницах, где перечислил их разногласия, которые, по словам Коха, недавно были выражены «в необычайно резкой и оскорбительной для меня форме». Битва началась.

Кох якобы согласился с концепцией Розенберга – «отделить украинцев от великого славянского блока под руководством России». Но, в отличие от Розенберга, он отказывался предпринимать следующий шаг, а именно «делать упор на общих элементах, если таковые имеются [etweige Gemein-samkeiten], между немецким и украинским народами». Такая политика не могла преуспеть, ехидно ввернул он, потому что его подчиненным день за днем приходилось убеждаться в «неполноценности украинского народа по сравнению с немецким». Кох яростно протестовал против секретных директив Розенберга, призывавших к «не только правильным, а даже добрым» методам обращения с украинцами. Группа представителей Розенберга в Киеве предположительно организовала публичный митинг, на котором они выступали за культурную автономию – явный акт нанесения «политического вреда» в глазах Коха. Кох незамедлительно выгнал этих немецких чиновников из Киева.

Он справедливо заметил, что одна из постоянных претензий Розенберга к нему – это избиение населения. Ответ Коха был традиционным: «Это правда, однажды в ноябре 1942 г. около 20 украинцев были высечены полицией, потому что они саботировали постройку важного моста через Днепр. Я ничего не знал о том наказании. Если бы я знал, какую цепочку упреков повлечет за собой это событие, я бы, наверное, приказал расстрелять тех украинцев за саботаж».

Кроме того, Кох обратил внимание на поддержку, оказанную ОMi украинским политическим группам и эмигрантам, к которым Кох испытывал «негативное отношение».

«Такое отношение к эмигрантам у меня укрепилось после высказывания фюрера, переданного мне по официальным каналам [т. е. через Мартина Бормана], о том, что эти эмигранты портят людей и что он их расстрелял бы, если бы знал, к чему это приведет. Мне жаль, что это осознание до сих пор не пришло во все отделы вашего министерства».

На протяжении всего своего послания Кох не упускал возможности лишний раз упомянуть о дурном влиянии, которое украинские эмигранты оказали на Розенберга, – влиянии, недостойном настоящего нациста. Кох также выразил свое возмущение по поводу попыток Розенберга контролировать каждое его действие; никто, заявлял Кох, не смеет обращаться с ним как со «школьником».

Наконец, Кох возмутился бесполезными попытками Розенберга сорвать его непосредственные отношения со штабом Гитлера. Ссылаясь на их давний спор по этому вопросу, теперь он писал: «В этой связи я должен отметить, что фюрер неоднократно передавал мне, как старому гаулейтеру, свои политические директивы, а иногда он также излагал свою концепцию [нашей] украинской политики моим подчиненным. Выполнение и гласность этих директив, а также периодические отсылки к ним считались моей отдельной обязанностью. Прошу, убедите меня в обратном, если в данном вопросе я принял позицию, которую вы не одобряете».

Кох не собирался отказываться от своего «мостика» к Гитлеру, так как «если устранить или ограничить связь рейхскомиссара с фюрером, то в этой должности не останется особого смысла». Розенберг, как верно заметил Кох, постоянно пытался ограничить его функции; Кох цинично попросил Розенберга прямо ответить ему: хочет ли Розенберг, чтобы его выгнали из Украины. До тех пор пока он оставался связан по рукам и ногам, он, Кох, отказывался брать на себя ответственность за будущее. Директива Розенберга от 13 марта стала последней каплей. Теперь, заключил Кох, его позиция была настолько скомпрометирована, что «исправить положение под силу только самому фюреру».

У Розенберга были причины бояться. Если начали рубить головы, не попадет ли он сам под раздачу? Наглое поведение Коха, очевидно, было одобрено Борманом. Теперь Розенберг отказывался вести дела с Кохом. Вместо этого он обратился к доктору Ламмерсу, более кроткому коллеге Бормана, начальнику рейхсканцелярии. Наконец он дал волю словам, резко раскритиковав Коха (он ведь не обращался непосредственно к Коху). Его позиция и мужество были подкреплены толстой кипой меморандумов различных членов его штата в поддержку его точки зрения. Помимо упоминания довоенной позиции Коха по русскому вопросу, которую Розенберг небезосновательно отождествлял со взглядами Штрассера и Вебера-Крозе, его семнадцатистраничное письмо не содержало много новых аргументов: «Имя Коха стало символом преднамеренного и показного презрения к народу; ситуация начинает принимать оборот, о котором я предупреждал [Коха]… а именно ощущение растущей безнадежности в обществе, которое разжигает ненависть по всей стране [Украине]. Партизанские отряды, которые при любой политике являются постоянной угрозой, стали привлекать всех разочарованных представителей коренного населения».

Если Украина обращалась против немцев, то виной тому были «политические меры рейхскомиссара Коха», ибо, к сожалению, добавил Розенберг, Кох «почти полностью испортил великую политическую возможность». Более того, его высказывания и политика предоставили столь желанную пищу для «еврейско-англо-американской пропаганды» против рейха. Поведение Коха и его постоянные оскорбления, продолжил он, были результатом «комплекса, который я могу охарактеризовать лишь как патологический». Розенберг больше не собирался «мириться» с ситуацией.

Спровоцированный поведением Коха и подстрекаемый своими помощниками, Розенберг решился на ультиматум. Ясно дав понять, что не собирается больше отступать, 9 апреля Розенберг через Ламмерса попросил Гитлера освободить Коха от должности рейхскомиссара Украины. 15 апреля он повторил свою просьбу в письменной форме: «Вне зависимости от того, как я расцениваю действия рейхскомиссара Коха, я считаю его невыносимым [untragbar] и не способным лично и официально представлять германский рейх на Востоке в такое время…Учитывая сложившуюся неотложную ситуацию, я прошу правительство предоставить отпуск рейхскомиссару Коху до тех пор, пока все инциденты и проблемы не будут устранены».

Еще до того, как это письмо прибыло в штаб Гитлера, Кох увиделся с Борманом, который (по словам Бергера) после трехчасовой конференции заверил гаулейтера, что «прикроет» его. Конфликт, который за год стал притчей во языцех в правительственных кругах, наконец зашел в тупик и требовал вмешательства Гитлера.

Голос хозяина

Гитлер, рассудительно подготовленный Борманом, 19 июня 1943 г. принял Розенберга и Коха в своей ставке «Вервольф» близ Винницы в присутствии Бормана и Ламмерса. Хотя протокола этого собрания найдено не было, три разных источника в значительной степени согласуются относительно его хода.

Розенберг начал с ряда жалоб на Коха: по поводу его независимости в действиях, игнорирования директив Розенберга и его частых закулисных переговоров в ставке фюрера. Политика Коха, подчеркивал Розенберг, вызвала непримиримую и широко распространенную враждебность и нанесла непоправимый ущерб как привлечению трудовых ресурсов, так и сельскохозяйственным программам рейха. Кох, со своей стороны, не отрицал ухудшения отношений с OMi. Он был слишком занят, чтобы предоставлять статистические данные сборищу бюрократов в Берлине. Политика Розенберга, утверждал он, противоречила установленным фюрером принципам. Украинцы, как и все остальные славяне, представляли опасность для рейха. Если дать им палец – они откусят всю руку.

Наконец заговорил Гитлер. Признавая, что Кох поступил непорядочно, попросив Розенберга и его агентов держаться подальше от Украины, фюрер все же предположил, что Розенберг сам дал повод для подобных просьб. Более того, «сложившиеся условия вынуждают нас принимать настолько суровые меры, что глупо ожидать политического одобрения наших действий со стороны украинцев». Отказ Гитлера от политических попыток примирения с народом, ранее основывавшийся на нацистской идеологии, теперь объяснялся нуждами Германии в военное время. «Если мы пойдем на уступки, то не сможем больше поставлять в рейх рабочую силу, и экспорт продовольствия в рейх прекратится».

Борман подчеркивал решимость Гитлера поддержать Коха: «Единственная правильная политика – это та, которая гарантирует нам наибольшее количество продовольствия. Поэтому рейхсминистр Розенберг должен прислушиваться к местным ведомствам и их практическому опыту». Розенберг пытался доказать, что бить каждого украинца по голове – не лучший способ обеспечить наибольшее количество продовольствия, но вождь пропустил его слова мимо ушей. Гитлер не собирался нянчиться с «восточниками». Что касается украинцев, то «не следует забывать, что величайший друг украинского народа во время прошлой мировой войны, генерал-фельдмаршал Эйхгорн, был убит самими же украинцами…».

«Кроме того [продолжение протокола Бормана], фюрер не преминул напомнить о том, что украинский и великорусский народы не противостоят друг другу, напротив, Украина является колыбелью России, и украинцы всегда были самыми ярыми сторонниками Великой Российской империи».

Последнее утверждение, гитлеровское преувеличение, коснулось самого сердца мировоззрения Розенберга. Судьба Украины и Великой России должна была быть единой. Взбудораженный Гитлер свалил «сентименталистов» в одну кучу, Розенберга с Генеральным штабом сухопутных войск, его любимым козлом отпущения. Они оба вывели его из себя – но ни один из них не заслуживал такого оскорбления. Ответом Гитлера на кризис на Востоке стала еще большая ожесточенность. «Только слабые генералы всерьез считают, что красивые слова обеспечат нам рабочую силу», – воскликнул Гитлер.

«Если на Украине бьют и расстреливают людей, то следует также помнить, что дома многочисленные немцы были убиты в ходе воздушных налетов. Если на Украине требуется принудительный труд, то следует указать, что и дома тоже немецкая женщина обязана работать, хотя она намного слабее».

Даже по поводу эмигрантов Гитлер сказал Розенбергу, что представители «иностранной расы» не должны работать в его министерстве.

Борман самодовольно молчал. После вынесения вердикта Гитлер ушел. Затем последовал неловкий момент, когда Ламмерс и Борман попытались заставить Розенберга и Коха пожать друг другу руки. Одержавший победу Кох сыграл великодушного чемпиона, но уязвленный Розенберг повернулся к нему спиной. В дурном настроении он прилетел домой, чтобы подготовить бессмысленный меморандум, в котором пытался доказать, что генерал-фельдмаршала Эйхгорна убил великоросс, которому помогали два еврея.

После оглашения вердикта фюрера даже Борман оставил свою привычную сдержанность и перефразировал решение Гитлера для других немецких чиновников: «То, что Розенберг планировал и делал, было решительным промахом [ausgespro-chener Unfug]».

Десять дней спустя Гитлер отправил министру оккупированных восточных территорий письмо, в котором выразил надежду, что в будущем он будет сотрудничать с Кохом. Такое взаимное доверие, по его словам, конечно, исключало «препятствование» Коха постановлениям Розенберга. Розенбергу, в свою очередь, надлежало свести свои директивы к минимуму и не требовать от Коха невозможного. У последнего должна была быть возможность выдвигать встречные предложения, когда ему не нравились проекты указов Розенберга. Всякий раз, когда они не могли бы прийти к согласию, они должны были обращаться к Борману и Ламмерсу.

Фактически Кох теперь стал полноправным министром; он мог не сомневаться, что разрешение споров через Бормана и бесхарактерного Ламмерса лишь приведет к дальнейшим поражениям Розенберга. Другой на месте Розенберга – кто-то более волевой и независимый – возможно, подал бы в отставку. Люди становились в оппозицию Гитлеру и из-за меньших разногласий. Но Розенберг остался: отчасти по инерции, отчасти в тщетной надежде восстановить свою репутацию, отчасти из-за чувства лояльности «до самого конца». Его преданность Человеку [фюреру] и его Делу оставалась непоколебимой.

В ответ на вердикт

Воспользовавшись принятием нового аграрного указа на Востоке, Розенберг совершил поездку по Украине, чтобы предать гласности свою «прогрессивную» политику. В глубине души он, по-видимому, все еще надеялся утвердиться в народном сознании как «анти-Кох», почитаемый вождь. Для Розенберга, привязанного к своим постоянно подвергавшимся бомбежкам кабинетам, поездка стала отдушиной после берлинских перебранок. Три года спустя он с нежностью вспоминал то время: «Все там вырывалось за рамки привычных размеров: кукурузные поля, Таврическая степь, вишневые сады. [Мы] получили сообщения гебитскомиссара о большой работе по восстановлению кустарного руководства и содействию сельскому хозяйству, а также их заботах и пожеланиях… Затем мы посетили [заповедник] Аскания-Нова, рай деревьев и птиц в степи… Вскоре мы сидели в Крыму в прекрасном Ботаническом саду, попивая сладкое вино в прекрасном вечернем настроении… и проезжали через Симеиз, где я провел лето двадцать шесть лет назад…»

Но Кох тоже был там – по пятам Розенберга. Розенберг позже расценил присутствие Коха как «грубость» и попытку «похвастаться» перед гостями, но все было не так просто. В первый же день в Ровно между ними возник спор по поводу земельной реформы. Около Винницы поездка привела к новой перепалке между этими двоими: их кортеж остановился в деревне, где доктор Отто Шиллер, аграрный эксперт, указывал на карте предполагаемую разметку угодий. Внезапно Кох в присутствии местных крестьян воскликнул, что это означало «саботаж» постановления фюрера. Хотя Шиллер возразил, что раздел производился в строгом соответствии с инструкциями, которые Кох сам выпустил годом ранее, тот продолжал неистовствовать по поводу «доброжелателей» и украинцев. В Мелитополе Кох публично объявил в присутствии большой украинской аудитории, что «ни один немецкий солдат не умрет за этих негров». В другой деревне, в которой останавливалась группа, делегация крестьян преподнесла немцам традиционные хлеб и соль; Кох выбил подарки у них из рук и завопил: «Как смеете вы предлагать дары немецкому сановнику!»

Судя по всему, Кох понимал, что с поддержкой Гитлера ему что угодно сойдет с рук. Тем временем фюрер, вынеся свой вердикт, позднее снова повторил его, слегка перефразировав. 8 июня в ходе продолжительной дискуссии касательно русского вопроса с Кейтелем и новым начальником Генштаба сухопутных войск Куртом Цейцлером Гитлер не сдерживал свой гнев по отношению к Розенбергу. Несколько недель спустя он повторил те же аргументы в обращении перед командующими немецких групп армий. Проблема «лавки Розенберга», утверждал он, заключается в том, что в ней полно «бывшей прибалтийской знати и прочих прибалтийских немцев», а также украинских эмигрантов, чьи цели идут вразрез с «национальными устремлениями» Германии. Так как к тому моменту кампания за «политическую войну» достигла пика в рядах немецкой армии, Гитлер говорил с суровой откровенностью: «Если бы не психологический эффект, я бы зашел настолько далеко, насколько это возможно; я бы сказал: «Давайте создадим полностью независимую Украину». Я бы произнес это и глазом не моргнув, а потом все равно этого не сделал бы. Я бы мог провернуть такое как политик, но (поскольку я должен сказать это публично) я не могу так же публично сказать каждому [немецкому] солдату: «Это все неправда; то, что я только что сказал, это лишь тактика…»

Гитлер не терзался моральными сомнениями по поводу отказа от плана Розенберга. Он был проницательнее Коха и, как и пропагандисты, не стал бы запрещать задействование национальных тем. Но его основные подозрения в отношении устремлений беженцев были сильны; можно ли было быть уверенным в том, что пропагандистский трюк не приведет к созданию нового движения? Важно было одно: «Не допустить внезапного возникновения менталитета в духе: «Однажды, возможно, нам будет не так здорово; в таком случае все, что нам нужно сделать, это создать украинское государство; тогда все будет в порядке; тогда у нас будет миллион солдат». Иначе нам ничего не достанется, ни одной живой души».

Гитлер был в каком-то смысле более последовательным и дальновидным, чем его помощники. Действительно, учитывая нацистские цели и тактику, восточные народы, включая украинцев, не могли солидаризироваться с интересами рейха. Пересказывая Кейтелю и Цейцлеру спор Розенберга и Коха, Гитлер вложил следующие аргументы в уста Коха: «Розенберг… Я смогу проводить политику, за которую вы выступаете, только в том случае, если я предоставлю этим людям сферы занятости – создам университеты, национальные комитеты и т. д.; [в противном случае]… все, чего вы добьетесь, – это накопление революционной энергии, которая рано или поздно выплеснется на нас же».

Посему Гитлер заключил: «Мы не должны даже ставить каких-либо целей на будущее. Я не могу ставить какие-либо цели, которые когда-нибудь приведут к созданию независимых государств, автономных государств… С этими вещами необходимо разбираться крайне решительно, чтобы впоследствии не плодить ошибочные мнения в своих рядах».

Гитлер вынес свой вердикт, и у Коха развязались руки. Когда немецкий журналист увидел его в Ровно в июне, он сообщил домой, что Кох был «бесспорно сильнейшей фигурой в немецкой Ostpolitik». Доктор Ганс Иоахим Кауш резюмировал свой разговор с рейхскомиссаром следующим образом:

«[Кох] убежден, что Украину необходимо превратить в немецкое пространство для жизни, особенно с учетом воздушных налетов с Запада… Он рассчитывает на это и намерен оттеснить большую часть украинского народа дальше на восток, чтобы закрепить украинское Lebensraum в будущем для немецких солдат и гражданских…

Чаевые только после сервиса – по такому принципу следует действовать во всех славянских странах…»

После заявления Гитлера Кох также был более откровенен в национальном вопросе: «Нет смысла прибегать к принципу национальности и принимать Украину в европейскую семью наций. Украина никогда не принадлежала Европе; она была окраиной каждого панславянского движения, и к ней, как и ко всем славянам, применяется только принцип завоевателей и завоеванных. Немецкие солдаты завоевывали Украину не для того, чтобы осчастливить украинский народ, а для того, чтобы обеспечить возможности для заселения потомков немецких солдат, а также обеспечить первоклассный рынок для Европы».

Когда ограниченное немецкое наступление в середине лета 1943 г.[28] потерпело неудачу и советские войска перехватили инициативу, Украина снова стала полем боя. Немецкие ведомства сворачивались, вывозя все, что могли спасти, и прибегали к собственной тактике выжженной земли. Даже там, где еще действовала гражданская администрация, были восстановлены полномочия военного управления. Лихорадочный характер отступления армии стал напоминать поведение всеми презираемых «золотых фазанов». Кох сделал законным то, что раньше считалось недозволенным: в случае сопротивления «дома непокорных коренных жителей подлежали сожжению; родственников надлежало арестовывать в качестве заложников и заключать в трудовые лагеря».

Кох до самого конца стоял на своем.

Между молотом и наковальней

1943 г. был периодом немецких неудач. Зализывая раны после Сталинграда, Генеральный штаб был вынужден признать, что у рейха больше нет сил для полномасштабного наступления. Крупная операция [операция «Цитадель»], проводимая на центральном секторе советского фронта, быстро провалилась, открыв путь для нового советского наступления. Африканский корпус был разбит в Северной Африке, и войска антигитлеровской коалиции совершили высадку в Сицилии. Перед лицом бедствия Муссолини в Италии был свергнут. Воздушные налеты с Запада становились все чаще. Во всех оккупированных странах Европы росло волнение. Немцев призывали затянуть пояса и бросить все силы на тотальную войну. В рейхе – в правительстве – все чаще звучали голоса, говорившие о мире либо с Западом, либо с Востоком. В то же время антигитлеровский заговор набирал обороты и привлекал влиятельных участников.

Основополагающие взгляды Гитлера оставались неизменными, однако теперь он в меньшей степени занимался своими долгосрочными схемами полномасштабного переселения и германизации. Приоритетом правителей Германии стало непосредственное использование восточных ресурсов и рабочей силы. Разграбление и принудительный труд стали основной задачей. Для обеспечения военной «безопасности» на оккупированной земле все остальное было подчинено официальной формулировке Ostpolitik. Даже некоторые меры, направленные на рост сотрудничества с населением, такие как новый аграрный указ в июне 1943 г., преследовали узкоэкономические цели; и их принятие, а тем более навязывание столкнулось с враждебностью со стороны «колонизаторов».

Было сделано «слишком мало и слишком поздно». Независимо от того, как сильно некоторая часть населения на оккупированном Востоке страшилась и ненавидела советский режим, оккупационную власть боялись и ненавидели больше. Жизнь на Украине под разными хозяевами – немецкой армией, «золотыми фазанами», СС, коммунистическими партизанами, итальянскими и румынскими войсками, украинской полицией и националистическими группами – стала своеобразным существованием, полным ужаса и неопределенности.

Вторгаясь в Украину летом 1941 г., Германия была полна надежд. При правильном обращении большая часть украинского населения могла бы солидаризироваться с целями новых властей. Люди, по большому счету, жаждали облегчения; их требования были скромными. Наконец представилась уникальная возможность. Однако Германия все испортила и настроила против себя тех, кого якобы стремилась освободить.

Постепенно нарастало разочарование. Несмотря на то что временами отдельные немецкие чиновники прислушивались к желаниям народа и действовали в соответствии со здравым смыслом, для всех, за исключением горстки людей, подобные случаи значительно перевешивались неумолимо растущим списком немецких зверств и злоупотреблений.

Нигде еще не наблюдалось такого разительного раскола в рядах немецкой власти, как на Украине. А ведь эта область была для них важнее всего. Тем не менее, игнорируя мнение людей, которые призывали к новой «просвещенной» политике, те, в чьих руках была сосредоточена власть, – от Гитлера и до Коха – упрямо держались за свои мифы и видения.

Пока немецкие войска побеждали, уступки местному населению считались излишними; когда они начали проигрывать войну, уступки стали считаться опасными. Сопротивление росло как снежный ком, и ответом стало усиление террора против «непокорных толп». Несогласные с таким курсом напрасно пытались спорить. Приближался 1944 г., немецкие войска отступали из Украины, и ни Гитлеру в его ставке, ни Коху на месте так и не удалось найти рецепт «управления Востоком».

Они начали с крестового похода против нечестивых. Затем они утешали себя представлениями о грядущем рае. Потом они упрямо цеплялись за программу полномасштабной эксплуатации Востока. И каждый раз терпели неудачу. Хотя опыт и политика варьировались от местности к местности, результат почти везде был одинаковым. Наиболее воинственные элементы населения присоединялись к антигерманским силам, коммунистическим или антикоммунистическим группам; масса людей с нетерпением ждала дня освобождения; даже те, кто, опасаясь советского возмездия, отступали вместе с немцами, проклинали обе стороны.

Кох был героем для «колонизаторов». Хотя Гитлер и санкционировал необузданную экономическую эксплуатацию и выстроил планы, основанные на самой крайней интерпретации нацистской догмы, Кох был центром, который привлекал экономических и политических безумцев. «Если я встречу украинца, достойного сидеть со мной за одним столом, – сказал он однажды, – я прикажу его расстрелять». Геринг и Борман, Заукель и Гиммлер с радостью наблюдали за его свирепствованием. Оппозиция против доктринеров и экстремистов – нацистская и ненацистская, гражданская и военная, пропагандистская и искренняя, утилитарная или проукраинская – не без причины была общностью, разрываемой изнутри, а главное, неспособной добиться каких-либо изменений в слепом безумстве властей предержащих. Показательно, что по сравнению с Кохом даже Розенберг, будучи самым что ни на есть нацистским представителем антироссийских, антибольшевистских, антисемитских, антирелигиозных и антидемократических идей, в контрасте оккупированного Востока мог порой примерить на себя гротескную маску либерализма. Даже его пародия на гуманитарные «уступки» коренным народам обернулась крахом. Как и в других оккупированных регионах, Украина, проигранная на поле битвы, уже до этого была проиграна Германией в умах и сердцах людей.

Глава 9

Диадохи и Восток: 1943 г

Розенберг и СС

В дуэли с Кохом Розенберг выставил себя некомпетентным слабаком. Со всей своей нетерпимостью и бессмысленными проповедями он размяк, и поражения стали для него обычным делом. Лучшим примером его отчаянных попыток перейти от «боя с тенью» в избранные слои нацистских диадохов послужат его отношения с конкурирующими ведомствами немецкой иерархии – министерством иностранных дел, армией, СС и министерством пропаганды. После неудачи, вызванной вердиктом Гитлера в середине 1943 г., его связь с СС достигла кульминации.

Розенберг и Гиммлер давно враждовали; их отношения символизировали конфликт между теорией и практикой, между пассивностью и динамичностью. Постоянные трения между руководством СС и Розенбергом в первые годы войны на Востоке только расширили пропасть. OMi питало отвращение как к лидерам элитной охраны типа Гейдриха, так и к эсэсовской философии «унтерменша» – и СС возвращало это презрение с процентами.

Однако оказавшийся в изоляции Розенберг ощущал необходимость в поддержке в этом состязании на власть и особенно в своей проигрышной борьбе с Кохом. Куда он мог обратиться? Геринг спонсировал Коха и, кроме того, неуклонно терял свое влияние. Министерство иностранных дел только что было вытеснено из Ostpolitik. Борман разделял взгляды Коха. Военные, которых самих загнали в угол, презирали гражданских пустословов; некоторые из них выступали против Розенберга как представителя нацистской догмы; а те, кто был готов вступить с ним в коалицию в декабре 1942 г., были вынуждены замолчать после того, как Гитлер аннулировал их незавершенный брак «по расчету». Единственным возможным союзником оставались СС.

Вряд ли Розенберг смотрел на ситуацию именно в таком свете. По всей вероятности, идея коалиции с СС возникла у него лишь после начальных, почти случайных контактов. Пакт с СС означал компрометацию принципов Розенберга на фундаментальном уровне, однако он, судя по всему, полагал, что поддержка Гиммлера предоставила бы ему необходимую свободу для преследования своей собственной политики, и он, возможно, даже смог бы убедить СС одобрить ее. К тому же поддержка СС нейтрализовала бы враждебность со стороны Бормана и Коха.

Гиммлеру же и его людям терять было нечего. Они прекрасно знали, что СС в этом партнерстве будут занимать доминирующее положение и смогут диктовать свои условия. Гиммлер мог бы разместить своих марионеток в OMi и, быть может, пополнить список своих внушительных владений и подконтрольных ему учреждений. Циник Гиммлер не собирался даже рассматривать возможность серьезного политического взаимодействия с Розенбергом.

Условным посредником между двумя «державами» стал Готтлоб Бергер, присоединившийся к нацистскому движению и СА до прихода Гитлера к власти. После «путча Рема» его лояльность сместилась в сторону СС, где он стал успешным офицером в штабе Гиммлера, преданным инструментом, грубым, бесцеремонным и при необходимости беспринципным. Во время войны Гиммлер доверил ему руководство одной из ключевых ветвей своей империи – Главным управлением СС (SS-HA).

Розенберг встретился с Бергером в конце весны 1942 г. Когда агент Гиммлера поинтересовался причинами «напряженных отношений» с СС, Розенберг достаточно справедливо объяснил их незаконным вмешательством полиции в оккупированные страны и в целом личным поведением и политикой, проводимой по приказу Рейнхарда Гейдриха. Поскольку этот разговор произошел как раз после убийства Гейдриха югославскими патриотами, Бергер мог смело вторить Розенбергу и возложить вину на своего мертвого вождя. Бергер, склонный соглашаться со своими собеседниками (как позже утверждал Розенберг), встал на сторону Розенберга и в этом вопросе.

Розенберг, отягощенный своим конфликтом с Кохом, вскоре сообщил Гиммлеру, что, возможно, им стоит наладить более тесные отношения. В июле 1942 г. после непродолжительного разговора Гиммлер назначил Бергера («с которым вы и ваш штат уже хорошо знакомы») офицером связи с OMi.

Бергер гордился своей ролью миротворца и наслаждался тем, что он оказался в центре внимания. Он с энтузиазмом принялся укреплять отношения со своими новыми «друзьями». 17 июля он сообщил Гиммлеру, что заместитель Розенберга, гаулейтер Мейер, выражал схожие чувства: «Слава богу, мы [СС и OMi] помирились!» На это Гиммлер ответил: «Очень хорошо». Через неделю Розенберг пригласил Бергера на конференцию со своими должностными лицами в отеле «Адлон». Бергер «воспользовался этой возможностью, чтобы подружиться с рейхскомиссарами». Он глубоко вжился в свою любимую роль «любопытной Варвары» и полностью погрузился в новый набор интриг. В то же время из своего кабинета в SS-HA Бергер информировал Гиммлера о неопубликованных наработках и конфликтах в OMi. Гиммлер пожинал плоды сделки.

Но Бергер не сразу стал адептом концепции Розенберга. В конце концов, он руководил SS-HA – тем самым учреждением, которое вело кампанию «унтерменша». Даже работая с OMi, он придерживался официального курса СС. Об этом Розенберг не знал или не хотел знать. Казалось, он был доволен своей операцией по налаживанию межведомственных отношений. Гиммлер, в свою очередь, вскоре потребовал награды за свой вклад в этот «союз»: он хотел, чтобы Бергер стал статс-секретарем в министерстве Розенберга.

За этим требованием крылось нечто большее, чем просто желание дать своему протеже еще одну официальную должность. Бергер заменил бы Георга Лейббрандта, старого друга Розенберга и главу его политического отдела, долгое время являвшегося объектом нападок СС. Сначала Бергер попытался мобилизовать официальных лиц OMi, таких как Мейер и Шикеданц, против Лейббрандта. Когда эти попытки обернулись неудачей, СС решила завести «дело» против Лейббрандта, частично основанное на предполагаемых связях его украинских помощников с советской разведкой, и Бергеру было поручено сотрудничать с гестапо в этом вопросе. Доктор Курт Сесеманн, сотрудник полуофициального Трансокеанского информационного агентства и давний противник Лейббрандта, встал на сторону СС, представив письменное обвинение «правой руки» Розенберга в участии в «изменнической деятельности», которая якобы достигла «опасных» масштабов и «просочилась на самые высокие уровни».

Учитывая, что как раз к тому моменту была раскрыта группа советских агентов «Красная капелла», эти обвинения казались не такими невероятными, какими могли бы показаться ранее или позднее, хотя OMi возмущенно отклонило их как фальсифицированные. Какими бы ни были связи помощников Лейббрандта, обвинения против него самого явно основывались исключительно на интригах и обидах; тем не менее они укрепили позицию Бергера. Чрезмерно амбициозный группенфюрер СС видел, что восходит его звезда, и не мог удержаться от намеков на свое предстоящее «назначение». На самом деле ряд чиновников в министерстве Розенберга были настроены против повышения Бергера. Но даже его враги соглашались с тем, что «этим уже ничего не изменить в будущем развитии министерства; можно было лишь отсрочить вступление Бергера [в должность в OMi], а следовательно, и мощное влияние СС на OMi». Когда Розенберг согласился встретиться с Гиммлером 25 января 1943 г., предполагалось, что Бергер не только заменит Лейббрандта, но также будет повышен до статс-секретаря и получит полный контроль над политическими делами и персоналом министерства.

На собрании 25 января Гиммлер согласился «отдать» своего человека Розенбергу; в свою очередь, как растолковал это Розенберг, Гиммлер обещал поддержку в борьбе с Кохом. Сам Бергер (и на то имеется только его собственное послевоенное свидетельствование) был готов взяться за эту работу лишь при условии, что «Гитлер даст четкое согласие на мое назначение и на реорганизацию министерства»; без такого одобрения Бергер боялся гнева Бормана. И хотя Розенберг и Гиммлер якобы согласились, нет никаких доказательств того, что эта просьба все-таки дошла до Гитлера, потому что что-то пошло не так. Мало того что различные административные должностные лица OMi, такие как Лабе и Рунте, отказывались продолжать работу в случае назначения Бергера, но даже гаулейтер Мейер, заместитель Розенберга, решительно протестовал против этого замысла. Повышение Бергера до статс-секретаря означало бы, что в иерархии OMi он будет стоять выше Мейера. Видимо, именно эта кадровая проблема вынудила Розенберга отказаться от плана – он бездумно цеплялся за своего верного заместителя, при этом сознательно поступаясь собственными принципами.

Таким образом, Лейббрандт пока что оставался на своем посту, а Бергер продолжил работу в SS-HA. В меморандуме Гиммлеру вскоре после принятия решения он по секрету сообщил: «Что касается OMi, я смирился с ним [с переводом], но с трудом. С трудом, потому что я считал, что именно в качестве главы SS-HA я мог бы принести рейхсфюреру [Гиммлеру] больше пользы, чем в качестве статс-секретаря в OMi… Я горжусь тем, что теперь могу остаться в своем Главном управлении СС».

Бергер не мог не воспользоваться этой возможностью, чтобы изложить свои взгляды, которые, как следует думать, должны были сделать его персоной нон грата в министерстве Розенберга: «Долгое время мы верили, что если мы будем делать экономические уступки восточным народам (см. нашу польскую политику) и даруем им политическую свободу, мы тем самым завоюем их расположение и они пойдут за нами. Чем больше мы двигались в этом направлении, тем больше людей переходило на другую сторону. На самом деле они осознавали свою «национальность» только в результате этих уступок с нашей стороны».

И вот этого человека Розенберг собирался использовать в качестве противовеса Коху!

Технически Бергер оставался офицером связи с OMi и какое-то время пытался поддерживать хорошие отношения со всеми его сотрудниками. Немудрено, что этот маленький человек вскоре начал испытывать определенное чувство «принадлежности» к OMi, хотя он там никому не нравился. Более того, он постепенно поддался настойчивым аргументам «антикохского» крыла. Таким образом, в противостоянии Розенберга с Кохом Бергер встал на сторону Розенберга и писал Гиммлеру: «То, как Кох повел себя с Розенбергом, частично в присутствии свидетелей, недостойно, и мне интересно, где Кох набрался такой храбрости, учитывая, что дела на Украине идут из рук вон плохо и весь германский рейх единогласно отвергает его методы».

«Убедив» Бергера с такой легкостью, Розенберг возобновил свои попытки добиться поддержки Гиммлера против Коха. Бергер писал: «Задав рейхсминистру ряд различных вопросов, я пришел к выводу, что в случае обострения конфликта [с Кохом] он рассчитывает на то, что 1) рейхсфюрер СС поддержит его; 2) обергруппенфюрер Прютцман (начальник СС в Украине) подтвердит, что политика Коха во многих отношениях враждебна интересам рейха».

Из этого письма Бергера со всеми его нестыковками и нелогичностью было видно, что он стал ярым критиком Коха.

Хотя Бергер все еще был «чужим», следующие несколько месяцев он провел в более тесном сотрудничестве с OMi. Наконец-то двум организациям удалось сплоченно поработать над несколькими конкретными вопросами, такими как разработка закона об автономии для стран Прибалтики и создание формирований СС для некоторых групп восточных граждан. Сам Бергер уже был готов стать статс-секретарем, и, когда Розенберг выразил опасение, что, несмотря на недавнее сотрудничество, СС не желали сближения с ним, Бергер предположил, что затруднение в статусе Мейера – его обида на то, что Бергер, его подчиненный, будет назначен статс-секретарем, – будет устранено, если Гитлер отправит всех работавших в Берлине гаулейтеров, включая Мейера, обратно в свои провинции в связи с чрезвычайной ситуацией, вызванной бомбежками авиации антигитлеровской коалиции: изобретательная схема, призванная успокоить Мейера и позволить Розенбергу сохранить хорошие отношения со своим заместителем.

Этот план не восприняли всерьез, но в июне возникла новая возможность для реорганизации OMi. Вскоре после отрицательного вердикта Гитлера по поводу Розенберга возник новый спор в связи с аграрным декретом, изданным в начале июня, в котором Лейббрандт занял неблагоприятную позицию для четырехлетнего плана и некоторых сторонников «замедленной работы». Последовал кризис, и, не желая рисковать, распространяя свой уже чрезмерно раздутый набор конфликтов на экономические ведомства, Розенберг уступил. В середине июня Лейббрандт отправился в «отпуск», официально для лечения на чешском курорте. Бергер с напускной скромностью выдвинул других, явно неподходящих кандидатов на место Лейббрандта. Наконец, Розенберг был вынужден снова обратиться к Гиммлеру с предложением «взять на себя часть ответственности за OMi», сделав Бергера главой нового оперативного штаба, заведующего всеми политическими делами (без назначения на должность статс-секретаря), разрешив ему в то же время оставаться главой SS-HA.

Гиммлер недолго думая согласился, и 10 августа Розенберг жаловал Бергеру руководство «недавно созданным штабом политических операций [Fuhrungsstab Politik]» своего министерства. Еще один раунд был за Гиммлером.

В ретроспективе кажется удивительным, что Розенберг вот так бесцеремонно согласился избавиться от Лейббрандта, который был для него сильной психологической поддержкой, и даже не попытался этому воспротивиться. Лейббрандт был символом собственного курса Розенберга 1941 г. – проукраинского, антироссийского, антикохского. Это явный показатель тупика, в который Розенберг загнал себя к середине 1943 г.: он был готов пожертвовать принципами и дружбой ради власти и престижа – или хотя бы ради короткой передышки.

Однако Розенберг вскоре понял, что эта «сделка» с СС в итоге ничего ему не принесла. Насколько ничтожно мало изменились собственные взгляды Гиммлера и насколько он презирал позицию Розенберга – не говоря уже о более «либеральных» сторонниках новой Ostpolitik, стало яснее всего во время его выступления на конференции старших офицеров в Бад-Шахене в октябре 1943 г.

Со значительным апломбом он спросил: «Что вообще за сорт людей такой – славяне?» И затем сам же ответил на свой вопрос: «Это такие же люди, как и мы, блондины с голубыми глазами. Какая прелесть!» – так может ответить только наивный новичок, впервые встретивший славян на Востоке. На деле же это «масса из монголов и восточных прибалтов», на которых наложили слой германских лидеров.

«Возможно, вы возразите мне, указав на русских, – рассуждал он. – Позвольте мне тут же ответить: я тоже знаю, что у русских есть весьма способные инженеры и специалисты… [Но] лично я считаю, что славянские народы в конечном счете неспособны к дальнейшему развитию культуры».

На этом он не остановился: «Если рассматривать их поодиночке, то все замечательно. Но стоит им собраться вместе, в них просыпается древнее славянское стремление к вечной разрозненности и непокорной природе, проявляющееся в интригах и предательстве… Славянин способен на все: братский поцелуй… пылкая молитва Казанской иконе Божией Матери, песня волжских бурлаков и прочие трогательные вещи. Он также способен взорвать себя вместе с танком… Он способен на каннибализм, способен убить своего соседа, вырезать его печень и спрятать ее у себя в сумке».

Имея дело с «этими людьми», продолжал он, ни в коем случае нельзя «приписывать им достойные германские мысли». Должен возобладать другой стандарт – стандарт, по которому все средства хороши. «Можете считать это жестоким, но природа вообще жестока». Относительно «всей этой восточноевропейской-среднеазиатской орды» Гиммлер постановил: «Мы должны отказаться от ложного товарищества, непонятной щедрости, ложной слабости и ложных оправданий. В этих вещах мы должны вернуть мужество жестокой правдивости и откровенности».

Тогда, и только тогда у Третьего рейха был шанс на победу в войне.

Такова была позиция желанного «союзника» Розенберга. Альянс закончился, не успев начаться.

OMi и министерство пропаганды

Отношения между сферами влияния Розенберга и Геббельса стали еще одним предметом бесконечных споров, на которые нацистские лидеры, участвовавшие в тотальной войне, тратили большую часть своей энергии.

Розенберг и Геббельс – два главных интеллектуала в нацистской элите – сильно недолюбливали друг друга. В своих мемуарах Розенберг назвал министра пропаганды «человеком без совести» и с нескрываемым ликованием процитировал слова Кубе по поводу книги Геббельса «От «Кайзерхофа» до рейхсканцелярии» про то, что это книга «от меня и обо мне». Геббельс, в свою очередь, назвал книгу «Миф XX века» Розенберга «идеологической отрыжкой».

Хотя перед вторжением было достигнуто некоторое соглашение о том, что Геббельс будет согласовывать с OMi все вопросы пропагандистской политики на Востоке, Розенберг продолжал опасаться – и не без оснований, что пропагандисты захотят расширить свою собственную сферу влияния за его счет. В годы войны Розенберг снова и снова находил поводы для жалоб и искал любую возможность, чтобы дискредитировать ведомство Геббельса.

Хотя сам Геббельс не был сторонником Коха, предписания его восточного отдела носили безошибочный антирозенберговский характер. В том же ключе был написан процитированный выше отчет Тауберта – Хадамовски. Напирая на отсутствие координации и интеграции в немецкой пропаганде на Востоке, министерство пропаганды требовало более широкой юрисдикции в этой области. Когда Хадамовски попытался договориться с Розенбергом по этому вопросу в конце сентября 1942 г., последний вяло отложил разговор и предоставил своему заместителю обсудить этот вопрос с правой рукой Геббельса статс-секретарем Гаттерером.

Тем временем Кох пытался заискивать перед Геббельсом. В декабре 1942 г. он отправил ему поезд высококачественных продуктов питания, таких как сливочное масло, для распространения в Берлине. Геббельс не возражал: «Эта еда из Украины обладает не только внутренней ценностью; она также должна служить пропагандистской цели». Однако, как только Геббельс стал яро критиковать методы Коха, подобные взятки не могли заставить его передумать.

Он никоим образом не перешел к «либеральной» политике. Однако, понимая необходимость хотя бы притворного дружелюбия при работе с восточным населением, он угрюмо наблюдал за переменами в отношении восточных народов к рейху: «Наша манера обращения оказалась слишком сильной затрещиной для русских, а особенно для украинцев. Удар по голове порой является не самым убедительным аргументом…»

Геббельс воспользовался объявлением Гитлера в десятую годовщину его прихода к власти, в котором он заявил: «Либо Германия, германский вермахт и наши союзники – а следовательно, и Европа – одерживают победу; либо континент культуры накроет восточноазиатская большевистская волна с Востока».

Казалось бы, безобидная фигура речи, но Геббельс умудрился исказить ее смысл и выпустил директиву для нацистских чиновников, содержавшую его первое четкое «провосточное» заявление. По словам Геббельса, заявление Гитлера означало, что «все силы Европейского континента, в том числе прежде всего восточных народов, должны быть брошены на борьбу против еврейского большевизма». Вывод был очевиден, но, в случае Геббельса, нестандартен: «Это не должно связываться с прямой или косвенной дискриминацией по отношению к этим народам, особенно восточным народам, прежде всего в публичных выступлениях или записях, а также травмировать их внутреннее осознание собственной ценности… Высказывания о том, что Германия собирается создавать колонии, проводить колониальную политику на Востоке и относиться к стране и к ее населению как к объектам эксплуатации, совершенно неуместны».

Мотивы Геббельса были четко выражены: нельзя предоставлять вражеской пропаганде лазеек для злоупотребления антигерманской темой. Его подход был абсолютно циничным. Тем не менее объективно это был камень в огород практике Коха – Гиммлера и начало установления связи со сторонниками более «тонкого» подхода.

Несмотря на значительные разногласия относительно тактики «психологической войны», позиции OMi и министерства пропаганды были не настолько далеки друг от друга, чтобы их, при должном желании и сотрудничестве, нельзя было привести к общему знаменателю. Они оба занимали как бы промежуточные позиции, между крайностью Бормана-Гиммлера и «освободительной» школой на противоположном полюсе. Но великая интрига снова имела место. В то время, пока велась ожесточенная борьба Розенберга и Коха и решался вопрос с Лейббрандтом и Бергером, противостояние OMi и министерства пропаганды разыгралось со всей яростью. Все меньше и меньше времени уделялось восточной пропаганде как таковой; все больше и больше – межведомственной борьбе. Злым гением в этом споре выступал главный интриган Геббельса Эберхард Тауберт, который ненавидел Розенберга, все, что тот поддерживал, и всех, кто был связан с ним, и тайно стремился расширить свои владения за счет OMi. Розенберг исправно жаловался доктору Ламмерсу, который стал неформальным арбитром и капелланом для оскорбленных. Отныне начался нескончаемый поток переписки между Ламмерсом, Геббельсом, Розенбергом и их подчиненными. Министерство пропаганды настаивало на том, что ему необходимо расшириться, чтобы эффективно выполнять свою задачу. Розенберг ответил, что он, и только он отвечает за Восток, включая восточную пропаганду. Геббельс тут же ответил, что личные амбиции Розенберга не имеют значения; главное – производительность.

По аналогии с полицией и экономическими ведомствами, пропагандисты также потребовали, чтобы и их экспертов направили на Восток. Когда проблема наконец дошла до Гитлера, он отказал Геббельсу в полном контроле над восточной пропагандой; вместо этого он ввел разделение полномочий, похожее на то, что действовало между министерством иностранных дел и министерством пропаганды.

Нет никаких явных свидетельств того, почему Гитлер не стал полностью принимать план Геббельса. Возможно, этот компромисс был разработан с целью поддержания баланса сил среди его сатрапов; возможно, Борман старался предотвратить переход власти к более способному представителю антикохского курса, чем Розенберг. Во всяком случае, Геббельс «не очень доверял этой системе; тем не менее, – писал он, – я постараюсь работать в этом направлении и посмотрю, что из этого выйдет». Несмотря на частичную неудачу, он не падал духом: «В следующий раз, когда я буду докладывать фюреру, я снова подниму этот вопрос. Меня совершенно не устраивает принятое решение. Ламмерс, очевидно, неправильно изложил ситуацию, и фюрер принял решение, которое не соответствует реальному положению дел. Но я надеюсь, что вскоре у меня появится возможность это исправить».

Позабыв о проблемах существенной политики, ни одна из сторон не собиралась оставлять все, как есть. Геббельс продолжал старательно напоминать всем вокруг о необходимости «упорядочивания» восточной пропаганды. Тауберт и его помощники не жалели сил, составляя впечатляющие отчеты о своих собственных достижениях. В то же время Розенберг стремился использовать свою мимолетную победу над Геббельсом, высказав предположение, что решение Гитлера означало роспуск Восточного отдела Тауберта. OMi решило взять дело в свои руки и 7 июня превратило свой отдел пропаганды в огромный новый «Главный отдел», чтобы доказать, что оно хорошо осознает важность пропагандистской работы. Гитлеру до этого не было дела. Как сказал Борман чиновнику министерства пропаганды, который упрашивал его помочь: «Фюрер полностью согласился с мнением господина министра [Геббельса]… фюрер занял однозначную позицию против создания нового пропагандистского аппарата в OMi».

Умный ход OMi обернулся ему боком. Гитлер в свете недавнего случая с Кохом как раз отдалялся от Розенберга. Недовольный Розенберг попросил фюрера пересмотреть свое решение. Снова прошли месяцы, прежде чем начали появляться какие-то проекты. Соперничество – тщетность которого могла сравниться только с его бесполезностью – носило характер битвы не на жизнь, а на смерть.

Наконец 15 августа 1943 г. фюрер предоставил Розенбергу и Геббельсу аудиенцию. Ее результатом стал указ Гитлера, который должен был урегулировать различия между ними. Решение, вероятно, означало ограниченную победу Геббельса. Розенберг сохранял полномочия на издание всех политических директив, но пропаганда должна была осуществляться министерством Геббельса «в тесном сотрудничестве с OMi». При возникновении дальнейших разногласий решение Гитлера должно было быть передано через Ламмерса и Бормана – неизменных церберов в логове владыки.

Хотя это постановление, казалось бы, оставило за Розенбергом полномочия издавать общие политические директивы, оно также подразумевало, что у OMi и комиссариатов не должно было быть собственного аппарата пропаганды. Вместо этого министерство пропаганды должно было основать свои филиалы на местах.

Оба остались недовольны решением и поспешили возобновить борьбу. С августа по декабрь диктовались бесчисленные меморандумы, посылались письма, проводились конференции, готовились, обсуждались и отклонялись проекты.

Споры велись по поводу самых несущественных аспектов, вплоть до вопроса о том, чьи бланки должны были использоваться в пропагандистских офисах, а также неимоверно важного вопроса о том, кто должен был подписывать корреспонденцию в отсутствие начальника отдела пропаганды. Розенберг пытался отсрочить открытие филиалов министерства пропаганды на местах, в то время как Тауберт требовал полного контроля над «пропагандой, радио, кино, прессой, музыкой, театром и культурой». Такая «смелая» интерпретация указа фюрера требовала принятия нового решения, в этом Ламмерс согласился с Розенбергом. Таким образом, когда Тауберт отказался уступить, Ламмерсу и Борману пришлось снова обратиться с данной проблемой к Гитлеру, который, раздражившись «бессовестными попытками Тауберта захватить контроль над всей культурной политикой», вынес решение против Геббельса. Борман снова сумел сохранить некоторые полномочия в руках своего более слабого конкурента. Наконец, 15 декабря 1943 г. Розенберг согласился на передачу пропагандистской деятельности на местах министерству пропаганды, которое два дня спустя объявило об открытии своих собственных кабинетов пропаганды.

Больше года было потрачено на эту борьбу, результатом которой стали лишь взаимные обвинения – соперничество между полноправными нацистами, и не по соображениям принципов, идеологии или политики, а в первую очередь за контроль и юрисдикцию. В то время как борьба между Розенбергом и Кохом основывалась на идеологических и политических разногласиях, на которые накладывались личные факторы, а пререкания Розенберга с Гиммлером и Розенберга с армией были сопряжены с жертвой принципами или тактикой ради мнимой политической власти, соперничество OMi и министерства пропаганды попадало в категорию откровенной личной и ведомственной зависти. Из этих двоих Розенберг был менее гибким теоретиком; Геббельс был более циничным прагматиком; из их сотрудников Тауберт был самым беспринципным.

К тому времени, когда организационные вопросы наконец были решены, цели, во имя которых можно было использовать пропаганду, стали строго ограничены. К началу 1944 г. большая часть населения в оккупированных районах уже давно определилась с выбором стороны, и уже никакие листовки, газеты, радиопередачи или концерты не могли убедить их проливать кровь за рейх. Розенберг и Геббельс вышли из кризиса еще более ожесточенными соперниками, чем раньше. Министр пропаганды недоумевал: «Ума не приложу, почему фюрер до сих пор держит таких назойливых простофиль. На его месте я бы провел срочную чистку кадров».

Глава 10

«Остланд»: Лозе и страны Прибалтики

Германия и Прибалтика

Рейхскомиссариат «Остланд» (или РКО) стал первым продуктом гражданской администрации Германии на Востоке. Искусственное образование, объединившее под одну юрисдикцию Литву, Латвию, Эстонию, которые являлись независимыми государствами с конца Первой мировой войны до 1940 г., и Белоруссию, восточные районы которой были частью Советского Союза с его основания, а западные провинции находились под властью Польши до 1939 г. Неоднородность этой территории и ее населения привела к разнообразию немецких целей и политики. Поэтому две составляющих РКО – Прибалтика и Белоруссия – должны были рассматриваться как отдельные проблемы, объединенные лишь административным указом.

В то же время этому рейхскомиссариату не нужно было уделять столько внимания, как Украине. Здесь не возникало такого ошеломляющего политического спора, как между Кохом и Розенбергом; какое-то время немецкие ведомства в Берлине и в «Остланде» придерживались политики «живи и давай жить другим» по отношению друг к другу. Более того, в свете возраставшего экономического давления, которое испытывал рейх, Украина была более востребованным трофеем, и ее эксплуатация была важнее. В конце концов, внутреннее развитие Прибалтийских государств под управлением немцев являлось столь обширной и отличной от судьбы «старых советских» районов темой, что ей можно было уделять лишь самое поверхностное внимание.

Огромный разрыв между странами Прибалтики и Белоруссией был очевиден каждому. В истории, языке, населении и экономике у них было мало общего. Действительно, в своем первом меморандуме о будущей судьбе Востока, почти за три месяца до вторжения, Розенберг говорил о них как о несомненно различных объектах; лишь на следующей фазе германского планирования, в основном из соображений административного удобства, они были совмещены в один рейхскомиссариат. Для Прибалтики с самого начала было уготовано привилегированное положение: из всех регионов на Востоке только она должна была стать полноценной провинцией великого рейха. Белоруссия, с другой стороны, будучи менее ценной и менее знакомой завоевателям, должна была стать лишь колониальной территорией прибалтийских земель. Поскольку «настоящий» «Остланд» должен был состоять из трех Прибалтийских республик, поначалу всему РКО было дано название Baltenland, и лишь потом появились упоминания Белоруссии.

Особое место, которое Прибалтика занимала в немецком мышлении, глубоко уходило корнями в историю. В многовековом Drang nach Osten именно этот регион был основным объектом немецкой колонизации. Ганзейский союз и Тевтонский орден, торговцы и воины, дипломаты и интеллектуалы обращали свой взор к ее берегам как к месту германской экспансии и влияния. Значительная часть прибалтийского населения свободно говорила по-немецки, и до 1939–1940 гг. здесь проживало внушительное количество этнических немцев. Среди тех, кто сейчас готовился перебраться в Прибалтийские государства, были люди, которые провели там свои былые деньки в мирное или в военное время, а некоторые из них пришли с немецкого побережья Балтийского моря. Генрих Лозе, рейхскомиссар «Остланда», сам был гаулейтером из Шлезвиг-Гольштейна. По его собственным словам, он и его приспешники возвращались в страну немецких первопроходцев, «как рыцари ордена и торговцы Ганзы, прокладывавшие грандиозный путь великого политического наследия с Запада… на Восток». Гильдии Риги, шпили Ревеля, немецкие имена и памятники были внешними символами, которые так удобно было использовать нацистам в целях возрождения романтики немецкого предначертания судьбы. Мало кого волновало, что немцы совсем недавно были переселены из этих регионов в рейх или что коренное население начало ценить свою независимость. Если бы территориальные претензии могли основываться на прежнем владении, то на этот регион у немецких экспансионистов было бы больше прав, чем на любую другую территорию на Востоке.

Тем не менее в нацистском подходе продолжало существовать фундаментальное противоречие. Прибалтийские народы не были славянами и, согласно нацистской версии, составляли часть «западной» культурной области; традиционно конфликтуя с более сильной Россией, которая стремилась заполучить выход к морю за их счет, подавляющее большинство прибалтийских народов возненавидело своих новых советских хозяев. Таким образом, они были логичными кандидатами на участие в создании стены, которую Розенберг предложил воздвигнуть против «Азиатской Московии». Исходя из этого прибалтийские народы могли рассчитывать на получение статуса почетных союзников немцев.

С другой стороны, полноценное партнерство с Балтийским регионом в Новой Европе в нацистском сознании было основано на его полномасштабной германизации. Пожинать плоды его «воссоединения с Западом» должно было бы не нынешнее население, а немцы, которые переселились бы туда в будущем. Согласно этому плану, население Эстонии, Литвы и Латвии должно было быть частично ассимилировано и «германизировано», а частично изгнано или истреблено. Таким образом, нынешние обитатели считались кем угодно, только не союзниками. Розенберг, преисполненный презрения к прибалтийскому населению, настаивал на том, что «двадцать лет независимости показали, что абсолютный суверенитет малых народов, вклинившихся между двумя великими государствами, – это что-то немыслимое». Следовательно, он с самого начала отвел Балтийский регион под «территорию для немецкого заселения». «По политическим и историческим причинам», заявил он, было бы нецелесообразно передавать политическое руководство «самим обитателям», поскольку «конечные политические цели Германии» не могли быть достигнуты, если «прежние договаривающиеся стороны» – эстонцы, латыши и литовцы – вновь обретут политический контроль». В нем говорил прибалтийский немец. Нужны были немецкие правители с «ганзейской печатью».

Ведя беспрестанную борьбу с «неправильным представлением о единстве Востока», Розенберг сумел обрисовать тонкие качественные различия между тремя прибалтийскими национальностями. Как и Гитлер и «расовые эксперты» в Берлине, он считал, что эстонцы составляют «элиту» прибалтийских народов. Старательно закрывая глаза на исторические факты, он настаивал на том, что Эстония «за 700 лет была германизирована не только интеллектуально, но и кровно». Следовательно, можно было «германизировать» большую часть ее населения, если «к этом процессу подойти с умом и скрупулезностью». К латышам, которых Гитлер считал «большевиками», он относился менее однозначно; наконец, Розенберг пришел к мнению, что, хотя часть латвийского населения могла быть ассимилирована, в целом Латвия пострадала от «значительного притока русских групп» и поэтому «новый порядок» требовал «выселения [Abschiebung] наиболее крупных групп интеллектуалов, особенно латышей, обратно в Россию». Литовцы, как решило большинство нацистских аналитиков, оставались в самом низу шкалы, так как они были «сильно подвержены еврейскому и российскому давлению». Для Розенберга это значило «изгнание расово неполноценных групп литовского населения в значительных количествах».

На практике такая дифференциация сводилась к несколько привилегированному статусу эстонцев и латышей по сравнению с литовцами. Однако различия были небольшими. По сути, от прибалтийских национальностей необходимо было избавиться – либо через изгнание, либо путем ассимиляции. Розенберг-дифференциатор, везде стремившийся взрастить национальное самосознание малых народов, уступил место Розенбергу-«германизатору». Не совсем понимая, как соотносятся эти два понятия, он явно отдавал приоритет интересам Германии, какими бы экстравагантными они ни были, нежели интересам других национальностей. Всякий раз, когда в игру вступали высшие цели Германии, становилось очевидно, что его «пронациональная» репутация была лишь фасадом.

Конфликт интересов оставался официально неразрешенным. Та самая директива, в которой говорилось о стремительной немецкой колонизации Прибалтийских государств, подразумевала также немецкий «протекторат» над ними. В то же время, в рамках антироссийской борьбы, территория РКО должна была быть существенно увеличена за счет Великороссии: широкая полоса территории на востоке до озера Ильмень и реки Волхов должна была стать частью новых приграничных районов Прибалтики. Латвия должна была распространиться до Великих Лук; Новгород, старый ганзейский форпост в России, должен был быть переименован в Хольмгард, так же как Эстония, возможно, стала бы Пейпус-ландом, а Латвия – Дуналандом (Двиналандом) с началом немецкого заселения. Расширенный Остланд, «вырезанный из тела Советского Союза», должен был «стать ближе к германскому рейху».

Область Лозе

После быстрого продвижения германских войск в Литву и Латвию в первые недели войны Гитлер приказал передать их гражданской администрации с 1 сентября 1941 г.; 5 декабря Эстония также стала частью рейхскомиссариата «Остланд».

Сам Лозе не был важной или яркой личностью. Будучи фанатичным нацистом, он был скорее расслабленным бюрократом, нежели динамичным лидером. У него не было цельной «концепции» Востока или долгосрочных целей, и его не особо заботила судьба его подданных. Большую часть своего времени он посвящал своим личным делам.

Как и Эрих Кох, Лозе стремился к созданию своей личной империи, независимой от Берлина. Пытаясь превратить РКО как раз в такую империю, он упорно и порой по-детски старался «централизовать» все в своих руках, тем временем пуская по-настоящему важные вопросы на самотек. С учетом огромных территорий, колоссальных проблем, а также нехватки и низкого качества немецкого персонала Берлин неоднократно наказывал своим людям на местах избегать попыток контролировать каждую мелочь на оккупированных территориях. До Лозе это так и не дошло. Для него тоталитаризм был синонимом железного контроля. Результатом стал нескончаемый поток директив, инструкций и декретов, занимавших тысячи страниц.

Немецкое гражданское правительство привезло с собой полные грузовики картотек, папок, штампов, пишущих машинок и других офисных принадлежностей. В разгар войны, носившей характер смертельной схватки, между Ригой и четырьмя главными комиссариатами, находившимися под ее юрисдикцией, велась длительная переписка по поводу самых тривиальных административных проблем. Устанавливался ценовой контроль для металлических венков, для гусей с и без головы, живых и мертвых. Клейст указывает на декрет о «максимальных ценах на ковры» с разницей в 10 пфеннигов за килограмм между светло-коричневыми и темно-коричневыми вискозными коврами в Латвии. Лозе лично настаивал на подписании знаков «Курить запрещено» и правил по сбору мусора. Всякий раз, когда ему указывали на то, что он слишком щепетильно относился к таким мелочным вопросами, он отвечал, что люди принимают его за «ночного сторожа». Вскоре его так называемые «шнорерские[29] указы» стали посмешищем для большей части немецкой администрации.

Когда группа наблюдателей из министерства пропаганды посетила «Остланд» осенью 1942 г., они сообщали о недовольстве среди подчиненных ведомств по поводу чрезмерной централизации в Риге, в результате которой низшие эшелоны стали «самыми ярыми представителями оппозиции Лозе». Генерал-комиссар Эстонии Карл Лицман угрюмо жаловался, что «в Риге воцарилась вакханалия экономической заорганизованности».

Своей основной задачей Лозе считал реконструкцию вверенных ему районов. Aufbau und Kultur[30] – таков был его несколько лицемерный лозунг, который сам по себе уже символизировал пропасть между ним и Кохом. Его более пассивная позиция была обусловлена и тем фактом, что нацистская концепция не заклеймила прибалтийские народы термином «унтерменш». Отчасти просто по инерции, отчасти из соображений экономического удобства он стремился увековечить статус-кво, включая институты, которые он нашел, приняв руководство над РКО; поскольку, как он выразился, «не важно, что мы здесь сохраняем некоторые из прежних большевистских форм экономики… это правильные формы, и они позволяют нам добыть наибольшее количество ресурсов для ведения войны».

Поэтому он выступал против возвращения частной собственности досоветским владельцам; советские меры по национализации действовали еще долгое время из-за его страха перед переменами, из-за его веры в государственный контроль и, наконец, из-за того, что немецкая неспособность к «реприватизации» предположительно облегчила бы полное выселение народов Прибалтики в будущем. Тем временем увековечение «советизации» не могло не разозлить обширные слои населения.

И хотя в этом плане он разделял готовность Коха эксплуатировать местное население и ресурсы ради военных нужд Германии, политическое мировоззрение Лозе, каким бы невнятным оно ни было, в значительной степени отличалось от того, что господствовало на Украине. Он не разделял биологическую ненависть Коха к людям, которыми он правил; он принял (так же как и советские учреждения) и с некоторыми изменениями увековечил систему символического самоуправления, которую спонсировали армейские командиры, пока территория не перешла к гражданской администрации. К началу 1942 г. Лозе даже совершал косвенные выпады в адрес Коха, когда говорил своим людям: «До тех пор, пока народ ведет себя мирно, относиться к нему нужно достойно. А совершать политические ошибки и лупить людей по голове все горазды».

Эта его позиция лучше проявилась на конференции с Герингом и другими высокопоставленными нацистами в августе 1942 г. В то время как немецкие чиновники были обеспокоены политическими и экономическими последствиями растущего партизанского движения, Лозе оправдывался за то, что не сумел произвести то, что от него ожидалось. Когда он сослался на нехватку рабочей силы, принудительную вербовку рабочих и отсутствие немецких сил в его регионе в качестве причин своей неудачи, Геринг тут же назвал его лжецом; Заукель раскритиковал его за то, что он разрешил производство таких «необязательных» товаров, как детские коляски; а Кох с гордостью заявил: «Берите пример с Украины». Извиняющаяся позиция Лозе объяснялась не несогласием с целями, а ее неэффективностью. Эта неспособность добиться результатов отразилась в подходе, радикально отличавшемся от подхода Коха. Он хорошо проиллюстрирован в следующем диалоге:

«Лозе:…У меня нет полиции и каких-либо других средств для контроля над территорией. Когда я хочу использовать силу или принуждение, люди начинают смеяться, потому что у меня нет соответствующих средств.

Геринг: Но вам были предоставлены [полицейские] батальоны!

Лозе: Несколько батальонов на территорию размером с Германию!

Геринг: Думаете, вы сможете выжать больше из своего региона, если получите больше полиции?

Лозе: Напротив. Полагаю, от региона мы получим еще меньше, если станем использовать силу».

В основе решения Лозе лежала слабость. Чтобы воспрепятствовать растущим военным потерям и поступавшим от фронтовых командиров требованиям пополнений и подкреплений, Лозе мог предложить смену поведения немцев. Людей приходилось «использовать», и надо было что-то им давать или хотя бы обещать взамен. Это не поменяло его основного отношения к их правам и будущему. Но если более мягкое обращение с местным населением могло увеличить производство, если фиктивное самоуправление повышало их моральный дух и готовность помогать немцам – значит, необходимо было пойти на как можно большее количество компромиссов в разумных пределах. Лозе стал образцом нацистского утилитарного malgre soi[31]. В меморандуме длиной в 51 страницу, представленном Розенбергу и другим заинтересованным сторонам в декабре 1942 г., Лозе, хоть и выступал против развития подлинного местного самоуправления, потребовал публичного заявления о будущих политических целях, которые могли бы нести пропагандистскую ценность для населения на Востоке. И, продолжая вести проигрышную борьбу против реприватизации балтийской экономики, он настоятельно призывал (опять-таки в значительной степени – в пропагандистских целях) опубликовать «обязательную декларацию от лица ответственных кругов касательно реприватизации, которая будет проведена после войны в качестве признания… услуг, оказанных» прибалтийскими народами. Наконец, он выступал за некоторые улучшения в сфере поставок потребительских товаров и пайков для населения, с тем чтобы повысить его готовность работать на немцев.

Маленький «реформизм» Лозе был частично вызван неизменными аргументами некоторых из его наиболее реалистичных помощников. Их планы выходили далеко за рамки символических мер, на которые согласился РКО, и обычно Лозе жестко возражал против любого расширения полномочий коренных народов за счет немецкой (и особенно собственной) власти. Однако зимой 1942/43 г., как и многие нацисты, Лозе (Клейст подтверждает) хотя бы частично «пробудился от своих герцогских фантазий до относительной трезвости и сказал грустно: «Хорошо, я согласен со всем. Все это ничего не стоит [Тиннев, выражение идиш], если мы не выиграем первую войну». Шок Сталинграда только слегка ослабил вожжи в Риге.

Пробные камни в немецкой политике

Армейские командующие в Прибалтике стремились к созданию органов администрации, состоявших из коренного населения. Такая делегация с более широкими полномочиями для делегированных в этом конкретном регионе «туземцев», очевидно не регламентированная конкретными инструкциями, была санкционирована Верховным командованием. Гражданские ведомства, в том числе штат Розенберга, чувствовали, что даже здесь армия вышла за пределы того, что имел в виду Берлин. И действительно, именно разногласия по поводу этого вопроса приблизили вышеупомянутую конференцию 16 июля.

Когда был создан рейхскомиссариат «Остланд», Лозе и некоторые его подчиненные начали ссориться с армейским командованием на тему «чрезмерной» толерантности, которую они проявляли к прибалтийским политическим кругам. Тем не менее молодой РКО согласился с свершившимся фактом, спровоцированным армией после того, как Лейббрандт сообщил Лозе, что Гитлер по просьбе Розенберга одобрил создание местных консультативных советов в каждом из трех балтийских генеральных комиссариатов.

В то же время планы Розенберга по германизации уменьшили его рвение поддержать самоуправление в Балтийском регионе. Даже когда была создана общая сеть самоуправления под контролем Германии, город Рига оставался во власти его друга, Хуго Витрока, снискавшего дурную антилатвийскую репутацию. Некоторые из подчиненных Лозе также не нуждались в расширении полномочий коренных народов и выступали решительно против установления балтийского самоуправления выше локального уровня. Кроме того, немецкие деловые круги, надеявшиеся закрепиться в экономике «Остланда», обвинили «пробалтийские» элементы в германской администрации в том, что они «отдали» страну коренным жителям после того, как она была «завоевана кровью и потом немецких солдат».

Несмотря на эти конфликты, все же была введена небольшая доля самоуправления. В Литве и Латвии выбор «правильного» персонала для консультативных советов повлек за собой серьезные разногласия среди конкурирующих националистов и коллаборационистов из коренных народов, а также среди представителей немецкой армии, СС и «Остланда»; в Эстонии, после некоторых пререканий, установление прогерманского марионеточного режима прошло более плавно. Тем не менее в марте 1942 г., когда преобразование этих советов в «консультативные» правительственные органы было формализовано, даже эти «квислинговые режимы» обеспечили некоторое участие прибалтийского населения – «привилегию», которую коренные группы в соседних старых советских регионах получили. Но как бы ни был ограничен круг их полномочий, эти органы явились отходом от стандартного нацистского плана для Востока. На практике немецкие и местные органы были смутно переплетены в неоднозначный административный клубок, который никогда не распутывался.

Такое же отношение проявилось и вне политического поля. Цены в Прибалтике, в то время бывшие ниже, чем в Германии, устанавливались на уровне, превышающем таковой в остальной части Востока. В то время как в прилегающих великорусских территориях урожаи должны были быть достаточными только для выживания местного населения, на балтийских землях рассматривалось выращивание более ценных культур – не из-за каких-либо экономических желаний, а прежде всего из-за политических целей. Оккупационные власти были склонны позволить прибалтийскому населению иметь больше в области культуры, чем любым другим из Untermenschen. Лозе с гордостью написал летом 1942 г., что после «политикоидеологической чистки» снова начали функционировать школы, а также снова изучался немецкий язык, который славяне считали недостойным[32]. Музеи и библиотеки, со значительными изъятиями и обставленные немецкими экспонатами, вновь были открыты. Прибалтийские государства были единственными районами на оккупированном Востоке, освобожденными от приказа министерства Розенберга в декабре 1941 г., закрывающего школы с образованием выше четвертого класса. «Балтенланд», казалось, собирался стать членом нового германского «ордена» – ниже самого рейха, но явно превосходящего остальную часть Востока.

Однако этот привилегированный статус не затрагивал долгосрочные цели Германии. В то время как массовое переселение в военное время не было предпринято, нацистские взгляды резко проявлялись по двум вопросам: в политике, автономии и экономике, при реприватизации.

Сохранением мер советской национализации и постоянным контролем Германии над прибалтийской экономикой оккупационные власти нанесли ущерб тем слоям населения, которые стремились к восстановлению частной собственности. В 1942 г. были предприняты половинчатые и символические усилия по реституции, но только в 1943 г. была принята серия постановлений о «реституции» частной собственности.

На практике они никогда не выполнялись полностью – отчасти из-за трудностей, присущих этому процессу, отчасти из-за промедления, а отчасти из-за немецкого отступления. Несмотря на то что политика Лозе претерпела небольшие изменения в отношении «нового прагматизма», меры реприватизации тем не менее были в значительной степени заглушены из-за его постоянного сопротивления. Указ об этом был фактически навязан ему директивами, одобренными Гитлером по предложению Розенберга. Незадолго до их принятия Лозе обобщил свою позицию в подробном отчете, в котором был сделан вывод о том, что «мое предыдущее и неоднократно выраженное противодействие плановой реприватизации продолжает существовать». Основываясь как на амбициях Лозе по созданию империи, так и на его статистическом подходе к экономическим проблемам, задержки не сделали ничего, чтобы улучшить отношения между оккупационными властями и их субъектами. Когда наконец были объявлены указы, они упали на почву, которая была полностью пропитана народным разочарованием. Об этом хорошо сообщил Лицман, комиссар Эстонии:

«Причина снижения популярности морального духа [т. е. прогерманских настроений] – это прежде всего исключение из экономической жизни, процесс, который продолжает развиваться. Их почти полное отторжение от реальной торговли, надвигающийся роспуск банков, все еще не выполненное властями стремление к реприватизации со стороны коренного населения, огромное количество [немецких] монополий и компаний, комиссаров и т. д. и т. п., которые размножаются ежедневно как грибы, каждый из которых лишает коренное население других областей деятельности, оказывают крайне удручающее воздействие на моральный дух, что рано или поздно приведет к пассивному сопротивлению, что в свою очередь серьезно ухудшит военное положение.

…Дуализм нашей политики – экономические меры, как если бы мы действовали в гау, реинтегрировались в рейх, оставляя население в неведении о своем будущем, неизбежно приводят к напряженности и имеют противоположный эффект по сравнению с тем, к чему мы стремимся».

Дуализм, на который указывает Лицман, был отражением органических противоречий в немецкой политике. Хотя экономические меры, принятые для «прояснения ситуации», были незначительными и в целом не были существенными, центр дебатов переместился в политическую сферу. Некоторые, в том числе глава администрации РКО, высказались за прекращение неопределенности, «открыто заявляя прибалтийским народам, что они больше не могут рассчитывать на государственную независимость в будущем, несмотря на их близкие расовые, исторические и культурные связи с немецким народом, так что им нужно сейчас смотреть в будущее, готовясь к изгнанию со своей родины».

Однако большинство немецких чиновников в Прибалтике предпочитали более «тонкий» подход. По мере активизации германской мобилизации коренного населения три национальных консультативных совета также стали более мужественными в повышении уровня своих требований – в том же направлении, что и предложения немецких «пробалтов», – как из искреннего «освободительного разнообразия», так и из узкоутилитарных целей. Более умеренные просили об уменьшении зависимости от Германии; наиболее амбициозные требовали заключения не менее как «мирных договоров» со странами Балтии. Такое отношение ни в коем случае не зависело от «либерального» мировоззрения или даже от принятия традиционной европейской государственной системы: Балтийский регион считался исключением из «Восточного массива» и выступал за некоторую форму «признания» для него, что хорошо совмещалось с нацизмом и выраженными антироссийскими настроениями.

Так как некоторые из тех, кто первоначально продвигал «балтийское самоуправление», тем временем покинули РКО, усилия в этом направлении были в основном ограничены разговорами и меморандумами, поданными или представителями самих прибалтийских народов (особенно латвийскими офицерами, которые чувствовали, что их акции растут по мере увеличения трудностей для вермахта), или отдельными немецкими должностными лицами. Парадоксально, что СС в поисках прибалтийских «добровольцев» были одним из первых в Берлине, чтобы поддержать спрос на более широкую «родную» (местную) власть в Прибалтике; и с Готтлобом Бергером, пробившим себе путь в Ostministerium, Розенберг был склонен продвигать проект статута, предоставляющего автономию трех прибалтийских земель. Хотя Розенберг все еще был далек от восторга от перспективы предоставить им официальную автономию, он наконец уступил убеждениям некоторых своих подчиненных и направил проект фюреру, который, зная о поддержке Гиммлером проекта, проявил к нему интерес. В соответствии с этой схемой Литва, Латвия и Эстония станут «государственными образованиями» под «защитой» рейха, который будет удерживать контроль над военными и иностранными делами и многими отраслями экономики. Таким образом, рейхскомиссариат «Остланд» исчезнет.

Однако 8 февраля 1943 г. Гитлер вынес отрицательное решение. Во многом это стало результатом действий Бормана, который отчасти был против усилий Гиммлера по расширению СС, отчасти против попыток Розенберга «подорвать» (как это называл Борман) официальную политику. Как и следовало ожидать, Лозе решительно выступал против автономии, которая стала бы концом его собственной власти в «Остланде», – его взгляды стали известны в ставке фюрера так же, как и мнение Коха. В конце концов Ламмерс сообщил Розенбергу, что Гитлер не желает обещать автономию для Прибалтийских стран.

Однако приговор Гитлера не был опубликован; он все еще казался не совсем решенным в этом вопросе, особенно в связи с критическим дефицитом людских ресурсов, который, по мнению некоторых официальных лиц, можно было бы смягчить, используя латышей и эстонцев. В этих условиях сторонники автономии могли законно продолжать настаивать на ее принятии, особенно под модным видом «упрощения функций немецкой администрации». Таким образом, появился новый «тихий фронт»: с одной стороны, офицеры СС и армии, выступающие за автономию по военным причинам, с «пробалтами» в администрации «Остланда» и министерства Розенберга, смыкающегося с ними в основном по политическим мотивам; с другой стороны «фронта» находились Борман и Лозе, который устоял в своей оппозиции сторонникам автономии; в середине, как обычно, находился Розенберг. Яркий Лицман, поддерживая фельдмаршала Кюхлера и действуя через голову Лозе, встречался с Гиммлером в апреле 1943 г. и дал ему конфиденциальный отчет, который должен был быть передан в ставку фюрера. Одновременно представитель министерства иностранных дел в Прибалтике Адольф Виндекер призвал свой домашний офис работать в том же направлении. Он сообщил о типичном разговоре с Лицманом.

Отвечая на вопрос о том, почему из его постоянного стремления предоставить автономию ничего не выходит, он (Лицман) уверенно объяснил, что рейхсминистр Розенберг в принципе не мог отказаться от своей любимой идеи о немецком «Остланде» из-за своего прибалтийского происхождения и что рейхскомиссар Лозе слишком придерживался искусственной концепции «Остланда», хотя бы для того, чтобы не ставить под угрозу свое положение, и выступал против любого ослабления правил в отношении этого.

Указывая на параллельные усилия, предпринимаемые для продвижения политических и пропагандистских экспериментов среди других восточных народов, Виндекер – отнюдь не либерал – заключил: «Поэтому я считаю своей неотъемлемой обязанностью еще раз подчеркнуть, насколько важно, чтобы людям из стран Балтии было немедленно предоставлено «временное политическое решение в соответствии с их справедливыми пожеланиями».

Дебаты затянулись, все больше и больше чиновников поддерживали «автономию» в несколько наивной убежденности в том, что такие символические уступки могут восстановить ущерб, нанесенный за два года оккупации. Наконец, благодаря тому что Гиммлер настаивал на разработке десяти возрастных групп для СС в Эстонии и Латвии, этот вопрос был поднят на конференции с Гитлером в ноябре 1943 г., когда Розенберг встречался с фюрером. Показывая, что Гиммлер вмешивался в то, что Розенберг считал своим собственным домом, он тем не менее убеждал поддержать проект автономии. Борман, разумеется, выступал против этой схемы, и Розенберг незамедлительно доказал свою склонность к тому, чтобы отступать, когда его атакует более сильная сторона: он высказался, что ухудшение положения в Латвии и Эстонии вызвано главным образом «мягкостью» генерал-комиссаров. Собственный план Розенберга предусматривал либо установление культурной автономии, либо провозглашение (но не обязательно реализацию) в странах Балтии политической автономии. Согласно его заметкам, «фюрер неоднократно заявлял, что само собой разумеется, что он не может отказаться от этих стран, что, конечно же, не может быть и речи об этом. Он также по своей природе выступал против принятия таких далеко идущих уступок в трудные времена».

Игнорируя проект политической автономии, Гитлер попросил своих сотрудников пересмотреть декларацию о культурной автономии. Это, по крайней мере, то, во что Розенберг решил поверить. На самом деле, как быстро сообщил Ламмерс, весь вопрос был мертв и похоронен. Фюрер считал момент «несвоевременным» для таких заявлений, содержание которых, кроме того, «запоздало». Совет Ламмерса – надо забыть этот вопрос.

Между тем конфликты Лозе с его партнерами продолжались. Он представил бесконечные меморандумы против Лицмана, который отказался выполнить некоторые указы Лозе и санкционировал сам себе празднование дня независимости Эстонии. В сообщениях Розенбергу и Борману Лозе обвинил Лицмана в «политике слабости». В перетягивании каната с таким же упрямым высшим руководителем СС и полиции в «Остланде» Фридрихом Еккельном, который получил особые полномочия для мобилизации всех имеющихся трудовых ресурсов, Лозе писал о злоупотреблениях в официальных и неофициальных жалобах, ему отвечали взаимностью. Его конфликт с армией был настолько горьким, что в конце концов он публично дал пощечину генералу Фридриху Бремеру, главнокомандующему вермахтом в «Остланде».

Но вражда Лозе была наиболее очевидной в обмене резкими и порой оскорбительными сообщениями с Розенбергом. Каждый пытался устранить другого: планы Розенберга относительно балтийской автономии предусматривали ликвидацию РКО, функции которого были бы непосредственно взяты на себя его министерством в Берлине; Лозе, в свою очередь, подверг критике Ostministerium за его неспособность разработать четкую политику, вплоть до визита к Гитлеру (через Бормана) с проектом покончить с министерством Розенберга и поставить два рейхскомиссариата непосредственно под контроль фюрера.

После длительных переговоров, часто за спиной Лозе, сотрудники Розенберга сумели выпустить ряд новых указов в феврале 1944 г., передав некоторые полномочия в области культуры местной администрации в прибалтийских регионах; симптоматично, что Розенберг в последний момент выступал как нечто тормозящее их принятие, но наконец согласился, будучи уверенным, что Гиммлер обеспечил одобрение фюрера. Дополнительные усилия были предприняты для изучения возможности предоставления политической автономии (или, как предложили некоторые в последнюю минуту, подписания «мирных договоров») с Прибалтийскими государствами. Эти бесполезные проекты были прекращены из-за отступления немецкой армии. Бройтигам сообщил офицерам «Остланда» незадолго до их эвакуации в рейх: «В связи с военными событиями в «Остланде» в настоящее время не представляется целесообразным заниматься международным правовым статусом Латвии».

Длительная и часто ожесточенная дискуссия в отношении автономии не должна омрачаться тем фактом, что ее предоставление не принесло бы никаких заметных преимуществ для прибалтийских народов. Пропаганда автономии отражала стремление некоторых «прагматиков» к пропагандистскому паллиативу и надежду на то, что другие элементы будут использовать его как средство для искренней эволюции к балтийскому самоуправлению. Показательно, что даже такая символическая мера оказалась неприемлемой для немецких правителей.

Конец «Остланда»

Дни славы Лозе быстро подошли к концу. К весне 1944 г. Красная армия во второй раз через пять лет настойчиво колотила в ворота Балтики. В апреле Белоруссия была формально отделена от рейхскомиссариата Лозе. Ввиду советского наступления «Остланд» снова был объявлен областью военной юрисдикции, а конфликты Лозе с армией и СС умножились до такой степени, что любое эффективное ведение дел было смехотворным. Наконец 25 июля Лозе послал Розенбергу жесткую филиппику. «Вы верите, – сказал он ему, – что можно найти возможность переложить вину за известную слабость вашего министерства на плечи другого». В тот же день Лозе написал Ламмеру, что, глядя на импотенцию, невежество и бездеятельность Ostministerium, он отныне считает своим долгом действовать независимо, в соответствии с пожеланиями Гитлера и своей совестью.

Три дня спустя, когда военная ситуация быстро ухудшилась, его совесть, или, скорее, его чувство самосохранения, продиктовало ему бежать из Риги в рейх без санкции из Берлина. Чтобы решать оставшиеся задачи, Гитлер поручил Эриху Коху, который ранее потерял свое «украинское царство» и затем бушевал в Восточной Пруссии, взять на себя ответственность за остатки «Остланда». В своем собственном окончательном отчете об «Остланде» Розенберг сообщил Гитлеру, что полет (бегство на самолете) Лозе был следствием «плохих отношений между рейхскомиссаром Лозе и высшим руководителем СС и полиции, а также ведущими представителями вермахта». Боясь утратить расположение фюрера, Розенберг предпочитал молчать о своем личном конфликте с Лозе.

Действия Лозе дорого стоили его подчиненным прибалтам, и немцам тоже. Менее фанатичный, чем Кох, более глупый, чем злой, он стоял на пути любой инициативы и воображения. Он проявил себя довольно амбивалентно в отношении доверенного ему «царства»: гордился этим и стремился создать его как свою собственную «империю», но органически не мог понять или отождествить себя с интересами своих подданных. Если, в отличие от Коха, он иногда смутно воспринимал максиму «не всегда ударяй людей по голове», это никоим образом не способствовало более просвещенной или менее надменной политике. И даже если бы, преодолев лень и половинчатость, он начал новый курс, это было бы лучше по отношению к более славному будущему Третьего рейха – но не к лучшему будущему для тех людей (прибалтов), которыми он правил.

Так же как и везде на советской земле, три года нацистского правления в Прибалтийских государствах превратили массу населения в врагов немцев. Из активных националистов тысячи присоединились к легионам СС, которые немцы вербовали для борьбы с коммунистами[33], но многие люди поднялись на борьбу против нацистов, причем сами, без одобрения советской власти. Объективно нацистское правление в Прибалтике было более выраженным, чем в других местах; экономические стандарты, культурные и политические возможности и даже поведение среднего немецкого чиновника были немного лучше, чем на давно советских землях со славянским населением. Но эти привилегии были слишком незначительными, чтобы остановить волну антигерманских настроений в Прибалтике. К сожалению, для прибалтийских народов единственной альтернативой немецкому правлению было возобновление в 1944 г. советской власти, которую принесла Красная армия.

Глава 11

Белоруссия

Белоруссия и немцы

Между поляками, русскими и прибалтами, на территории между Брестом и Гомелем, живет народ, который до недавнего времени был мало известен Западу. Alba Russia – Белая Россия – так иностранные путешественники окрестили регион, населенный представителями самой западной ветви восточных славян. Попеременно управляемый Литвой, Польшей и Россией, белорусский народ лишь в последние полвека продемонстрировал, что в нем стало просыпаться национальное самосознание. После мимолетного и фиктивного периода «независимости» в 1918–1919 гг. Белоруссия была разделена по условиям Рижского договора 1921 г., и Западная Белоруссия попала под польское правление.

Антикоммунизм в Советской Белоруссии был распространен как среди крестьянской массы, так и среди тонкого интеллектуального слоя; но поколение советской власти, которое привело к ликвидации неортодоксальных элементов, способствовало развитию национальной культуры и предоставило Белоруссии формальный статус союзной республики, оставило свой след. К 1941 г. антисоветские настроения, по-видимому, брали начало в основном в социальных и экономических проблемах. Несколько западнее границы, существовавшей до 1939 г., где в Западной Белоруссии польская политика спровоцировала рост белорусского контрнационализма, расположенная южнее Западная Украина стала очагом ярого украинского национализма.

Благодаря своему географическому положению Белоруссия оказалась на пути запланированного немецкого наступления. Уже в марте 1941 г. директивы Кейтеля о военной администрации определили ее как регион, который будет занят группой армий «Центр». По сути, это был последний раз, когда Белоруссия упоминалась под этим именем (а точнее, под его немецким эквивалентом, Weissrussland). Как только Розенберг принял участие в «восточном планировании», он, как обычно, поддержал стремление националистических эмигрантов сделать акцент на различиях между белорусами и великороссами. Отныне на нацистском языке страна называлась Weissruthenien, или Белорутенией.

Поскольку в видении Розенберга Москва была главной угрозой, Белоруссию (как и Украину) необходимо было расширить на восток за счет Великороссии. В самом раннем его меморандуме говорилось о расширении границ «в пределах 250 километров от Москвы», чтобы включить в состав Белоруссии даже часть великорусских Орловской и Калининской[34] областей. Смоленск стал бы столицей этих присоединенных земель.


Захваченные территории СССР под контролем нацистов

БЕЛОРУССИЯ


На этом его планы не заканчивались. Несмотря на намерение поощрять развитие национального сознания белорусов, он не мог полностью доверять их антироссийским стремлениям. Поэтому он предложил расселить «нежелательных» поляков в Смоленской области, чтобы создать прослойку [Zwischenschicht] между белорусами и великороссами – прослойку из поляков, на ненависть которых к обоим соседям можно было рассчитывать.

Из последующих отсылок к этом плану по просчитанному расширению было очевидно, что это был не просто мимолетный порыв. Однако этот проект, хоть его и приняли в принципе, остался на бумаге. Область, находившаяся под управлением гражданской администрации, включала только бывшие польские провинции (кроме Белостока) и часть Белорусской ССР вокруг Минска; восточные области Белоруссии, такие как Витебск и Гомель, а также прилегающая территория России (РСФСР), которую собирались включить в состав «Великой Белой Рутении», оставались под управлением военного командования.

В то время как благодаря своему географическому положению Белоруссия стала «обязательной» к завоеванию областью и очередным звеном в цепи нерусских сатрапий, которую Розенберг стремился воздвигнуть вокруг Великороссии, население и экономика делали Белоруссию менее важным объектом немецкого контроля. За исключением торфа и древесины, в ней было мало необходимых рейху природных ресурсов; ее промышленность не должна была развиваться, так как это противоречило бы нацистским соображениям рационального и политического выбора. Более того, славянское население Белоруссии по определению являлось частью мира «унтерменшей» и было расово ближе к великороссам, нежели к привилегированным украинцам. «В общем, – писал один сочувствующий наблюдатель, – будущее белорусского или «кривичского» народа в настоящее время неопределенно; по мнению скептиков, оно даже сомнительно». Для Розенберга Белоруссия «в культурном и экономическом плане составляла весьма отсталую часть СССР».

Следовательно, несмотря на планируемое «возвеличивание» Белоруссии, ее собирались превратить в свалку нежелательных элементов. Хотя она уже и без того «кишела» евреями, в будущем она стала бы «необходимым расширением [балтийских провинций] для избавления от нежелательной человеческой массы». Розенберг собирался сослать туда «часть (добавил он в машинописном тексте) тех элементов, которые будут выселены из Эстонии, Латвии, Литвы и польской части Вартеланда». В следующем году немцы действительно высылали в Белоруссию различные группы «нежелательных элементов», от немецких евреев до великороссов, эвакуированных к западу от зоны боевых действий.

Внутренний конфликт между двумя противоречивыми немецкими политиками – превращением Белоруссии в «живую стену» против «Московии» и искусственным взращиванием там национализма и превращением ее в континентальную людскую свалку – так и не разрешился. Споры велись и по поводу политического статуса, который должен был быть присужден Белоруссии. Несколько раз была упомянута возможная «государственность». Чаще же делался акцент на продолжении немецкого контроля, будь то в качестве «протектората» или «автономии». Никаких формальных решений так и не было принято, и жителям страны ничего не сообщалось. Похоже, что из всех оккупированных территорий Белоруссия волновала Розенберга меньше всего.

Ее неоднозначный статус был подкреплен достаточно нецелесообразным решением сделать ее одним из четырех регионов рейхскомиссариата «Остланд». Хотя по изначальной задумке Белоруссия должна была уступать балтийским провинциям, технически Белоруссия получила равноправный статус генерального комиссариата под руководством Лозе. «Равноправность» на том и закончилась. Белоруссия практически с самого начала была политически, экономически и культурно изолирована от трех комиссариатов на севере; а генерал-комиссар Минска обладал куда более обширными полномочиями, чем его коллеги в Киеве и Каунасе.

По мере развития событий становилось очевидно, что немцы не питали особо теплых чувств к Белоруссии. Участники конференции СС по переселению летом 1942 г. пришли к выводу, что план Гитлера по германизации Востока в течение одного поколения был хорошо применим к Белоруссии, поскольку она не обладала «классом интеллигенции и политическими амбициями». В официальных изданиях РКО признавали, что, «несомненно, [немецкие] хвалы Белоруссии скудны».

Кубе и СС

На знаменитой конференции 16 июля 1941 г., на которой распределялись командные должности в гражданской администрации, Розенберг предложил кандидатуру Вильгельма Кубе на должность генерал-комиссара Белоруссии. Неуверенное предложение Гитлера назначить Кубе в Москву было встречено протестом как со стороны Геринга, так и Розенберга: для этого лакомого кусочка у каждого из них уже был свой кандидат. Таким образом, Кубе без особого энтузиазма и церемоний получил второстепенную должность в Минске. По состоянию на сентябрь 1941 г. Белоруссия вплоть до реки Березины перешла на гражданское управление – эта территория была передана Кубе группой армий «Центр».

Будучи нацистским членом рейхстага на протяжении многих лет, Кубе был гаулейтером Курмарка и, после прихода Гитлера к власти, обер-президентом Бранденбурга и Западной Пруссии. Однако до войны он находился в «отставке» и был временно заключен в тюрьму из-за различных скандалов и попыток политического шантажа. Вернувшись к активной службе в 1941 г., он с радостью увидел в Белоруссии новый простор для деятельности. В отличие от своего соседа на Украине он снисходительно «любил» белорусов – «белокурых голубоглазых арийцев», попадавших к нему на службу. Кубе поговаривал о том, чтобы взрастить их до зрелости, вырвать из-под «опеки болыпевиков-великороссов и феодальных польских землевладельцев». Подчеркивая тот факт, что белорусы никогда не контактировали с монголами[35], он сравнивал их историю с историей ирландцев. Оперируя резкими антироссийскими и антисемитскими терминами, Кубе рассказывал об их судьбе и подвел итог в традиционном нацистском стиле: «Мы не предлагаем белорутенам всякой парламентарной чепухи и демократического лицемерия. Мы предлагаем им свою собственную судьбу: прогресс, культуру, почву и хлеб, через труд, дисциплину и нравственность…»

Однако, если Кубе и проявлял какой-то интерес к своим «пасынкам», он решительно не хотел допускать того, чтобы они стали «опасными». «Белорутены станут «нацией» только в той мере, чтобы они были способны сформировать стену против Московии и Восточной степи».

Кубе больше всего волновало его собственное благополучие. Он был одним из тех коррумпированных нацистских «золотых фазанов», кто больше всего злоупотреблял своим новым статусом колониальных «наместников». Водка и пиво, любимые деликатесы, белорусские крестьянки в качестве слуг, роскошный дом, фасад которого украшала надпись «ГЕНЕРАЛЬНЫЙ КОМИССАРИАТ» огромными буквами, – таковыми были характерные внешние черты его правления. Персонал Кубе состоял из совершенно неподготовленных кадров. Нацистские официанты и молочники, вчерашние клерки и управленцы, выпускники курсов быстрой подготовки или, в лучшем случае, знаменитых нацистских орденсбургов – власть вскружила им голову, сделав самоуверенными, но совершенно непригодными для своей работы. На практике инструкции Кубе часто игнорировались его подчиненными, особенно гебитскомиссарами за пределами Минска.

Большая часть работы Кубе была рутинной и состояла в провозглашении декретов и указаний, которые вытекали из общих линий, проводимых в Берлине или в Риге. Однако на ранней стадии своей деятельности он вступал в конфликты с другими немецкими ведомствами, в частности с СС.

До перехода Белоруссии к управлению гражданской администрации и армия, и СС в значительной степени злоупотребляли своими полномочиями. Известия о немецких зверствах по всему «Остланду» не только распространились среди гражданского населения подобно лесному пожару, но и дошли до Берлина. Более того, СС продолжали бесцеремонно распространять свою власть над восточной экономикой путем реквизиции различных промышленных и торговых предприятий. После некоторых протестов Геринг уступил и сделал СС держателями различных заводов; кроме того, «я попросил рейхскомиссара Остланда, – сообщил он Гиммлеру, – с должным пониманием отнестись к вашим запросам на поставку и распоряжение услугами и потребительскими товарами…».

Лозе и Кубе сильно возмущались этим «строительством империи», которое покушалось на их авторитет. Конкуренция с СС неожиданно приняла еще более острую форму в связи с еврейским вопросом. Многие ремесленники в Белоруссии были евреями, и их внезапная «ликвидация», запланированная СД, нанесла бы серьезный удар по немецким планам эксплуатации экономики. Не то чтобы Кубе сочувствовал евреям; будучи убежденный нацистом, он полностью поддержал директивы Лозе по радикальному решению еврейского вопроса. Но когда СС стали настойчиво продвигать свои насильственные меры, он стал сторонником экономического прагматизма в противовес фанатичным палачам. Конфликт носил сугубо тактический характер.

Розенберг, будучи восторженным сторонником истребления евреев, нашел другие основания для противостояния СС по этому вопросу. В середине октября 1941 г. он направил Ламмерсу жалобы Лозе и Кубе касательно СС, которые, по его словам, «конфисковали и забрали огромное количество золота и серебра». Его раздражали не антиеврейская деятельность и даже не произвольные конфискации, а скорее то, что СС «самостоятельно издавали декреты», тогда как только он обладал законодательной властью на Востоке.

Тем временем СС жаловались на то, что Лозе запретил одну из их многочисленных массовых казней. Когда Лейб-брандт попросил Лозе объясниться, намекая на одобрение приказов о ликвидации, рейхскомиссар ответил в интересном ключе: «Я запретил дикие казни евреев в Либаве [Лиепае], потому что их нельзя терпеть в том виде, в котором они проводились. Прошу сообщить, стоит ли интерпретировать ваш запрос от 31 октября как указ о том, что все евреи в «Остланде» должны быть ликвидированы? Будет ли это происходить без учета возраста, пола и экономических интересов (например, потребности вермахта в специалистах на заводах, производящих вооружения)?»

После устного обсуждения вопроса через месяц OMi ответило, что «в принципе экономические соображения при решении данной проблемы учитываться не должны. Вообще, любые возникающие вопросы должны решаться на месте через руководителя СС и полиции».

В то время как OMi в целом поддерживало политику истребления евреев, кое-кто на местах все еще продолжал возражать. Сам же Кубе осуждал не отвратительные действия как таковые, а их последствия: «С такими методами поддерживать порядок и спокойствие в Белоруссии не получится». Проблема, которую он имел в виду, хорошо проиллюстрирована в отчете окружного комиссара Слуцка. Несмотря на то что «от еврейских ремесленников никоим образом нельзя было избавляться, так как они необходимы для поддержания экономики», полицейский батальон «схватил и вывез всех евреев… [Утверждалось, что] эта чистка проводится по политическим мотивам, а экономические соображения не играли никакой роли… С неописуемой жестокостью со стороны немецких полицейских, а также литовских партизан (организованных немецкими СС) евреев, а таюке белорусов вытаскивали из их квартир. По всему городу стреляли, и на нескольких улицах образовывались горы трупов евреев… Помимо того что с евреями, в том числе с ремесленниками, обращались с ужасающей жестокостью на глазах белорусов, самим белорусам тоже «перепадало» резиновыми ремнями и прикладами винтовок. Ни о какой антиеврейской акции уже не могло быть и речи. Это было больше похоже на революцию».

Чиновник продолжал раскрывать кровавые подробности: как людей хоронили заживо и как неистово мародерствовала полиция. «Белорусский народ, – резюмировал он свои впечатления, – который вот-вот доверится нам, был ошеломлен». В заключение он добавил: «Впредь избавьте меня от этого полицейского батальона во что бы то ни стало!»

Потребовалось несколько подобных конфликтных ситуаций – и они быстро множились, чтобы побудить Розенберга вызвать Гиммлера на обсуждение его законных прерогатив. Последней каплей, подтолкнувшей его к действию, стало сообщение из Минска в феврале 1942 г. По словам немецкого инспектора, «в один день в январе 1942 г. СД забрали около 280 гражданских заключенных из тюрьмы в Минске, отвели их в ров и расстреляли. Поскольку во рву еще оставалось место, они вывели и расстреляли еще 30 заключенных… Среди них был белорус, который был арестован полицией в ноябре 1941 г. за нарушение комендантского часа на 15 минут… [и] 23 квалифицированных польских рабочих, которые были направлены в Минск из одного из городов генерал-губернаторства в рамках борьбы с нехваткой специалистов. Они были расквартированы в тюрьме в соответствии с указаниями командира полиции, потому что, как утверждается, других мест для расквартирования не было».

Розенберг направил полный отчет Ламмерсу с настойчивым требованием пояснения. Снова опустив суть проблемы, он жаловался: «Это явное посягательство на возложенную на меня фюрером ответственность по управлению оккупированными восточными территориями». Разумеется, СС и бровью не повели. Начальник РСХА Рейнхард Гейдрих дерзко возразил, что сообщение из Минска в высшей степени несправедливо; казни были вызваны опасностью эпидемий, с которыми нельзя было бороться иначе «из-за дефицита цианида». Более того, жертвы были арестованы «в связи» с местными беспорядками.

Оставались неразрешенными старые разногласия и беспрерывно возникали новые. Гиммлер потерял терпение и горел желанием поставить Розенберга на место. Наконец он попросил OMi позволить ему обращаться со своими людьми так, как он считал нужным, потому что «Розенберг не солдат, и от него это и не требуется».

В период с октября 1941 г. по февраль 1942 г. тысячи евреев были отправлены в Белоруссию с Запада: генеральный комиссариат по-прежнему играл роль «мусорной кучи». Процесс был приостановлен, когда армия заявила, что весь имеющийся подвижной состав был необходим для доставки подкреплений на проблемный Восточный фронт. СС с неохотой согласились. Были и другие трудности. Айнзацгруппа, которая ранее считала, что ни о каком послаблении «не могло быть и речи», была вынуждена признать, что «окончательное и решительное истребление оставшихся в Белоруссии евреев сталкивается с определенными трудностями». К весне 1942 г. было убито «всего лишь» 42 тысячи из 170 тысяч человек.

«Именно здесь, – писал бригадефюрер СС Шталекер, – евреи составляют чрезвычайно высокий процент специалистов, от которых нельзя избавиться ввиду отсутствия других резервов. Кроме того, айнзацгруппа «А» заняла этот район уже после того, как наступили сильные морозы, что затруднило проведение массовых казней…»

Однако для завершения истребления потребовалось всего несколько месяцев. К концу июля 1942 г. Кубе с гордостью заявил, что «за последние десять недель мы истребили около 50 тысяч евреев в Белоруссии. В сельских районах вокруг Минска еврейство было ликвидировано без рисков для ситуации с рабочей силой». Совершенно не возражая против антиеврейской деятельности, Кубе теперь сообщал о ней с удовлетворением и гордостью. Его протест против прибытия новых групп евреев был главным образом вызван новой проблемой: значительным ростом партизанского движения. Своей участившейся активностью партизаны отвлекли внимание Кубе от еврейского вопроса и, возможно, невольно обрекли евреев на стремительное истребление. С лета 1942 г. СД не хотела дальше откладывать истребление евреев. «Мне нужно, чтобы деятельность СД была целиком и полностью направлена против [советских] партизан и польского движения сопротивления, – писал Кубе. – И те и другие препятствуют работе и без того не самых сильных служб безопасности».

«Второй фронт»

К середине 1942 г. советское партизанское движение, почти полностью неэффективное в первые месяцы войны, достигло масштабов внушительной силы и включало в себя более 100 тысяч человек[36]. Она стала, как выразился Сталин, «вторым фронтом» в тылу врага. Поразительная метаморфоза от раннего провала до внезапного роста была обусловлена тремя факторами: введением систематической советской помощи, руководства, поставок и поддержки с воздуха начиная с зимы 1941/42 г.; относительной нехваткой немецких войск, особенно в суровой местности; и притоком персонала в сохранившиеся или вновь созданные подпольные центры на оккупированной земле. Сначала отрезанные от Красной армии в ходе немецкого наступления в огромных котлах советские подразделения, а затем все чаще и обычное крестьянское население стекались к партизанам – одни чтобы избежать насильственной вербовки на работы в Германию; другие под принуждением; третьи потому, что больше не верили в победу Германии и хотели искупить свою вину в глазах советских властей. Поначалу советская пропаганда не находила отклика, но после зимы 1941/42 г., когда продвижение германских войск застопорилось[37], многие из коренных жителей оказались на грани голодной смерти, далеко разошлись вести о зверствах со стороны Германии. Многие люди были готовы признать свою первоначальную «ошибку» – когда надеялись на лучшую, более свободную, более обильную жизнь при «новом порядке», а теперь осознали, что это за «порядок». Медленно, но верно баланс смещался против немцев.

Количество и качество немецких сил безопасности за линией фронта было критически недостаточным. В районах, где местность – особенно леса и болота – предоставляла много возможностей для маскировки, появлялись партизанские отряды, иногда целые полки и бригады; территорией их действий были Белоруссия и прилегающие тылы группы армий «Центр», вплоть до брянских лесов и низин Полесья. Сосредоточившись на систематическом подрыве немецких линий снабжения, срыве немецких поставок продовольствия и рабочей силы, парализации действий немецкой администрации и акциях возмездия по отношению к коллаборационистам, группы партизан, которые поначалу считались не более чем досадной помехой, быстро стали объектом особого внимания Германии.

Внешние свидетельства этого проявились в реорганизации, проведенной в августе 1942 г. Антипартизанская война перешла под юрисдикцию оперативных отделов штабов, включая Верховное командование. Был издан указ о централизованном планировании разведки и действий в отношении партизан. Директивой № 46 Гитлер лично взял на себя ответственность за территории под управлением военной администрации; в тылу и особенно в зонах гражданской администрации полную власть и ответственность за истребление партизан получили СС.

Хотя и предпринимались попытки «заручиться помощью местного населения» для борьбы с партизанским движением, официальным предписанием было искоренение партизан и их сторонников, а не переманивание гражданского населения на сторону Германии новой и позитивной программой. В октябре 1942 г. Гитлер подтвердил необходимость беспощадности. «Антипартизанская война увенчивается успехом лишь в тех случаях, когда она проводится с беспощадной жестокостью… Борьба с партизанами на всем Востоке – это смертельная схватка, в которой одна из сторон должна быть истреблена».

В самом деле, операции против партизан отличались поразительной жестокостью. Сжигались целые деревни, подозреваемые в укрывательстве сочувствующих партизанам; в иных случаях немцы вывозили все мужское население. Факты свидетельствуют о том, что гражданские лица, зачастую совершенно не связанные с партизанами, чаще становились жертвами немецких рейдов, чем быстро передвигавшиеся и хорошо скрытые группировки партизан. Это «отсутствие изощренности» (как говорилось в одном из немецких докладов), проявившееся в беспорядочной резне в сельской местности, стало особенно очевидным, когда СС получили контроль над антипартизанскими операциями.

Вслед за приказом Гитлера в августе 1942 г. генерал полиции и войск СС в тылу группы армий «Центр» Эрих фон дем Бах-Зелевски, уже имевший некоторый опыт в «разделывании» с партизанами, без лишней скромности предложил Гиммлеру свою кандидатуру на должность инспектора всей антипартизанской войны на Востоке. В конце октября он действительно был назначен полномочным представителем СС для этой цели, а в декабре с одобрения ОКВ был создан специальный штаб под его руководством.

Кейтель передал приказ, что «в этой борьбе солдатам можно и нужно использовать любые средства для достижения цели, даже против женщин и детей». Этот приказ соответствовал взглядам самого Гитлера. Он высоко ценил Баха-Зелевски, «одного из самых умных своих людей», которого он использовал только «для выполнения самых сложных задач», и он санкционировал любые действия в борьбе с советскими партизанами, даже если это было «не совсем в соответствии с правилами».

Применение таких инструкций больше сказалось на гражданском населении, нежели на партизанах. Крестьяне, сами зачастую оказывавшиеся жертвами партизанских набегов и грабежей и с нетерпением ожидавшие конца советских колхозов, теперь подвергались жестокому обращению и истреблению со стороны немцев и коллаборационистов.

Жалобы на подобные методы были широко распространены в администрации. Помимо того что представители коренного населения выдвигали многочисленные меморандумы на этот счет, различные немецкие чиновники и офицеры подчеркивали губительные результаты политики абсолютного террора. Сельскохозяйственные чиновники жаловались на то, что крестьяне не достигали своих квот; персонал по найму рабочей силы сообщал, что местные жители предпочитали присоединяться к партизанам в лесах, чтобы избежать призыва на службу в Германии; пропагандистские команды признавали, что сладкозвучными словами не перекрыть трагичные переживания населения, которые широко использовались в советской психологической войне. Даже высшие эшелоны как военного, так и гражданского правительства были вынуждены возражать. В начале 1943 г. Розенберг лично выразил Гиммлеру свой протест против беспорядочного сжигания украинских и белорусских селений в ходе немецких антипартизанских операций (любопытно, но против сжигания великорусских деревень он возражений не высказывал); по его словам, больше всего его беспокоило то, что подобная деятельность предоставляла отличный материал для вражеской пропаганды. Комментируя крупную охоту на партизан, организованную СС в сотрудничестве с армией и местной полицией и повлекшую гибель тысяч людей (в том числе 5 тысяч «подозреваемых» в оказании помощи партизанам), Кубе, со своей стороны, с жаром пожаловался: «Политический эффект этой инициативы для мирного населения стал катастрофическим из-за расстрела множества женщин и детей». Даже Лозе согласился, что из-за деятельности СС стало практически невозможно различать своих и чужих. Более того, добавил он, «этот метод недостоин Германии и наносит колоссальный вред нашему престижу».

Как раз в это время фон дем Бах-Зелевски был назначен начальником антипартизанских сил, и Гитлер снова заявил, что «партизанский вопрос может быть разрешен только силой». По словам Бормана, «было установлено, что именно в тех местах, где командуют «политически толковые» генералы, население больше всего страдает от деятельности партизан». В ставке фюрера не собирались менять курс действий.

Однако помощники Кубе продолжали протестовать. Один из них попросил Берлин отложить следующую запланированную антипартизанскую операцию хотя бы до конца сезона сбора урожая. Если прежние аргументы о «психологической войне» не смогли произвести впечатление на политиков, он надеялся, что в Берлине окажутся более восприимчивы к аргументам о том, что запланированная охота на партизан приведет к потере большей части урожая. Шаг за шагом конфликт между генеральным комиссариатом в Минске и СС достигал масштабов вражды между Розенбергом и Кохом. Это было очередное противостояние на почве тактики. Оба ведомства имели одни и те же цели и предпосылки. Но Кубе и его люди выступали против беспорядочного возмездия путем террора. В этом и заключалась существенная разница между его подходом и подходом Коха. Однако к лету 1943 г., когда конфликт достиг своего апогея, было уже слишком поздно. С объективной точки зрения ни та ни другая политика уже не могла спасти положение.

Нацисты и националисты

Точно так же, как немцы стремились использовать в своих целях украинских националистов, вербуемых в основном в бывших польских провинциях [на Западной Украине], немецкая разведка, пропаганда и политические ведомства пытались заручиться услугами западнобелорусских политиков.

В отличие от своих польских сослуживцев в сентябре 1939 г. было выпущено на свободу около 30 тысяч белорусов, захваченных в плен в ходе немецкой кампании против Польши; белорусские общины в Генерал-губернаторстве рассматривались как желанные антипольские элементы и получали некоторый приоритет при нормировании провизии и трудоустройстве. В то же время предпринимались усилия для обеспечения сотрудничества со стороны белорусских националистических эмигрантов в Праге и Париже.

Существовала Белорусская национал-социалистическая партия (БНСП), но она была настолько незначительной, что даже немцы не верили в нее. Поэтому для разведывательной деятельности абвер вербовал других эмигрантов. Эти коллаборационисты продвигались вглубь оккупированной территории с войсками группы армий «Центр» и с айнзацгруппами СД. Однако уже через несколько дней после прибытия в Белоруссию некоторые из них вызвали гнев своих немецких хозяев. Как и у других, кто начинал сотрудничать с немцами, первоначальный энтузиазм особо впечатлительных белорусских националистов ослабел с поразительной быстротой, когда они поняли, что немцы совершенно не стремятся к свободной Белоруссии.

Такое осознание было связано с двумя фактами. С одной стороны, в планах Германии не говорилось об отказе от контроля над любой из недавно захваченных территорий, включая Белоруссию. С другой стороны, очевидцы на местах единодушно сообщали о поразительной слабости сепаратизма в советских (в границах до 1939 г.) провинциях Белоруссии.

Розенберг хорошо знал об этом. Он понимал, что «пробуждение особой [национальной] жизни и возведение жизнеспособной государственной структуры» в Белоруссии было «чрезвычайно медленным и трудоемким процессом». Тем не менее он был настроен разжечь здесь национализм так же, как и в других местах, «в связи с необходимостью ослабления русского центра». Он осознавал трудности: хотя большевизм подавил какой-никакой существовавший в этом районе сепаратизм, он приказал: «Необходимо укреплять автономное белорусское антироссийское сознание».

В немецких отчетах неоднократно обращалось внимание на поразительные различия между бывшими польскими территориями Белоруссии и теми, которые почти четверть века находились под советским правлением. В первых немцев приветствовали «в основном как освободителей или, по крайней мере, с дружественным нейтралитетом»; были даже основания полагать, что можно «осторожно попытаться взрастить особое белорусское народное сознание». В восточной же части Белоруссии ситуация была иной: «В результате русификации, коммунизации, а среди сельских элементов и насильственного перемещения этнически чуждых групп в колхозы, белорусское национальное самосознание почти не наблюдается».

К тому времени, когда немцы добрались до Минска, даже СД обнаружила, что, несмотря на то что некоторая часть населения придерживалась антисоветских взглядов, «белорусское самосознание практически вымерло, особенно в бывшей советско-российской области, и белорусский менталитет живет среди широкой массы населения лишь через язык».

В целом крупные слои населения, хотя и были поначалу пассивными, первоначально встречали немцев с большими надеждами. Однако надежды эти очень скоро сменились разочарованием. Имели место жестокое обращение немцев с военнопленными, неспособность Германии удовлетворить пожелания крестьян, проведя радикальную аграрную реформу, а также унижение различных групп и отдельных лиц.

«Положительное отношение к немцам, – писали СС с резким осуждением в адрес армии, – подвергается опасности беспорядочными реквизициями со стороны войск, которые становятся достоянием общественности, в частности отдельными случаями изнасилования и в целом обращением армии с гражданским населением, которое ощущает себя вражеским народом».

Массовое истребление евреев инициативными группами также внушало населению страх – настолько, что сама СД признавала, что «резкие меры против евреев, особенно казни, к настоящему времени значительно усилили антигерманские настроения». К тому же СД со злобой заявляла, что «из-за пассивности и политической недальновидности белорусов учинять погромы против евреев представлялось практически невозможным». Отсрочка дальнейших ликвидаций силами СС произошла во второй половине августа, когда армия наконец издала строгие указания о запрете «бессмысленных» реквизиций. Однако первых недель было достаточно, чтобы нанести непоправимый вред немецким целям.

Ввиду слабого отклика, который белорусский сепаратизм находил среди населения, вполне логично было бы пересмотреть немецкую политику, основанную на широком использовании националистов. Однако такая переоценка проведена не была; Розенберг, к примеру, с самого начала не ожидал, что они получат особую популярность. Многим националистам, прибывшим в Белоруссию, разрешили занять должности по выбору в местном правительстве, экономике, прессе и полиции. Несмотря на установленные на деятельность «представителей местного населения» ограничения, многие из них своими действиями и отношением вызвали еще большее негодование в обществе.

Неудивительно, что в таких условиях в националистических кругах стали возникать разногласия. В то время как убежденные белорусские фашисты и различные оппортунисты продолжали тесно сотрудничать с немцами, у других – именно ввиду их строгих националистических взглядов – возникали сомнения относительно «безусловного сотрудничества». Если верить послевоенным подсчетам, первые откровенно антигерманские идеи были озвучены в тайных националистических сообщениях в начале 1942 г. В течение нескольких месяцев последующие разногласия привели к серьезному расколу в рядах сепаратистов.

Появление этой фракции стало настоящим сюрпризом для немцев; обе новые подпольные группы – и Белорусская независимая партия (БНП), и католический Народный фронт – состояли из людей, которые первоначально встали на сторону Германии. Теперь они вынашивали планы по избежанию будущего немецкого владычества. Эти планы даже призывали к присоединению Белоруссии к «блоку государств, которые бы в равной степени противостояли как Германии, так и Великороссии». Немецкий офицер СС, не понаслышке знакомый с этой проблемой, позже вспоминал, что «в СД прознали об этих планах и были сильно удивлены, ведь эта группа «заговорщиков» состояла из их же собственных «приемных детей», и не советовал прибегать к полицейским мерам. Подобные меры повлекли бы губительные последствия для «нового курса» в Белоруссии. СД просто поставила нужных людей в известность, что немцы знают об их планах.

На этот раз полиция повела себя необычайно осмотрительно, и, как оказалось, была права. Перед лицом растущей партизанской активности антигерманские националисты представляли лишь незначительную угрозу для немцев. В большинстве случаев БНП и Народный фронт, действовавшие в туманной зоне между законностью и подпольем, сталкиваясь с альтернативой быть захваченными коммунистами, становились на сторону Германии.

Конец Кубе

В отличие от Коха Кубе хотел, чтобы его подданные были на его стороне. Осознание того, что ему была необходима хотя бы пассивная поддержка с их стороны, пришло к нему не сразу, и порой он не хотел этого признавать. В некоторых отношениях он до самого конца оставался фанатичным; в других же он был коррумпированным оппортунистом.

Первоначально доля, которую он хотел предоставить коренному населению в административной и политической жизни, была минимальной: в основном она ограничивалась местным самоуправством, прессой, вспомогательной полицией и некоторой работой в области образования. В то же время у Кубе не было никаких возражений против найма белорусских националистов, готовых сотрудничать с рейхом, – и исполнительные помощники всегда находились. Первой явной мерой, предусматривающей участие коренного населения в новом порядке на региональном уровне, стало официальное одобрение Кубе 22 октября 1941 г. создания белорусской организации «Самопомощь» (известной на белорусском языке как «Беларуская народная самапомач», или БНС). Поначалу она обладала незначительными полномочиями, но предоставила националистам собственное юридическое учреждение, в то время как немцы надеялись использовать ее в качестве отправной точки для создания надежного средства контроля. Ее глава, доктор Иван Ермаченко, был старым эмигрантом, который после службы в Белой армии генерала Врангеля в 1919 г. стал ярым националистом. Штаб Кубе теперь готовил его на роль белорусского коллаборациониста; в самом деле, благодаря своему заискиванию перед немцами среди минского населения он стал известен как «герр Яволь Ермаченко». В июне 1942 г. он был назначен главным представителем и советником по делам Белоруссии при генеральном комиссаре и вместе с его помощниками незамедлительно обратился к населению с просьбой поддержать БНС и ее подведомства.

Однако БНС, похоже, не нашла поддержки среди рядовых граждан. Репутация слепого следования за немцами и зачастую необузданного шовинизма едва ли была хорошей рекомендацией в глазах белорусского крестьянства и голодающего городского населения. Весной 1943 г., когда в БНС вскрылись случаи серьезных нарушений и взяточничества, Ермаченко, которого обвинили в незаконном перемещении золота в Прагу, был выгнан и арестован.

Таким образом, представилась возможность провести тщательную чистку в администрации коренного народа и возобновить призывы Германии к населению. Тем не менее немецкие возможности по-прежнему были ограничены, а позитивных тем почти не осталось. Демонстрация в Минске в День благодарения 1942 г. состоялась под лозунгом «Довольно евреев, довольно большевиков, довольно колхозов». Стране была предложена перспектива стать «частью Европы под защитой германского рейха». Попытки сформулировать «родную идеологию» ограничивались выражениями общности интересов с рейхом – против «великороссов, поляков и евреев».

Перед лицом растущего недовольства политика символических уступок Кубе теперь зашла еще дальше. Когда на него произвело впечатление, что «администрация коренного населения [до сих пор] просто выполняла директивы компетентных немецких ведомств» и «все это время администрация коренных народов была всего лишь чем-то вроде ищейки для районных комиссаров – и это никуда не годится», минская администрация согласилась предоставить местным чиновникам более широкие полномочия – скорее формальные, чем фактические, и скорее чтобы продемонстрировать позицию Кубе, нежели его влияние на преданность населения. Теперь он был убежден, что немецкие войска не в состоянии осуществлять эффективный контроль, не привлекая население. И действительно, наиболее ощутимым соображением о повышении статуса БНС и продолжении «уступок» коллаборационистам – хотя и мелочными мерами – стало решение завербовать корпус белорусских солдат для помощи в борьбе с партизанами. Провозглашенный в июле 1942 г. «Белорусский корпус самообороны» (БКС) действительно поддерживался до самого окончания оккупации; различные немецкие чиновники видели в нем единственный ответ на растущую силу партизан; директива Гитлера № 46 фактически санкционировала его формирование. Таким образом, военные нужды стали причиной политических уступок – причинно-следственная связь, которая должна была сыграть ключевую роль на более поздних этапах войны.

Эти мелкие шаги не остановили волну дезертирства. Целые районы оказывались «под запретом» для немцев; партизаны фактически создавали собственную администрацию, издавали указы и газеты и набирали призывников на военную службу. Помимо Фабиана Акинчица были убиты многие другие коллаборационисты, например редактор полуофициальной «Белорусской газеты» Владислав Козловский и мэр Минска профессор Ивановский; но также был убит и ряд немецких чиновников, начиная с гебитскомиссара Минска и заканчивая комендантом города Барановичи, не говоря уже о десятках работников сельского хозяйства.

Все больше возмущаясь нарастающим кризисом, Кубе решил предпринять еще два шага в соответствии со своей новой тактикой поддержки надежных сепаратистов. 27 июня 1943 г. он объявил о создании местной Белорусской рады доверия в качестве своего личного совещательного органа. Ее функции были по большей части символическими и церемониальными, но включали в себя консультирование Кубе по вопросам местного самоуправления и образования. На той же неделе было провозглашено формирование Союза белорусской молодежи (СБМ). Обе эти организации должны были помочь в яростной, но тщетной борьбе с партизанами и особенно противодействовать растущей поддержке оных со стороны рядовых граждан.

Такими формальностями невозможно было преодолеть атмосферу кризиса. В начале сентября 1943 г. советские агенты взорвали динамитом немецкий штаб в Минске. Возмездие со стороны СД было быстрым и внезапным. Согласно немецкому отчету, «жители двух улиц были арестованы и расстреляны… 300 мужчин, женщин и детей были схвачены без каких-либо на то оснований». Среди них были сотрудники немецких ведомств, группа «в подавляющем большинстве антибольшевистская и сочувствующая либо нейтральная по отношению к Германии». Минск оказался на грани восстания. В следующем немецком отчете было подытожено мнение среднестатистического гражданина: «Если я останусь с немцами, то меня расстреляют, когда придут большевики; если большевики не придут, то рано или поздно меня расстреляют немцы. Таким образом, если я останусь с немцами, это будет означать верную смерть; если я присоединюсь к партизанам, то у меня будет шанс спастись».

Наступила кульминация. 22 сентября 1943 г. самого Кубе разорвало на куски миной, спрятанной в его постели белорусской служанкой, которая в течение долгого времени пользовалась полным доверием.

Таким образом, Кубе стал самым высокопоставленным немецким чиновником, погибшим на войне. Его смерть вызвала новый переполох среди населения. Она привела в ужас коллаборационистов, воодушевила антигерманских активистов и окончательно убедила тех, кто доселе сохранял нейтралитет, что дни славы Германии остались позади. Министерство пропаганды в Берлине исходя из полученных из Минска сообщений реалистично прокомментировало: «Когда доходит до того, что наша неуклюжая политика подстегивает огромную массу нейтралов, которые ничем не хотят рисковать, то у нас на руках остается общественное движение, которое нельзя подавить без мощного полицейского аппарата, которым Германия не располагает».

Именно это осознание немецкой слабости побуждало Кубе предпринимать те запоздалые полумеры, чтобы завоевать доверие своих многострадальных подданных. Незадолго до своей смерти Кубе изложил свою новую тактику в подробном отчете Альфреду Мейеру, заместителю Розенберга. В нем он списывал недовольство общества в связи с неопределенностью немецких планов на будущее. В свете сомнений и регулярных отступлений от намеченного курса немецкие «радикальные меры» обернулись крахом. «Я считаю, – писал Кубе, – что проблемы на Востоке нельзя решить лишь военными средствами». Вместо этого он призывал к расширению местных вооруженных формирований и, по мере их роста, к дальнейшим символическим реформам, которые, как он надеялся, подарят людям чувство ответственности и участия в существующем режиме. Собственный конец Кубе продемонстрировал тщетность такого подхода.

Марионетки и патриоты

Первоочередной задачей для немцев стало найти замену Кубе. Одним из кандидатов на эту должность был Арно Шикеданц, назначенный комиссаром Кавказа, чьи мечты о величии испарились с немецким отступлением в начале 1943 г. Розенберг, уже и так воевавший со всеми вокруг, не решался назвать его имя. «Розенберг не хочет предлагать фюреру кандидатуру Шикеданца, – сообщил Бергер Гиммлеру, – пока не будет уверен, что тот приемлем для фюрера». Как и все остальные в СС, Бергер считал, что «назначение Шикеданца на должность в Минске будет неуместным».

Шикеданц не нравился Бергеру, так как последний хотел поместить на эту должность чиновника СС. Хотя Гитлер поначалу сомневался в том, что один и тот же человек сможет занимать должности генерального комиссара и генерала войск СС и полиции, он все же уступил, и бригадефюрер СС фон Готтберг стал новым главой Белоруссии, «единолично» объединив две позиции. Его назначение стало мерилом роста власти СС. В 1941 г. Розенберг опротестовал авторитет СС и полиции в своих владениях; теперь ему в качестве главного сатрапа был навязан офицер СС.

Сообщалось, что Готтберг в основном враждебно относился к белорусам, особенно к националистам. Действительно, некоторые из его помощников считали белорусский национализм всего лишь «выдумкой» и с радостью бы забыли о нем. Несмотря на то что Готтберг едва ли был кем-то большим, чем «вожаком разбойников», столкнувшись с реалиями Белоруссии 1943 г., он не спешил прибегать к «железным выводам», к которым на основании концепции «унтерменша» пришел Кох. Когда Готтберг пришел к власти, задачи были гораздо более прозаичными, но в то же время более злободневными, чем амбициозные планы и видения, с которыми Германия пришла на Восток. Минск становился вооруженной крепостью на партизанской земле; открытыми оставались только основные линии связи с Германией; сократились поставки сельскохозяйственной продукции; участились случаи нападений и убийств. Вскоре после своего назначения Готтберг отправился в Берлин на ряд конференций. Выслушав пронационалистические призывы в OMi, Готтберг признал, что его первым порывом было распустить Раду БНР, но затем он пришел к выводу, что необходимо продолжать поддерживать развитие белорусских националистов, чтобы заготовить почву для немецкого правления. По возвращении в Минск он решил пойти на «драматический» шаг.

21 декабря 1943 г., обращаясь к собранию активистов-националистов, он провозгласил создание Белорусской центральной рады (БЦР), совещательного органа, который заменял «Самопомощь» (БНС) и Белорусскую раду доверия и должен был стать «представительством белорусского народа в рамках существующего самоуправления». Его «права и обязанности» заключались в том, чтобы давать «необходимые и уместные советы» немецким властям и предпринимать «необходимые меры» в области образовательной, социальной и культурной деятельности. Президента БЦР должен был назначить Готтберг, и он же мог его уволить; все другие члены также назначались генеральным комиссаром по предложению президента.

С отставкой Ермаченко и смертью Ивановского новым белорусским «фюрером», готовившимся на должность президента, стал Радослав Островский. Бывший учитель средней школы, который до этого жил в Польше, Островский вернулся в Белоруссию с немцами в 1941 г. и сыграл важную роль в организации местной администрации. Будучи менее «мечтательным», чем некоторые из его коллег, он прекрасно понимал слабость националистического движения и по этой причине пришел к выводу, что оно может прийти к успеху только в том случае, если получит поддержку третьего государства. В 1943 г. он сумел убедить некоторых немецких чиновников в том, что его движение получит «широкую волну поддержки» в сельской местности. Несмотря на то что многие немцы продолжали опасаться смещения баланса власти в сторону «коренных» органов, к тому же не самых популярных, Островский утверждал, что «политический трюк» общественного признания предоставит необходимый напор в борьбе с партизанами, которая будет вестись самим населением. По некоторым данным, Островский выдвинул «условия» в виде созыва нового Всебелорусского конгресса и формирования белорусских вооруженных сил. Если таковы были его условия, у немцев было мало оснований их отвергать. Для них созыв конгресса был не более чем очередной мерой психологической войны; создание дополнительных белорусских вооруженных формирований приветствовалось, поскольку основной целью всей операции, с точки зрения Готтберга, была мобилизация белорусов.

На следующий день после официального провозглашения Рады Островский издал указ о «мобилизации» мужчин от 14 лет для будущих белорусских вооруженных сил. Он и его помощники много путешествовали в поисках новобранцев и сторонников. БКС, опирающемуся в основном на германоориентированную полицию, удалось собрать около 60 батальонов по обязательному призыву. Некоторые из них были отправлены для борьбы с партизанами; некоторые позднее были переправлены в Германию и реорганизованы в боевую дивизию.

Администрация Готтберга, казалось, была удовлетворена формальным прогрессом «белорусской акции». На этом позднем этапе вступило в игру административное изменение, которое обсуждалось в течение уже многих месяцев. Отчасти в качестве «награды» как Готтбергу, так и националистам, отчасти в качестве «наказания» за враждебность Лозе против Розенберга и СС, а отчасти как средство упорядочения немецкой администрации было принято решение отделить генеральный комиссариат Белоруссию от рейхскомиссариата «Остланд». Подписанный Гитлером 1 апреля 1944 г. указ отделил Белоруссию от Риги и превратил ее в обособленную единицу, непосредственно подчиненную Берлину.

Подобные меры едва ли имели какое-то практическое значение. Красная армия продвигалась вперед. Перед летним наступлением 1944 г. она уже проводила операции под Витебском и Могилевом; Смоленск (25 сентября 1943 г.) и Гомель (26 ноября 1943 г.) вернулись к Советам. В июне – июле 1944 г. Германия потеряла контроль над Белоруссией[38], а 2 июля БЦР поспешно сбежала из Минска (взятого советскими войсками 3 июля) на запад. Сначала в Познани, а затем в Берлине остатки Рады и «правительства» вновь собрались под опекой OMi.

Однако перед тем, как сбежать, Рада созвала Белорусский конгресс, который был обещан шесть месяцев назад. В середине июня, незадолго до того, как под под рев советской артиллерии началось советское наступление, в Минске собралось более тысячи белорусских националистов, созванных для установления фиктивной связи «легитимности» для «режима» Островского путем связывания его с Белорусской радой 1918 г., а также для принятия ряда уставов и подзаконных актов. Как отмечал один аналитик, «удивительно, как мало было обсуждено на собрании. Пересказывалась история, сыпались обвинения в адрес Польши и Советского Союза, в то время как о нынешней ситуации умалчивали. Как и об актуальных проблемах будущего. Молчание оказывалось более красноречивым, чем произносимые слова. Единственной новой идеей, которой ассамблея хотела обогатить националистическую доктрину, было проклинание евреев. Это подлое средство было самым легким способом откупиться от временных владык…».

Для врагов белорусской государственности и даже для националистических противников Островского это было грязным спектаклем, окрашенным кистью нацизма. Для ее сторонников это была вершина старых устремлений, которые предоставили бы возможность для хотя бы символического проявления того, что они называли «национальной волей», как выразились около 1150 избранных делегатов, которые вскоре разошлись. Через неделю эти люди оказались на пути к изгнанию и эмиграции.

Вот и подошли к концу три года германского правления в этой «наименее известной стране Европы». Политика Кубе и Готтберга, несомненно, отличалась от политики Коха. В то время как Кох не признавал население в целом как политический фактор, Кубе и Готтберг под влиянием происходивших событий перешли к сокрытию нацистских целей и продвижению одной конкретной группы, крайних националистов. Однако, как свидельствовал один немецкий эксперт, «Кубе и Готтберга мало заботило оказание помощи подвластному им населению; лишь благодаря повседневным проблемам они убедились в полезности участия коренного населения в обязанностях администрации путем постепенного предоставления ему все больших прав. Главным стимулом для Готтберга были, несомненно, многочисленные примеры, демонстрировавшие, что с партизанами можно успешно бороться только с помощью белорусов».

С другой стороны, как это ни парадоксально, из всех групп у националистов было меньше всего шансов сплотить людей во имя целей Германии. Националисты более раннего поколения по большей части были уничтожены Советами; рядовые белорусы и значимые небелорусские меньшинства на территории страны были просто раздражены деятельностью Островского.

Казалось, что «широкие массы» не особо волновали какие-либо сугубо «политические» вопросы. Материальные и моральные аспекты – немецкие реквизиции, партизанские набеги, избиение и унижение, принудительный труд, колхозы – были куда более насущными проблемами.

В то время как на Украине любые проявления «коренных» движений подавлялись, в Белоруссии именно к этим группам отношение оставалось толерантным, поскольку в небольших количествах такие группы с наименьшей вероятностью могли бы сплотить людей ради их дела. Антивеликорусские надежды Розенберга, подорванные его подчиненными на Украине, так и не смогли взойти в Белоруссии. Главный немецкий козырь оказался не в той колоде: сепаратизм здесь оказался слабее, чем в любой другой советской республике. Меры, направленные на поощрение националистов, мало кого побудили встать на сторону Германии, зато многих настроили против нее.

Кох никогда не пытался казаться тем, кем он не был, в то время как руководство в Минске пыталось «смягчить» зверства и нарушения видимостью уступок и многословием. Расхождения между немецкими словами и действиями были слишком явными и слишком остро ощущались, чтобы остановить массовое отчуждение – процесс, подогреваемый партизанским движением в большей степени, чем в Украине, в основном из-за более благоприятного ландшафта. Сравнение политики, применяемой в «Остланде» и в Украине, показывает как доктринерство и беспорядочный экстремизм Коха, так и обернувшуюся крахом запоздалую тактику притворной «дружбы» и просепаратизма Кубе и Готтберга. Разница в «политике», насколько бы важную роль она ни играла в немецком подходе, была недостаточно велика, чтобы повлиять на общественное мнение. Для рядовых жителей обе эти политики являлись одной и той же презренной формой иноземного гнета.

Глава 12

Полумесяц и свастика: Турция и Кавказ

Ось Берлин – Тбилиси

Кавказ с его сложной демографией, ценными ресурсами и таинственными легендами и обычаями оказался под властью России после затяжной борьбы, отмеченной кровавыми завоеваниями и «добровольными» аннексиями, длившейся до конца 70-х гг. XIX в. Будучи очагом революционной лихорадки до свержения царизма в России, он стал свидетелем краткого периода независимости в результате центробежного процесса, запущенного захватом власти большевиками. Тогда три закавказские области – Грузия, Армения и Азербайджан, каждая со своими особыми историческими традициями, даже обрели международное признание. Четвертая область, Северный Кавказ, гораздо более разнородная по национальному, культурному и социальному составу, была охвачена множеством внутренних конфликтов. В 1920–1921 гг., несмотря на враждебные действия стран Запада, молодое Советское государство завершило захват всего Кавказа[39], который вскоре (в конце 1922 г.) стал неотъемлемой составляющей СССР; к 1941 г. Армения, Грузия и Азербайджан были союзными республиками, а Северный Кавказ входил в состав РСФСР с рядом так называемых автономных республик и областей. Как и везде, советская политика на Кавказе способствовала развитию местной культуры и участию коренных народов в политических делах, в то же время жестоко карая за политическую и идеологическую неортодоксальность.

В нацистском сознании концептуальный образ будущего Кавказа оставался более размытым, чем образ Украины или Великороссии. С самого начала были очевидны только три вещи: потребность Германии в кавказской нефти; «знание» нацистов о том, что население Кавказа было в основном неславянским и «арийским»[40]; и отсутствие у Германии планов по заселению Кавказа.

Для Гитлера и Верховного военного командования важность Кавказа заключалась прежде всего в нефти Баку и Грозного. В своих довоенных планах Розенберг отмечал, что «главная, решающая задача» немецких оккупационных властей на Кавказе – предоставить рейху достаточные запасы нефти и топлива. Как заметил Гитлер, «Кавказ играет особенно важную роль в наших планах, потому что это самый крупный источник нефти… Если мы хотим заполучить эту нефть, мы должны держать Кавказ под строгим контролем. В противном случае враждебность среди живущих там племен, чреватая кровавыми междоусобицами, сведет на нет всякую возможность эксплуатации».

Гитлер подходил к Кавказу с практической, а не с идеологической точки зрения.

Меморандумы Розенберга, вероятно по предложению армии, включали в себя перспективу 99-летней «концессии» на Черноморском побережье Кавказа для немецких военно-морских и военно-воздушных баз. «Эта концессия по существу обладала бы характерными чертами автаркической военной колонии». Однако за этим единственным исключением планы Розенберга на Кавказе предусматривали политику, существенно отличавшуюся от той, которая должна была проводиться в славянских регионах. Всегда думая в первую очередь о политике, Розенберг совсем забыл, что в этой ситуации экономические соображения были в приоритете, и занялся своим любимым времяпрепровождением – перерисовыванием карты Востока в соответствии со своими собственными убеждениями. Давалось это ему легко еще и потому, что взгляды Гитлера подразумевали, что будущее Кавказа еще не было предопределено, и потому, что в отсутствие в этом регионе четкой политической программы эмигранты могли здесь оказывать большее влияние на германскую политику, чем в других частях Советского Союза. Из многообразных групп среди беженцев, которые продолжали свою деятельность в Западной Европе и на Ближнем Востоке, две сыграли особенно важную роль: тюрко-мусульманские группы и сторонники «Великой Грузии».

Тюркские и мусульманские элементы, сыгравшие важную роль во время войны, не были услышаны весной 1941 г., когда Розенберг и его сотрудники формулировали политику. К ним обратились лишь после того, как были одобрены первоначальные проекты. С другой стороны, грузинские эмигранты на ранних этапах оказали существенное влияние на нацистское мышление. Первое место среди них в качестве советника Розенберга занимал физик и геополитик Александр Никурадзе. Отодвинув свой «узкий» грузинский национализм на второй план, он стал добросовестным переводчиком теорий «больших пространств» Хаусхофера и, таким образом, смог создать амбициозную схему, обеспечивавшую немецкое господство в запланированной кавказской конфедерации, в которой грузины должны были играть ведущую роль. По его мнению, Грузия на Кавказе занимала то же положение, что и Германия в Европе: с точки зрения расы она была самым чистым и ценным элементом[41]; с точки зрения географии она была расположена максимально близко к центру; с точки зрения политики она была наиболее способной и наделенной руководящей миссией.

Розенберг принял эту концепцию оси Берлин – Тифлис. Уже в 1927 г. он утверждал, что так же, как был необходим союз между Берлином и Киевом, отделение Кавказа от России положило бы начало новой эре в германо-кавказских отношениях. В 1941 г. в планах Розенберга говорилось о том, что Кавказ должен стать частью санитарного кордона против России. Разрабатывая программу для будущего Кавказа, Розенберг повторил мнение Никурадзе о том, что главенствующую роль должны занимать грузины. Будучи «наиболее культурно развитыми», способными похвастаться тысячелетней культурой, «теми, кто, несомненно, производил наибольшее количество энергии», они должны были стать объектом особой заботы и попечения [Pflege]. Кавказ со столицей в Тифлисе должен был предоставить грузинам статус «своеобразных помещиков федерального правительства», причем его постоянным представителем должен был являться грузин.

Этот план по созданию крупного Кавказского блока под руководством Грузии не мог не вызвать протестов. В частности, судьба Армении[42] неоднократно порождала конфликты. Сам Розенберг предупреждал, что у армян было «мало хороших качеств» по сравнению с их соседями. С точки зрения национальных предрассудков понятие «левантийские торговцы» наряду с евреями глубоко укоренилось в нацистских кругах, а расовые пуристы вместе с самим Гитлером были склонны рассматривать армян как неарийцев[43] – точка зрения, навязанная грузинскими шовинистами. Хотя армянские военнопленные и беженцы подвергались некоторой дискриминации, окончательный статус Армении остался теоретической проблемой, потому что немцы до нее так и не дошли.

Кроме того, грузинский проект пришелся не по нраву тем кругам эмигрантов – а позднее заключенных, – которые симпатизировали Турции, России и Западу. По сути, эта схема целиком основывалась на презрительном отношении арийцев к «тюркам и татарам», по сравнению с которыми (по словам Розенберга и Никурадзе) грузины были «высшим» народом.

«Если предоставить смесь кавказских национальностей самой себе, – с презрением заявлял Розенберг, – они перережут друг другу глотки… [Следовательно,] нашей целью будет не создание кавказских национальных государств; вместо этого мы будем искать общегосударственное решение, которое при помощи Германии приведет к тому, что эти народы, возможно, будут умолять Германию обеспечить их культурное и национальное существование».

Поскольку ни один из народов Кавказа не был достаточно силен, чтобы подмять под себя всех остальных, им было необходимо «покровительство третьей власти» – Германии, и «лидеры этих национальностей должны были самостоятельно обратиться к германскому рейху с просьбой предоставить… необходимую защиту». Схема Розенберга совпадала с той, что была подготовлена для Украины: вместо того чтобы допускать существование отдельных суверенных государств, создать единое кавказское государство; оставить его в подвешенном состоянии и продемонстрировать ему угрозу со стороны соседей и внутренние разногласия и, таким образом, вынудить его обратиться к Берлину за покровительством. Истинные устремления населения значения не имели.

И все же, в отсутствие других преобладающих соображений, на более удаленных от границ рейха землях Розенберг мог позволить себе быть более великодушным и «государственным». Здесь, среди неславян, наказывал своим помощникам Розенберг, «требуется особая осмотрительность в обращении с различными национальностями. Нужно также учитывать их привычки, которые могут показаться нам странными. Там [на Кавказе] перед нами стоит исключительно психолого-политическая задача, и я прошу вас настаивать на том, чтобы все местные должностные лица действовали таким образом, чтобы предотвратить возможный вред в том случае, если возобладает та или иная назойливая провинциальная мелочь».

При первой же возможности Розенберг настаивал на приоритете долгосрочных политических планов перед военноэкономическими нуждами. Для этой относительно благоприятной области он приказал то, на что отказывался пойти в отношении Великороссии: «Важная задача на Кавказе в будущем должна быть в значительной степени реализована не прямыми военными и полицейскими методами, а посредством политики».

Он с нетерпением ожидал того момента, когда Кавказская конфедерация под руководством Германии станет полноправным звеном в «венке причерноморских государств». Тогда Кавказ вместе с Украиной, Румынией и казачьими районами достиг бы своей цели «расширенной» Европы на юго-востоке, у которой существовал только один прецедент – древняя империя готов[44].

Однако по мере созревания планов Кавказ был сведен к статусу рейхскомиссариата «Кавказ» наравне с «Московией», «Остландом» и «Украиной». Какой бы ни была его конечная форма правления, в ближайшем будущем для него был уготован только строгий германский контроль. Вскоре Розенберг предложил их общего с Никурадзе друга Арно Шикеданца на должность «генерал-резидента Германии» на Кавказе. Будучи заурядным журналистом, который по милости Розенберга стал редактором «Фелькишер беобахтер», тщеславным и преданным фанатичным нацистом, этот мелкий человек проводил свои дни за изучением эскизов своего будущего дворца в Тифлисе и обсуждением того, сколько ворот ему понадобится. Хотя Геринг сомневался в способности этого человека справляться со сложными проблемами Кавказа, Гитлер одобрил его назначение на конференции 16 июля 1941 г. На практике Шикеданц так и не вступил в должность.

Как и «Остланд» с «Украиной», по планам офиса Розенберга рейхскомиссариат «Кавказ» (РКК) должен был распространиться за пределы территории, населенной его народами. Поскольку южные границы Кавказа определялись границами Турции и Ирана, а западные и восточные – границами Черного и Каспийского морей, экспансия была возможна только на север. Следовательно, чтобы повысить влияние РКК, распределить оставшиеся непризнанные районы, ослабить «охвостье России» и ввести еще один неоднородный элемент, который увеличил бы зависимость Кавказа от Германии, РКК необходимо было распространить на окрестности Ростова-на-Дону и за дельту Волги. Он состоял бы из семи комиссариатов: Грузии, Азербайджана, «горской» части Северного Кавказа (включая Дагестан, Северную Осетию, Кабардино-Балкарию, Чечено-Ингушетию и Черкесию), а таюке славянских административных единиц Краснодара и Ставрополя (в 1935–1943 гг. Ворошиловск) в качестве генеральных комиссариатов; малонаселенные районы Калмыкии (включая Астрахань и часть Ростовской области) и Армения ввиду своего «неполноценного» статуса должны были стать главными комиссариатами [Hauptbezirke] – подразделениями второстепенного значения.

На ранних этапах кампании планам Розенберга на Кавказе уделяли относительно мало внимания. В процессе обмена мнениями армия не особо возражала против них. Стратегия 1942 г. потребовала продвижения вглубь Ирана и Ирака, и Кавказ (наряду с Северной Африкой) был для этого чрезвычайно важным плацдармом, который армия рассчитывала контролировать. На тот момент можно было не обращать внимания на радикальные проекты по благоустройству Кавказа от «садоводов-любителей» из OMi.

От Анкары до Адлона

На Кавказе, в отличие от других частей Советского Союза, Германия была вынуждена считаться с заинтересованными третьими государствами, самым важным из которых была Турция. Правительство Анкары заняло неоднозначную позицию. Оно боялось и рейха, и Советского Союза. Стремясь укрепить свое положение на тот случай, если Гитлер одержит победу, Турция тем не менее поддерживала дружбу с Британией и Америкой, контролировавшими «дороги жизни» к Египту и Ирану. Гитлер давно принял решение о неизбежном завоевании или нейтрализации Турции; однако, руководствуясь здравым смыслом, Берлин поддерживал такие отношения с Анкарой, чтобы «преждевременно» не настроить турок против себя или, что еще лучше, переманить их на сторону стран оси.

Самые ранние военные планы Гитлера предполагали стремительное продвижение к Баку. Только после этого, по его словам, он собирался решить, «насколько важную роль стоит отвести Турции». После провальных переговоров с Молотовым в ноябре 1940 г. Гитлер приказал министерству иностранных дел избегать трений с Турцией, поскольку «проливами мы сможем заняться только после победы над Россией». И действительно, за три дня до немецкого нападения на СССР Берлин подписал договор о дружбе с Анкарой.

Немецкое вторжение в Советский Союз усилило интерес Турции к судьбе Кавказа и тюркских районов Советского Союза. Большинство государственных деятелей в Анкаре придерживались «мало-турецкой» формулы отказа от всяких стремлений к экспансии – точки зрения, которую Кемаль Ататюрк оставил своим преемникам в качестве аксиомы политической мудрости. В то же время другие политики – особенно многочисленные эмигранты из СССР, многие из которых добились видного положения в Турции, – питали особый интерес, во-первых, к ближайшим тюрко-мусульманским районам, то есть в Крыму и Азербайджане; во-вторых, к Кавказу в целом и, в-третьих, к судьбе советских тюрок.

Франц фон Папен, посол Германии в Турции и бывший националистский канцлер Германии, держал Берлин в курсе пантюркистских действий. В августе 1941 г. он сообщил из Анкары, что «…в свете успехов немцев в России турецкие правительственные круги все больше озабочены судьбой своих собратьев за пределами турецко-российской границы, и особенно судьбой азербайджанцев. Эти круги… судя по всему, хотят аннексировать этот регион, а особенно ценные нефтяные месторождения в Баку».

На самом деле мнения в Турции резко разделились. Среди тюркских эмигрантов группой, обладавшей самым легким доступом к Папену, была «Мусават», которая под руководством Мамеда Эмина Расулзаде стремилась к независимости Азербайджана. В отличие от сторонников более обширных пантюркистских государств и федераций ее представители продвигали более ограниченную формулировку, по которой азербайджанские националисты стремились «украсть» у Украины роль привилегированного примаса среди восточных национальностей в схеме Розенберга: «Германия должна уделять особое внимание формированию как можно более сильного государства на юго-востоке, чтобы держать Россию под угрозой со всех сторон. Украина не выполняет эту функцию в достаточной степени. Украинцы – славяне, и поэтому, как болгары и сербы, они могут в любое время осознать свое общее прошлое с Россией. С турками это совершенно исключено!»

Это едва ли было официальной концепцией турецкого правительства. Все, что Анкара осмеливалась сделать, заключалось в том, чтобы в частном порядке заявить о том, что она заинтересована в «справедливых устремлениях» советских тюрок, и предположить, что в будущем «можно было бы объединить народы Кавказа в одно буферное государство». Она решительно не хотела наживать себе проблем, притязая на кусок советской территории.

Действительно, планы самой Германии все еще находились в процессе разработки. Поглощенный победами, Берлин наметил свой путь на Ближний Восток с учетом любого исхода: «Если после победного завершения Восточной кампании Турцию можно будет переманить на свою сторону… то будет запланировано наступление в Сирию [и] Палестину в направлении Египта». Если же, с другой стороны, «сотрудничеством Турции невозможно будет заручиться даже после распада Советской России, то наступление на юг через Анатолию [Малую Азию] будет осуществляться против воли турок».

Немецкая двуличность едва ли смягчалась тем, что затягивание кампании в России потребовало отсрочки этих планов. Поскольку победа над советским режимом оставалась первостепенной задачей, «операции в Восточном Средиземноморье были неосуществимы до достижения Закавказья». С другой стороны, поскольку военные действия против Турции были совершенно нежелательными, «мы должны попытаться завоевать ее политическими средствами». Эти «политические средства» включали подчинение доктрины внешнеполитической тактике.

В конце октября генерал Али Фуат Эрден, бывший начальник Академии Генерального штаба Турции и член парламента, и Хусейн Эркилет, видный пантюркистский и прогерманский генерал татарского происхождения, прибыли в рейх в рамках официального визита, в который входил прием фюрера. Немцы стремились возродить воспоминания о немецко-турецком «братстве по оружию» во время Первой мировой войны и произвести на своих гостей впечатление экскурсией по Восточному фронту. По возвращении генералы подробно доложили обо всем президенту Турции, министру иностранных дел и начальнику Генерального штаба.

Под впечатлением того факта, что правительство Анкары попустительствовало пантюркистской пропагандистской деятельности Эркилета, министерство иностранных дел в Берлине призвало к продолжению усилий по обеспечению «доброжелательного нейтралитета» Турции. Заместитель министра Эрнст Верман утверждал, что западным союзникам нечего предложить туркам; следовательно, если Анкара заинтересована в укреплении своей позиции (и министерство иностранных дел, похоже, считало «укрепление» синонимом территориальной экспансии), Германия была логичным союзником Турции. Верман считал, что несмотря на то, что турки еще не выдвинули таких требований, они «в целом выступают за создание (по крайней мере внешне) независимых тюркских государств в Крыму, на Северном Кавказе, в российском Азербайджане – в последних двух как в частях Кавказского государства – и аналогичных государств к востоку от Каспийского моря».

Папен, будучи более реалистичным, признал, что Турция может попытаться сохранить нейтралитет с учетом того, что «тотальный крах… Британской империи – не в интересах Турции, [которой необходимо] поддержание баланса власти в Средиземном море, а не неограниченная гегемония Италии, которая могла бы возникнуть после полной победы стран оси». Поэтому Папен настаивал на сохранении немецкой «мягкости» по отношению к Турции: «Любая попытка преждевременно спровоцировать Турцию на активную демонстрацию ее позиции – потребовать у нее принять участие в войне или предоставить нам разрешение на перемещение наших войск через ее территорию – непременно приведет к переходу Турции на сторону противника».

Признание этой нестабильной ситуации привело к тому, что немецкие дипломаты и некоторые из их военных помощников стали выступать за уступки турецкой позиции: в отношении тюркских военнопленных, в вопросе о местном самоуправлении и в стремлении к более «просвещенной» политике в Крыму. Осталось предпринять еще один шаг – наладить сотрудничество Германии с протурецкими кавказскими эмигрантами, которые расширили свою деятельность после немецкого вторжения.

В то время как министерство иностранных дел надеялось таким нечестным образом заполучить политическую роль в советских делах, министерство Розенберга решительно противостояло его усилиям. Так возник конфликт по поводу Адлонской конференции, спонсором которой в апреле – мае 1942 г. выступил посол фон дер Шуленбург. Вопреки его стараниям возникла редкая коалиция крыла Бормана, враждебного по отношению ко всем представителям и дипломатическим службам беженцев, и школы Розенберга, выступавшей против этого начинания министерства иностранных дел.

Эту, казалось бы, неудачную смену курса ОMi можно было объяснить несколькими факторами, не последним из которых был ревнивый страх перед конкуренцией со стороны министерства Риббентропа; если бы беженцев наконец стали набирать в военные ряды, у Розенберга был бы свой собственный состав. Однако не менее важную роль здесь сыграла и его принципиальность. В отличие от некоторых дипломатов высшие должностные лица OMi были решительно враждебно настроены по отношению к протурецкой ориентировке. И снова злым гением, судя по всему, оказался Никурадзе. Две империалистические концепции – кавказского Groβraum[45], возглавляемого Турцией, и Кавказа под руководством Грузии – неминуемо привели к яростному столкновению. Шикеданца легко оказалось переманить на антитурецкую сторону, поскольку любое турецкое «посягательство» на германские «права» на Кавказе само по себе ограничивало будущую роль Шикеданца как рейхскомиссара. Розенберг вторил ему, добавив еще один аргумент: турецкие эмигранты были заподозрены в «демократических» мнениях и, следовательно, представляли опасность для нацистской цели.

Таким образом, когда Шуленбург собрал своих гостей-эмигрантов в отеле «Адлон», Розенберг быстро побудил Гитлера прекратить эту комедию. Как стало ясно позднее, этот эпизод стал причиной директивы, запрещавшей министерству иностранных дел принимать участие в решении вопросов, касавшихся Советского Союза. Розенберг на короткое время одержал победу как гегемон в восточных делах, в то время как Гитлер стал еще более решительно настроен против министерства иностранных дел.

В отношении же Турции и Кавказа Адлонская конференция стала весьма важным шагом. Хотя Гитлер и его ближайшие соратники игнорировали советы Шуленбурга, в Берлине больше не могли делать вид, что они не подозревают о существовании эмигрантов. Чтобы сохранить лицо, необходимо было попытаться наладить какую-то договоренность с эмигрантами, но под эгидой OMi. На практике смещение юрисдикции оказалось менее критичным для кавказских националистов, чем они ожидали, потому что работал с ними не Шикеданц, а в основном два человека: Бройтигам и Менде, и им обоим были не по душе взгляды Никурадзе. Бройтигам тесно контактировал с группой Шуленбурга; Менде снискал славу «главного защитника» нерусских эмигрантов в рейхе. Таким образом, три элемента в Берлине объединили свои усилия для поощрения более внимательного отношения к Кавказу и его националистическим представителям за рубежом: эксперты по Советскому Союзу на низших политических уровнях OMi, их коллеги в министерстве иностранных дел и подобные элементы в армии – как в ОКХ, так и в группе армий, готовых вторгнуться на Кавказ под командованием фельдмаршала Листа. Это неправдоподобное объединение одержало победу, потому что у его членов была одна цель, хотя и по разным причинам: фракция Менде – Бройтигама выступала за «програжданство» в противовес Шикеданцу; представители министерства иностранных дел были готовы поддержать эмигрантов либо в качестве протурецкого жеста, либо ввиду более просвещенного подхода к политике оккупации; армейские элементы частично сами были «экспертами в московских делах», а частично – убежденными прагматиками, осознававшими необходимость нового курса. Все три группы продвигали свою политику, несмотря на противоположные взгляды их соответствующих начальников – Розенберга, Риббентропа и Кейтеля.

Несмотря на проблемы, вызванные решением Гитлера, Шуленбург продолжал высказывать свои взгляды. Ни сегодняшние эмигранты, ни завтрашнее население Кавказа (он продолжал критиковать Шикеданца) не будут сотрудничать с рейхом, если им не будет обещана какая-то форма государственности, возможно под защитой Германии, но со своим собственным режимом. Оправдать немецкий контроль и удовлетворить чаяния как Турции, так и националистических кавказцев можно было только путем «создания отдельных кавказских государств под немецким протекторатом». Министерство иностранных дел было готово признать, что «ситуация на Кавказе существенно отличается от ситуации в других районах Советского Союза и что, судя по всему, требуется форма управления, которая будет отличаться, например, от той, что установлена на Украине».

Такая формула была наименьшим общим знаменателем «тройного альянса».

Розенберг, по-прежнему намеревавшийся добиться назначения своего друга Шикеданца в Тифлис, без колебаний направил Ламмерсу отчет с жалобой на работу инспекционной комиссии, объезжавшей лагеря, где находились заключенные, предназначенные для формирований, которые будут воевать на стороне рейха. Офицер, писавший отчет, был возмущен «либерализмом» комиссии, в которую вошли граф фон дер Шуленбург, советники Флайдерер и Герварт фон Биттенфельд, а также генерал Кестринг – все бывшие немецкие дипломаты или атташе в России. Согласно им, «на Кавказе должны быть созданы независимые государства… – жаловался офицер. – Германское руководство, осуществляемое через представительства или посольства, должно быть изящным и легким, чтобы государства не замечали никакого влияния Германии. По крайней мере в первое время в некоторые ветви администрации в этих государствах (в Азербайджане, Грузии, Армении и т. д.) можно было назначить немецких советников… Несколько государств были бы объединены в Кавказскую федерацию, исполнительным органом которой был бы Федеральный совет, в котором представитель Германии обладал бы правом вето».

Этот план, хотя он и пророчил Германии широкий политический и экономический контроль, был слишком либеральным для офицера-нациста. Он удивился еще больше, когда обнаружил, что «министерство иностранных дел умело завоевывает поддержку вермахта… потому что военные страдают от ошибок администрации в области OMi (рейхскомиссариаты «Украина» и «Остланд»), а также в Генерал-губернаторстве, Нидерландах и Норвегии». Он подозревал, что военные, как и Кестринг, под «свободой» для советских национальностей подразумевают «очень широкое понятие, а именно суверенитет».

«Однако худшим из того, с чем мне пришлось столкнуться, – добавил он, – стало заявление господина Герварта фон Биттенфельда о том, что некоторые из господ в OMi, в частности Бройтигам и Менде, придерживаются той же точки зрения, что и министерство иностранных дел».

Взгляды этих людей преобладали, отчасти благодаря ключевым позициям, которые занимали их внутренние союзники. Хотя Розенберг официально одержал победу над Риббентропом, на практике его собственные планы так и не были осуществлены. Ключ к реальной политике остался у армии. Она наконец была готова к массированному продвижению на Кавказ, неоднократно откладывавшемуся из-за неудач на фронте. В конце июня 1942 г. войска группы армий «А», возглавляемые моторизованными и танковыми группировками, прорвались у Ростова-на-Дону в Кубань и далее на Северный Кавказ. Менее чем через два месяца они обосновались в долинах Карачая и Черкесии и продвинулись мимо калмыцкой столицы Элисты, почти до Каспийского моря, а также к югу от портового города Новороссийска, на побережье Черного моря.

Армия и Северный Кавказ

Из всех районов СССР под немецким владычеством Северному Кавказу приходилось лучше всего. Частично это объяснялось неславянским происхождением, что способствовало применению более «просвещенной» политики и принятию во внимание реакции турок. Не менее важным был и тот факт, что Северный Кавказ был оккупирован лишь в течение ограниченного периода времени и оставался под непосредственным военным контролем при тайном участии дипломатов, офицеров и некоторых из более реалистичных элементов в OMi.

Помимо того что ответственные ведомства в целом были более умеренными, чем приверженцы партии и СС, люди, назначенные на Кавказ – порой намеренно, порой по счастливому стечению обстоятельств, – являлись одними из самых политически проницательных в нацистской Ostpolitik.

Костяком армейского крыла, которое выступало за политику «дружбы» с завоеванными народами, был выдающийся деятель полковник Клаус фон Штауффенберг, который возглавлял штаб армии резерва ОКХ, а 20 июля 1944 г. совершил покушение на жизнь Гитлера. Ему как товарищу шуленбургской группы удалось добиться назначения бывшего атташе Шуленбурга в Москве, рожденного в России генерала Кестринга, на Кавказ в качестве инспектора кавказских коллаборационистских групп, а Герварт (Херварт) стал его адъютантом. Задумка состояла в том, чтобы сделать Кестринга генерал-губернатором Кавказа под военной оккупацией, поставив, таким образом, Розенберга и Шикеданца перед свершившимся фактом. Пока на Ближнем Востоке продолжались операции, ОКХ было уверено в том, что сможет предотвратить любую попытку OMi получить контроль над регионом. Кроме того, доктору Отто Шиллеру, специалисту по советскому сельскому хозяйству, который также служил в посольстве в России, было поручено реформирование сельского хозяйства на Кавказе; доктор Отто Бройтигам, бывший генеральный консул в Батуми, был назначен полномочным представителем министерства Розенберга при группе армий «А». Эта группа значительно отличалась от группы Коха, Лозе и Готтберга, господствовавшей в других регионах на Востоке.

Гитлер пребывал в некоторой нерешительности относительно политики на Кавказе. В противовес стараниям Риббентропа любые обещания или уступки восточным народам или Турции, «которые впоследствии невозможно будет осуществить», он заклеймил как ложные и опасные. Министерству иностранных дел, настаивал он, стоило «воздерживаться от всяческих разговоров о сотрудничестве» с покоренными народами. Раздраженный гражданскими лицами, особенно дипломатами и «экспертами по делам России», и с нетерпением ожидая дальнейших завоеваний на Ближнем Востоке, фюрер сиюминутно был готов признать, что ответственность за Кавказ должна взять на себя армия. В письме Риббентропу Ламмерс воспроизвел взгляды Гитлера: если бы Кавказ впоследствии стал совокупностью марионеточных государств под немецкой опекой, наказал Гитлер, OMi стало бы ответственным за управление им; если же, с другой стороны, кавказские государства, хотя бы формально независимые, будут иметь право на жизнь, то разбираться с ними будет поручено министерству иностранных дел. Ясно было только одно: по военным, экономическим и политическим причинам Кавказ не должен был оставаться частью России.

Генерал Вагнер, генерал-квартирмейстер, формально ответственный за управление военного командования, воспользовался отношением Гитлера, как только ситуация на Северном Кавказе определилась. Вооружившись разнообразными докладами, в которых подчеркивалась долгосрочная помощь, оказанная немцам коренным народом, и необходимость позитивного политического заявления, Вагнер призвал Гитлера сделать «публичное заявление о политических намерениях на Кавказе, гарантировать полную политическую независимость в тесном военном и экономическом сотрудничестве с великим германским рейхом». И действительно, 8 сентября Гитлер издал директиву, разрешавшую содействие марионеточным режимам коренных кавказских народов, а также полностью передававшую власть командующему группы армий «А» при условии сотрудничества с Герингом и Розенбергом. Теперь Штауффенберг, Альтенштадт и Бройтигам разработали подробное соглашение. Наконец на Кавказе стали применяться «такие термины, как свобода, независимость и сотрудничество». Более того, здесь, в отличие от всех других советских регионов, не должен был использоваться принудительный труд.

В соответствии с этим были переработаны пропагандистские директивы и инструкции, направленные немецким войскам, наступавшим на юг. Выдающейся в этом отношении была точка зрения генерал-полковника (впоследствии с 1943 г. фельдмаршала) Эвальда фон Клейста, командующего 1-й танковой армией, а затем всей группой армий.

«Командующий в звании генерала, – писалось в протоколе обращения Клейста, – опирался на приказ фюрера о том, что немецкие вооруженные силы сделают население своим другом… Лучшей пропагандой, как внутренней, так и внешней, является довольное и обнадеженное население, которое знает, что его ожидает лучшее будущее, чем при правлении царей и Сталина. Народ должен знать, что мы пытаемся сделать все возможное, даже если мы не в состоянии дать ему все, чего он желает… что у нас добрые намерения».

Клейст принципиально отказался проводить качественные разграничения между «горцами», казаками и русскими. «Они все нам пригодятся, – заявил он вопреки тезисам Розенберга, – и русские не исключение, поскольку каждый народ обладает ценностью… с этого дня мы больше не находимся в состоянии конфликта с местными жителями».

Эта точка зрения насквозь пронизывала директивы армии, которая обращалась к народу с заявлениями с обещаниями свободы и достатка, – но конкретное упоминание политической независимости по приказу Гитлера было запрещено. Немецким войскам было приказано:

1. Обращаться с населением Кавказа по-товарищески…

2. Не препятствовать горцам, стремящимся упразднить систему колхозов.

3. Разрешить повторное открытие мест поклонения для всех вероисповеданий…

4. Уважать частную собственность и платить за изымаемые товары.

5. Завоевать доверие народа образцовым поведением.

6. Приводить основания для любых жестких мер, затрагивающих население.

7. Относиться к чести кавказских женщин с особым уважением.

Между тем Шикеданц строил планы по своему праздничному входу в Тифлис и торжественному открытию своего «двора». Он уже отобрал себе сотрудников; за ним должно было последовать не менее 1200 человек. Его желание стать абсолютным хозяином было выше его интеллекта или даже уз верности Розенбергу. Шикеданц боялся, что военные «наведут на Кавказе беспорядок» и если и передадут его ему, то только после проведения политики неуместного либерализма. Поэтому он обвинил последователей движения, которое он назвал армейской ориентацией внутри OMi, в том, что они вступили в сговор с военными для проведения «сентиментального» курса. Опасаясь, что его обыграют, он потребовал, чтобы они предоставили ему всю переписку, относившуюся к Кавказу, в результате чего его стол был завален таким количеством бумаг, что он не успевал с ними разобраться.

Единственная поддержка Шикеданца исходила от сотрудников Никурадзе и тех нацистских чиновников, которые хотели получить высокие должности в будущей администрации Кавказа. Единственными аутсайдерами, готовыми работать с ним, были экономические ведомства: они тоже были нацелены на непосредственную эксплуатацию Кавказа рейхом и выступали против любых уступок народу. Эта общность мировоззрений, которая уже была подтверждена соглашением между Герингом и Кохом, была самым явным образом продемонстрирована в планах по использованию кавказской нефти. Розенберг, с самого начала «признав» настойчивость армии и управления четырехлетнего плана[46] касательно этих требований, предусмотрел назначение ответственного должностного лица, представлявшего экономические ведомства в качестве руководителя «нефтяной комиссии, действовавшей в авторитарной манере», который являлся бы «ближайшим сотрудником» Шикеданца. Герингу, который недолюбливал Шикеданца, в сотрудничестве с другими людьми удалось назначить на эту должность человека не от Розенберга, одаренного посла Германа Нойбахера. Нойбахер должен был быть «на стороне» рейхскомиссара, но не «подчиняться» ему в вопросах, касавшихся кавказской нефти.

Таким образом была создана формально независимая корпорация под названием Kontinentale 01 Aktiengesellschaft. «Конти Оэль», как ее стали называть в дальнейшем, отражала закулисное соглашение между Герингом и Розенбергом, который в очередной раз отказался от своей «предвзятой аргументации», как только были затронуты высшие немецкие интересы. В совет директоров «Конти Оэль» входили, помимо прочих, высокопоставленные представители от концерна «И.Г. Фарбен» и управления четырехлетнего плана, а также Шикеданц. В соответствии с директивой Геринга, согласованной с Розенбергом и неохотно принятой министерством иностранных дел, «Конти Оэль» получила 99-летнюю монополию на эксплуатацию всех нефтяных ресурсов, производство и распределение вторичных нефтепродуктов на всей территории Советского Союза в обмен на выплату дивидендов в размере 7,5 процента рейху.

Планы по эксплуатации привели к наигрубейшему империализму. Замешанный в них немецкий полковник откровенно сказал лидеру эмигрантов: «Наконец-то у нас, немцев, появится шанс обогатиться». Неопубликованное соглашение вызвало враждебность некоторых дипломатов, и даже симпатизировавшие Турции специалисты в штате Розенберга выразили протест в связи с тем, что «это было хуже того, что рисовала немецкая пропаганда по поводу англо-иракского соглашения». Они надеялись на то, что Нойбахер будет оказывать нейтрализующее влияние на Шикеданца и некоторых фанатичных военных экономистов. На практике «Конти Оэль» почти не сыграла роли. Во время недолгой оккупации Северного Кавказа только месторождения Майкопа (Нефтегорска) и Малгобека попали в руки Германии, но это случилось после их полного вывода из строя Красной армией; советские войска удержали месторождения Грозного и Баку. В подконтрольных им нефтяных районах немцы лихорадочно стремились восстановить производство с помощью специальной околовоенной «Технической бригады по минеральным маслам» (ТБН), чьи реальные достижения практически равнялись нулю. «Конти Оэль» направила команду специалистов, которые по-тихому поселились в Кисловодске в ожидании (как оказалось, безрезультатном) захвата Грозного. После отступления германских войск в конце 1942 г. (на Кавказе в начале 1943 г.) вопрос кавказской нефти раз и навсегда потерял актуальность для рейха.

Аналогичным образом была ограничена роль, которую стала играть на Кавказе СС. У СД были свои «инициативные группы» на местах, и эти группы отвечали за зверства и жестокое обращение. Тем не менее военному командованию удавалось держать их под контролем более успешно, чем гражданским и армейским властям было на северных участках Восточного фронта. Даже боевые соединения СС, такие как дивизия «Викинг», были моментально подавлены Клейстом, когда проявили намерение подчиняться приказам из штаб-квартиры СС в Берлине, а не штаба группы армий «А».

Задаче немцев еще больше поспособствовало уникальное явление в анналах военных лет: народные восстания, вспыхнувшие среди некоторых кавказских горцев после всеобщего советского хаоса в начале войны. Эти восстания, которые были наиболее распространены в мусульманских районах, особенно среди чеченцев и карачаевцев, подготовили почву для смены режима, а также произвели впечатление на немцев, когда они продвинулись на Северный Кавказ в августе – сентябре 1942 г., существованием более активных «правительственных» центров, чем те, с которыми они столкнулись на севере.

Восстания были симптомом широко распространенного недовольства на Северном Кавказе, так же как и кризис, происходивший на пути немецких армий летом 1941 г. Столкнувшись с мощным немецким натиском и отсутствием поддержки со стороны коренного населения, Красная армия отступила от Ростова-на-Дону до гор Большого Кавказа, удерживая позиции преимущественно на главных направлениях на юг и к нефтяным месторождениям Грозного.

Немецкое правительство на Северном Кавказе

Особая политика, проводимая под эгидой армии на Северном Кавказе, была наиболее заметна на территории малых горских народов, которые, по крайней мере формально, обладали некоторой долей автономии и культурной независимости при советской власти.

В Карачаевской автономной области большинство мусульманских горцев оказали немцам более искренний прием, чем в большинстве других оккупированных районов. Местный учитель Маджир Кочкаров принял на себя руководство в столице области Микоян-Шахаре (с 1957 г. Карачаевск) за несколько дней до прибытия немцев, которые тут же назначили его мэром города. Через несколько недель они санкционировали формирование Национального комитета карачаевцев под руководством антисоветски настроенного крестьянина Кади Байрамукова, которому (без лишнего шума и даже без официального одобрения Берлина) были переданы некоторые авторитетные полномочия в региональном правительстве. Кульминацией оккупации стало празднование мусульманского праздника Курбан-байрама в Кисловодске в октябре. Кестринг, Шиллер и другие высокопоставленные немецкие должностные лица получили ценные подарки от местного комитета. Немцы, в свою очередь, пообещали скорейшее упразднение колхозов и объявили о создании карачаевского эскадрона всадников для боев бок о бок с немецкой армией. Кестринга, чья речь на русском языке вызвала энтузиазм в толпе, местные жители буквально подняли на руки и подбрасывали в воздух в знак признания.

В Берлине Вагнер и Альтенштадт одобрили региональное правительство. Насколько далеко власти были готовы зайти в этом отношении, лучше всего иллюстрируется уникальной процедурой признания претензии Карачаевского комитета на бывшую государственную собственность: «Штаб группы армий «А» постановил, что бывшая [советская] государственная собственность в Карачаевском автономном округе находится в управлении карачаевского народа. Соответственно, по приказу командования группы армий «А» от 8 ноября 1942 г. Карачаевский областной комитет имеет право претендовать на доходы от государственных предприятий, лесов и т. д.».

Политика предоставления коренным народам определенного фактического контроля над внутренними и культурными делами, а также некоторых полномочий в экономической жизни, по-видимому, принесла немцам щедрые плоды: на протяжении всей оккупации в Карачае не было свидетельств антигерманской деятельности.


Захваченные территории СССР под контролем нацистов

СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ


В Кабардино-Балкарской АССР (до 1936 г. АО) горцы также радушно приняли немцев. В то время как кабардинцы были несколько более сдержанными, мусульмане-балкарцы сотрудничали с особой охотой. И здесь немцы дали разрешение на создание регионального комитета во главе с местным адвокатом Селимом Шадовым. Согласно его мемуарам, немцы (и в меньшей степени румынские оккупационные войска) «уважали власть коренных народов», организовывая официальные конференции с должностными лицами армии, включая самого фельдмаршала. Они охотно предоставляли им автономию в области культуры и религии; со временем местные экономические вопросы также были переданы под юрисдикцию комитета. 18 декабря в Нальчике, резиденции местной администрации, состоялась церемония празднования Курбан-байрама в присутствии немецких сановников. Снова раздавались подарки: местные чиновники дарили немцам великолепных скакунов и получали взамен Кораны и захваченное оружие, а Бройтигам выступил с речью о прочных узах германской дружбы с народами Кавказа.

Несмотря на резкую критику за различные случаи злоупотребления властью и в целом меньший энтузиазм по сравнению с правительством Карачая, правительство Кабарды за 65 дней своего существования завоевало всеобщее признание.

«Новый курс», проводимый на Северном Кавказе, был отмечен несколькими конкретными мерами. Незамедлительное решение о возобновлении работы мечетей и церквей, по-видимому, вызвало всеобщее удовлетворение. Аналогичным образом, местные старейшины отныне не назначались, а выбирались, и данная инициатива была встречена радостным одобрением несмотря на то, что эти выборы на практике зачастую нарушались. Когда СД принялась за истребление евреев, она столкнулась с нестандартной ситуацией в лице татов, или «горских евреев», которые на протяжении веков обитали среди местных жителей и считались полностью коренным элементом. Когда им приказали носить «желтые звезды» в преддверии их истребления, таты обратились со своей проблемой в Нальчикский областной комитет, который незамедлительно направил вопрос в штаб армии. В декабре последний постановил, что таты не должны подвергаться дискриминации, и на этот раз СД была вынуждена отступить.

Проблемой, вызвавшей наибольшее количество споров, стали колхозы. В то время как в других местах под германской оккупацией, как будет рассказано в следующей главе, была введена медленная и зачастую лишь формальная аграрная реформа, на Кавказе была узаконена процедура, которая была в большей степени направлена на удовлетворение желаний населения. Была введена ускоренная реприватизация скотоводческих хозяйств и собственность на землю (особенно в пастушеских регионах), хотя в зерноводческих степных регионах реформа мало чем отличалась от реформы в соседних и украинских провинциях.

Несмотря на проводимую особую политику, было бы исторически неверно изображать германское господство на Кавказе как идиллию, лишенную жестокости и злоупотреблений. Были широко распространены мародерство, физические расправы и дискриминация. В широких масштабах предпринимались попытки экономической эксплуатации. В спорных вопросах военные требования были приоритетнее интересов коренных народов. Немецкие репрессии за убийства немецких солдат или разграбление армейских запасов были столь же быстрыми и беспощадными, как и в других районах оккупированной Европы. Различные зондерфюреры – это своеобразный ассимилированный ранг, который для многих русских стал символом немецкого переводчика в униформе или чиновника военного правительства, – применяли те же методы, которые они безнаказанно использовали в более северных регионах. Требования по освобождению военнопленных остались без ответа. После эвакуации, вербовок и чисток нехватка рабочей силы была колоссальной. Тактичность и гибкость немецкой администрации не выходили за пределы узких рамок личных интересов, какими их видели армия и экономические ведомства. Немецкая монополия на нефть и минеральные ресурсы не подлежала сомнению, а истребление евреев началось с той же тщательностью, что и во всех остальных регионах.

Несмотря на все это, германское господство на Северном Кавказе не вызывало резкого народного разочарования и, как результата, враждебности, как это было на севере. Этот факт невозможно адекватно объяснить, если не брать в расчет краткость оккупации. Когда немецкое наступление остановилось, а материальные условия к концу 1942 г. ухудшались, прогерманские настроения начали угасать; однако, по словам одного из беженцев, «для глубокого разочарования не прошло достаточно времени». Изменения в отношении еще не перешли в стадию враждебных действий.

Кроме того, характер национальной проблемы и более «заботливая» политика существенно отличались от тех, что были как на Украине, так и в Белоруссии. Предоставление толики местного самоуправления не основывалось на стремлениях балкарцев или карачаевцев к суверенной государственности. Здесь автономия не являлась ступенью к ожесточенной вражде между сепаратистами и федералистами или между сторонниками концепции Розенберга и сторонниками унитарной политики. В малонаселенном регионе, по большей части мусульманском и непромышленном, региональная автономия задела нужную струну, не создавая при этом новых жестоких конфликтов в кругах власти в Германии или среди коренных народов.

Наконец, у немецкой поддержки малочисленных национальностей на Северном Кавказе не было антирусской подоплеки, которую OMi стремилось обострить в «Остланде» и на Украине. Несмотря на то что славянское население иногда подвергалось дискриминации, оно было видным и активным, а русский язык оставался официальным и единственным общим языком в регионе.

Оккупация была столь же всеобъемлющей, сколь и недолгой. Придя сюда с оптимизмом и в ожидании скорейшего наступления в Закавказье, немцы вскоре оказались разочарованы и практически отрезаны – ситуация, отображенная в послании Клейста (возможно, апокрифическом) в Берлин:

«Передо мной нет врага; позади меня нет припасов».

После того как битва под Сталинградом истощила все имеющиеся ресурсы, а советские войска на Кавказе постепенно восстановились и были готовы наступать, немецкие войска к юго-востоку от Ростова могли оказаться отрезанными. Однако лишь в январе 1943 г. Гитлер разрешил им отход, чтобы не рисковать быть полностью уничтоженными. По окончании отхода немецких войск под ударами Красной армии лишь небольшая территория в районе дельты реки Кубань и полуострова Тамань оставалась в руках немцев до сентября 1943 г.[47] в качестве плацдарма для нового нападения – которое так и не произошло. В конце 1943 г., когда военная ситуация ухудшилась, политика Германии стала более бескомпромиссной. Сотни подозреваемых были казнены за помощь несуществующим партизанам; вопреки директивам был начат набор на принудительные работы; опустошались целые участки земли, а всех жителей изгоняли. Все запреты были позабыты, и армия реквизировала, изгоняла, истребляла и уничтожала без разбора. Перед лицом невзгод тактика просчитанной щедрости сошла на нет, и армейская политика вернулась к тому, что она из себя представляла в любом другом месте на оккупированном Востоке.

Кавказский закат

Турция обманула надежды Германии, оставаясь вне войны. Остается лишь гадать, присоединилась ли бы она к войне, если бы немецкие войска вошли в Батуми и Баку. Папен, например, был настроен весьма оптимистично, когда на пике немецких побед министр иностранных дел Мехмет Шюкрю Сараджоглу стал премьер-министром Турции. Разумеется, публично Сараджоглу с осторожностью придерживался курса нейтралитета, который он тщательно продумывал в течение предыдущего года.

«…Турция не искала приключений за пределами своих границ, – сказал он Национальному собранию. – Она и впредь будет искать способы избежать участия в войне… У нас есть договорные или фактические отношения с государствами из обоих противостоящих лагерей. Наше отношение будет в равной степени дружелюбным и лояльным к этим государствам».

Однако немецкий посол и наблюдатели в Берлине силились отыскать в его заявлениях завуалированные прогерманские настроения. Более того, в частном разговоре с Папеном Сараджоглу зашел еще дальше.

«Германия, – цитировал Папен его слова, – сможет решить русскую проблему только в том случае, если по меньшей мере половина русских будет убита и если, кроме того, Германия раз и навсегда вытянет из-под российского контроля все русифицированные регионы, населенные иноземными национальными меньшинствами, поставит их на свои ноги, убедит их на добровольное сотрудничество с силами оси и воспитает их как врагов славизма».

Если это были его слова, хотя и произнесенные с глазу на глаз, то это и в самом деле было достаточно резким заявлением для лидера нейтральной страны. Они, по-видимому, были рассчитаны на то, чтобы продемонстрировать Папену «законные интересы» Турции в судьбе тюркских меньшинств Советского Союза. Более того, Сараджоглу призвал Берлин не отворачиваться от тюркских эмигрантов, поскольку «меньшинства нас не разочаруют». По сути, он просил немецкого признания для сепаратистских «национальных комитетов», на что Гитлер категорически наложил вето несколько месяцев назад.

Эти предложения, официально переданные на высшем уровне, возымели противоположный эффект. Побоявшись гнева Гитлера, Риббентроп в середине сентября решил, что посольство Анкары должно «демонстрировать большую сдержанность» в таких вопросах. «В данное время мы не заинтересованы в том, – писал он, – чтобы вступать в любые переговоры по этим вопросам с турецким правительством и тем самым предопределять решение этих проблем. У нас нет резона давать туркам какие-либо заверения…»

Его позиция достоверно отражала непреклонный отказ Гитлера идти на уступки как Турции, так и эмигрантам в Турции – протеже Германии. Пока Германия побеждала, не было необходимости делиться добычей. В то же время коллаборационизм большого числа мусульманских горцев (а также формирование «добровольных» боевых подразделений на стороне Германии) произвел на фюрера впечатление. Но для одного случайного комментария человеку не обязательно понимать даже свою собственную точку зрения. В обсуждении создаваемых вермахтом кавказских формирований в декабре 1942 г. он отметил: «…Я не уверен насчет этих грузин. Они не принадлежат к тюркским народам… Я считаю, что только на мусульман можно положиться… Всех остальных я считаю ненадежными. На данный момент я думаю, что образование батальонов из чисто кавказских народов – это очень рискованно[48]. В то же время я не вижу никакой опасности в создании чисто мусульманских подразделений… Несмотря на все заявления Розенберга и военных, армянам я также не доверяю».

Неоднозначное гитлеровское одобрение мусульман также проявилось в санкционировании военной политики на Северном Кавказе; однако лишь теперь стало ясно, что фюрер отошел от презумпции арийского превосходства и, позабыв о своем собственном учении, поставил мусульман не только выше армян, но и выше грузин, ставленников Розенберга. Однако несколько недель спустя эта проблема приобрела сугубо гипотетический характер: Северный Кавказ был потерян, а других мусульманских регионов гитлеровцы так никогда и не завоевали. Отныне решения Гитлера могли повлиять лишь на отношение немцев к мусульманам-коллаборационистам.

Из событий на Кавказе Москва сделала тот же вывод, что и Гитлер. Если фюрер считал тамошних мусульман самыми «надежными», то советское правительство сочло их достаточно ненадежными для ликвидации автономных национальных республик и областей чечено-ингушей, карачаевцев и балкарцев (так же как и крымских татар, немцев Поволжья и калмыков) и переселения этих народов. Таким образом, для народов в этих областях краткий период немецкой оккупации завершился роковой трагедией.

Для немцев отступление с Кавказа, равно как и катастрофа в Сталинграде, означало конец их мечтаний. Кратковременные месяцы правления армии над горскими народами показали, что альтернативу негативной политике, применяемой в других местах, можно было бы спокойно претворить в жизнь. В то же время наглядный урок Кавказа, многому научивший непосредственных участников событий, остался в Берлине без внимания. Северный Кавказ, задумывавшийся как особый случай, оставался исключением в немецкой Ostpolitik.

Глава 13

Полумесяц и свастика: татары и турки

Крым: Гибралтар и курорт с минеральными водами

Киммерийцы, затем скифы, сарматы и аланы, готы, гунны, тюрки и татары кочевали в прошлом в горах и степях Крыма, напоенных теплом южного солнца. Имея в советское время официальный статус «автономной республики» и обладая смешанным славянским и татарским населением, Крым продолжал оставаться местом социальной, политической и религиозной розни. Полуостров занимал важное стратегическое положение на Черном море, и поэтому его дальнейшая судьба имела для рейха важнейшее значение.

Одной из семи областей, на которые в своем первом проекте Розенберг поделил СССР, была «Украина с Крымом в ее составе». В дальнейшем он также настаивал на том, что Крым в будущем должен был стать частью «Великой Украины» – под названием Таврия. Большое количество пометок, сделанных рукой Розенберга в его черновых планах, свидетельствует о трудностях, что возникли у него в процессе написания этой части проекта. Притом что Таврия должна была отойти к Украине, Розенберг отдавал себе отчет, что там проживало явно небольшое число украинцев. Одновременно он настаивал на том, что Германия должна будет осуществлять непосредственный контроль над полуостровом. Таким образом, Розенберг игнорировал имевшее место противоречие.

Розенберг оправдывал намерения нацистов тем, что немцы сыграли важную роль в истории Крыма. Большие его территории не только «принадлежали немецким колонистам до начала Первой мировой войны», но именно в Крыму «присутствие готов прослеживалось вплоть до XVI в.». Более того, «Крым и прилегающие области занимают стратегическую ключевую позицию; они главенствуют над всем Черным морем и позволяют Германии контролировать Украину…». Таким образом, Розенберг в типичной манере non sequitor (вывод, не соответствующий посылкам, нелогичное заключение) заявляет о том, что передача Крыма Германии является компенсацией всех ее прежних потерь (по всей видимости, имелись в виду земельные владения немецких колонистов, национализированные во время революции).

«Более того, – продолжает он, – если германский рейх, неся освобождение Украине, готов расширить территорию этого суверенного государства за пределы его национальных границ вплоть до Волги (в стратегических целях), требование включения Крыма в состав Украины полностью оправдано».

Передавая Крым Украине номинально, рейх намеревался сохранить за собой право самостоятельно управлять им. Это был наглядный пример того, что Розенберг понимал под украинским «суверенитетом». Опять же, когда речь заходила о приоритетах Германии, сразу же пропадало ее «сочувствие» к нерусским народам Советского Союза.

Планы Розенберга по аннексии Крыма были прямым следствием двойственного отношения Гитлера к политике германизации. Крым должен был стать «немецким Гибралтаром», контролирующим Черное море. В то же время это было привлекательное место для поселения немцев, которому Роберт Лей, руководитель Германского трудового фронта и инициатор проекта «Сила через радость», дал точное определение – «один большой курорт Германии». Реализм и причудливые фантазии смешивались в планах будущих завоеваний.

На совещании 16 июля 1941 г. Гитлер выделил Крым среди других областей Советского Союза, которые «нужно очистить от всех инородцев [т. е. ненемцев] и заселить немцами». Сразу же был разработан план в мельчайших деталях. «Крым с примыкающими к Таврии районами должен отойти Германии, а русское население необходимо переселить в Россию». По свидетельству хорошо информированного фон Этцдорфа, касательно этого пункта Гитлер заметил: «Мне абсолютно все равно, в какое место; Россия достаточно большая страна».

В следующие месяцы, несмотря на более неотложные дела, Гитлер высказал несколько соображений о заселении Крыма, который в свете его готского наследия должен был быть переименован в Готенланд. Когда Розенберг посетил Гитлера в декабре 1941 г., тот повторил, что он «хотел бы, чтобы Крым был полностью очищен» от ненемецкого населения. Описывая эту встречу, Розенберг добавил: «Я сообщил ему также о необходимости дать новые названия городам Крыма; так, я предложил переименовать Симферополь в Готенберг, а Севастополь в Теодориххафен, в соответствии с директивами фюрера».

Из их контекста становится ясно, что в начале 1942 г. Гитлер отдал распоряжение о повторном заселении Крыма, но о содержании его ничего не известно. СС начали детальную проработку проекта колонизации; при этом именно представители этой организации несли основную ответственность за переселение немцев. Первоначальный проект, в котором были намечены стратегические и демографические задачи, предусматривал строительство автобана, который должен был связать Крым с сетью автомобильных дорог Германии, так, чтобы (по словам Гитлера) можно было «легко преодолеть все расстояние за два дня». Противников у этого плана не было, но он так и остался на бумаге. Более сложной задачей, даже на первоначальном этапе планирования, было обеспечение переезда большого количества переселенцев в Крым. В первую группу переселенцев должны были войти 140 тысяч этнических немцев, проживавших в румынской Транснистрии[49].

Возможность их переселения находилась под вопросом, пока Крым не был окончательно завоеван. К этому времени в первоначальный проект были внесены изменения. Требовалось решить болезненный спор между Германией и Италией, касавшийся Южного Тироля, и поэтому для переселения в Крым были выбраны именно его жители. Проект, предусматривавший двойную выгоду – германизацию Крыма и разрешение противоречия между рейхом и Италией, был представлен фюреру его назначенцем генеральным комиссаром Крыма Альфредом Фрауенфельдом. Гитлер принял проект с энтузиазмом: «Я полагаю, что идея замечательная… Я также считаю, что Крым идеально подойдет южным тирольцам и в климатическом, и в географическом плане, и в сравнении с их настоящим местом жительства это действительно будет земля, текущая молоком и медом. Переселение в Крым будет для них несложным делом ни физически, ни психологически. Единственно, что им предстоит сделать, это спуститься по немецкому водному пути Дунаю, и затем они окажутся на месте».

Результатом этого было принятие Гитлером в начале июля директивы об эвакуации из Крыма всех русских. В случае необходимости татары и украинцы могли быть переселены позднее. Этот приказ имел несколько аспектов. В частности, Гитлер, не поддерживая непосредственно планы Розенберга, тем не менее начал чистку с русских. По-видимому, в какой-то мере это объяснялось или необходимостью достичь соглашения с Турцией, или отсутствием «подходящего» места для переселения татар, в отличие от русских. Равным образом интересен тот факт, что Розенберг предвосхитил этот план. Следуя своей концепции, он предложил в октябре 1941 г. выселить с полуострова русских, евреев и татар, оставив только украинцев к тому времени, когда начнут прибывать немецкие переселенцы. Следует также заметить, что, как только его инициативы возымели действие, поддержку в этом деле начал оказывать вермахт. Уже 6 июля 1942 г. состоялось совещание армейских офицеров и представителей СС для принятия необходимых мер в деле организации охраны переселенческих лагерей, ликвидации всех подрывных элементов и обеспечения мигрантов транспортными средствами.

После консультаций с Гитлером Гиммлер был вынужден заявить, что переселение жителей Тироля желательно отложить до окончания войны. Теперь Фрауенфельд и Грайфельт разработали новый план, предусматривавший возможность переселения 2 тысяч немцев из Палестины в Крым. Тот факт, что большинство из них находилось под властью британцев, не остановил мечтателей. Даже Гиммлер советовал отложить реализацию подобных фантазий до весны 1943 г. или какого-либо «другого благоприятного момента». Чем закончились все усилия в вопросе переселения, можно видеть из бумаг генерала Томаса. В середине августа он решился обратиться с протестом к Герингу и Кейтелю по поводу намечавшейся эвакуации русских и украинцев. С их уходом, а они составляли четыре пятых населения Крыма, экономика полуострова была бы парализована. «Гаулейтер Фрауенфельд, – добавляет генерал-лейтенант, – также придерживается того мнения, что эвакуация русских и украинцев… невозможна в данный момент. Сейчас основная задача покончить с враждебными элементами». Три недели спустя последовал телефонный звонок из ведомства Геринга Томасу. Ему посоветовали забыть об этом деле и объяснили, что об эвакуации может идти речь только после войны. Еще через несколько дней его офицер связи при штабе Йодля сообщил, что «вопрос эвакуации населения Крыма в настоящее время больше не рассматривается». Ведомство Гиммлера все еще продолжало работы «по планированию будущих поселений немцев» на полуострове, но в конце 1942 г. реализация программы была приостановлена в связи с неопределенностью военного положения. Более решительно было остановлено переселение татар. По заявлению Гиммлера, это было сделано скорее по соображениям чисто утилитарным, чем принципиальным.

«Пока идут военные действия, следует категорически избегать всех вопросов о дальнейшей судьбе татар, в частности об их переселении в определенные для них районы проживания. Мы не должны провоцировать беспорядки в среде этого народа, который расположен к нам и верит в нас. Это было бы катастрофической ошибкой».

В принципе Гитлер полностью одобрил планы переселения. Только единственный раз во время немецко-турецких переговоров он завел разговор о возможности ограничения немецких укреплений в Крыму до одной базы, с целью установить «действительно дружеские отношения с Турцией». Но и тогда он заявил: «Мы должны создать такой порядок в Крыму, чтобы даже в отдаленном будущем нам не пришлось позволить другим воспользоваться плодами наших трудов там».

Между Турцией и Германией

Крымские татары традиционно имели связи с Турцией. Именно здесь лидеры сепаратистского движения Крыма, называвшие себя, что характерно, крымскими турками, имели свою резиденцию. Из всех тюркских областей Советского Союза этот полуостров вызывал у Анкары наибольший интерес и пробуждал воспоминания о временах прошлого владычества. Вскоре после того, как Германия развязала войну, в турецком обществе началось обсуждение вопроса будущего Крыма. Некоторые предложения были доведены до сведения фон Папена. В итоге были сформулированы два конкретных предложения: дать самоуправление крымским татарам, как только немцы «установят мир» на полуострове, и отправить делегацию крымских татар из Турции в Берлин, члены которой выступят советниками, а возможно, также и представителями соотечественников. В начале ноября 1941 г. сам Папен предложил Берлину следующее решение: «После завершения Крымской кампании образовать на полуострове администрацию, в состав которой войдут крымские татары. Это будет иметь значительный политический эффект в Турции».

В то же самое время турецкий генерал Эркилет обратился в немецкое министерство иностранных дел с просьбой выдать визы двум татарам, последователям Джафара Сейдамета, лидера эмигрантов-сепаратистов (в 1919 г. был зарубежным представителем Крымского курултая, позднее – движения «Прометей». – Пер.). В середине ноября посол фон Хентиг, который курировал отдел по делам Ближнего Востока в министерстве, разрешил им отправиться в Берлин. Вскоре они прибыли в Германию и начали там свою деятельность. Это был единственный пример в ходе войны с СССР, когда рейх официально санкционировал участие в ней представителей невоюющей стороны, хотя и чисто символическое. Лицемерный характер этого шага со стороны немцев хорошо иллюстрирует тот факт, что во время переговоров с этими представителями татарского националистического движения было принято окончательное решение о полной германизации Крыма. Когда у турок возродилась надежда на независимость Крыма, Розенберг и Гитлер сошлись во мнении об «опасности идеологии пантуранизма». Двум крымским татарам «из Константинополя» не было дано разрешение на посещение лагерей военнопленных, в которых находились их соотечественники. «Единственное, что им позволено было сделать, – говорилось в записках Розенберга, – это отобрать из всех военнопленных группу крымских татар в количестве 250 человек и гарантировать им особое обращение, памятуя о реакции Турции».

После завоевания Крыма из националистов и других татарских «добровольцев» были сформированы вспомогательные воинские части, сражавшиеся на стороне Германии (насчитывалось шесть крымско-татарских батальонов, исполнявших полицейские функции и боровшихся с партизанами большей частью под командованием СД)[50]. Об этом было позволено писать в немецкой прессе, как об одном из основных татарских «прав». Указывая на численное превосходство русских и украинцев на полуострове, один автор высказал мысль, что «вполне понятно, что татары надеются на пересмотр» своего статуса. Подчеркивалось, что «своим участием в борьбе против большевизма… татары обрели право на то, чтобы их интересы были приняты во внимание» при будущей реорганизации Восточной Европы.

Говорить что-либо определенное об этих планах в официальных заявлениях намеренно избегали. Лишь отдельные замечания намекали на дальнейшие планы Германии. Некий автор, чья статья прошла нацистскую цензуру, писал: «В качестве курорта всей Европы, Крым уверенно пойдет к своему великому будущему в рамках большого европейского экономического пространства». Для тех, кто мог понимать высокопарные нацистские речи, их смысл был предельно ясен.

Армия в Крыму

Немецкие войска (7 дивизий 11-й армии и румынский горный корпус) вышли к Перекопскому перешейку в конце сентября 1941 г. и с боями прорвались 18–20 октября в Крым. Однако зимой советские войска высадились на его восточном побережье и отбили Керчь и Феодосию. Только в результате ожесточенных боев немцы восстановили господство над полуостровом после повторного захвата ими Керчи и длительной осады (30 октября 1941 – 4 июля 1942 г.) и штурма Севастополя в мае – июле 1942 г. Крым оказался в оккупации. До конца 1942 г. в Крыму находился штаб сначала фельдмаршала фон Манштейна, командующего 11-й армией, затем фельдмаршала фон Клейста, командующего группой армий «А».

На местах в Крыму военная оккупация имела во многих отношениях те же самые черты, что и в континентальной части страны. Немцы отличались «утилитарным» подходом к населению; однако, когда к тому «вынуждала ситуация», они прибегали к насилию. Тон задавало заявление Манштейна, что «еврейско-большевистское правление должно быть искоренено раз и навсегда». Поэтому немецкий солдат должен был поступать «как мститель за все жестокости, совершенные в отношении его и немецкого народа…». К тому времени, когда до крайней степени обострилась проблема с продовольствием, что привело к всеобщему возмущению народа, он издал 11 ноября 1941 г. приказ, в котором, в частности, говорилось, что «особенно во враждебных нам городах большая часть населения будет голодать. Но несмотря на это, ни один из продовольственных продуктов, которыми нас снабжает отечество ценой собственных лишений, не может, исходя из чувства ложного гуманизма, раздаваться пленным и населению, если только оно не находится на службе вермахта». Что же касается антинемецких элементов, «население должно больше бояться наших репрессий, чем возмездия партизан».

С другой стороны, необходимо было привлечь на свою сторону хотя бы часть населения. Манштейн подчеркивал: «Пассивность большого числа антисоветски настроенных жителей должна уступить место осознанному выбору в пользу активного сотрудничества в противостоянии большевизму. Где оно отсутствует, к нему необходимо принудить с помощью соответствующих средств». Основной предпосылкой при этом, как понимало армейское командование, должно было быть «справедливое отношение ко всем небольшевистским элементам населения». Приказывалось строго «уважать религиозные обычаи, особенно татар-мусульман»; запрещалась конфискация у крестьян «последней коровы, последней курицы и семенного материала»; вводилась сложная система вознаграждений и поощрений для тех жителей, которые активно помогают оккупационным войскам. Командующий оставался скептически настроенным в отношении возможностей подобной политики. Манштейн признавал, что будет сложно завоевать поддержку советского населения, и «в итоге их интересы будут всегда расходиться с нашими».

Манштейн не одобрял деятельность команд СД, хотя и не говорил об этом открыто. В Симферополе СД захватило картотеку агентов НКВД и отдало приказ об их расстреле без всякого предварительного разбирательства. Ликвидация евреев проводилась с той же безжалостностью, что и повсюду.

Более неопределенной была политика в отношении национальностей Крыма. В результате полученных из Берлина директив, касавшихся прежде всего великороссов, за выполнение которых отвечали СС и имперское министерство оккупированных восточных территорий, русское население Крыма подверглось дискриминации. Русских уволили с постов в местной администрации и хозяйственных организациях, в основном в сельской местности, и заменили представителями татарской национальности, согласившимися на сотрудничество. С другой стороны, продолжали выходить подцензурные газеты: «Голос Крыма» на русском и «Азат Кырым» на татарском языках. Пожалуй, самым большим препятствием при проведении протатарской политики было явное меньшинство татар среди местного населения, о чем постоянно напоминали некоторые армейские офицеры; они считали, что необходимо быть реалистами и избегать антагонизма в отношениях со славянами. Кроме того, только часть татарского населения выражала явные националистические чувства, хотя мусульманская вера имела широкое распространение.

Когда же турки и протурецкие элементы с одобрения посла в Турции фон Папена потребовали местного самоуправления в Крыму, армейское командование решило пойти на компромисс. В итоге были сделаны уступки татарскому национальному чувству, однако не было даровано права на самоуправление. Было только разрешено создание местных мусульманских комитетов. Первый был организован в середине ноября 1941 г., а в 1942 г. в Симферополе появился центральный мусульманский комитет. Он занимался рассмотрением прежде всего местных религиозных и культурных вопросов. Стремление крымских татар к самоуправлению, хотя и символическому, было отчасти удовлетворено. Немецкий контроль открытой общественной деятельности давал возможность оккупационной власти предотвращать появление враждебных ей намерений.

Подобно другим организациям, таким как РОА (так называемая Русская освободительная армия Власова) и движение белорусских сепаратистов, которые поддерживала Германия, мусульманские комитеты представляли собой удобное прикрытие для тайной деятельности своих активистов. Последние, настроенные скорее антисоветски, чем антинемецки, были в основном старыми крымскими националистами, вернувшимися из изгнания. Иногда они действовали самостоятельно, рискуя вызвать неудовольствие немецких властей. Так, в конце 1942 г. на собрании нескольких мусульманских комитетов под надуманным предлогом было принято решение по созыву «пленума», который должен был быть преобразован в представительный орган. Главным инициатором этого предприятия был Амет Ёзенбашлы (Озенбашлы), бывший членом крымского правительства в 1919 г. и ведущим деятелем националистической партии «Милли Фирка», запрещенной коммунистами в 1927 г. Ёзенбашлы попытался возродить организацию, и «пленум» предоставил ему широкие полномочия для переговоров с немцами. В течение следующей зимы в националистических кругах распространилось чувство разочарования в связи с чинимыми немцами препятствиями в их деятельности и нежеланием властей идти на уступки. В 1943 г. Ёзенбашлы заявил своим соратникам: «Мы очутились между Сциллой и Харибдой».

Разочарование Ёзенбашлы было характерно для общей ситуации в обществе. Первоначальные антисоветские настроения усилились, но одновременно исчезли в значительной степени прежние симпатии к Германии. На это повлияли многие факторы. Среди них было ухудшение материального положения населения; принудительное привлечение к общественным работам; операции против партизан, приводившие к большим потерям среди гражданского населения; провал проводимой немцами аграрной реформы.

Более позитивное и несколько более терпимое отношение проявилось со стороны немцев только в 1943 г., когда Клейст, вернувшись с Кавказа, попытался применить полученный там опыт. В феврале 1943 г. он самостоятельно принял директиву, свидетельствовавшую об изменениях в прежнем подходе. Это произошло после армейского совещания в декабре 1942 г. в Берлине, когда немецкие войска потерпели ряд поражений под Сталинградом, на котором были озвучены новые требования военных. Клейст утверждал, что военные неудачи и охлаждение в отношениях к немцам стали следствием проводимой Германией политики. Более чутко, чем его соратники-генералы, воспринимавший политические вопросы, он приказывал (17 февраля 1943 г.):

«1. К жителям оккупированных восточных территорий, занятых группой армий «А», должно относиться как к союзникам. Уничижительное отношение усиливает волю противника к сопротивлению и стоит немцам больших потерь.

2. Следует улучшить, насколько это возможно в условиях военного времени, снабжение гражданского населения продовольствием…

3. Совершенствовать систему социального обеспечения, в том числе снабжение госпиталей лекарствами, а женщин и детей молоком…

6. В принципе 20 % всех произведенных потребительских товаров должны распределяться среди гражданского населения.

7. Аграрную реформу требуется проводить более быстрыми темпами. В 1943 г. по крайней мере 50 % всех коллективов было преобразовано в коммуны. В оставшихся коллективах личные земельные участки должны передаваться крестьянам как собственность, не облагаемая налогом. В соответствующих случаях должны быть организованы личные фермы…

8. Как правило… квота на поставку сельскохозяйственной продукции не должна превышать разнарядку, существовавшую при большевиках…

12. Развивать широкую сеть школ…

14. Разрешается вести религиозную деятельность; при этом не должно ей препятствовать каким-либо образом…»

Эта обширная и во многих отношениях уникальная программа не осталась без внимания в высших правительственных кругах в Берлине. В частности, Х.-И. Рикке и Шиллер заявили свой протест, утверждая, что она представляет собой неоправданное вмешательство военных в область экономики и затрагивает также те районы, которые прежде возглавлялись гражданской администрацией, но в результате продвижения советских войск вновь оказались под управлением военной администрации. Но на Клейста это не подействовало, и он саркастически заметил, что протесты Рикке основаны на теории илотов Эриха Коха (Helotentheorie).

В июне 1943 г. Розенберг во время посещения Украины и Крыма прочитал продолжительную лекцию в штабе Клейста с обоснованием своих политических взглядов. Позднее сам Розенберг признал, что его выступление было полным провалом. Клейст и его штаб настаивали на том, что войну необходимо вести более действенными методами, в корне отличными от тех, которые отстаивал Розенберг. С другой стороны, рейхс-министр восточного министерства был разочарован тем, что не смог убедить армейских офицеров: «Все мои объяснения, казалось, не находили поддержки, поскольку генералы шли гораздо дальше нас в русском вопросе», поддерживая местные антисоветские настроения.

На практике вся эта полемика имела незначительные последствия для населения Крыма. К 1943 г. положение определилось, и, по-видимому, даже самая гуманная политика вряд ли смогла бы восстановить доверие к немцам. Крымский опыт показал, что в противоположность Северному Кавказу военная администрация не всегда получала поддержку населения даже в неславянских районах. Изменения в настроениях местных жителей зависели в основном от действий местной оккупационной власти.

Таврия

На совещании 16 июля 1941 г. Крым был передан в состав рейхскомиссариата «Украина», который возглавлял Эрих Кох. Генеральным комиссаром округа Крым – Таврия был назначен Альфред Фрауенфельд. Фанатичный нацист и отъявленный расист, этот австриец с энтузиазмом занимался «исследованиями» готических корней культуры Крыма. Вначале он составил фотографический альбом, дав ему название «С родины крымских готов», затем принялся за написание книги по истории полуострова. Его мечтой было построить новую столицу в горном массиве Яйла и превратить Крым в настоящий курорт Новой Европы. Этот «преданный искусству» (как он его понимал) деятель имел отчасти симпатии к татарам – жителям Крыма – и относился открыто враждебно к режиму Коха на Украине. Фрауенфельд был прекрасным примером того мировоззрения, согласно которому умеренный «либерализм» по отношению к коренному населению ни в коей мере не предполагает отказа от нацизма.

Фрауенфельд, проработав какое-то время наблюдателем от министерства иностранных дел в рейхскомиссариате, принял под свое управление только пять районов, из которых 1 сентября 1942 г. ушла военная администрация. Из этих районов был сформирован временный комиссариат «Таврия», который в дальнейшем должен был стать генеральным комиссариатом Крыма после того, как армия согласится вернуть под гражданское управление остальные районы. Примечательно, что все переданные районы со столицей в Мелитополе, строго говоря, не были частью Крыма и располагались к северу от него. Причиной передачи этих украинских районов Крыму были намечавшиеся планы германизации. В Берлине считали, что, если Крым должен был стать областью рейха, ему был необходим хинтерланд (тыл) для укрепления его обороны на суше.

Будучи правителем «Таврии», Фрауенфельд номинально был подчиненным Коха. Но на деле они были непримиримыми противниками. Воспользовавшись планами Гитлера и Гиммлера избавиться от крымского населения, Кох организовал «блокаду» поставок продовольствия с севера в Таврию. Фрауенфельд в сотрудничестве с военными сумел найти выход из положения, но напряженность в отношениях с рейхскомиссаром сохранялась. Зимой 1942/43 г. Фрауенфельд вторично послал Розенбергу служебную записку с жалобой на Коха. Когда в июне 1943 г. Розенберг посетил Фрауенфельда, Кох отказался от встречи с ним. По свидетельству очевидцев, Кох готовился организовать инспекционную поездку, напоминавшую «инквизиторское расследование». Кох считал, что состояние дел в Таврии в корне противоречит его принципам управления. Потому он предлагал упразднить неполноценный комиссариат Фрауенфельда и включить его в состав соседней Николаевской провинции, где Кох был полновластным правителем. Один из помощников Фрауенфельда высказал Паулю Даргелю, посланцу Коха, мнение, что, возможно, было ошибкой выделять Таврию как отдельную административную единицу, но теперь было бы неправильным передавать эти пять районов другому генеральному комиссариату, и подобное присоединение привело бы к их упадку, а не развитию.

Фрауенфельд оставался на своем посту до конца 1943 г. Это был конец его мечты, и он посылает Розенбергу объемную служебную записку, в которой он подытоживает свой опыт и Коха вместе с армией, будучи непосредственным участником событий. В записке содержится сугубо утилитарное доказательство правильности проводимой политики расчетливого великодушия: во время войны Германия нуждалась в поддержке жителей Восточной Европы, и поэтому должны были даваться любые обещания, чтобы снискать их поддержку; после войны, какова бы ни была политика рейха, никто не смог бы отрицать ее. Ни один человек, кто является сторонником «умной» восточной политики, не откажется от применения террора, если того потребуют интересы Германии, даже если тысячи местных жителей будут убиты. Однако в поступках Фрауенфельда не было той жестокости, которая отличала правление Коха. Что касается развития хозяйства, то в Таврии урожайность на акр превысила ее уровень в более плодородных областях Украины. Фрауенфельд объясняет подобный факт тем, что была проведена аграрная реформа и люди получили при новом режиме причитавшуюся им долю общего богатства. Реквизиция последней коровы и лишение населения национальной культуры могло вызвать только открытую неприязнь. Наконец, сторонники «политики слепого террора» «пропагандировали ее настойчиво и при каждом неподходящем случае». Короче говоря, применение принципа «кувалды» в отношении к местным жителям было «примером ошибочного подхода».

Дискуссия приобрела кабинетный характер. Коха было невозможно остановить, а Фрауенфельд больше критиковал других, чем себя, и считал примером образ своего правления, при котором граждане были всем довольны.

Мертворожденный муфтият

Предпринятые в 1943 г. две попытки Германии проникнуть на Ближний Восток потерпели неудачу, и интерес к нему у немцев пропал. Перейдя к оборонительной позиции, Берлин перестал прислушиваться к желаниям турок. Иллюзии развеялись, и теперь все внимание было обращено на неславянские народы Востока. С падением Кавказа и назначением генерала Кёстринга инспектором тюркских частей совершился переход от оккупационной политики к организации «восточных легионов», которые должны были воевать на стороне Германии. В последующие месяцы Г. Лейббрандт был вынужден уйти со своего поста в министерстве оккупированных восточных территорий, и ответственным за национальную политику стал немецкий ученый-востоковед Г. фон Менде. Он выступал за признание сепаратистских «национальных комитетов», прежде всего неславянских, что свидетельствовало о перенаправлении деятельности министерства с «национальной почвы» на эмигрантские круги. Такое изменение в политике свидетельствовало о дальнейшем снижении интереса к славянским национальностям, тем более когда в следующем году отступавшие немецкие войска оставили регионы их проживания.

В ноябре 1943 г. советские войска подошли к границам Крыма. В апреле следующего года они прорвались через Перекоп и вышли к Керчи. В начале мая 1944 г. последняя немецкая твердыня на полуострове (Севастополь) пала. Но прежде чем советские мусульмане вновь оказались за «железным занавесом», а крымские татары были вынуждены отправиться в изгнание и разделить судьбу с народами Северного Кавказа, подлежавшими ликвидации[51], возник кризис, хотя и не столь значительный, в вопросе представительства в среде мусульман.

Несмотря на то что немецкая военная администрация на Кавказе и в Крыму разрешала, а временами даже поощряла исповедание ислама, она решительно препятствовала только в одном вопросе – избрании высших духовных лиц у мусульман. Причина этого была очевидна. В частности, именно в Крыму муфтий пользовался особым уважением, часто становясь политической фигурой. До тех пор пока не было дано разрешения на созыв всеобщего крымского собрания и формирование «национального правительства», вопрос об избрании муфтия не поднимался. Однако те, кому, подобно Менде и Хентигу, было важно мнение мусульман, как в Советском Союзе, так и за его пределами, хорошо понимали, насколько ценно иметь в союзниках религиозного лидера с прогерманскими взглядами. Аргументы были следующими: «Исламский мир – единое целое. Германии следует относиться к мусульманам на Востоке таким образом, чтобы не повредить ее репутации в среде всех народов ислама». В то же самое время крымские националисты стремились повлиять на министерство оккупированных восточных территорий в том же самом направлении, надеясь использовать муфтия в своих собственных целях. В итоге выразителем идеи муфтията стал Мухаммад Амин аль-Хусейни, сочувствовавший нацистам великий муфтий Иерусалима.

Цель у всех этих деятелей была различной. Причины, по которым военная администрация препятствовала решению вопроса о муфтияте, были теми же самыми, по которым крымские националисты, особенно пантюркисты, приветствовали создание муфтията. В то же время великий муфтий, тесно сотрудничавший с немецкой разведкой и ведомством пропаганды, старался сосредоточить в своих руках все управление и контроль за деятельностью мусульман. Панисламистские идеи, которые он продвигал, упали на бесплодную почву; другие стремления, другие символы оказались сильнее, чем религиозные связи, которые призваны были соединить воедино поволжских татар с берберами и йеменцев с таджиками. В оппозиции великому муфтию оказались пантюркистские эмигранты, которые видели в нем опасного соперника.

По этому вопросу, однако, сошлись во мнении все: и «сочувствующие тюркам» в рейхе, и крымские националисты, и великий муфтий. Вследствие противодействия со стороны военных рассмотрение проблемы было отложено до октября 1943 г. Именно в этот год советское правительство перешло к смягчению своей антирелигиозной политики. Вслед за восстановлением православного патриархата в Москве было объявлено о создании центрального муфтията в Ташкенте. На это последовала реакция крымского отдела министерства Розенберга.

Глава отделения Р. Корнельсен предложил: «В целях активного противодействия большевикам, которые, как показали недавние события, стремятся добиться наибольшего влияния в мусульманском мире, настоятельно необходимо, чтобы мы, со своей стороны, воспользовались всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами для противодействия этому. Необходимо как можно быстрее заявить о недействительности выборов Ташкентского муфтия… и показать, что он не более чем марионетка в руках Москвы». В ноябре 1943 г. Корнельсен предложил наиболее эффективный способ противодействовать этому – собрать конгресс мусульманского духовенства, которое представляло бы Крым, Кавказ, Туркестан и поволжских татар. Предлагалось, чтобы «на этом конгрессе немецкая сторона торжественно признала бы татарского муфтия Крыма, которого следовало выбрать заранее» (докладная записка от 11 ноября).

Для того чтобы обеспечить успех этого предприятия, необходимо было заручиться поддержкой СС через представителя этой организации в министерстве оккупированных восточных территорий Готтлоба Бергера. После того как СС оказал действенную поддержку аль-Хусейни, было предложено «обратиться к великому муфтию с просьбой быть почетным гостем конгресса». Бергер при этом подчеркнул особую роль великого муфтия.

Татарские эмигранты в ведомстве Корнельсена с энтузиазмом встретили проект создания Крымского муфтията, который был передан в военную администрацию. Выборы должны были выявить «заслуживающего доверия деятеля, который сможет оказывать влияние на татарское население». Кроме того, «выборы муфтия имели бы важнейшее политическое и пропагандистское значение не только для Советского Союза, но и для Ближнего Востока…». Все могущие быть возражения заранее отметались, причем ссылались на якобы тайное «желание фюрера пойти навстречу мусульманским народам». Выборы превратились в пародию, поскольку Корнельсен уже наметил в качестве будущего муфтия Ёзенбашлы (Озенбашлы).

Одно только упоминание этой фамилии усилило подозрения военной администрации, что новая организация будет всего лишь прикрытием для политической деятельности. В действительности Ёзенбашлы уже руководил мусульманскими общинами в Крыму. С самого начала не всем понравились эксперименты в области психологической войны, ведущейся против национального меньшинства, к которой проявили запоздалый интерес некоторые представители берлинского общества. Крым уже превратился в осажденную крепость, и армия не желала заниматься вопросом, который мог породить еще большую напряженность.

Так, в одном из армейских документов февраля 1944 г. говорилось: «Вопрос создания местного правительства из мусульман и образования большого муфтията Крыма не подлежит рассмотрению. То же самое касается любых планов в данной области. Они означали бы разрыв с предыдущей политикой, и о них не может быть речи…» Об изменении в общественных настроениях Крыма свидетельствует фраза: «В последнее время татары своим поведением доказали, что на них нельзя положиться».

Этот вердикт означал конец проекта. Отдел Розенберга не смог воплотить в жизнь свои планы. Спустя всего несколько месяцев полуостров вновь стал советским. Однако вопрос о муфтияте в Берлине был поднят повторно. Теперь он касался исключительно эмигрантов-мусульман на территориях, подконтрольных Германии, и идея уже не имела прежнего пропагандистского эффекта. Она была воскрешена во времена поражений на фронте летом 1944 г., когда были предприняты отчаянные попытки найти ее новое решение. В целях сохранения своего влияния на мусульманские части, сражавшиеся на стороне Германии, Менде и великий муфтий Иерусалима пришли к обоюдному согласию о желательности по крайней мере предпринять хотя бы в теории попытку создания муфтията.

Менде так рассказывал о встрече с муфтием: «На вопрос, не возражает ли муфтий против кандидатуры Ёзенбашлы, он ответил, что считает ее вполне приемлемой… Господину Ёзен-башлы уже было передано по телефону приглашение явиться лично».

Однако он так и не приехал. Ёзенбашлы спешно покинул Крым, до того как пришли советские войска. Вместе с несколькими татарскими подразделениями он прибыл в Румынию. Надеясь, что британцы высадятся в Румынии, Ёзенбашлы (Озенбашлы) уехал в рейх и оставался в Бухаресте вплоть до прихода Красной армии, когда и был арестован.

Борьба за создание муфтията в Крыму показала, что в рейхе существовали партии-соперники. Принимая во внимание планы Розенберга и безоговорочную поддержку фюрера, была возможность развернуть пропагандистскую кампанию, которой Берлин на первом этапе пренебрег, а затем запоздало решился на нее, но она так и не состоялась. Отсутствовало расположение к представителям мусульманской веры. Результаты кампании были практически нулевыми. Интересен факт, какими были силы, которые выступали против идеи муфтията. Некоторые из столпов нацизма, включая СС, всячески препятствовали ее воплощению из-за планов германизации. Люди круга Коха и Бормана видели в ней нежелательную уступку местному населению. В то же время большая часть военных и отдельные дипломаты были против того, что они называли пустыми экспериментами вкупе с раздачей фантастических и нереальных титулов потенциально враждебным деятелям, и все это ослабляло противодействие русским.

Идель-Урал и Туркестан

Большинство мусульманских территорий Советского Союза так и не были захвачены немцами. Поскольку они были далеки от рейха во времени и пространстве, их будущее обсуждали в Берлине, скорее, в гипотетической форме, в отличие от судеб Крыма и Кавказа.

Вначале на дискуссию о будущем советских «жителей Азии» повлияла пропаганда, призванная внушить немецкому солдату и гражданам Германии, что русские были «унтерменшами», то есть вырожденцами, потому что у них была большая примесь татарской и монгольской крови. Если русский был «недочеловеком», то тем более это касалось татар и монголов. Публиковавшиеся неоднократно фотографии советских военнопленных с «монгольскими» чертами лица; немедленная ликвидация всех «азиатских» мирных жителей, обнаруженных в оккупированных областях; частые статьи в немецкой прессе о «монгольской жестокости» русских – все это создавало почву для того, чтобы создать у населения представление о рейхе как защитнике Запада от «азиатской угрозы». Сам Гитлер рассматривал будущие немецкие поселения в России в качестве бастионов, призванных защитить от нашествий диких орд с Востока.

В планах Розенберга до нашествия не делалось особой разницы между великороссами и татаро-башкирским населением между Волгой и Уралом. Согласно немецкой классификации жители Поволжья, в широком смысле слова, были финно-угорского, татарского и монголоидного происхождения. В действительности не существовало объединяющего элемента среди башкир и чувашей, мордвы и мари, удмуртов и казанских татар. Первоначально в Берлине не обратили внимания на проект эмигрантов-сепаратистов под названием «Идель-Урал», предусматривавший национальную автономию татар и башкир. Поскольку рейхскомиссариат «Московия» должен был охватывать всю территорию до Урала, в него входило все неславянское население Северо-Восточной России. Административные границы составлявших его областей, как предполагалось, должны были совпадать с этническими. Они в основном соответствовали советским административным границам Татарии, Чувашии, Удмуртии, Мордовии, Марийской республики и Башкирии. Не было сделано попытки отделить славян от неславян или сгруппировать поволжских татар и угро-финнов в одну административную единицу.

Этот план так и не был реализован. Министерство оккупированных восточных территорий Розенберга и отдельные армейские круги были вынуждены пересмотреть свою тактику после того, как их надежды на блицкриг были развеяны. В начале 1942 г. стала очевидной новая тенденция – «спасение народов Идель-Урала (это название начало использоваться в министерстве официально) от «сброда» «унтерменшей». Одна из причин изменения первоначальных планов заключалась в том, что немцы взяли в плен большое количество поволжских татар, из которых армейское командование намеревалось сформировать военные части. Во-вторых, было решено вести пропаганду, направленную на татар и башкир, чтобы склонить их к дезертирству. Наконец, ведомство Розенберга выработало собственную концепцию санитарного кордона вокруг Москвы, который должны будут замкнуть с востока, в том числе и народы «Идель-Урала».

Были предприняты неуклюжие попытки снять клеймо «унтерменшей» с татар. Но как было возможно убедить свое население, что татары, которые были «азиатами» и чужаками, в действительности являются друзьями и союзниками, а русские остарбайтеры из-под Смоленска и Ростова-на-Дону, многие из которых были высокими блондинами с голубыми глазами, «недочеловеками»? Все публичные заявления немецкой стороны о татарах в 1942–1943 гг. характеризует их двусмысленная «реабилитация». Начало ей положила реплика Гитлера о татарах, что они были среди восточных народов, которые «участвовали в борьбе против общего мирового врага – большевизма». В августе 1942 г. министерство пропаганды проинструктировало представителей прессы не вести полемику на тему татар и Туркестана. В армии был отдан приказ считать солдат из татар и других тюркских народов, сражавшихся на стороне Германии, «соратниками и помощниками», чьи национальные особенности «следует воспринимать с пониманием и тактом».

Возможно, самое серьезное заявление было сделано в авторитетном издании Zeitschrift fur Politik в мартовском номере 1942 г., где фон Хентиг, эксперт по Ближнему Востоку в министерстве иностранных дел, утверждал, что название «татарин» не является ни в коей мере уничижительным, открыто призвав к сближению немцев и татар. В то время, когда фон Шуленбург готовил конференцию в Адлоне, со статьей фон Хентига ознакомились представители движения «Идель-Урал» в Турции. Мечта эмигрантов обрела второе дыхание в атмосфере германо-турецкого примирения.

Концепция «Идель-Урала» устраивала тех, кто стремился к разделу Советского Союза, и вот почему она была воспринята имперским министерством оккупированных восточных территорий, хотя оно понимало всю искусственность этой идеи. Та же самая концепция была основной для другой группы – сторонников пантуранского союза. Только на развалинах распавшегося Российского государства татары и башкиры могли выстроить новые основы столь чаемого ими суверенитета, который смог бы позволить им слить воедино, несмотря на все препятствия, народы между Волгой и Уралом. Это был неосуществимый и противоестественный план создания сверхгосударства, в который вошли бы иные туранские народы. Сторонники проекта «Идель-Урал» не признавали существование этнических и культурных различий этих народов, к тому же обреченных на изоляцию от остального мира в государстве, не имевшем выхода к морям. Их взгляды были прикованы, в частности, к Центральной Азии, и мечта о державе «от Казани до Самарканда» будила воображение наиболее последовательных приверженцев идеи «Идель-Урала».

Пантуранский гамбит противоречил другим существовавшим на тот момент планам. Тюркские националисты стремились обеспечить себе «максимальную безопасность». Противники сепаратизма, естественно, противостояли им. Отношение Германии к созданию такого азиатского блока, который в довоенное время спорадически поддерживала Япония, было первоначально, вследствие сложившихся обстоятельств, враждебным. Менде и его сотрудники не принимали его и предпочитали продвигать проект «Малый Идель-Урал», по общему признанию фантастический, но, возможно, в меньшей степени, чем пантуранский, который к тому же нес угрозу для рейха. Из Берлина все же время от времени слышались призывы к туранскому единству. Хентиг составлял исключение; он прекрасно помнил романтические поиски свидетельств культурного и языкового единства туранских народов, что вели ученые. «Там, в России, – писал он, – они искали древний Туран. Удастся ли им теперь достичь какого-то результата?»

Хентиг продолжает: «Благодаря нашему продвижению в России, ситуация коренным образом изменилась: новое движение стремится выразить себя, найти себе название. Тюркские племена к востоку от Волги, с которыми мы имеем дело, от Урала до Монголии все когда-то принадлежали к улусу Чагатая [второго сына Чингисхана]…» Поэтому Хентиг предложил название «чагатаизм» для татарско-тюркского движения за единство, ожидая, что его поддержит Германия.

На самом деле судьба поволжских татар и угро-финнов никогда не интересовала рейх. Военные действия велись далеко от этих земель, пантуранское и панславянское движения были не в фаворе в Берлине. Только в самом конце войны, когда были востребованы самые экзотичные средства для спасения Германии от разгрома, некоторые деятели в рейхе начали позиционировать себя сторонниками пантуранского движения.

На то время не существовало реальной потребности срочно решать судьбу советской Средней Азии. Министерство оккупированных восточных территорий совместно с армией работали с эмигрантами, выступавшими за независимый и объединенный Туркестан, образованный из всех пяти советских среднеазиатских республик. Их деятельность свелась в основном к пропаганде и разведке. На практике этот факт и желание Германии не вызывать подозрений у Японии, предъявляя претензии на Среднюю Азию, позволили сторонникам «Объединенного Туркестана» действовать с относительно большей свободой в сравнении с другими сепаратистскими группировками. Туркестан был вне границ предполагаемой территории немецкой оккупации.

Планы Розенберга предусматривали отделение Туркестана от России. В своих первоначальных набросках он выделял Среднюю Азию из-за ее враждебности к коммунизму и негативного отношения к русским. Он полагал, что «после военного поражения Советов в Европе станет возможным малыми силами избавиться от господства московитов также и в Средней Азии». Подчеркивая политическую (антирусская направленность) и экономическую (хлопок) выгоды такого развития ситуации, Розенберг, что само по себе интересно, указывает на возможность активного противостояния Британии: «Возникает вопрос, нельзя ли побудить Иран и Афганистан к более активному продвижению в Индию, если это будет востребовано… В таком случае угроза линиям коммуникации, связывающим британцев с Индией, несомненно, вынудит Британию разместить большее число войск в Центральной Азии, выведя их из Европы или других мест». В дальнейшем судьбу Туркестана больше не обсуждали. Предлагаемые на будущее формы правления на Востоке касались только территорий, пограничных со Средней Азией. Но посылка была ясна. Туркестан, будучи союзником и во всем зависимым от рейха, составит последнее звено в цепи государств вокруг Московии.

Германская армия, со своей стороны, не имела планов завоевания этой территории. Все внимание было сосредоточено на деятельности эмигрантов – вопросе формирования национальных легионов в составе вермахта и создания Национального комитета объединения Туркестана. Туркестанские националисты занимали более сильную позицию в конкурентной борьбе, чем их коллеги, потому что Германия не имела особого личного интереса в этом регионе и потому что их лидеру политическому эмигранту Вели Каюму покровительствовал фон Менде. Несмотря на то что в его взаимоотношениях с эмигрантами-тюрками постоянно существовали трения, работники министерства Розенберга до конца войны доверяли Вели Каюму. Ни в советской Средней Азии, ни в Германии он не был известен.

В тюркском вопросе Берлин предпочитал не давать никаких обязательств. «Будут ли племена, проживающие на этих территориях… [то есть татары и народы Туркестана] жить единым народом в одном государстве или как два отдельных народа, покажет будущее. Любая форма организации может развиться из современного состояния тюркского населения». Единственное, о чем можно было сказать определенно, что обе ветви этих тюркских народов должны быть отделены от России.

Глава 14

Хозяева и рабы

Lebensraum (жизненное пространство)

На протяжении всей войны в обстановке побед и поражений на полях сражений основная цель Германии продолжала оставаться неизменной. Необходимо было не только сокрушить Советское государство, чтобы Восток со своими ресурсами и рабочей силой служил германскому народу, не только изменить границы, но и переформатировать иерархию всех этнических групп на Востоке. В результате чего немцы превратятся в господ, евреи и другие «нежелательные» элементы будут ликвидированы, а великороссы займут низшую ступеньку в структуре «нового порядка». Если, о чем уже было сказано, все еще шли споры о будущем положении наций-посредников, то есть нерусских национальностей Советского Союза, то структура общества уже была определена: самый верхний его слой – немцы и самый нижний – русские.

Стало прописной истиной, что немецкий народ должен был наследовать землю. Движение Drang nach Osten («Натиск на Восток») призвано было наконец-то предоставить ему возможность поселиться и жить на землях, к которым он уже давно стремился. Этот масштабный план предусматривал аннексию некоторых областей (в особенности Прибалтийских стран и Крыма) и колонизацию других территорий (европейскую часть СССР). Только некоторые части Советского Союза (такие как Кавказ и азиатская часть России) не подлежали германизации. В областях, намеченных для присоединения и колонизации, предусматривалась следующая последовательность действий. Вначале предстояло ликвидировать ту часть населения, которая, в представлении нацистов, не имела права на дальнейшее существование, одновременно приступая к массовому перемещению «низших» элементов населения на Восток. При этом будут постепенно ассимилированы (онемечены) «наиболее лучшие» представители местного ненемецкого населения, которые получат разрешение остаться. И наконец, необходимо будет заселить освобожденные территории немецкими фермерами и солдатами.


Захваченные территории СССР под контролем нацистов

ПЛАН-СХЕМА ИЕРАРХИЧЕСКОЙ ЛЕСТНИЦЫ НАРОДОВ ВОСТОКА


План имел долгую историю. Он существовал еще перед Первой мировой войной, и не только Людендорф, но даже Сект одобрял его основные положения. В нем не было только одного пункта – войны на уничтожение, который добавили Гитлер и его помощники. Еще в 1932 г. нацистский писатель Г. Раушнинг представил план в присутствии Гитлера. Рассказав о будущем преобразовании Востока, он закончил так: «Все это, однако, останется пустой мечтой, если не будет проводиться последовательная политика колонизации и депопуляции. Да, политика депопуляции… Она потребуется для того, чтобы передать сельскохозяйственные земли преимущественно в руки немецкого класса господ». Это заявление глубоко запечатлелось в мозгу Гитлера: переселить славян дальше на Восток и поселить на их земли немцев. Подлинная граница между Европой и Азией, он любил повторять, не географическая. Но это граница, что «отделяет немецкий мир от славянского мира. И это наш долг – провести ее там, где, как мы считаем, ей следует быть».

Гитлер говорил своим соратникам: «Я сочту преступлением, если будут считать, что четверть миллиона павших[52] и сотни тысяч искалеченных… были принесены в жертву только ради того, чтобы захватить природные богатства, эксплуатируемые капиталистами… Цель восточной политики в перспективе – дать возможность 100 миллионам немцев поселиться на этой территории».

Его немецкий этноцентризм стал простым и веским объяснением необходимости войны, огромные потери которой будут восполнены повышенным уровнем рождаемости в новых восточных поселениях. Несмотря на огромные трудности в деле такого массового переселения, «проблема заключена в государственной власти, вопросе ее мощи». Это не имело никакого отношения к моральной стороне вопроса. «Если кто-то спрашивает нас, кто дал нам право расширять германское пространство на Восток, мы ответим, что… успех оправдывает все».

Перед началом войны контуры плана еще только намечались. У Розенберга не было ясного представления, какие области следует присоединить, а какие – колонизовать. Переселение огромного количества людей на Восток следовало проводить таким образом, чтобы «в течение жизни одного, максимум двух поколений мы смогли бы присоединить эти области – заново онемеченные – к коренным землям Германии». В октябре 1941 г. ему еще было неясно, что делать с отдельными областями. Следовало ли выделить земли рейхскомиссариата «Остланд» между Ильменем и Чудским озером для заселения их «нежелательными элементами или открыть всю территорию для немецких поселений». Отвечая на этот вопрос, он решился на последнее. Не до конца был проработан вопрос и о сроках переселения. Сначала Гитлер говорил о 10 миллионах переселенцев в течение 10 лет, потом о 20 миллионах. Единственно, что было ясно, так это то, что эта работа будет вестись на протяжении всей его жизни и даже может быть завершена. «Наше колониальное проникновение, – говорил фюрер, – должно постоянно идти вперед, до тех пор, пока оно не достигнет той стадии, когда наших колонистов будет значительно больше, чем местных жителей». Во всяком случае, «в течение ближайших 20 лет эмиграция из Европы больше не будет идти в направлении Америки, но на Восток». В своих сбивчивых оценках и прогнозах Гитлер свалил в одну кучу всю Восточную Европу – Польшу, «аннексированные» и «оккупированные» области. Границы исчезнут, в то время как европейские болезни «излечат» интенсивная миграция плюс свободное пользование огнестрельным оружием и «душегубки» («газвагены»).

Между «старой» и «новой» программами германизации существовала значительная разница. Нацистская Германия полностью отказалась от политики культуртрегерства, заслугой которой было распространение ценностей цивилизации среди неразвитых народов. Новый проект оказался совсем иным. Как заявил Гиммлер: «Нашей обязанностью на Востоке не является проведение политики германизации в прежнем смысле слова, то есть введение в обиход немецкого языка и немецких законов для местного населения. Отныне в восточных областях будут проживать люди с чисто немецкой кровью».

Не случайно Гиммлер был последователен в отстаивании подобной постановки вопроса. В то время как Гитлер отдавал подробные директивы о лимитах и сроках исполнения программы колонизации, именно части СС были призваны воплотить в жизнь эти фантастические планы. В «империю» Гиммлера входили главное управление по вопросам расы и поселения (RuSHA), имперский комиссариат по делам укрепления немецкой народности (RKFDV) и другие учреждения, ответственные за миграцию и расселение в первую очередь этнических немцев. СС, будучи германской элитой, должны были обеспечить для отправки на Восток «расово полноценную» рабочую силу. Проект имел столь сверхъестественную власть над умами нацистских вождей, что даже в октябре 1943 г., когда немецкие армии отступали по всему фронту, Гиммлер все еще продолжал утверждать: «Для нас окончание войны будет означать, что открылась дорога, ведущая на восток… Мы передвинем границы немецких поселений на 500 км к востоку… на территории безопасные в военном отношении для наших внуков и правнуков».

Крым и некоторые районы рейхскомиссариата «Остланд» должны были стать «имперскими землями» – не колониальными территориями, но интегральной частью Германского государства. С одобрения Гитлера были разработаны далеко идущие планы миграции этнических немцев из других частей земного шара.

В отличие от Крыма, где проводить политику онемечивания в отношении коренного населения было весьма проблематично, рейхскомиссариат «Остланд» должен был стать «частью великого германского рейха». Розенберг в своей первой директиве, направленной Лозе, писал, что этого можно добиться посредством «1) онемечивания расово полноценного населения, 2) колонизации территории немецкими переселенцами и 3) высылки нежелательных элементов». Все эти три цели оставались неизменными на протяжении всей войны. В своей речи в марте 1942 г. Гиммлер вновь подчеркнул, что первый послевоенный пятилетний план переселения должен «привести, по крайней мере, к складыванию немецкого правящего слоя в Крыму и Прибалтике». Переселение непокорного и неполноценного населения во внутренние области, в Белоруссию или «Московию», в ближайшем будущем было вопросом решенным и само собой разумеющимся. А возвращение прибалтийских немцев, которые вынужденно покинули свою родину в 1940 г., уже началось.

Первой областью, намеченной для переселения немцев и, как это ни парадоксально, ближайшей к линии фронта, была Эстония. Здесь, как было принято считать, германское влияние было наибольшим[53]. Но еще до того, как началось выполнение плана переселения, эта страна[54] оказалась под ударом наступавших советских войск. Ингрия стала единственной областью, которой коснулась эта программа.

Ингрия, или Ингерманландия, занимала территорию между озерами Чудским и Онежским. Эту область некогда населяли финские племена, теперь уже потерявшие свою этническую и культурную самобытность. Проект «Ингрия» был возрожден. Согласно пожеланиям Гитлера Крым и Ингрия должны были быть колонизованы в первую очередь. В подробно разработанном в середине 1942 г. плане для переселения колонистов помимо Крыма намечались «Ингрия и район Петербурга». Некоторые рассматривали это как попытку оправдать продвижение границ Эстонии и Латвии вплоть до окрестностей Ленинграда. В итоге, из-за зашедшей в тупик ситуации с Ленинградом в середине 1942 г., появилась идея преобразовать этот район в отдельный главный округ (Hauptbezirk), который не входил бы в рейхскомиссариат «Остланд», но непосредственно подчинялся Берлину. Так как министерство Розенберга и СС не хотели передавать его ни в рейхскомиссариат «Московия», ни в «Остланд», ни Финляндии, идея такого анклава помогла бы разрешить безвыходную ситуацию и открыть дорогу к немедленному заселению этого района. Немецкой прессе не потребовалось много времени, чтобы начать писать о «немецком» характере Ингрии, чтобы оправдать необходимость ее заселения.

В процессе подготовки к переселению было решено депортировать жителей Ингрии. В начале 1942 г. финское правительство было поставлено в известность, что оно может «принять обратно» местных жителей, но ничего не было сделано, кроме переселения отдельных добровольцев, вплоть до 1943 г. После обмена посланиями финско-немецкая инспекционная комиссия посетила район, и 6 октября 1943 г. в Риге было подписано соглашение о «репатриации» (совершенно неверный в данном случае термин), позднее получившее дипломатическое подтверждение. В результате к весне 1944 г. было выселено около 65 тысяч мужчин и женщин. Нелепая операция решила несуществовавшую проблему национальных меньшинств и создала новую в Финляндии. Что касалось немецких планов колонизации Ингрии, то они остались на бумаге.

Генеральный план «Ост»

Ответственность за составление детальных планов по программе колонизации территорий несло управление планирования СС «имперского комиссариата по делам укрепления германизма», которое возглавлял профессор Конрад Мейер-Хетлинг. Его работники представили Гиммлеру подробный план в мае 1942 г. под названием «генеральный план «Ост».

В дополнение к временным немецким поселениям на Востоке в виде «опорных пунктов» должны были прибыть постоянные поселенцы; при этом предусматривалась организация территориально-административных единиц, называемых «марками». На время переселения колонистов эти марки выводились из-под управления гражданской администрации и передавались под юрисдикцию СС. Каким бы амбициозным ни казался генеральный план «Ост», он был менее радикальным, чем от него можно было ожидать в сравнении с другими начинаниями Гитлера и Гиммлера. Во время первого этапа в области, отходившие к рейху, должно было переселиться большое количество поселенцев. Однако к концу первых 25 лет их число в «переселенческих марках» должно было составить всего лишь 3,5 миллиона.

Те местные жители, которых «не представлялось возможным онемечить», должны быть переселены далее на Восток, если потребуется, то и силой. «Трезво» оценив ситуацию, было также решено оставить на месте некоторых из них для выполнения черновых работ у новых германских хозяев. Во всяком случае, местное население не могло бы владеть землей и иметь денежный капитал.

Постепенно марки должны были стать господствующей формой территориальной организации. Тем временем на весь период миграции сохранились два других типа немецких поселений. С одной стороны, продолжали существование «опорные пункты» с немецким населением и исполняющие административные, хозяйственные и военные функции. По мнению Гитлера, «немцы – и это самое существенное – должны создать для себя закрытое общество, подобное крепости».

Он заявил: «Должна быть создана система военных опорных пунктов, которая сможет контролировать всю оккупированную страну. Все немцы, живущие на восточных территориях, должны поддерживать личный контакт с этими опорными пунктами». Они будут располагать мобильными частями, достаточными для того, чтобы подавить любое сопротивление оставшихся коренных жителей. В то же время сам процесс становления сельских поселений также должен будет служить военным целям. Вместо того чтобы содержать сильные армии на Востоке, Гитлер думал о создании особой военной границы, на которой немецкие «солдаты-крестьяне» будут служить и как пионеры-фермеры, и как бойцы, способные дать отпор любому нападению с Востока. Появилось множество исследовательских работ, в которых обобщался прежний опыт организации военных границ начиная со станиц казаков и вплоть до австро-венгерских поселений (так называемая «военная граница» на границе с Османской империей). Поскольку Гитлер не ждал «формального, юридически зафиксированного окончания войны», но предвидел просто перемещение русских сил в «Азию», можно было заявить в печати, что «тем или иным образом открытая военная граница будет существовать в течение длительного времени». Гиммлер предсказывал, что «мы будем постоянно иметь восточную военную границу, которая, будучи всегда подвижной, даст нам возможность вечно быть молодыми…».

Среди новых привилегированных поселенцев будут ветераны Второй мировой войны. Эрих Кох был среди тех, которые поддерживали ту точку зрения, что «немецкий солдат завоевал Украину… чтобы предоставить потомкам солдат немецкого фронта шанс поселиться там…». Основные кадры для будущего, будь то ветераны или нет, должны были составлять фермеры. СС вновь предложили набрать людей, в которых наилучшим образом сочетаются расовая чистота с опытом ведения сельского хозяйства и способностями бойца. Перспективы немецких ферм на плодородных равнинах Востока привлекали многих офицеров СС.

«Украина действительно благословенная страна… – говорилось в письме простого немецкого солдата. – Снова хочется стать двадцатилетним и работать фермером-пионером! Какие замечательные задачи стоят перед нашим молодым поколением!»

После инспекторской поездки по первым хозяйствам эсэсовцев на оккупированной части России начальник главного управления СС по вопросам расы и поселения обергруппенфюрер Отто Хофманн писал: «Более чем когда-либо я уверен, что Восток принадлежит СС».

Конечно, эсэсовцы не теряли времени даром, начав приобретать сельскохозяйственные имения. Управление по вопросам расы и поселения и главное административно-хозяйственное управление СС (WiVHA), соперничавшие друг с другом за влияние, оба старались осуществлять над ними контроль. В июле 1942 г. Освальд Поль, печально известный начальник системы концлагерей, был назначен администратором эсэсовских ферм в России, Украине и Белоруссии. Незадолго до окончания войны Хофманн сообщал, что управление по вопросам расы и поселения «имеет в своем владении около 600 тысяч гектаров земель, раскинувшихся между Украиной и Балтийским морем». Вернувшись из инспекционной поездки, он рассказал, что эти фермы, кроме того, что они снабжают продовольствием войска, «в то же время… имеют еще одну цель – акклиматизировать раненых солдат в районах Востока». Неудивительно, что произвол частей СС вызвал глубокое возмущение – как среди местных жителей, у которых отнимали их земли, так и среди различных немецких организаций, которые преследовали свои интересы. В конце 1943 г. Гиммлер был вынужден издать циркуляр, в котором он признавал, что отдельные работники управления потеряли полностью «чувство меры» в деле приобретения собственности на Востоке. Отныне никому не разрешалось приобретать имения площадью более 400 гектаров без его личного разрешения.


Несмотря на утверждение нацистских вождей о перенаселенности Германии, по иронии судьбы в стране не было ни одного человека, готового отправиться осваивать новое жизненное пространство. Было принято решение, что первыми переселенцами станут этнические немцы, коренные жители тех областей, где напряженность в общественных отношениях можно было снять, только дав разрешение немцам эмигрировать. Среди этих областей были Банат, Трансни-стрия и Бессарабия. В будущей колонизации также могли принять участие немцы соседних с рейхом стран. Такая политика исходила из того, что их считали расово полноценными и они могли слиться с немецким народом под немецким правлением. Это отвечало политическим целям Гитлера, когда он стремился представить Восточную кампанию как всеобщий крестовый поход «Новой Европы». В частности, за несколько месяцев до вторжения в Россию Розенберг высказался о возможности создания на Востоке не только датских, норвежских и голландских поселений, но «также и английских после победоносного окончания войны».

Гитлер не раз возвращался к этому плану на протяжении первых месяцев кампании. Избыточное население Дании, Голландии, Норвегии и Швеции, заявлял фюрер, необходимо переселить в районы Востока, ведь эти страны тоже станут частью рейха. В его мечтах это представлялось событием столь же значимым, как и объединение немецких государств в Германский таможенный союз во главе с Пруссией веком ранее (в январе 1834 г.).

«Переговоры» шли с Данией с осени 1941 г., и составлялись планы сотрудничества с Данией и Норвегией в области экономики «Остланда». Датский министр транспорта совершил инспекционную поездку в рейхскомиссариат весной 1942 г. Нидерланды также должны были принять участие в будущем развитии экономики России. 3 января 1942 г. Розенберг принял А. Мюссерта, чтобы обсудить совместный проект. Немецкая и голландская нацистская пресса скупо намекала на планы нидерландских капиталовложений в этой области. Приглашались добровольцы-мигранты – агрономы, садовники и ремесленники. Открыто говорили о том, что на Восток могут переехать около 5 миллионов голландских крестьян, тем самым решив вопрос перенаселенности страны. Была учреждена Восточная компания, и делегация, которую возглавил доктор Рост ван Тоннинген, видный коллаборационист, совершила поездку по оккупированным районам в сентябре 1942 г. Однако вскоре Берлин был вынужден признать, что существуют значительные трудности в деле переориентации голландской экономики с эксплуатации заморских колоний на использование природных богатств России. Несмотря на то что на Восток были отправлены несколько групп голландских специалистов (некоторые из них перешли на сторону партизан), в действительности они ничего не смогли сделать, в основном потому, что военная удача отвернулась от рейха.

Из всех амбициозных планов переселения был реализован только один. И это не был проект, предусмотренный генеральным планом «Ост». Летом 1942 г. Гитлер заявил, что Украину следует онемечить за двадцать лет, и Кох, одобрительно восприняв его слова, сообщил об этом многим в своем окружении. Когда Гиммлер во время своего визита в ставку фюрера в Виннице вновь упомянул о его заявлении и заметил, что «партизаны представляют явную угрозу для фольксдойче» и что здесь в Украине «должно говорить только на немецком», это было воспринято как приказ приступить на деле к германизации страны. Начали с поселения этнических немцев Хегевальд вблизи полевой ставки Гиммлера. В середине августа 1942 г. Гиммлер отдал приказ об «объединении» там немецких деревень после того, как урожай был собран. 10 тысяч этнических немцев должно было быть переселено в район Хегевальд, где поселенцы (в отличие от остального населения) должны были получить землю в частное владение.

Действительно, в ноябре 1942 г. первые семь деревень были очищены от украинских жителей и их место заняли этнические немцы с Волыни. Обе группы жителей были несвободны и подверглись настоящему террору, материальные условия эмигрантов и иммигрантов были ужасающими. В декабре был учрежден в качестве отдельной административной единицы район этнических немцев Хегевальд. Его площадь составляла около 200 квадратных миль с населением 9 тысяч жителей. Согласно генеральному плану «Ост» он был выведен из юрисдикции гражданской администрации. Хотя эсэсовцами и было проведено несколько подобных экспериментов, отступление немецких войск не позволило больше проводить массовое переселение жителей. Несмотря на то малое, что было сделано в этом направлении, уже это показало, какое будущее готовят немцы местному населению.

Как писал один немецкий специалист в области сельского хозяйства, «несмотря на то что некоторые попытки переселения были незначительны по масштабам и ограничивались несколькими деревнями в районах Житомира и Калиновки, слух о них дошел до самых отдаленных уголков Украины и вызвал самое настоящее возмущение. Неоднократные протесты против подобных мер со стороны ведущих представителей сельской администрации остались без внимания». Конечно, все это вызвало новые споры в Берлине. Как обычно, Розенберг, донкихотствующий сторонник насильственной политики германизации, возражал не по существу действий СС, а говорил о том, что его ведомство лишено подлинной власти. Когда был запущен проект «Хегевальд», он опять писал Гиммлеру, что это его дело. Но раз уж вмешались СС, то задним числом он даст свое согласие, чтобы «узаконить его».

Некоторые подчиненные Розенберга сдержанно высказывали свои опасения. Так, Фиргау и Галлмайер в марте 1943 г. писали касательно плана Хегевальда: «Это может быть интерпретировано как начало процесса онемечивания Украины. Неясно, как следует поступать в отношении самих украинцев. Онемечить тех, кто отвечает расовым требованиям? Переместить украинцев за Волгу? Оставить их в местах проживания, ограничив в правах?»

Специалисты по экономике ведомства Геринга также возражали против этой «детской забавы». По их мнению, подобные меры были преждевременны и не способны помочь в войне. Другие учреждения, такие как военное министерство и министерство иностранных дел, наблюдая за титаническими усилиями СС с явной озабоченностью, хотя и были не согласны, но предпочитали хранить молчание.

Гиммлер со своей стороны был недоволен темпами работ. Согласно плану Мейера-Хетлинга к концу 25-летней программы половина жителей марок будут принадлежать к немецкой национальности, в то время как в опорных пунктах немцы будут составлять около одной четвертой части населения. Этого было недостаточно для рейхсфюрера СС. Гиммлер писал в ответ, что «его неправильно поняли. Этот 20-летний [sic] план должен включать в себя онемечивание Эстонии и Латвии… Лично я убежден, что этого можно добиться». Когда Мейер-Хетлинг попросил более подробных указаний, Гиммлер, закрыв глаза на трудности, добавил в свой список с пометкой «надо» Литву и Белоруссию (в дополнение к Ингрии и Крыму). «Аппетит приходит во время еды», – гласит пословица. Комитет по планированию возобновил свою работу, и к февралю 1943 г. пересмотренный генеральный план «Ост» был готов.

Гиммлер был готов приступить к выполнению плана уже 12 января 1943 г. На следующий день, когда поражение под Сталинградом уже породило призрак «тотальной войны», Гитлер принял решение остановить все работы над послевоенными проектами. С неудовольствием, но Гиммлер все же признал, что приоритет теперь имеют другие дела, и планы переселения пали жертвой неудач на фронте.

Планы онемечивания могли на первый взгляд показаться фантастическими. Но они были органическим элементом доктрины нацистского руководства, принятой к реализации на Востоке. Они были также типичны для присущего СС дуализма в работе. Вместо решения настоятельных военных задач, организация занялась разработкой и продвижением долгосрочных идеологически ориентированных планов.

Фольксдойче

Перед началом Второй мировой войны наибольшее число немецких колонистов в России, которые на протяжении веков тысячами переселялись туда, сосредоточилось в Республике немцев Поволжья. Согласно советской переписи 1939 г., в СССР насчитывалось около 1 миллиона 425 тысяч немцев, из которых около одной трети проживало в этой автономной советской социалистической республике. Будучи форпостом немецкой национальности, выдвинутым далеко на восток, она была предметом особого внимания Советов и Германии. В 1941 г., когда карта Советского Союза перекраивалась немцами в ожидании скорой победы Германии, в стороне от этого не остались и немцы Поволжья. Хотя выход к Волге немецких войск не вызывал ни у кого сомнения, Гитлер окончательно не решил, какова будет судьба немецких колонистов. Также не было ясности в этом деле и у Гиммлера.

Некоторые работники его ведомства предложили создать «канал», посредством которого рейх смог бы установить прямую связь с немцами Поволжья и, возможно, включить их республику в пояс приграничных враждебных «Московии» государств. Первоначально он планировал создать особую казачью область, которая должна была простираться на север вплоть до Саратова, чтобы «обеспечить административный контакт с территорией республики немцев Поволжья». Но вскоре от подобной непродуманной идеи отказались в интересах «Великой Украины». Во время вторжения Розенберг рекомендовал, чтобы «Республика немцев Поволжья была включена в состав Украинского государства, чтобы окончательно вырвать ее из-под русского влияния». Розенберг настолько не был уверен в симпатиях немцев Поволжья, что предпочел бы для большей надежности присоединить их к Украине.

В то же самое время Розенберг не хотел оставлять поволжских немцев на их «открытой позиции» на Востоке, тем более что он предполагал вначале, что «в любом случае Волга не останется внешней границей в течение длительного времени». Он составил в общих чертах план переселения «специально отобранных для этой цели немцев Поволжья» в Прибалтийские страны, в присоединенные области Западной Польши, а также в Украину. За счет «менее ценных» элементов, которые были обречены на уничтожение, самые лучшие представители нации будут сосредоточены в областях, предназначенных для осуществления радикальных планов онемечивания.

В действительности Берлин так никогда и не смог справиться с этой проблемой. Немецкие войска не только не вышли к границам «автономной» Республики немцев Поволжья, но 28 августа 1941 г. советское правительство ее ликвидировало, а население было депортировано в азиатские области СССР по обвинению в якобы имевшей место государственной измене. Согласно тому же самому распоряжению все этнические немцы были насильно эвакуированы из тех областей, к которым приближались наступавшие части вермахта, явно из опасения возможного сотрудничества с захватчиками. Даже притом, что было депортировано большое количество людей, особенно из Крыма, во многих оккупированных к сентябрю немецкой армией районах, особенно вдоль побережья Черного моря, все еще существовали общины российских немцев.

Эти этнические немцы стали отдельной проблемой для оккупационных властей. Ведомство Розенберга, в частности Георг Лейббрандт, проводило обширные исследования и опубликовало ряд монографий о месте расположения и деятельности немецких общин. Инструкции, составленные на основе этих исследований, были противоречивы. Первоначально к этническим немцам было принято относиться так же, как и к другим местным жителям. Апелляции к гражданству Германии не принимались. В то же время в Восточной марке действовало распоряжение, согласно которому «те, кто безусловно являются этническими немцами, пользуются теми же преимуществами, что и немецкие граждане».

СС, как всегда, преследовали свои интересы. В июле 1941 г. Гиммлер отдал распоряжение управлению репатриации этнических немцев (Фольксдойче Миттелыптелле, VoMi) регистрировать всех этнических немцев на оккупированных территориях и оказывать им покровительство, чтобы «заложить краеугольный камень германского господства… в тесном сотрудничестве с зондеркомандами и полицией безопасности». Хотя в 486 округах рейхскомиссариата «Украина» было зарегистрировано всего 45 тысяч немцев, продолжали считать, что их 200 тысяч.

Сложность в определении их статуса была вызвана также и тем, что в качественном отношении «освобожденные» собратья оставляли желать лучшего. Большинство едва говорило по-немецки; в интеллектуальном и расовом отношении, как сообщалось, «они стояли ниже своих славянских соседей». Спустя пять месяцев после начала войны один высокопоставленный чиновник, курировавший вопросы экономики, пожаловался, что «на этнических немцев на Украине административные и хозяйственные органы страны не могут положиться ни в коей мере». Существовали планы СС по привлечению специалистов для их реабилитации.

Тем не менее фольксдойче было предоставлено привилегированное положение среди немцев. Несмотря на свою немногочисленность, они получали посты в местных органах управления. Военная администрация тылового района группы армий «Юг» заявила: «К этническим немцам следует иметь особое отношение при назначении кандидатов на хозяйственные и управленческие должности». Они пользовались многочисленными официальными привилегиями при уплате налогов, получении прав собственности, заключении брака и получении образования. Им было легче установить личный контакт с немцами рейха, и им было присуще стремление стать высшей кастой. Немецкий комендант, естественно, предпочитал поставить во главе местной полиции этнического немца, который был более надежен и мог объясняться с жителями, не прибегая к помощи переводчика. В Николаеве, сообщал швейцарский корреспондент, плакаты предупреждают: «Фольксдойче на Украине находятся под защитой германского вермахта. Тот, кто совершит в отношении них какое-либо преступление или покусится на их собственность, будет расстрелян».

Привилегии