Book: Подземный мир. Нижние этажи цивилизации



Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант

Подземный мир

Нижние этажи цивилизации

Моим родителям, которые всегда ждут меня на поверхности

Природа любит скрываться.

ГЕРАКЛИТ. «ФРАГМЕНТЫ»

Will Hunt

UNDERGROUND

A human history of the worlds beneath our feet

Глава 1

Спуск

Другой мир существует, и он — часть нашего.

ПОЛЬ ЭЛЮАР
Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Ищите его признаки везде на своем пути. Выходя из дома, прислушайтесь: в воздухе стоит гул, исходящий от туннелей метро и проводов, поросших мхом акведуков, пневматических трубопроводов, которые переплетаются друг с другом, как нити гигантского ткацкого станка. В конце тихой улочки обратите внимание на пар, поднимающийся из вентиляционной шахты, — возможно, он вырвался из подземного туннеля, где в ветхих хижинах живут маргиналы, или из секретного бункера с толстыми бетонными стенами, предназначенного для представителей элиты на случай конца света. Гуляя по лугу, где мирно пасется скот, прикоснитесь к травянистому холму, — быть может, под ним покоятся останки неизвестной воительницы или простирается длинный изогнутый скелет доисторического животного. Проходя по тенистой лесной тропе, приложите ухо к земле, — вы услышите, как по узким, спиралевидным дорожкам древнего города, погребенного под толщей земли, разбегаются муравьи. Поднимаясь в предгорья, вы почувствуете сырой запах земли, исходящий из узкого проема, что ведет в скрытую от глаз огромную пещеру; ее каменные стены украшал углем первобытный человек. Куда бы вы ни направились, ноги ваши ощущают вибрации, идущие из глубин земли; здесь, заставляя сотрясаться всю планету, перемещаются и сталкиваются друг с другом гигантские каменные массивы.

Будь поверхность Земли прозрачной, мы бы целыми днями лежали на животе и всматривались в удивительный многоярусный пейзаж под нашими ногами. Но мы, обитатели солнечного наружного мира, заняты своей жизнью, а мир подземный для нас всегда был невидим. Английское слово, означающее «ад» (hell), происходит от праиндоевропейского корня *kel- («скрывать»); древнегреческое «Аид» переводится как «невидимый». Сегодня к нашим услугам новейшие технические средства — георадары, магнитометры, — предназначенные визуализировать подземный мир. Однако даже самые четкие изображения получаются слишком размытыми, и нам, подобно Данте, приходится вглядываться во мрак, который «был так темен, смутен и глубок, / что я над ним склонялся по-пустому / и ничего в нем различить не мог»[1]. Подземный мир, невидимый глазу, является самым абстрактным ландшафтом нашей планеты и представляет собой скорее символ, нежели конкретный локус. В английском языке слово «underground» («подземный») используется в таких выражениях, как «теневая экономика», «закрытая вечеринка», «неизвестный артист», — и описывает не место, а скорее чувство: нечто запретное, неназываемое, за пределами известного и привычного.

Как «визуальные» существа, — а наши глаза, по словам Дианы Аккерман, «монополисты всех наших чувств», — мы и не задумываемся о существовании мира вне нашего поля зрения. Мы — шовинисты, предпочитающие то, что находится на поверхности. Самые прославленные исследователи направлялись наружу и вверх: мы прыгали на поверхности Луны, исследовали вулканы «красной планеты» на марсоходах, наблюдали за электромагнитными бурями в дальнем космосе. Между тем подземное пространство нашей планеты сегодня доступно как никогда. По оценкам геологов, более половины пещер мира не исследованы и погребены под непроходимым слоем земной коры. Путешествие от нашего местонахождения до центра Земли сопоставимо с поездкой из Нью-Йорка в Париж, однако земное ядро — это своеобразный «черный ящик», существование которого мы принимаем на веру. Самое глубокое вторжение человека в земную кору — Кольская скважина в Арктике, глубина которой составляет 12 262 м. Это меньше половины процента расстояния до центра Земли. Подземный мир — призрачный пейзаж, расстилающийся повсюду под нашими ногами и вечно ускользающий от взгляда.

Впрочем, уже ребенком я знал, что подземный мир не всегда невидим — и в некоторых случаях может быть доступен людям. В старом издании «Мифов Древней Греции» д’Олера из библиотеки моих родителей я читал про Одиссея, Геракла, Орфея и других отважных героев, которые спускались в подземелье по скалистым проходам, переправлялись через Стикс на ладье Харона и, избегнув встречи с трехголовым Цербером, вступали в Аид, царство теней. Особенно поразил мое воображение Гермес, посланник богов в крылатом шлеме и сандалиях, ведающий границами и пределами и сопровождающий души усопших в царство мертвых (именно поэтому Гермесу принадлежит почетный титул «психопомп», что означает «проводник душ»). В отличие от других богов и смертных, соблюдающих границы миров, он беспрепятственно скользит между светом и тьмой, в небесах и под землей. Гермес (который станет покровителем моих подземных путешествий) был единственным подлинным исследователем мира под нами. Перемещаясь сквозь время и пространство с точностью и изяществом, он видел подземный мир и обладал ключом к его потаенной мудрости.


Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Джамболонья; Меркурий, 1564 г. © akg-images


В то лето, когда мне исполнилось шестнадцать, а мир, казалось, мог уместиться в моих ладонях, я вдруг обнаружил, что под моим районом в городе Провиденс, штат Род-Айленд, проходит заброшенный железнодорожный туннель. Я узнал о его существовании от школьного учителя естествознания — невысокого усатого человечка по фамилии Оттер[2], который знал, где находится каждая невидимая для глаз рытвина в Новой Англии. Он рассказал мне, что туннель когда-то использовался для обслуживания небольшой грузовой линии, но с тех пор прошло много лет. В наши дни он превратился в развалины — грязные, затхлые, забытые; теперь там копился всевозможный мусор.

И вот, как я однажды выяснил, вход в туннель был спрятан в зарослях кустарника на задворках стоматологической поликлиники. Его ворота поросли диким виноградом, на бетонном покрытии выше была выбита дата постройки — 1908 год. Городские власти отгородили вход железной калиткой, но кто-то проделал в ней небольшой лаз, и мы с друзьями пробрались в подземелье. Лучи от наших фонариков скрещивались в темноте, грязь липла к ногам, в воздухе пахло болотом. С потолка свисали гроздья сталактитов жемчужного цвета, напоминавшие соски́ на коровьем вымени; с них на нас капала вода. Дойдя до середины туннеля, мы решили испытать себя и выключили фонари. На нас опустилась темнота, и мои друзья закричали — хотели услышать, насколько далеко раскатится эхо; я же затаил дыхание и стоял без движения — словно, если пошевелюсь, меня унесет с поверхности земли. В тот же вечер я открыл дома старую карту Провиденса и проследил пальцем наш путь — от входа до выхода на другом конце города… и не поверил своим глазам: туннель проходил почти прямо под моим домом.

В то лето меня часто оставляли одного, и я надевал сапоги и отправлялся бродить по туннелю. Я не смог бы объяснить, почему меня тянуло в подземелье, у меня не было какой-то конкретной задачи. Я рассматривал граффити или лениво пинал пустые бутылки. Иногда я выключал фонарь, чтобы выяснить, сколько смогу продержаться в темноте, пока не начну нервничать. В свои шестнадцать лет я задумывался над тем, что такие прогулки в общем мне несвойственны: я был подростком робким, худощавым, с редкими зубами, вдобавок носил большие очки. В то время как ровесники уже знакомились с девушками, я заботился о древесных лягушках, которых держал в террариуме у себя в комнате. Я читал книги о приключениях других людей, и при этом мне никогда не приходило в голову отправиться навстречу собственным. Но этот туннель меня заинтриговал: по ночам я лежал в кровати — и мне не давало покоя, что он проходит под моей улицей.

В конце того лета, после сильной грозы, я однажды спустился в туннель и внезапно услышал грохот откуда-то из темноты передо мной. Я испугался и поначалу решил вернуться, но всё же решил идти дальше, хотя звук и усиливался. Через какое-то время я обнаружил источник шума: из трещины в потолке — возможно, из-за протечки или прорванной трубы — каскадом лилась вода. Под водопадом я заметил перевернутое пластиковое ведерко. Затем — банку из-под краски. И наконец — еще десятки опрокинутых емкостей: нефтяные бочки, пивные банки, контейнеры Tupperware, бензиновые канистры, банки из-под кофе, — всё в огромной куче, собранной при загадочных обстоятельствах неизвестным мне человеком. Вода барабанила по ним, вверх уносилось звонкое эхо, а я стоял в темноте, не в силах пошевелиться…

Прошли годы, и я больше не вспоминал свои подземные прогулки. Я уехал из Провиденса и поступил в институт, началась совсем другая жизнь. Но я не навсегда забыл свои подростковые переживания. Подобно тому как бесшумно укореняется и вызревает в толще земли семя, прежде чем дать ростки на поверхности, воспоминания о вылазках под землю годами хранились в сундуке моей памяти. Лишь много позже, после нескольких неожиданных открытий, связанных с подземным миром Нью-Йорка, я мысленно вернулся к своим подростковым блужданиям во мраке и к загадочному «алтарю» из ведер и канистр. Стоило мне разбередить эти воспоминания, как они захватили меня с такой силой, что перевернули мой мир и навсегда изменили представление о себе и месте в жизни.

Со временем я вновь полюбил подземелья — за тишину и эхо. Мне нравилось, что даже короткая вылазка в туннель или пещеру становилась путешествием в параллельную реальность, подобно тому как в романах для детей и юношества герои через порталы перемещаются в тайные миры. Мне нравилось, что спуск в подземелье всегда был веселым приключением в духе Тома Сойера и вместе с тем позволял встретиться лицом к лицу с вечными и древнейшими страхами человечества. Мне нравилось рассказывать истории о подземельях — о старинных диковинках, обнаруженных под городскими тротуарами, или о ритуалах, проводимых в пещерах, — и видеть восхищение в глазах друзей. Но больше всего меня привлекали такие же мечтатели и чудаки, которых так же притягивал подземный мир: люди, последовавшие на зов и посвятившие себя исследованию мира, творчеству или созерцанию, к которым он располагает. Люди, уступившие своей страсти. Как мне казалось, я понимал — во всяком случае, хотел понять — этот порыв души. Я поверил, что там, в глубине и темноте, я парадоксальным образом найду источник света и знания.

За несколько лет я убедил исследовательский фонд, потом различные журналы, потом книжное издательство спонсировать мои поиски. Я тратил их деньги (снова и снова) на изучение подземелий в разных уголках мира. Больше десяти лет я спускался в каменные катакомбы, заброшенные станции метро, священные пещеры и ядерные бункеры. Поначалу я пытался понять, что именно увлекает меня в подземелье, но с каждым последующим спуском вниз я всё больше вслушивался в отзвуки подземного мира — и мне по частям открывалась цельная картина. Я понял, что мы — все мы, всё человечество — всегда слышим этот еле уловимый гул, исходящий из-под земли, что мы так же связаны с этим незримым миром, как с собственной тенью. С того времени, когда наши предки стали рассказывать истории о местности вокруг них, пещеры и другие пространства, расположенные под нашими ногами, пугали и зачаровывали нас, становясь предметом страхов и вымыслов. Я обнаружил, что подземные миры проходят сквозь нашу историю невидимой нитью: так или иначе влияя на нас, они сформировали наше представление о себе и, отчасти, саму нашу цивилизацию.


Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Стив Данкан


ПОДЗЕМНЫЙ МИР ОТКРЫВАЛСЯ МНЕ ПОСТЕПЕННО. Образно говоря, сначала под ногами образовывались небольшие трещинки, потом словно бы сам собой распахнулся люк. Всё началось в мое первое лето в Нью-Йорке, когда я работал в редакции журнала на Манхэттене и жил в Бруклине вместе с тетей, дядей и кузенами — Расселом и Гасом. Подростком я много лет представлял себе, как останусь в Нью-Йорке и часами буду гулять по Манхэттену, наслаждаясь атмосферой ночного города, ловя отсветы из каждого освещенного окна. Но в какой-то момент я осознал, что город невозможно ни понять, ни почувствовать. Я растворялся в толпе, робел перед владельцами местных магазинчиков, чувствуя себя безнадежным провинциалом и не решаясь спросить дорогу у прохожих, по ошибке проезжал нужную станцию метро и в итоге всегда оказывался в Бруклине.

Однажды поздним вечером, чувствуя себя особенно подавленно, я спустился в метро в Нижнем Манхэттене и ждал поезда. Платформа была глубокая, одна из тех, на которых в летние ночи словно слышишь запах гранитного «фундамента» города. Внезапно передо мной открылось занятное зрелище. Из темноты туннеля вышли двое молодых людей: на каждом — налобные фонарики; лица и руки — черные от копоти, словно бы несколько дней они пробирались по пещере глубоко под землей. Они быстро прошли по путям, взобрались на платформу и, обойдя меня, поднялись по лестнице и исчезли в толпе. В тот день я ехал домой, прижавшись лицом к окну вагона, вскоре запотевшему от моего дыхания: я представлял себе подземные пространства — похожие на ячейки в сотах, не известные никому, скрытые под улицами городов.

Эти молодые люди в налобных фонариках были представителями неформального нью-йоркского сообщества городских исследователей, посвящавших всё свое свободное время посещению закрытых для посещения и потайных мест, расположенных под землей. То было «королевство многих племен»: историки, запечатлевавшие позабытое величие города; энтузиасты, для которых важен был символический момент соприкосновения с этой сферой; художники и артисты, устраивавшие в темных подземельях инсталляции и спектакли для узкого круга посетителей. В те несколько недель страстного постижения Нью-Йорка я допоздна изучал фотографии подземных объектов — десятилетиями заброшенных станций метро, вентильных помещений системы водоснабжения, почти разрушенных и пыльных бомбоубежищ: всё это вызывало чувство сопричастности к тайне, как если бы мне удалось прокатиться на неведомом морском чудище, бороздившем глубины океана тысячелетия назад.

Как-то ночью, перебирая архивы одного фотографа, я наткнулся на фото туннеля в Провиденсе, в который спускался подростком, — и невольно вздрогнул. Много лет не вспоминал я об этом месте: рельс, убегающий в темноту, дата «1908 [г.]», выбитая над входом. Личный характер этой случайной «встречи» с местом моего детства даже настораживал: словно кто-то, проникнув в мое сознание, открыл люк, и на поверхность стаей птиц выпорхнули давно забытые воспоминания. Фотографа, как я потом узнал, звали Стив Данкан. Это был видный, талантливый и, наверное, немного сумасшедший человек, позже ставший моим первым проводником в подземный мир.

Мы познакомились во время дневной поездки в Бронкс[3] — Стив планировал спуститься в одну из сточных труб района. Он был на шесть или семь лет старше меня, блондин с голубыми глазами, поджарый, с телосложением альпиниста. Стив стал исследователем подземных коммуникаций, когда учился на первом курсе Колумбийского университета[4]: он тайком спускался в систему паровых туннелей, расположенных под учебными корпусами. Однажды, воспользовавшись проемом в стене, он попал в помещение, заставленное устаревшей и разваливающейся научной аппаратурой. Здесь хранили оборудование для того, что станет потом Манхэттенским проектом. В центре комнаты стояла округлая зеленая машина — то был ускоритель частиц, странный предмет исключительной исторической ценности, спрятанный, как выяснилось, всего в шаге от нас.

Подземный мир увлек Стива, и он быстро сменил основную специальность с инженерного дела на историю развития городов. В перерывах между занятиями он начал исследовать железнодорожные туннели, потом, надев бродни, стал спускаться в канализацию и вскоре уже забирался на висячие мосты, с вершины которых снимал фотографии, словно сделанные в полете; ему удалось запечатлеть дух города. За несколько лет Стив стал «подпольным» историком и фотографом Нью-Йорка; он досконально изучил инфраструктуру города. (Департамент охраны окружающей среды, контролирующий состояние городской канализации, время от времени пытался привлечь Стива к сотрудничеству, несмотря на нелегальные методы работы.) Стив представлял собою нечто среднее между «ботаником» и злоумышленником из старых фильмов: худой, боровшийся с дефектом речи (печальным наследием отрочества), он пил как портовый грузчик, а его хулиганскую улыбку отмечали многие интересные женщины. В целом он держался с каким-то героическим самодовольством. В юности у него диагностировали редкую форму рака кости с локализацией в ноге; тогда он едва не лишился жизни, а потому теперь делал всё быстро и энергично. Он мог весь вечер объяснять вам значения аббревиатур на канализационных люках города или рассуждать о силе потока в европейской системе водоотведения в XIX веке, а потом выйти на улицу и ввязаться в пьяную драку.



В тот день мы перемещались зигзагами, между канализационными решетками — от одной до другой, светя себе фонариками и прослеживая путь трубы под землей. Пока мы шли, Стив рассказывал о мозаике подземных систем города с почти религиозным пылом. Нью-Йорк представлялся этому энтузиасту гигантским, изменчивым организмом со множеством «щупалец»; обитатели надземного мира видели только крошечную его часть. Вновь познакомить людей с потайной стороной мира — вот что мой новый друг считал своей миссией: он хотел бы, чтобы крышка каждого люка в городе была стеклянной — и горожане могли в любую минуту заглянуть в подземелье.

Стив рассуждал: «Большинство людей живут в двух измерениях. Они и не представляют, что находится у них под ногами. Когда ты видишь, что там, под землей, ты понимаешь, как устроен город. Ты осознаёшь свое место в истории, свое место в мире».

Этот человек стал для меня инкарнацией Гермеса, взгляду которого была доступна параллельная топография. В книге стихов Уолта Уитмена «Листья травы» (Leaves of Grass, 1855, доп. 1891) есть слова: «Мне думается, в тебе много такого, чего не увидишь глазами…»[5] Стив видел невидимое — и я тоже хотел это увидеть.


МОЙ ПЕРВЫЙ СПУСК БЫЛ СПОКОЙНЫМ — то была прогулка по Вестсайдскому туннелю, который известен краеведам и граффитистам как «туннель Свободы» и проходит под парком Риверсайд в Верхнем Вест-Сайде (Манхэттен). Его протяженность — примерно 2,5 мили.

Однажды летним утром я пробрался в щель, оставленную в сетке-рабице около 125-й улицы, и направился в туннель. Его ворота были огромными, не меньше двадцати футов в высоту и вдвое больше — в ширину. Внутри не было темно, скорее сумеречно: сливные решетки на потолке, расположенные в нескольких сотнях футов друг от друга, подобно окнам собора, пропускали сюда столпы мягкого света. Я отправился на неспешную прогулку через центр Манхэттена и, разумеется, будто во сне, не встретил ни одного человека.

Дойдя до середины пути, я увидел огромное граффити, более сотни футов в длину. Имя его автора совпадало с названием туннеля — Фридом[6]. Я стоял у противоположной стены, любуясь картиной, которая, казалось, дрожала в тусклом свете. Подул легкий ветерок и донес до меня далекие гудки машин на Вестсайдском шоссе, смешивающиеся с пением птиц в парке.


Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


И вдруг я увидел яркий прожектор поезда, надвигающийся на меня из глубины. Прильнув к стене, я почувствовал сильный гул под ногами, а дальше всё произошло одновременно: вспышка света, ураганный ветер, рев, от которого — я почувствовал — у меня завибрировала грудная клетка. Ситуация не была опасной — от путей меня отделяло как минимум пятнадцать футов, — но, пока я стоял там, прижавшись спиной к стене, меня била дрожь, а голова горела.

Когда вечером я поднялся на поверхность после первого спуска и перебрался через забор неподалеку от Гудзона, мне показалось, что мое отношение к Нью-Йорку начинает меняться. На поверхности я никогда не отклонялся от маршрута «работа — дом», воспринимая город в этой узкой перспективе; но теперь, под землей, я вышел за эти рамки и, как мне показалось, впервые ощутил подлинный дух Нью-Йорка. Я чувствовал себя так, словно меня разбудило неожиданное прикосновение к душе города.

Спускаясь в подземелье, в «чрево» мегаполиса, я пытался доказать себе, что это мой город, что я знаю Нью-Йорк. Мне нравилось рассказывать друзьям, родившимся и выросшим на Манхэттене, о старых подвалах, что располагались под их районом и о которых они не имели понятия. Мне нравилось, что в подземных коридорах мне попадались приметы городской среды, невидимые на поверхности: фрагменты старых граффити, трещины в фундаменте небоскребов, экзотические виды плесени, покрывающей стены, газеты, напечатанные десятки лет назад, смятые и забитые в щели. Нью-Йорк поручал мне свои секреты: я перебирал содержимое потайных ящиков, читал личные письма.

Однажды ночью — мы находились неподалеку от Нью-Йоркской военно-морской верфи в Бруклине — Стив огородил канализационный люк оранжевыми строительными конусами и с помощью железного крюка открыл крышку, из-под которой вырвалась струя пара. Мы спустились вниз, попеременно хватаясь за очередную липкую ступеньку лестницы, и спрыгнули в коллектор: он был около двенадцати футов в высоту, в центре журчала зеленоватая вода. Воздух был теплым; мои очки моментально запотели. Я на минуту остановился: мне преградили путь длинные, склизкие нити бактерий, свешивающиеся с потолка (исследователи подземелий любовно называют их «сосульками из соплей»), — но в целом коллектор не произвел столь отталкивающего впечатления, к которому я был готов. Здесь пахло не фекалиями, а скорее землею, как в сарае на старой ферме, где хранятся удобрения. В свете фонариков были видны глинистые отмели, похожие на песчаный берег реки; на них росли крошечные колонии грибов-альбиносов. В сезон миграции здесь плавали угри.


Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Стив Данкан


С зеленым потоком, сообщал Стив, смешивается ручей Уоллабаут, впадающий в одноименную бухту в том месте, где сейчас расположена военно-морская верфь. Ручей виден на карте 1766 года, но с ростом города и появлением новых районов его загнали под землю, и он стал невидимым.

Видимый всем Нью-Йорк ежедневно предстает перед нами как примитивное и неутомимое существо: грохочущее, рычащее, извергающее пар и толпы людей из разных своих частей. Но здесь, в подземелье, когда под моими ногами тихо журчал один из его древних ручьев, этот зверь казался умиротворенным, даже ранимым. Встреча с новой его ипостасью была очень интимной и даже вызывала чувство стыда, словно я наблюдал за спящим.

Было уже больше трех часов утра, когда по той же лестнице мы вылезли из люка на холодный, бодрящий воздух города. Проезжавший мимо велосипедист резко свернул в сторону, чтобы избежать столкновения. Его занесло, он развернулся к нам лицом. Переводя дух, он спросил: «Ребята, вы кто такие?»

Стив распрямился, выпятил грудь, как будто выходил на сцену, потом откинул голову назад и продекламировал строки Роберта Фроста:

Ручей в канализацию загнали,

В бетонную вонючую тюрьму,

В которой век течь суждено ему,

Чтоб люди новые о нем не знали.

Примерно он наказан ни за что…[7]

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Тоннель под Атлантик-авеню; © Bob Diamond


С каждым спуском в подземелье город раскрывался мне с новой стороны; выдавал очередной свой секрет, чтобы заманить еще глубже. Когда я ехал в метро, то смотрел из окна и фиксировал расположение проемов в стенах, которые потенциально могли вести на заброшенные платформы, или «станции-призраки», как их называют граффитисты. Я прослеживал течение подземных ручьев и искал места, где, приложив ухо к канализационной решетке, можно было услышать лепет воды под поверхностью земли. В моем платяном шкафу гордо занимали свое место бродни и пропитанная грязью одежда, а в рюкзаке всегда лежал налобный фонарик. Я стал передвигаться по городу всё медленнее и медленнее, останавливаясь, чтобы заглянуть в вентиляционные шахты метро, канализационные люки и котлованы, пытаясь собрать единую картину его «внутренностей». Моя когнитивная карта Нью-Йорка теперь напоминала коралловый риф, испещренный потайными впадинами, секретными проходами и невидимыми углублениями.

Некоторое время я передвигался по городу в состоянии, близком к трансу, представляя себе, что каждый колодец, каждый темный лестничный пролет и уличный люк — это портал на другой уровень города. Я обнаружил дом из темного песчаника в районе Бруклин-Хайтс, который внешне ничем не отличался от своих соседей по кварталу, за исключением двери из промышленной стали и завешенных окон: то была замаскированная вентиляционная шахта, ведущая прямо в метро. На Джерси-стрит в Сохо я нашел старый люк, который вел в старинный туннель под названием Кротонский акведук. Здесь в 1842 году четверо мужчин спустили на воду небольшую деревянную шлюпку «Кротонская дева» и в кромешной тьме отправились в подземное путешествие длиною сорок миль, от хребта Катскилл[8] до Манхэттена. Я посетил железнодорожный туннель под бруклинским Атлантик-авеню; он был заброшен в 1862 году и вновь открыт в 1980-м, когда местный житель по имени Боб Даймонд, парень девятнадцати лет, спустился в люк и обнаружил это гигантское, гулкое пространство. (Открытие вызвало лихорадочный, хотя и недолгий интерес горожан; на какое-то время эта улица стала меккой для фотографов, страстно желавших запечатлеть, как юный Боб пробирается по забытому туннелю.) На одном из островов Бронкса я присоединился к группе кладоискателей, разыскивавших сверток с выкупом, который якобы зарыл там похититель сына Чарльза Линдберга[9]. Я проверял слухи, утверждавшие, будто в системе метро есть потайные погребальные комнаты, стены которых были украшены росписью, которой несколько сотен лет; там якобы так давно не ступала нога человека, что, если повысить голос, с потолка посыплется песок. В Мидтауне[10] я искал старинное здание, в подвале которого, по преданию, находился специальный лаз, выходящий к реке, вернее, к постоянному месту рыбалки местных пенсионеров. Я так часто рассказывал друзьям о своих вылазках, что они уставали всё это слушать. На прогулках по городу они только вздыхали, когда я начинал перечислять всё, что находится под нашими ногами прямо сейчас. Но теперь я уже не мог остановиться.


Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Стив Данкан


Дальнейшие путешествия стали настолько рискованными, что даже меня самого удивляло собственное безрассудство. Глубокой ночью, добравшись до конца платформы метро, я перешагивал знак, запрещающий заходить дальше, пробирался по козырьку, потом спрыгивал на пути; там было темно, как в дымоходе, а летом еще и жарко, как в доменной печи. Поначалу я спускался в подземелье вместе с кузеном Расселом: двигаясь перебежками в темноте, мы чувствовали легкое движение воздуха, которое сменялось низкочастотной вибрацией под нашими ногами. «Поезд», — шептал кто-то из нас. Мы слышали, как срабатывал переводной механизм, после чего из-за поворота показывался огромный прожектор, высвечивающий стену туннеля: мы спешно залезали на козырек, потом втискивались в нишу, служившую запасным выходом, а в это время мимо нас с ревом проносился состав, вызывая воздушную волну, которая могла сбить человека с ног. Вскоре я стал спускаться в одиночестве, то были спонтанные вылазки, вызванные минутным желанием. Вечерами, ожидая поезд после вечеринки или долгой работы в библиотеке, я мог видеть, как он приближается к платформе, но в последнюю секунду я принимал решение не заходить в вагон и следовал за ним в темный туннель. Не раз я чудом уходил от опасности и столкновения, видел синие искры, вылетающие из-под колес мчащейся глыбы, и от шума на время терял слух. Поздно вечером я шел домой, не чувствуя земли под ногами. Щеки покрывала металлическая пыль: я оставался самим собой и одновременно наблюдал себя со стороны, будто проснувшись во время сновидения.

Однажды меня заметил контролер поезда, и, поднимаясь на платформу, я обнаружил, что меня ждут двое сотрудников Департамента полиции Нью-Йорка: молодые доминиканцы, один низкорослый и грузный, другой — высокий и худощавый. Мне заломили руки, прижали к стене и вытряхнули содержимое рюкзака на землю; у полицейских были все основания, чтобы задержать меня, но они решили не тратить со мной время. Поднявшись на улицу, я сел на скамейку: мне было неприятно и обидно, к тому же я хорошо понимал, что, не будь я белым, сидел бы себе сейчас в каком-нибудь веселом месте, позвякивая наручниками. И даже возвращаясь тем вечером домой, я останавливался по пути, заглядывая в канализационные решетки и люки.

Порой мне встречались «люди-кроты», бездомные, живущие в скрытых от глаз уголках города. Однажды ночью наша компания (я, Стив, Рассел и еще несколько энтузиастов) познакомилась с женщиной по имени Бруклин, которая прожила под землей тридцать лет. Ее лицо было изрыто оспинами, на голове громоздилась высокая прическа из дредов. Свое жилище она именовала «и́глу», оно находилось в нише туннеля, скрытой от посторонних глаз. Обстановку составляли матрас и несколько колченогих предметов мебели. Был день рождения Бруклин: мы передавали по кругу бутылку виски, именинница исполнила попурри из песен Тины Тернер и Майкла Джексона, и какое-то время всем было весело. Но настал момент, когда что-то пошло не так, пение Бруклин превратилось в глоссолалию, и, кажется, она начала галлюцинировать. Тут откуда-то вернулся ее парень — почему-то его тоже звали Бруклин, — и они начали спорить и кричать друг на друга.

Со временем я перестал рассказывать семье и друзьям о походах в подземелье — мне было всё сложнее отвечать на их вопросы, сводящиеся, по существу, к одному-единственному: что я искал там, внизу?


«Я ПОКАЖУ ТЕБЕ ОДНУ ВЕЩЬ, — сказал мне как-то Стив. — Обещай: никому ни слова».

Было около двух часов ночи, мы покидали вечеринку где-то в Бруклине. Стив провел меня ко входу в метро, потом вниз по козырьку. Я шел прямо за ним, и внезапно он исчез в темноте. Только услышав его голос, я понял, что он проскользнул в скрытый в стене проем. Я прошел следом и оказался в темном и пустом помещении. Это было одно из сакральных мест нью-йоркской подземки, огромное и гулкое, отделенное от обычной жизни тончайшей мембраной и тем не менее полностью невидимое.

Стив провел меня на середину комнаты и направил фонарик вниз. Пол устилали прямоугольные керамические плиты, каждая примерно шесть на четыре фута, они были покрыты густой пылью. Мы подули на них, и вверх взвилось облако пыли. Под ее слоем оказалась карта. Точнее, перерисованная карта метро Нью-Йорка, та самая, которая висит на стенах каждой станции в городе, с массивными, бежевыми силуэтами Бруклина и Манхэттена и железнодорожными ветками, змеящимися через бледно-голубой пролив Ист-Ривер. Но вместо знакомых достопримечательностей на карте были изображены невидимые: «ветераны» городских исследований Нью-Йорка, в течение многих лет нелегально изучавшие город, прикрепили к карте фотографии, которые указывали на расположение канализационного коллектора, акведука, станции-призрака или какого-то другого места, скрытого от наших глаз. Во мраке тайной комнаты я восторженно изучал карту подземного города: то был своеобразный памятник всему тому, что я искал, годами исследуя подземный Нью-Йорк. И в то же время я чувствовал странное отчуждение от этого восторга, словно он исходил из той части сознания, что не вполне была мне знакома.

Именно тогда, стоя в пыли глубоко под землей, я начал размышлять над тем, как мало знаю о собственной связи с подземным миром. Даже так: о том, как мало я понимаю в отношениях человечества с этим миром, в отношениях, уходящих в глубь веков.


Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Гюстав Доре


Как-то раз, во время прогулки по Тоскане, Леонардо да Винчи, миновав гряду валунов, оказался перед входом в пещеру. Он какое-то время простоял здесь, сосредоточившись на том, как прохладный ветерок обдувает его лицо, и, глядя в темноту, понял, что путь дальше — только вниз. «Внезапно во мне пробудились два чувства: страх и желание; страх перед грозной и темной пещерой, желание увидеть, нет ли чего-то чудесного в ее глубине»[11].

Мы, представители рода человеческого, обитали рядом с пещерами и подземными пространствами всё то время, что существуем на планете, и всё то время они вызывали в нас глубокие и неоднозначные чувства. Эволюционные психологи утверждают, что самые древние родственные взаимоотношения между нами и первозданной природой никогда не исчезают совершенно: оставаясь частью нашей нервной системы, они проявляются в бессознательных порывах, в инстинктах, которые управляют нашим поведением. Эколог Гордон Орианс называет эти атавизмы «эволюционными призраками минувших ландшафтов». На прогулках по подземному Нью-Йорку всякий раз, заглядывая в темный туннель или канализационный люк, я сталкивался с собственными фантомами сознания, унаследованными от моих предков, которые когда-то давно впервые спускались в темную пещеру…

Под землей мы… инопланетяне. В результате естественного отбора люди — во всех отношениях, от метаболических потребностей до решетчатого строения глаза и структур нашего студенистого мозга, — существа, приспособленные для поверхности, не для подземного мира. «Темная зона» пещеры (научное название частей пещеры, расположенных дальше «сумеречной зоны», куда доходит рассеянный свет) — это «про́клятый дом» природы, вместилище наших древнейших страхов. Тут с потолка свешиваются змеи, бегают пауки размером с чихуахуа, в углах таятся скорпионы — существа, страх к которым заложен в нас биологически, ведь так часто они убивали наших предков. Еще пятнадцать тысяч лет назад в пещерах по всему миру жили пещерные медведи, пещерные львы и саблезубые тигры. Лишь в самые недавние мгновения человеческой истории мы отучились, подходя к пещере, мысленно готовиться к встрече с чудовищем-людоедом, которое вот-вот прыгнет на нас из темноты. Но и теперь, заглядывая в подземелье, мы ощущаем отголосок страха: а вдруг в темноте могут скрываться хищники?



По мере того как мы эволюционировали для жизни в африканской саванне — при дневном свете мы занимались охотой и собирательством, а ночью нас преследовали хищники, — темнота продолжала нас пугать. Но мрак подземелья — «слепого мира», как назвал его Данте, — мог окончательно разрушить наше сознание. Первые европейские исследователи пещер, пришедшие в эпоху Нового времени, полагали, что длительное пребывание в темноте под землей может навсегда лишить рассудка. Вот как один из авторов XVII века описывает спуск в пещеру в английском графстве Сомерсет: «В какой-то момент мы стали опасаться таких прогулок, — ибо, войдя [в пещеру] в состоянии беспечности и радости, возвращались мы в задумчивости и печали, и более никто из нас не смеялся, пока был жив». Оказалось, что порой так оно и бывает: ученые-неврологи называют множество факторов, в силу которых продолжительное нахождение в полной темноте провоцирует психологические отклонения. В 1980-х годах, во время экспедиции в грот Саравак в Национальном парке Мулу на острове Борнео, спелеолог, войдя в гигантское пространство — одну из самых крупных пещер в мире, размером с семнадцать футбольных полей, — потерял из виду ее свод. Во время передвижения в кромешной тьме его парализовал шок, из грота его выводили товарищи по экспедиции. Спелеологи называют подобные вызванные темнотой панические атаки «экстазом».

Человек также с трудом переносит замкнутые пространства. Заточение в подземелье, в ситуации, когда движения ограничены, нет источника света, а запасы кислорода иссякают, — вероятно, самый жуткий из кошмаров. Древнеримский философ Сенека однажды описал спуск под землю экспедиции по поиску серебра. Искатели столкнулись с явлениями, заставившими их «трепетать от ужаса»: в частности, с тревогой, вызванной осознанием того, что толща земли «нависает над головами». Этого же мнения придерживался Эдгар Аллан По, певец клаустрофобии; вот как он рассказывал о заточении под землей: «Решительно ни при каких иных условиях нельзя представить себе таких неимоверных душевных и физических мук… Нестерпимо теснит в груди, удушливы испарения сырой земли, всё тело туго спеленато саваном; со всех сторон сомкнуты твердые стенки последнего приюта, тьма вечной ночи, и всё словно затоплено морем безмолвия…»[12]. В любом подземном пространстве, даже если нас не охватывает острый приступ паники, мы, по крайней мере, рефлекторно ощущаем: «что-то не так» — и представляем себе, как стены и потолок надвигаются на нас.

В конечном счете, сильнее всего мы страшимся смерти: наша нелюбовь к темным пространствам, приобретающая разные формы, — не что иное, как выражение ужаса перед осознанием собственной конечности. Наш человеческий вид хоронит своих мертвых в «темной зоне» пещер уже как минимум сто тысяч лет, согласно археологическим находкам в пещере Кафзех в Израиле, а наши предки, неандертальцы, занимались этим намного дольше. Образ царства мертвых, имеющий место во всех религиях мира: пещеры, где бесплотные тени парят в вечной темноте, — напоминает именно эти места. Даже в зонах рельефа, где никаких пещер не было и нет, а местные жители ни в какой форме не соприкасаются с подземным пространством (что в пустыне Калахари, что на сибирских равнинах), веками передаются мифы о вертикальном устроении вселенной, в которых подземное пространство населено ду́хами. Каждый раз, переступая порог пещеры, мы словно бы предчувствуем собственную смерть — что однажды она наступит, — в общем, соприкасаемся именно с тем, чего мы биологически запрограммированы избегать.

И тем не менее, постояв какое-то время у входа в подземелье, мы всё же спускаемся вниз. В ходе той прогулки по Тоскане Леонардо да Винчи также вошел в пещеру. (Внутри одной из стен, в глубине «темной зоны», он обнаружил останки кита: это воспоминание будет преследовать и вдохновлять его всю жизнь.) Почти в каждой доступной для исследования пещере на планете есть следы наших предков. Пробираясь на животе по грязным проходам в пещерах Франции или по протяженным подземным рекам Белиза, прошагав многие мили в известняковых пещерах штата Кентукки, археологи везде находили окаменелые следы древних людей: сквозь каменистые проломы они спускались под землю, в темноту, светя себе сосновыми факелами или масляными лампами. Наши предки оказывались в чуждой для себя среде, полностью оторванные от всего, что было знакомо им на поверхности: мир был темнее самой мрачной ночи, грохотало эхо, а из-под ног поднимались острые сталагмиты, похожие на клыки чудовищ. Путешествие в «темную зону», возможно, является древнейшим из ритуалов человечества, ему сотни тысяч лет, а археологические свидетельства относят его к эпохе, предшествующей человеку разумному. «Ни одна отдельно взятая традиция, — отмечает исследователь фольклора и мифологии Эванс Лансинг Смит, — не объединяет человечество так же, как спуск в подземный мир»[13]

Таким образом, начав анализировать собственный интерес к подземному миру Нью-Йорка, я понял, что столкнулся с гораздо более масштабной, древней и универсальной загадкой. Вопреки самой элементарной логике эволюции, вопреки многочисленным опасностям под землей, вопреки хору генетически присущих нам страхов, программирующих нас на то, чтобы оставаться на поверхности, вопреки даже возникающему перед глазами образу смерти, — в глубине нашего сознания скрыт импульс, увлекающий нас в темноту.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Железнодорожный тоннель на Ист-Сайд в Провиденсе; © Ryan Ademan


ПОСЛЕДНИЕ НЕСКОЛЬКО ЛЕТ Я МНОГО ПУТЕШЕСТВОВАЛ, перемещаясь между Нью-Йорком и отдаленными уголками мира, следуя каждой нити наших запутанных отношений с подземным миром. Сырые коридоры под современными мегаполисами я сменял на дикие пустоши и, наконец, на мрак древних пещер естественного происхождения. Повсюду меня направлял другой исследователь-энтузиаст, воплощение Гермеса, который досконально знал подземный мир и свободно перемещался как наверху, так и внизу.

«Спускаться в подвал означает мечтать, — писал философ Гастон Башляр, — блуждать в далеких коридорах неясной этимологии, искать в словах неуловимые сокровища»[14]. Пытаясь проследить наше взаимодействие с подземным миром в мифологии и истории, искусстве и антропологии, биологии и нейробиологии, я пришел к заключению, поразившему меня своим масштабом, ибо оно касалось явления, настолько же фундаментального для человеческого опыта, как вода, воздух или огонь. Мы спускаемся в подземелье, чтобы умереть — и затем возродиться, вновь появиться на свет из утробы земли; подземелье страшит нас, но оно же служит нам убежищем в момент опасности; бесценные сокровища лежат здесь рядом с токсичными отходами; подземелье — это мир вытесненных воспоминаний и озаряющих открытий. По мнению Дэвида Пайка, автора книги «Столица на реке Стикс» (Metropolis on the Styx, 2007), «метафорой подземелья может быть описана вся жизнь на земле».

Осознав, что под нашими ногами простираются иные пространства, мы начинаем чувствовать, как мир открывается нам с новой стороны. Впервые исследуя туннели и пещеры, находящиеся под землей, мы начинаем знакомиться с невидимыми силами, формирующими окружающий мир. Наша связь с подземным миром открывает дорогу в недостижимые прежде уголки воображения. Мы спускаемся в подземный мир, чтобы увидеть то, что невидимо и увидено, казалось, быть не может, — спускаемся в поисках света, найти который можно только в темноте.

Глава 2

ПЕРЕХОД

И вот возник из сумрачного света

Каких-то башен вознесенный строй;

И я: «Учитель, что за город это?»[15]

ДАНТЕ. «БОЖЕСТВЕННАЯ КОМЕДИЯ»; «АД», ПЕСНЬ XXXI
Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Первым человеком, запечатлевшим на фото подземелье Парижа, был щеголь с театральными манерами и гривой огненно-рыжих волос по имени Надар. Названный Бодлером «самым темпераментным из современников», он принадлежал к числу наиболее известных и удивительных личностей Парижа середины XIX века. Он был шоуменом, денди, лидером столичной богемы, но абсолютную известность обрел всё же как главный фотограф столицы. Работая в студии, располагавшейся в одном из дворцов в центре Парижа, Надар был одним из пионеров фотоискусства и великим новатором в выбранной сфере. В 1861 году он изобрел источник света, работающий от аккумулятора, одну из первых искусственных вспышек в истории фотографии. Чтобы продемонстрировать действие своего «волшебного фонаря», как он его называл, Надар отправлялся фотографировать в самые темные и отдаленные места, какие только мог подыскать, — в канализацию и катакомбы под городом. За считаные месяцы он сделал в подземной темноте несколько сотен снимков: на каждый из них требовалась выдержка в восемнадцать минут. Фотографии стали сенсацией. Парижане давно знали, что под улицами города скрывается лабиринт из туннелей, крипт и акведуков, но всё это долго оставалось какой-то абстракцией: о них постоянно шептались, но мало кто наблюдал их воочию. Надар впервые показал горожанам подземелье, вскрыв тесные отношения города с расположенным под ним ландшафтом; с годами эти отношения становились всё более странными: у парижан появилась какая-то одержимость нижним миром, чего не было, пожалуй, никогда и нигде прежде.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

«Париж и его окрестности», 1878 г.; предоставлено Библиотекой Конгресса


Прошло полтора столетия, и вот — я прибыл в Париж вместе со Стивом Данканом и небольшой группой городских исследователей с целью изучить взаимоотношения города со своим подземным измерением — но в таком ключе, как этого не делал никто прежде. Мы планировали пройти траверсом — из одного конца города в другой — исключительно среди подземной инфраструктуры. Идея такой прогулки возникла у Стива еще в Нью-Йорке: мы несколько месяцев готовились, изучали старые карты города, консультировались у парижских исследователей города и прослеживали возможные маршруты. Экспедиция была спланирована со всей осторожностью. Мы спустимся в катакомбы неподалеку от южной границы города, рядом со станцией «Порт-д’Орлеан»; если всё пойдет по плану, выйдем из канализации и снова поднимемся на поверхность рядом с Плас де Клиши, которая находится за его северной границей. Полет птицы, примерно шесть миль, неспешный променад между завтраком и обедом. Нас ждал крайне запутанный маршрут, полный зигзагов и тупиков; сама местность была, разумеется, злачной. В общем, всю эту дорогу как будто прорыл огромный червяк. Мы запланировали поход на два-три дня, это включало и ночевки под землей.

Теплым июньским вечером мы вшестером сидели в заброшенном туннеле на южной границе города; то была часть petite ceinture, или «Малого пояса» Парижа, давно не действующей кольцевой железной дороги. Весь день перед вылазкой мы пополняли наши запасы; теперь же на часах было за девять вечера, и кружки света в обоих концах туннеля начинали темнеть. Все молчали, по полу беспокойно кружили лучи от наших налобных фонариков. Мы по очереди заглядывали в обрамленную граффити темную дыру, словно выбитую в бетонной стене отбойным молотком: здесь мы планировали спускаться в катакомбы.

«Паспорт лучше держать в кармане на молнии, — сказал Стив, ощупывая крепления на броднях. — На всякий случай». Всё наше предприятие, разумеется, было не вполне законным: если нас поймают — удостоверения наготове; это то немногое, что может спасти нас от визита в центральное полицейское отделение Парижа.

Мо Гейтс склонился над картой, которую мы взяли с собой, чтобы ориентироваться в протяженных туннелях катакомб, созданных без всякого плана и запутанных, как лабиринт. Бородатый, невысокого роста человек в красной гавайской рубашке, Мо был давним спутником Стива в путешествиях по подземному миру. Он спускался в канализацию в Москве, забирался на горгулий на Крайслер-билдинг, что на Манхэттене, и однажды занимался сексом на вершине Вильямсбургского моста в Бруклине. Он хотел бросить исследование подземелий, остепениться, «жениться на хорошей еврейской девушке и нарожать детей», но отказаться от приключений пока не мог.

Лиз Раш, подруга Стива, наблюдательная женщина с каштановыми волосами выше плеч, проверяла батарейки на газовом детекторе для закрытых пространств. Этот прибор должен был давать сигнал, если в непроветриваемых туннелях нам встретится ядовитый газ. Вместе со Стивом Лиз спускалась в подземелья Нью-Йорка, но переход под Парижем был для нее первым. Рядом с Лиз перебирали вещи еще двое новичков: Джаз Майер, девушка с рыжими дредами, приехавшая из Австралии, где исследовала ливневую канализацию под Мельбурном и Брисбеном, и Крис Моффет, выпускник философского факультета из Нью-Йорка, — для него это был первый экскурс в подземный мир.

«Вероятность осадков — пятьдесят процентов», — сказал Стив, в последний раз посмотрев в телефон перед тем, как его выключить. Главной угрозой для нашего путешествия был дождь: мы доберемся до коллекторов, и даже непродолжительный ливень на поверхности мог вызвать там потоп. Этот июнь в Париже был дождливым, и с момента прибытия в город мы следили за погодой со всей серьезностью. Стив попросил своего товарища по интересам, Иана, регулярно отправлять нам свежий прогноз погоды по SMS. Мы пообещали друг другу: при первых признаках дождя мы сворачиваем мероприятие.

Пока мы топтались у входа, Мо, которому была поручена роль нашего хроникера, посмотрел на часы и пометил в блокноте: «Девять сорок шесть вечера, спускаемся». Стив полез первым, протиснулся в отверстие, отталкиваясь ногами, как в упражнении «ножницы»; за ним последовали остальные, один за другим. Мне выпало идти последним: я в последний раз взглянул на железнодорожные пути, сделал глубокий вдох и пополз вниз, в темноту.

Туннель, в котором мы оказались, был узкий и низкий; каменные стены по бокам — сырые и липкие. Я повернул рюкзак на грудь и пополз на четвереньках; спина терлась о каменистый потолок, а вокруг ладоней и коленей плескалась холодная вода. От камня шел землистый, почти сельский аромат, словно от известняка, пропитанного дождем. Лучи от наших налобных фонариков мелькали, как в стробоскопе, сбившемся с ритма. Ощущение иного места было очень сильным: мы словно находились на дне океана. Гудки автомобилей на дорогах, грохот трамвая на авеню генерала Леклерка, приглушенные голоса парижан, курящих под навесами местных брассери, — всё исчезло.

Стив повел нас на север. Добравшись до просторной подземной галереи, мы продолжили путь гусиным шагом, под чавканье грязи, затем спустились в сводчатый проход с земляным полом, где наконец выпрямились и зашагали дальше по первому отрезку нашего перехода.

Парижане говорят, что их город, дырявый как перфорированный лист, подобен огромному ломтю швейцарского сыра. Больше всего дыр — разумеется, в катакомбах. Это гигантский каменный лабиринт, двести миль туннелей, которые расположены в основном на левом берегу Сены. Некоторые из них затоплены, частью разрушены, здесь полно ям; другие еще могут похвастаться стенами из аккуратно уложенного кирпича, элегантными сводами потолков и изящными винтовыми лестницами. Строго говоря, здесь не катакомбы (само слово, как считается, образовано от слияния греческого корня κατά [ «вниз»] и латинского tumba [ «гробница»]), а каменоломни. Могучие и прекрасные здания, которые мы наблюдаем на набережной Сены: собор Парижской Богоматери, Лувр, Пале-Рояль, — были возведены из блоков известняка, вырубленных в этих подземельях. Первоначально планировалось использовать добытый материал для строительства римского города Лютеции; следы первых туннелей до сих пор можно обнаружить в Латинском квартале. За несколько столетий, по мере роста города, каменщики поднимали на поверхность всё больше известняка, и подземный лабиринт разрастался под городом, подобно корням огромного дерева.

Прежде чем Надар впервые спустился с фотоаппаратом в подземелье Парижа, в каменоломнях царила тишина. Немногими постоянными посетителями были несколько городских рабочих, которые трудились в оссуарии, сгребая кости то в один, то в другой угол катакомб; сотрудники Генеральной инспекции каменоломен, укреплявшие туннели во избежание их обвала под весом города; немногочисленные грибники, которые использовали сухое и темное пространство катакомб, чтобы вырастить урожай. Для остальных жителей города каменоломни были «слепым пятном» — каким-то абстрактным и далеким местом, в большей степени воображаемым, нежели реальным.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Автопортреты, фото Феликса Надара; Национальная библиотека Франции


Теперь же, спустя много лет после деятельности Надара, с первой минуты нашего похода мы почувствовали, что в каменоломнях кипит жизнь. Стены пестрели яркими граффити, а на земляном полу везде виднелись следы обуви. В мелких водоемах мы видели водовороты грязи — признак того, что недавно кто-то проходил здесь. Недавними посетителями были так называемые катафилы, члены неформального объединения парижан, проводившие дни и ночи в прогулках по катакомбам. Одна из важных страт в королевстве городских исследователей, эти катафилы были по преимуществу студентами в возрасте около двадцати лет; некоторые, впрочем, оказывались вполне взрослыми людьми — пятидесяти, а то и шестидесяти лет: многие из них всю жизнь исследовали каменоломни и даже воспитали детей и внуков — новые поколения катафилов.

На службе города состоял специальный полицейский эскадрон, — их называли cataflics (дословно — «катакопы»); эти служители правопорядка патрулировали туннели и выписывали нарушителям штраф в шестьдесят пять евро. Однако это мало сдерживало катафилов, которые считали катакомбы территорией своего обширного тайного клуба по интересам.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Стив Данкан


Примерно через два часа после спуска Стив провел нас в новый туннель, настолько узкий и низкий, что мы легли на живот и на локтях поползли через грязь. Вывалившись на другой стороне, мы увидели лучи трех фонариков, покачивающихся в темноте. Это были молодые парижане, трое катафилов, возглавляемые высоким, поджарым, темноволосым мужчиной лет двадцати пяти, которого звали Бенуа.

«Добро пожаловать на Пляж!» — такими словами он торжественно приветствовал нас.

Мы оказались в одном из главных мест, где собирались катафилы, — в просторной пещере с песчаным полом и высоким сводом, который держали толстые колонны из известняка. Каждый квадратный сантиметр поверхности — стены, столпы и почти весь каменистый потолок — был покрыт рисунками. Тусклые и мрачные на первый взгляд, они играли яркими красками под лучами фонарей. В центре располагалась репродукция гравюры Хокусая «Большая волна в Канагаве»: вздымающаяся волна кипенно-белого и синего цвета. По всему помещению стояли вытесанные из камня столы, скамьи и стулья грубой работы. Посередине возвышалась гигантская статуя мужчины с воздетыми руками — своего рода подземный Атлант, удерживающий на своих плечах город.

«Это что-то вроде… — Бенуа помолчал, подыскивая знакомый нам аналог, — …Таймс-сквер наших катакомб».

Он рассказывал: по ночам в выходные дни Пляж и некоторые другие просторные пещеры наводняют любители повеселиться. Иногда они отводят электричество от уличного фонаря с поверхности и приглашают выступить музыкальный коллектив или диджея. Бывает и такое: один из катафилов, нацепив на себя бумбокс, отправляется кружить по туннелям, перебираясь из пещеры в пещеру, а следом за ним — все участники вечеринки, танцуя в темноте и передавая друг другу бутылки виски, туда и обратно, змеящейся процессией, как при игре в «паровозик». Здесь проводят и вполне светские мероприятия: свернув в темную пещеру, вы можете обнаружить там праздник при свечах, на котором пьют шампанское и подают пирог волхвов[16].

Катафилы с давних пор массово устремляются в подземелье, чтобы предаваться художественному творчеству: рисовать, создавать скульптуры и возводить инсталляции в скрытых от глаз пространствах. Недалеко от Пляжа находится Salon du Chateau (Замковый зал) — здесь один из катафилов вытесал из камня прекрасную копию нормандского замка и установил в нишах стен статуи горгулий. Также рядом — Salon de Miroirs (Зеркальный зал), стены которого украшает мозаика из зеркальных осколков, напоминающая дискотечный шар. Здесь же — La Librairie (Библиотека), крошечный уголок с деревянными полками, сделанными вручную, где местные библиофилы обмениваются книгами (которые, к сожалению, часто плесневеют из-за влажного воздуха).

Прогулка по катакомбам сродни путешествию по детективной новелле с искусственными стенами, люками и секретными ходами; все они ведут в следующую тайную комнату, где вас ждет очередной сюрприз. В конце одного прохода можно обнаружить гигантскую фреску-мурал (по мотивам произведений Босха), история которой насчитывает несколько десятков лет; в конце другого — скульптуру мужчины в натуральную величину, наполовину скрытую каменной стеной: этот человек словно путешествует между мирами; в конце третьего коридора вы можете увидеть место, которое перевернет ваши представления о реальности. В 2004 году патрульный эскадрон полицейских, пробравшись сквозь искусственную стену, оказался в огромном пространстве, похожем на пещеру, — и не мог поверить своим глазам. В пещере был оборудован кинотеатр. Несколько катафилов установили каменные скамьи на двадцать человек, большой экран и проектор; здесь же было как минимум три телефонные линии. Рядом с кинозалом располагались бар, салон, мастерская и небольшая столовая. Через три дня, вернувшись для расследования, полиция обнаружила, что оборудование убрали, а пещера пуста. Осталась записка: «Не пытайтесь нас искать».

Так или иначе, катафилы сыграли ключевую роль в нашем переходе. Наша карта, созданная «старейшинами племени», объединяла в себе знания многих поколений катафилов: на ней были отмечены низкие проходы, по которым можно передвигаться только ползком, затопленные проходы, проходы со скрытыми ямами, которые нужно обходить. (Опасаясь сделать каменоломни еще более доступными, старейшины не нанесли на карту ни одного входа.) За годы исследований катафилы успели принести в подземелье перфораторы и отбойные молотки, чтобы пробить в стенах небольшие проходы — chatieres, «кошачьи тропы», — сослужившие нам добрую службу при переходе.

Бенуа, у которого с собой была только небольшая сумочка с бутылкой воды и запасным фонариком, рассматривал наши увесистые рюкзаки. «Вы надолго?» — спросил он. «Идем на другой конец города», — ответил Стив. — К северной границе».

Несколько секунд Бенуа смотрел на него, потом рассмеялся, очевидно приняв сказанное за шутку, после чего развернулся и зашагал вперед, в темноту.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Стив Данкан


ВЕРТЯСЬ И ИЗВИВАЯСЬ, МЫ ПОЛЗЛИ ВПЕРЕД, выгибаясь так, будто выступали с расширенной программой подземных гимнастических упражнений. Мы протискивались в длинные душные проходы, вываливаясь из них кубарем, как новорожденные жеребята, не различая, где чья рука или нога. Мы спускались в пещеры размером с танцевальные залы, где наши голоса повторяло раскатистое эхо; стены блестели от испарений. Возникала ассоциация: мы словно путешествуем внутри мозга великана. Мы всматривались в проемы люков высотой семьдесят футов, — но было слишком темно, и никто не мог разглядеть возможный выход на поверхность. С потолков сползали коричневые корни деревьев, похожие на крошечные шершавые светильники. Главные туннели были размечены фирменными парижскими табличками из синей керамической плитки; названия соответствовали улицам наверху. В череде палимпсестов[17] граффити, нанесенных катафилами, виднелись следы от факелов, оставленные работниками каменоломен XVII века, а те в свою очередь наслаивались на останки древних морских чудищ, замурованные в известняке. Каждые несколько минут мы проходили мимо туннелей, разветвляющихся в стороны и словно предостерегавших нас, чтобы мы были осторожны.

Крис, Лиз и Джаз, наши новички, брели как во сне. «Не могу поверить, что всё это и правда происходит с нами», — прошептала Джаз.

Как-то раз, посветив фонариком вверх, я обнаружил на потолке огромную черную трещину. В XVIII веке случались обвалы: здания, коляски, запряженные лошадьми, уличных прохожих поглощала земля, а каменотесов в катакомбах погребало под обломками. Но в наши дни туннели стали безопасными, мы не боялись погребения заживо: на всем нашем пути катакомбы были самым спокойным участком.

ЗАДОЛГО ДО ИССЛЕДОВАНИЙ оборотной стороны Парижа Надар стремился запечатлеть мир с неизвестных ракурсов — прежде всего с воздуха. Вместе со своим близким другом Жюлем Верном он основал Общество поддержки воздушных передвижений на машинах тяжелее воздуха[18], а также организовывал поражающие воображение полеты на аэростате в разных странах Европы. В 1858 году он поднялся на воздушном шаре в небо над Парижем, где на высоте 258 футов сделал первый в мире аэрофотоснимок — слегка размытое, серебристо-серое изображение города. «Мы располагали видами с высоты полета птицы, как то представлял себе человеческий разум, — писал он о воздушном путешествии. — Теперь у нас будет нечто большее — копия самой природы, отраженная на пластине».

Следующим «трюком» Надара стало фотографирование города снизу. Всё началось с дуговой лампы, которую он собрал у себя в студии. Это был мощный, хотя и громоздкий прибор: батарея Бунзена, состоящая из пятидесяти элементов, вырабатывала электрический ток, который подавался на два графитовых стержня, и от разряда возникала вспышка белого цвета. Лампа позволяла создавать изображения без естественного освещения, что было новаторством для молодого искусства фотографии.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Нагромождение черепов, фото Феликса Надара; предоставлено Музеем Гетти


Вечерами он приводил лампу в действие на тротуаре перед своим фотоателье, яркий свет собирал толпы зевак. Надар объявил, что при помощи своей лампы и фотоаппарата он запечатлеет панорамы, недоступные ни одному другому фотографу. «Подземный мир, — писал он, — открывал бесконечное поле деятельности, не менее интересное, чем земная поверхность. Нам предстояло постичь тайны самых глубоких, самых сокровенных пещер»[19]. Именно в оссуариях — называемых Les Catacombes в подражание знаменитым римским катакомбам — Надар сделал свои первые снимки подземелья.

Примерно через семь часов после начала путешествия Стив провел нас длинным коридором в пещеру со стенами из булыжного камня. Мы поснимали рюкзаки и расположились на отдых. Настроение было отличным, несмотря на промокшие ноги и прилипшую к телу грязь. Только через несколько минут мы заметили, что по полу у наших ног разбросаны ссохшиеся рыжеватые предметы.

Джаз взяла один из них в руки и стала рассматривать; дреды на ее макушке шевелились. «Это ребро», — сказала она, бросив его на пол.

И действительно: присмотревшись, мы поняли, что у нас под ногами человеческие кости — большеберцовая, бедренная, свод черепа… — высохшие и гладкие, цвета пергамента. Заглянув за угол, мы обнаружили, что стоим у подножия гигантской башни: тысячи костей, беспорядочным каскадом спускающиеся из какого-то прохода на поверхность. Мы находились в оссуарии под кладбищем Монпарнас.

В конце XVIII века в Париже чрезвычайно возросла смертность. Стены кладбища Невинных[20], самого крупного некрополя города, дали трещину, и человеческие останки провалились в подвалы соседних домов. Чтобы предотвратить эпидемию, власти города приняли решение переместить усопших в подземные каменоломни, которые всё разрастались. Выбран был участок размером в три акра[21] — пустующие проходы в южной части каменоломен, под улицей Томб-Иссуар. После официального освящения подземелий, на которое были откомандированы трое кюре, останки отправили в путь через весь город, в деревянных повозках, затянутых черной тканью. Всё это сбрасывали в уличные ямы. В общей сложности в каменоломнях было захоронено шесть миллионов человек. В подземелье отправили рабочих, поставив перед ними тяжкую задачу — сортировать кости и складывать их в замысловатые фризы.

В декабре 1861 года Надар — вместе с командой помощников и двумя вагонетками, нагруженными фотографическим оборудованием, — спустился в облицованные костями коридоры. Галереи на непродолжительное время открыли для посещения в 1810 году, однако вскоре снова закрыли из-за вандализма; к моменту визита Надара они не работали уже несколько десятков лет. В «кротовых норах», как называл их Надар, он встретил отряд подземных рабочих, трудившихся среди костей.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Катакомбы Парижа, фото Феликса Надара; Национальная библиотека Франции


В то время процесс получения фотоснимка, даже в условиях фотоателье, был довольно сложным, а уж под землей, в кромешной темноте, — казалось, невыполнимым. Технические препятствия доводили мастера до бешенства: коллоидный раствор проливался, дуговая лампа застревала в узких проходах, аккумуляторы выделяли ядовитые пары, которыми в закрытых помещениях травились все присутствующие. Для каждого снимка требовалась выдержка в восемнадцать минут, и за целый день работы удавалось сделать всего несколько фотографий; один из помощников фотографа как-то посетовал: «Да мы тут состаримся!» Однако Надар исступленно трудился. Моделью ему служил деревянный манекен, который он снабдил бородой, шляпой, ботинками, рабочим комбинезоном и вилами для разгребания костей.

Надар сделал семьдесят три фотографии оссуария; эта серия преисполнена какого-то странного покоя, в ней видны черты сюрреализма. На одном из фото запечатлена свежесобранная груда костей, на других — замысловатые фризы из костей или рабочие-манекены, везущие по коридорам тележки с костями. После выставки во Французском обществе фотографии (Société française de photographie) снимки стали сенсацией. Критики называли Надара живой легендой, исследователем вселенной города. В статье Journal des débats его окрестили Вельзевулом, повелителем подземного мира, в другой — некромантом, который «испытывал силу электричества на бренных останках прошлых поколений». Жителям открылось новое, тайное измерение города: «Надар и его помощники, — писал один журналист, — в мирных недрах земли представят взору картины, ранее виденные лишь немногими из нас». Фотограф стал кумиром салонов и кафе, а в обществе только и было разговоров, что о подземных снимках.

Но разговорами дело не ограничилось. Фотографии что-то пробудили в парижанах: заглянув во чрево города, они захотели побывать в туннелях, чтобы прикоснуться к их стенам, ощутить их запахи, услышать собственные шаги в темноте. Первая выставка фотографий послужила поводом к повторному открытию катакомб для публики, и они мгновенно сделались одной из главных достопримечательностей города. Несколько раз в месяц, а затем и чаще, мужчины в цилиндрах и дамы в длинных платьях бродили по склепу плотными группками, вглядываясь в пустые глазницы потемневших черепов, наблюдая за тем, как пламя свечи танцует на стенах, воздвигнутых из большеберцовых костей. Гости поеживались от звуков подземелья, от чувства, что они находятся под толщей влажной почвы, а в конце экскурсии украдкой вытаскивали из стены череп, без спросу унося с собой подземный сувенир. Катакомбы приобрели колоссальную популярность: когда Гюстав Флобер и братья Жюль и Эдмон де Гонкур посетили их в 1862 году, они досадовали на количество посетителей. «Приходится мириться со всеми теми парижскими болванами, — писали известные острословы братья Гонкур, — которые устраивают под землей настоящие увеселительные прогулки и развлекаются тем, что выкрикивают оскорбления в пустоту».

Многие приходили и без разрешения — своего рода протокатафилы; они пробирались в закоулки за пределами экскурсионного маршрута. Влюбленные устраивали подземные свидания, подростки отправлялись на вылазки. Точно так же, как годы спустя их потомки-катафилы, группа парижан организовала тайный концерт в катакомбах. Сотня гостей собралась на улице д’Энфер; оставив кареты в конце улицы, чтобы не вызывать подозрений, они пешком добирались до входа в подземелье. На глубине шестидесяти футов под землей, среди свечей на черепах, располагались гости, для которых играл оркестр из сорока пяти музыкантов. В программе вечера значились, в числе прочего, «Похоронный марш» Шопена, а также «Пляска смерти» Сен-Санса.

ЕЩЕ ЧЕРЕЗ ЧАС ПУТИ мы остановились на привал — в похожей на коробку пещере, раскопанной однажды в XIX веке. Ребята подвесили гамаки к железным крюкам в стенах, а мы с Лиз приготовили спагетти с тунцом. Жевали молча, обессиленные и… счастливые. Это было как высадка на Луне: никаких звуков в подземелье, ничего живого, лишь тьма на мили кругом.

Когда мы укладывались спать, Крис спросил, который час. Мо ответил, что мы находимся в пространстве, где с момента его возникновения полная темнота и ровно 57 градусов по Фаренгейту, в месте, которое природные ритмы обошли стороной. «Времени сейчас плюс-минус нисколько», — так он резюмировал свое рассуждение.

Проснувшись, я увидел женщину, стоявшую в дверях нашего пристанища. В одной руке она держала старинный кованый фонарь со свечой; от этого шипящего пламени разливался мягкий янтарный свет. Она прошла на цыпочках в центр комнаты и положила на пол небольшую открытку.

«Добрый день», — произнес я, заставив ее вздрогнуть.

Наша гостья была известна под прозвищем Красотка; ей было чуть за сорок, она спускалась в каменоломни с шестнадцатилетнего возраста. В этот раз Красотка прогуливалась в одиночестве — и, как я успел заметить, без карты.

«Иногда сюда хорошо прийти просто прогуляться», — сказала она с мелодичным акцентом. Ее ботинки выглядели идеально, а серую блузку она словно только что получила из химчистки. Переходя из пещеры в пещеру, Красотка оставляла везде небольшие рисунки — краткие послания другим катафилам. На картинке, которая досталась нам, были изображены две ладони, образующие треугольник.

БЫЛО ОКОЛО ЧАСА НОЧИ, когда мы нашли нужный нам выход из катакомб — «кошачью тропу», что была немногим шире моих плеч. Мы находились в уголке каменоломен, почти незнакомом посетителям. Потолок здесь укрепляли деревянные балки, продержавшиеся не одно столетие и установленные давным-давно по указу Генеральной инспекции каменоломен.

К этому времени мы пробыли под землей двадцать семь часов. На носу и в ушах у меня скопилась засохшая грязь.

«Я чувствую, как превращаюсь в троглодита[22]», — сказала Лиз, вытягивая ноги в проход.

«А я всё время обнаруживаю в прическе новые элементы, которые не могу толком опознать, — ответила Джаз, рассматривая один из дредов. — По-моему, только что мне попался кусочек костного мозга».

Мо снял носок, вытащил из рюкзака небольшой флакон с йодом и начал втирать ярко-оранжевую жидкость в кутикулу на пальцах ног. Заметив удивленный взгляд Стива, он пояснил: «А ты думал, я не догадаюсь обработать заусенцы перед входом в канализацию?»

Чтобы добраться до канализации, нам предстояло преодолеть отрезок технологического туннеля, проходящего под Сеной. Если катакомбы были «мозжечком» города, то бетонный туннель, в который мы вышли, был «веной», скромным связующим звеном между более сложными органами. Продвигаясь по нему, мы поняли, что находимся совсем близко к поверхности земли: вниз долетала болтовня людей с улицы, стук каблуков, лай собак. Через щель в стене я увидел оранжевое свечение — огни подземной парковки. Присев на корточки, я наблюдал за тем, как темноволосая женщина садится в свою машину, сдает назад, уезжает, — и почувствовал себя призраком, подсматривающим за живыми обитателями города.

Нам не удалось найти подземный проход к технологическому туннелю под Сеной, — поэтому, пусть и ненадолго, пришлось подняться на поверхность. На дне одного из люков, оборудованного лестницей, ведущей наверх, мы нервным шепотом обсуждали, в какой последовательности будем выходить.

«Кажется, мне даже умереть не так страшно, как попасться полиции», — прошептал Мо.

«Да всё нормально, — отозвался Стив. — Ну, посадят нас в тюрьму… Выроем проход и выберемся оттуда».

В глазах Криса промелькнуло беспокойство.

Мы вышли на поверхность около Сен-Сюльпис, перед магазином детской одежды класса «люкс». Не увидев поблизости ни одного полицейского, мы отправились петляющим маршрутом через пустые аллеи, двигаясь в сторону Сены. В конце безлюдной улицы Стив склонился над люком и поднял крышку, — и мы все, проскользнув в отверстие, снова оказались в подземелье. Спускаясь, я встретился взглядом с помощником официанта, работавшим в ночную смену. Он держал солонку и перечницу и оторопело глядел на меня.

Туннель под Сеной был сырой и мрачный, с акустикой как под водой. Даже здесь мы нашли свидетельства вторжения: следы граффити, пустая литровая бутылка из-под пива Kronenbourg. Проходя под рекой, я представлял себе город в разрезе, каждый слой, наложенный один поверх другого. Над нами — величественный силуэт Нотр-Дама, мосты, река. Под нами — метро, которое скоро заполнят утренние пассажиры. Мы сейчас находились в среднем слое, шесть крошечных конусов света, прорезающих темноту.

ДО ПОЯВЛЕНИЯ НАДАРА темные, петляющие туннели канализации наводили на парижан ужас и безысходность. В романе Виктора Гюго «Отверженные» (Les Misérables, 1862), написанном за два десятилетия до фотовыставки, о которой мы уже говорили, канализационная система представляла собой своего рода собирательный образ городского кошмара. «Утроба Левиафана, — писал Гюго, — извилистая, растрескавшаяся, развороченная, изрытая ямами, вся в причудливых поворотах, с беспорядочными подъемами и спусками, зловонная, дикая, угрюмая, затопленная мраком, со шрамами на каменных плитах дна и с рубцами на стенах, страшная»[23].

В 1850-х годах Жорж Эжен Осман, знаменитый градостроитель эпохи Наполеона III, произвел капитальный ремонт канализации. По его приказу были вскрыты мостовые и уложено четыреста миль новых труб. Инженеры устанавливали каждый отрезок трубопровода под уклоном три сантиметра на каждый метр — достаточно пологим (пешеходы могли перемещаться по улице без лишних неудобств) и достаточно крутым для обеспечения равномерного тока воды. В ходе нескольких испытаний было установлено: туша животного проходит с одного конца подземной канализации до другого за восемнадцать дней, а конфетти преодолевает то же расстояние за шесть часов. Однако сколько бы здесь ни ремонтировали, ничто не могло смягчить отвращение жителей. Кроме канализационных рабочих, днями напролет выскребавших нечистоты из труб, никто не спускался туда добровольно.

С МОМЕНТА НАШЕГО ВТОРОГО СПУСКА прошло примерно полторы минуты, когда Стив, направляющий группы, крикнул: «Крыса!»

Серая, размером с бандикута[24], она длинными прыжками метнулась в нашу сторону. Мы все запрыгнули на сточную трубу, обхватив ее ногами, и животное пробежало под нами, ударяя хвостом по сторонам и оставляя за собой V-образный след.

Наш путь на север пролегал через коллектор под Севастопольским бульваром, крупный круглый туннель-канал, отделанный кирпичом, с двумя толстыми трубами — для питьевой и непитьевой воды. Именно в этот коллектор поступала вода из всех остальных труб. В углублении по центру проходил второй канал — сливной желоб, cunette, — четыре фута в ширину, покрытый испариной. Он предназначался для всех мыслимых форм материи, оказавшихся невостребованными на поверхности. За раз можно было увидеть: шприц, мертвую птицу, вымокший билет метро, разрезанную кредитную карту, этикетку с бутылки вина, презерватив, кофейный фильтр, много катышей туалетной бумаги, экскременты. «Канализационный свежачок», — сказал Мо. «Свежак» на языке городских исследователей означал человеческие испражнения.

Во время последних приготовлений перед входом (Лиз выжимала всем на руки антисептик, Мо включал свой детектор газа) Стив попросил нашего внимания.

Он получил сообщение от Иана, старшего по погоде.

ОЖИДАЕТСЯ ДОЖДЬ, ВОЗМОЖНА ГРОЗА. БУДЕТ СЫРО.

Стив прошел по кругу, глядя каждому в глаза, но увидел только решимость. Мы пробыли под землей тридцать один час — и зашли слишком далеко, чтобы сдаваться вот так.

«Призываю всех быть внимательнее», — произнес наш руководитель. Главное, по его словам, — следить за количеством воды в сливном желобе и второстепенных трубопроводах. Тогда с нами ничего не случится.

Этот человек знал особенности различных канализаций, вероятно, лучше всех на планете; это и успокаивало, и напрягало, поскольку он мог бы начать рассказывать — во всех подробностях — о том, что именно с нами произойдет в случае грозы. На осклизлой стене коллектора он начертил пальцем небольшой график, изображающий, с какой экспоненциальной скоростью будет подниматься вода. «Я спускался в коллекторы в Нью-Йорке, Лондоне, Москве, — сказал он. — Но ток воды в Париже самый мощный из всех, что я видел. Доходит до лодыжек, до колен, до пояса, пока успеваешь понять, в чем дело. Если увидим, что уровень воды растет, в ту же секунду бежим к ближайшей лестнице».

Во время подъема по коллектору все молчали. Я шел практически на цыпочках: козырек был скользкий, и мои ботинки почти с ним не сцеплялись. Воздух был тяжелым, как в джунглях, вокруг нас всё булькало, клокотало, изрыгалось, — так звучит, понял я, пищеварение Парижа. Амбре оказалось тоньше, нежели мне представлялось: запах из холодильника, который давно не мыли, — но было понятно, что запах останется на одежде. На темных развилках поджидали ловушки, словно созданные по гравюрам Пиранези, — скользкие трубопроводы и клапаны[25]. Проходя под одной из технических установок, на высоте примерно пятнадцати футов, я увидел свисающие клочьями обрывки туалетной бумаги — свидетельство того, что именно эту сливную трубу лишь недавно использовали по назначению.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Работы в Марсельском туннеле, ок. 1885 г.; фото Феликса Надара; предоставлено Музеем Гетти по программе Open Conteny Program


Как-то раз из одной трубы полилась вода, и по всему коллектору прокатилось эхо. Мы замерли, широко раскрыв глаза, готовые ринуться к ближайшей лестнице.

«Всё нормально», — сказал Стив: воду спустил жилец-«жаворонок» в одной из квартир наверху. «Звук здесь гипертрофирован, — напомнил он. — Тоненькая струйка, а эффект — как от Ниагарского водопада».

ВСКОРЕ ПОСЛЕ СПУСКА В КАТАКОМБЫ Надар принялся за исследование канализации. В течение нескольких недель он перемещался по «пищеварительной системе» города, а его помощники таскали инвентарь туда-сюда по козырькам. По сравнению с катакомбами канализация представляла куда более серьезные затруднения в плане передвижения. Здесь он иначе ощутил события, происходящие на поверхности: любой кратковременный дождь, каждый спуск воды в ватерклозете угрожал сорвать кадр, для которого требовалось восемнадцать минут выдержки в спокойной обстановке. Открывая затвор, Надар и его помощники всякий раз молились о том, чтобы не возникло трудностей. «Когда… мы приняли все меры предосторожности, — писал он позже, — устранили или обошли все препятствия — и в момент, когда наша решающая попытка подходила к концу, в последние секунды экспозиции из канализации откуда ни возьмись поднялось облако и испортило снимок… О, как мы проклинали тогда милую даму или симпатичного господина над нами, который, ни о чем не подозревая, выбрал самый неподходящий момент, чтобы поменять воду в своей ванне!»[26]

Фотографии канализации открыли взору публики темные водосточные трубы, одновременно сообщив им некоторую романтику. На некоторых снимках был изображен манекен, часто — в комбинезоне местного рабочего и в процессе труда. Другие фотографии были абстрактными, основу композиции на них составлял геометрический орнамент: труба, разделяющаяся на два патрубка, или поток нечистот, призрачный и едва различимый. Пар, образующийся в трубах, окутывал каждый снимок легкой дымкой, словно съемка велась с использованием завесы.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Канализация Парижа, фото Феликса Надара, Национальная библиотека Франции


Журналисты и обозреватели снова были без ума от фотографий. Одна из газет назвала Надара первопроходцем, который борется с опасностью и предательством в издавна проклинаемой подземной пустыне, создает снимки, несмотря на «удушающие, ядовитые пары от электрической батареи и до невозможности узкие коридоры». Философ Вальтер Беньямин говорил, что Надар «впервые сделал объектив инструментом, совершающим открытия»[27].

По всему Парижу жители начали вскрывать канализационные люки. Поздно вечером энтузиасты спускались под город, зажигали светильники и отправлялись на прогулку. В статье журнала La Vie Parisienne от 1865 года, описывавшей одну такую полуночную вылазку, канализацию называли новым местом для променада. «Там можно составить прелестные знакомства. Я встретил хорошенькую графиню де Т., более или менее в полном одиночестве, также увидел маркиза Д. и столкнулся с мадмуазель Н. из театра Варьете». Наступит день, предсказывал автор, когда популярность водосточной системы города затмит очарование его обширных парков. «Когда станет возможным объезжать подземные территории верхом, — рассуждал корреспондент, — Булонский лес, несомненно, опустеет».

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Канализация Парижа, 1870 г., Fotolibra


Во время Всемирной выставки 1867 года город открыл свою канализационную систему для официального посещения, обеспечив приток туристов со всей Европы. Сановные лица и королевские особы, дипломаты и послы спускались по железной винтовой лестнице неподалеку от Площади Согласия и садились в вагонетку, которая в другие дни использовалась канализационными рабочими для очистки труб. То была «коляска с подушками на сиденьях, освещаемая масляными лампами по углам», — вспоминал один посетитель. Дамы в шляпках и в туфлях на каблуке, с кружевными зонтиками, путешествовали сквозь городские нечистоты. Работники канализации служили гондольерами и тянули лодку вниз по каналу. «Общеизвестно, — отмечал автор туристического путеводителя XIX века, — что ни один именитый иностранец не захочет покинуть город, не совершив этой поездки».

Тем временем Надар принял на себя роль парижского Гермеса, психопомпа, посредника между мирами выше и ниже нас. Было известно, что через несколько лет после выставки его работ он организовывал частные экскурсии в канализационную систему и каменоломни и водил хихикающие группы посетителей по темным коридорам. В замечаниях, сопровождающих фотографии на выставке, Надар приглашал массы последовать за ним под землю: «Мадам! — писал он одной из своих поклонниц. — Позвольте мне сопровождать вас. Обопритесь на мою руку и последуем за всеми!»[28]

ВПЕРЕДИ ОСТАВАЛСЯ ПОСЛЕДНИЙ ОТРЕЗОК ПУТИ, и мы остановились на привал у канала Сен-Мартен в его подземной части, в широком, сводчатом туннеле, где спокойно текла зеленоватая вода, а из дальнего конца пробивался неясный утренний свет. Было около восьми утра — на поверхности в это время готовились к открытию брассери, официанты раскладывали на столах серебряные приборы… Мы подвесили гамаки к поручням, вделанным в свод канала, как альпинисты в лагере у подножия скал. Стив вызвался сторожить, пока остальные спят.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Стив Данкан


Лежа в гамаке и размышляя о фотографиях Надара, я вспомнил миф о Фаэтоне, юноше, который выпросил у своего отца Гелиоса позволение править солнечной колесницей. Вскоре после подъема в воздух мальчик роняет поводья, колесница стремительно приближается к Земле, зной иссушает реки, выжигает пустыни, воспламеняет вершины гор; наконец Фаэтон опускается так низко, что колесница прожигает саму поверхность Земли и подземный мир заливает светом. Люди устремляются к краю пропасти и обнаруживают, что впервые могут заглянуть прямо в царство мертвых, увидеть огненный Пирифлегетон, мрачный асфоделевый луг и вечную тьму Тартара. Они замечают царя Аида и царицу Персефону, восседающих на тронах и глядящих на них в недоумении. При виде инфернального пейзажа, предмета стольких страхов, людей охватывает ужас, но они не уходят от края пропасти и вглядываются во мрак, не в силах оторваться.

Примерно через два с половиной часа Стив обнаружил, что по каналу идет лодка с туристами. Чтобы капитан никого не заметил и не вызвал полицию, Стив потихоньку растолкал всю нашу компанию, и мы скрылись в темноте.

Последний участок нашего пути проходил по коллектору под авеню Жана Жореса: то был длинный коридор из тесаного камня, широкий и в целом непримечательный. Посередине с грохотом несся поток нечистот шириной с однополосную дорогу. По словам Стива, мы находились в основной водоотводной системе: в ней собиралась почти вся сточная вода Парижа.

Теперь, после тридцати восьми часов под землей, мы почувствовали, что цель близка. Нам подобало бы ощущать триумф, облегчение, удовлетворение от проделанного пути, — но вместо этого мы спотыкались, чесали красные глаза; мы были изнурены и, я подозреваю, немного не в себе от подземных миазмов, которыми надышались за прошедшие часы и пройденные мили.

«Предлагаю пилить дальше на север Франции», — сказал Стив.

Спускаясь по скользкому козырьку, я чувствовал, что мои глаза закрываются. Я старался держаться как можно ближе к стене и сосредоточился на том, чтобы шагать вперед. Каждые несколько сотен футов мы проходили мимо второстепенных трубопроводов, на которых сверху были нанесены названия улиц. Мо шел впереди с картой и выкрикивал каждое из них, а также расстояние до нашей цели.

«Пятьсот метров!»

С каждым шагом шум воды становился сильнее, нечистоты переливались через край козырька и в конце концов достигли наших ботинок. Подземелье выпроваживало нас.

МЫ ВЫБРАЛИСЬ НА ПОВЕРХНОСТЬ недалеко от границы города; мир снаружи освещало яркое полуденное солнце. Взобравшись по лестнице, мы вшестером вылезли через люк у входа в турецкий ресторан. Мы были чумазые и грязные, наши волосы слиплись от нечистот и земли; от одежды, мокрой насквозь, страшно разило. При нашем появлении пешеходы на тротуаре останавливались и отпрыгивали в сторону, официант в ресторане уронил вилку и нож. Пожилая женщина в розовом свитере, опершись на ходунки, смотрела на нас во все глаза, широко раскрыв рот от удивления. И буквально на несколько секунд — пока Стив накрывал отверстие, из которого вылезла наша веселая компания, после чего мы побрели в близлежащий парк и откупорили бутылку шампанского в честь нашего возвращения, — так вот, буквально на несколько секунд все, кто увидел нас на улице, инстинктивно подались немного вперед, как бы желая заглянуть в открытый люк.

Глава 3

ПОДЗЕМЛЯНЕ

Ясность камня под собой незримое таила…

ШЕЙМАС ХИНИ. «ПРОЗРАЧНОСТЬ»
Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

В апреле 1818 года житель Огайо по имени Джон Клив Симмс-младший объявил о своем намерении возглавить экспедицию к центру земли. Симмс, отставной капитан от инфантерии тридцати восьми лет, руководивший торговым филиалом в приграничном городке Сент-Луис, отправил открытое письмо в адрес пятисот известных общественных деятелей. Список включал конгрессменов, ученых и профессоров вузов, редакторов газет, директоров музеев, а также нескольких европейских правителей. «ВСЕМУ МИРУ, — сказано там. — Я объявляю, что Земля полая и обитаема внутри. Она состоит из нескольких твердых концентрических сфер, помещенных одна в другую»[29]. Внутренняя поверхность Земли, полагал он, населена загадочными, неизвестными формами жизни — не исключено, что неведомыми расами людей, — а добраться до нее возможно через огромные, круглые отверстия на Северном и Южном полюсах. «Берусь доказать истинность сего высказывания и готов исследовать внутренность Земли, если мне помогут в этом предприятии»[30].

Письмо заканчивалось следующим призывом:

«Прошу предоставить в мое распоряжение сто отважных спутников с экипировкой, дабы этой осенью отправиться в путь из Сибири на оленьих упряжках по морскому льду. Верю, что достигнем теплых краев и плодородных земель, изобилующих спелыми плодами и тучными животными (а возможно, и людьми)».

Заявление капитана было встречено молчанием: ни один богатый правитель не выступил в поддержку ни один «отважный спутник» не заявил о себе. Но Симмса это не остановило, и он отправился в лекционное турне, чтобы убедить слушателей пополнить ряды сторонников «новой теории Земли». В старом пыльном экипаже он путешествовал по приграничным городкам, переезжая из одного в другой. Перед входом в салуны и административные здания он раскладывал разнообразный реквизит, «подтверждающий» его гипотезу: железные опилки и магниты, вращающиеся тарелки с песком, деревянный глобус, открывающийся сверху и снизу. Он часами развлекал публику историями о неизведанных странах, что простираются где-то под нашими ногами.

Впрочем, на какое-то время Симмс снискал славу и любовь сограждан. Этот невысокий нервный человечек оказался ярким оратором. Публике нравились картины полой Земли, нарисованные капитаном: перед зрителем представал неизвестный новый мир, который предстояло исследовать и включить в состав растущего Союза американских штатов. Симмса называли «западным Ньютоном». Его известность росла, и истории о тайных пространствах внутри Земли стали печататься в газетах и журналах. Именно тогда общественность заинтересовалась научными основами гипотезы Симмса — и поняла, насколько смехотворны его идеи.

Опираясь на то, что планета Сатурн обладает концентрическими кольцами, капитан сделал вывод, что концентричность является исконным природным свойством космических объектов, а потому «все планеты и небесные тела должны быть полыми» и состоять из сфер, помещенных одна в другую. Симмса ославили как шарлатана. «Гипотезу высмеяли, назвав продуктом расстроенного воображения или частичного помешательства, — писал один историк. — Еще долгие годы она давала богатую пищу для насмешек».

Несмотря на провал гипотезы, капитан продолжал читать лекции, отправлять петиции в Конгресс и искать источники финансирования для экспедиции. В 1823 году он убедил российского канцлера, одного из князей Романовых, стать спонсором экспедиции внутрь земного шара, однако в последний момент князь смалодушничал и изменил свое решение. В 1829 году, во время лекционного турне по Канаде и Новой Англии, сорокавосьмилетний капитан заболел; он умер на заднем сиденье своего экипажа, который продолжал путь на запад. В конце жизни он слыл безумным: все считали, что он впустую потратил жизнь на сказки о подземных странах и разумных существах, обитающих внутри земного шара.

Однако после смерти Симмса истории об экзотических жизненных формах поразили воображение западного мира. Гипотеза нашла отражение в творчестве многочисленных писателей и художников. Одним из ее пропагандистов был Эдгар Аллан По, посвятивший этой теме повесть «Рукопись, найденная в бутылке» (MS. Found in a Bottle, 1833) и роман «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» (The Narrative of Arthur Gordon Pym of Nantucket, 1833) — о моряке, который путешествует внутри земного шара. Жюль Верн опирался на идею о полой Земле в своем романе «Путешествие к центру Земли» (Voyage au centre de la Terre, 1864): главный герой, профессор Лиденброк, через исландский вулкан спускается в потаенный мир, населенный древними рептилиями. Писатели Герберт Джордж Уэллс, Эдгар Райс Берроуз, создатель Тарзана (цикл романов, 1912–1936), Лаймен Фрэнк Баум, автор «Волшебника из страны Оз» (The Amazing Wizard of Oz, 1900), и многие другие обращались в своем творчестве к историям о подземных мирах. В последнем десятилетии XIX века только в США было опубликовано более сотни произведений, посвященных формам жизни, что обитают под поверхностью земли.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Бактерия Desulforudis audaxviator; предоставлено Грегом Вангером и Гордоном Саземом


Капитан Симмс был одним из первых исследователей подземного мира, вызвавших мое восхищение. Одно время у меня над столом была пришпилена его фотография. Я не считал капитана ученым-неудачником — в моем понимании он был поэтом-сюрреалистом, автором историй, которые на первый взгляд кажутся несуразными, но всё же каким-то таинственным образом заключают в себе ценные крупицы истины. Мне импонировало, что гипотеза Симмса так закрепилась в коллективном воображении: казалось, будто он добрался до древней истины, вызвал из глубин памяти наше общее воспоминание.

Я вспомнил о капитане Симмсе однажды летом, когда прочитал заметку о группе биологов, которые спустились на дно буровой скважины в пустыне, почти на милю в глубь Земли, и с удивлением обнаружили там живых существ. Это были странные, причудливой формы одноклеточные бактерии, и они обитали намного глубже, чем прежде считалось возможным. Как выяснилось и как я понял позже, биологи по всему миру находили похожие микроорганизмы в пещерах, заброшенных шахтах и других подземных пустотах. Они жили в таких условиях, где любые другие существа погибли бы: в абсолютной темноте, при аномально высоких значениях температуры и атмосферного давления, с небольшим количеством кислорода и еще меньшим — еды. Подземные микробы настолько отличались от известных нам форм жизни, что вполне могли бы прижиться на другой планете; в НАСА их и в самом деле начали исследовать как возможные образцы жизни на Марсе. Выяснилось, что они обитают везде, даже внутри земной коры, в подземных водах, протекающих сквозь микроскопические каналы в пористых горных породах. И это очень древние виды: некоторые из них живут, оторванные от поверхности, уже миллионы лет. Ах, если бы только дорогой капитан Симмс мог увидеть многочисленные колонии загадочных древних микроорганизмов, населяющих внутреннюю поверхность Земли…

Вот что меня поразило больше всего (и очень порадовало бы капитана): некоторые микробиологи полагают, что эти «глубокоземные» существа родственны самым первым формам жизни на нашей планете, а также что и сама жизнь зародилась под землей. Не в первичном бульоне на поверхности, который считается колыбелью всего живого, а именно в подземном мире коренится земная жизнь, утверждали новые исследования. Таким образом, и чайка, и черепаха, и чавыча, и человек — происходят от микроорганизмов, изначально возникших глубоко в земной коре и лишь некоторое время назад перебравшихся на поверхность.

Меня занимала мысль о том, что в каком-то сокровенном уголке внутри нас может храниться призрачный древний след нашего подземного происхождения. Поэтому я захотел познакомиться с командой микробиологов — сотрудников Института астробиологии НАСА и участников эксперимента «Жизнь под землей» (Life Underground). Когда я связался с ними, ученые находились в Южной Дакоте и исследовали подземные микроорганизмы в заброшенном золотом руднике Хоумстейк на глубине одной мили. Так глубоко под землю я никогда прежде не спускался.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Стоянка пикани, ок. 1900 г.; фото Эдварда С. Кёртиса; предоставлено Библиотекой Конгресса


ВЕСЕННИМ ДНЕМ, глядя на простирающийся надо мной голубой купол неба, я шел по извилистой дороге в Блэк-Хилс. Перед моими глазами расстилались сверкающие озёра, окаймленные желтыми соснами, луга, где земля была разворочена валунами, прерии со стадами бизонов.

Блэк-Хилс — горный хребет, по форме напоминающий отпечаток большого пальца, площадью 4500 квадратных миль. Он расположен в западной части штата Южная Дакота, а своим северо-восточным краем «цепляет» штат Вайоминг. Некоторые из местных горных пород — древнейшие в Северной Америке: так, гранит и песчаник выделились из окружающей равнинной местности примерно семьдесят миллионов лет назад. Покрытый соснами, пихтами и елями, хребет образует темное пятно на светлом фоне Великих равнин. Возможно, в связи с тем, что Блэк-Хилс нависает над окружающей местностью как огромный ощетинившийся зверь, с незапамятных времен он внушает людям благоговейный трепет. В XIX веке один путешественник назвал эти пики «обителью гениев, духов грома, созидающих бури и ненастья».

Индейские племена Великих равнин населяют эту территорию как минимум тринадцать тысяч лет, и Блэк-Хилс всегда был для них священным местом. Здесь охотились на бизонов и антилоп, собирали лекарственные средства, заготавливали древесину. Коренные народы спускались в каньоны, скрытые среди холмов, вырезали петроглифы на каменных стенах или отправлялись на поиски видений, чтобы пообщаться с миром духов. Наиболее тесную связь с этой землей имеет народ лакота: они называют ее своей прародиной, колыбелью своих предков. Имя, которое народ лакота дал Блэк-Хилс, переводится как «Сердце всего» (Wamaka Og’naka Icante).

Перед отъездом из квартиры в Нью-Йорке я бросил в сумку старую книгу о верованиях и обычаях племени лакота. В основу книги были положены заметки Джеймса Уолкера, врача, который работал в индейской резервации Пайн-Ридж в середине XIX века. Решение пришло в последний момент: я понял, что мне потребуется отвлечься от кипы статей о подземной микробиологии, с которыми я планировал ознакомиться за время полета. Но вопреки планам томик, посвященный лакота, я взял в руки на взлете — и уже не смог оторваться. Выяснилось, что верования этого народа удивительным образом строятся вокруг подземных пространств. На старую карту священных мест в Блэк-Хилс, созданную художником-лакота по имени Амос Бык Плохое Сердце, была нанесена целая сеть подземелий. Так, в юго-западной части холмов, где находится несколько горячих источников, племя проводило ритуалы вокруг ямы, куда их предки прежде загоняли бизонов. Церемонии проходили также у входов в пещеры, в частности вблизи Дышащей пещеры (Washu Niya), которую некоренные («белые») жители называют Пещерой ветра. Это одна из наиболее крупных и запутанных пещер в мире. Каждое из таких мест считалось порталом между миром живых и обителью духов. Пробираясь через холмы на северо-восток — по дороге на встречу с проектом «Жизнь под землей», я почувствовал, что мой визит неожиданным образом будет связан с верованиями лакота.

КОМАНДА «ЖИЗНЬ ПОД ЗЕМЛЕЙ» исследует невидимые нам формы жизни с 2013 года. Под руководством сотрудника Института Южной Калифорнии, биолога Джен Эменд, была собрана группа в составе шестидесяти ученых из пяти различных научных учреждений: Калифорнийского технологического университета, Лаборатории реактивного движения, Политехнического института Ренсселера, Северо-Западного университета и Института исследования пустынь, — которая немедленно приступила к работе. Ученые спускались на дно буровых скважин и шахт по всему миру, а также исследовали естественные источники, в том числе залегающие ниже океанического дна. Каждый раз они выбирали пробы, которые затем изучали в лаборатории. Конечной целью был поиск следов жизнедеятельности микроорганизмов на Марсе: по мнению исследователей, самым вероятным местом их обитания на «красной планете» являются подземные пространства, защищенные от агрессивной внешней среды. Однако, прежде чем начать такие поиски за пределами Земли, ученые хотели побольше узнать о ситуации на нашей планете, чтобы понять, как же эти невероятные существа приспособились к жизни под землей.

НА ПАРКОВКЕ ОДНОГО ИЗ ОТЕЛЕЙ сети Motel 6 в городе Дэдвуд[31], прямо за комплексом казино, где время словно остановилось, я сел в джип вместе с двумя членами команды «Жизнь под землей». Вела машину Бриттани Крагер, геохимик Института исследования пустынь в Лас-Вегасе. Ей было едва за тридцать, у нее были голубые глаза, длинные светлые волосы, убранные в хвост, и точеные плечи скалолаза. Она рассказывала: как полевому биологу, ей приходилось «всю жизнь куда-то ездить и лезть в грязь». Рядом с ней сидела Кейтлин Сезар, геобиолог из Северо-Западного университета, — девушка высокого роста, стройная и невозмутимая, с короткими каштановыми волосами и крупными туннелями в ушах[32]. Четвертым членом команды был Том Реган, который и стал нашим проводником по руднику.

Мы приехали в Лид — типичный, на первый взгляд, западный городок (ряды домиков и приземистых муниципальных зданий), — типичный, если бы не одно «но»: наличие огромной зияющей дыры в самом его центре. И то был не рудник в составе города, скорее город вокруг рудника выглядел второстепенной частью общей композиции. Открытый карьер Хоумстейк — единственная часть золотого рудника, которая видна с поверхности. Учитывая его размеры — полмили в ширину и 1250 футов в глубину, — дно невозможно увидеть ни с одной точки периметра. (В Туристическом центре при руднике Хоумстейк можно заплатить пять долларов — и вам вручат клюшку для гольфа и мячик, который можно столкнуть в эту огромную яму.

История Хоумстейка началась с подлого и бессовестного захвата земли правительством Соединенных Штатов. В 1868 году правительство подписало соглашение, предоставляющее Блэк-Хилс в полное пользование лакота и запрещающее белым людям проезд на территорию без разрешения лакота. Однако, когда шесть лет спустя слухи о золотом месторождении просочились в другие штаты, о соглашении моментально забыли, холмы наводнили приезжие с лопатами, и здесь начали копать. Рудник, открытый в 1877 году магнатом Джорджем Херстом, был его самым крупным горнодобывающим предприятием. За последующие полтора столетия Хоумстейк стал рудником с максимальной производительностью в западном полушарии: его глубина составляла восемь тысяч футов, протяженность туннелей — 370 км. Это был своего рода искусственно созданный Большой каньон. В 2001 году предприятие перестало приносить прибыль, насосы на глубину были перекрыты, и шахты стала постепенно заполнять вода.

Жизнь в Хоумстейке замерла, пока в 2012 году владельцы рудника не открыли здесь научную лабораторию — Сэнфордский подземный исследовательский центр (Sanford Underground Research Facility), кратко — SURF. Рудник оказался идеальным местом для проведения физических экспериментов под поверхностью Земли: массив горных пород являлся естественным фильтром космической радиации. На момент моего приезда в SURF насчитывалось четырнадцать активных экспериментов; в основном они проводились на восстановленных участках рудника, с использованием флуоресцентного освещения. Полы были обложены блестящей керамической плиткой. Присутствовали учащиеся магистратуры и аспирантуры, они работали на своих ноутбуках. Кроме того, в руднике имелись отдаленные, «дикие» участки; там, на глубине 4850 футов, порода пребывала нетронутой, в своем первозданном виде, а от стен шел горячий пар. Именно туда мы и направлялись.

В КОНЦЕ БЕТОННОГО КОРИДОРА мы — я и команда «Жизнь под землей» — ждали лифт; здесь его называли «Клеть». Он должен был отвезти нас вниз, сначала на восемьсот футов, затем — на большую глубину. Мимо проходили сотрудники Центра: бывшие шахтеры, крепкие мужчины, которые теперь выполняли техническую работу в туннелях, и физики — щуплые пареньки в очках, весь день трудившиеся в лабораториях. Мы поправляли экипировку: мешковатый синий комбинезон, каска, налобный фонарь, защитные очки, резиновые сапоги с металлическими носами, автономный респиратор — своего рода «внешнее легкое», упакованное в коробку размером с гранату. Использовать его можно было только в случае пожара или утечки газа.

«Когда спустимся на глубину, может стать не по себе, — сообщает Том Реган. — Главное — сохранять спокойствие, и всё будет в порядке». Тому, специалисту по технике безопасности в команде SURF, было около семидесяти. Низкорослый человек в очках, ветеран вьетнамской войны, он служил диаконом в церкви близлежащего городка Спирфиш. В первые минуты Том не произвел на меня особого впечатления. Он в основном изъяснялся аббревиатурами из области техники безопасности, перечисляя протоколы по различным потенциальным происшествиям. Не то чтобы он был неприятным человеком, просто казался усталым, чопорным, несколько отрешенным. В общем, я не обращал на него особого внимания, потому что сильно нервничал перед спуском.

Я никогда не спускался под землю ниже нескольких сотен футов; в этот раз речь шла о гораздо большей глубине. Местные рассказывали, что время от времени у посетителей диких участков рудника на отметке 4850 футов сдавали нервы: полная темнота, ощущение замкнутого пространства или простое осознание того, что над головой целая миля гранита, провоцировали психический срыв, и посетителя приходилось быстро поднимать на поверхность. Я невольно вспомнил старинную историю о первых исследователях пещер в Англии: одного из группы спустили на веревке в вертикальную пещеру, где царила кромешная тьма. Когда мужчина достиг «темной зоны», раздался страшный вопль, после чего его сразу вытащили наверх. Согласно легенде, глаза мужчины уже закатывались, а голова совершенно поседела. Теребя клипсу на респираторе, я размышлял о том, насколько мы не приспособлены к темным пространствам с физиологической точки зрения, насколько мы инопланетяне под землей.

Клеть с грохотом опустилась перед нами, дверь открылась, и мы вошли в большую стальную будку, огороженную железной решеткой. Оператор лифта по прозвищу Страж, мужчина размером с носорога, в комбинезоне и с копотью на лице, пожал руку Тому, потом весело улыбнулся Бриттани, Кейтлин и мне. «Чего сегодня ищем под землей? — гаркнул он поверх рева мотора. — Или просто погулять вышли?»

Бриттани прокричала в ответ: «Сегодня — микробов!»

Страж громко засмеялся и покачал головой.

Он потянул один из рычагов, двери с лязгом закрылись, и Страж крикнул: «Вниз!» Клеть затарахтела, качнулась и двинулась вниз, в темноту. Я взглянул на пол. Когда мой налобный фонарь осветил открытую Клеть, я остро ощутил, что скоро расстояние между нами и поверхностью Земли начнет увеличиваться с солидной скоростью. Мимо поползли каменистые стены шахты, сначала медленно, потом — чем глубже мы опускались — всё быстрее и быстрее.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Протей (Proteus anguinus); © Wild Wonders of Europe / Hodalic / Nature Picture Library / Alamy photo


С ДАВНИХ ПОР воображение человеческое занимают легенды о подземных существах, ведущих тайную жизнь во мраке этого потаенного мира. В своем трактате «История» (Ιστορίαι, V век до нашей эры) древнегреческий историк Геродот упоминает народ, живущий в пещерах Эфиопии в полной темноте. Троглодиты (от греческого τρώγλη — «дыра» и δύειν — «залезать») описаны как пигмеи-альбиносы, которые ведут ночной образ жизни, питаются ящерицами и «визжат», если их выводят на свет. Вообще у Геродота много сомнительных сведений: например, рассказы о муравьях размером с собаку, которые ищут золото в Индии, — но не он один рассказывает о троглодитах. Несмотря на вопиющее отсутствие прямых свидетельств, подземные жители возникают в текстах историков снова и снова, от Страбона и Плиния Старшего до Карла Линнея, шведского ботаника, работавшего в XVIII веке, основоположника классической таксономической классификации живых организмов на латинском языке. Линней объявил, что существует два относительно независимых человеческих вида: один из них живет на поверхности земли, другой — обитает под землей. Homo diurnus, или человек дневной, обитает в условиях солнечного света и кислорода, в то время как Homo nocturnus, или человек ночной, живет во тьме и охотится ночью. Вера в подземных людей, обожающих темноту, постепенно сошла на нет, однако мысль о наличии нашего тайного альтер эго и ныне задевает за живое, как будто человечество неосознанно тысячелетиями ищет свою противоположность, свое теневое «я».

Первое подтвержденное свидетельство подземной жизни относится к 1689 году, когда некий дворянин из Триеста, барон Янез Вайкард Вальвазор, составил и опубликовал историю Словении. Описывая плато Карст, включающее в себя множество пещер, Вальвазор упоминает змееподобное животное, длиной около фута, которое проливными дождями вынесло из пещер. Существо было знакомо местным жителям; они полагали, что это деградировавшее потомство подземных драконов. Вальвазор назвал его olm — саламандрой, которая постоянно живет под водой[33]. В книге Чарльза Дарвина «Происхождение видов путем естественного отбора» (On the Origin of Species by Means of Natural Selection, 1859) это существо — протей — упоминается в качестве показательного примера теории адаптивной эволюции: обитая на поверхности, существо всё больше времени проводило под землей — возможно, в поисках убежища от хищников, — и постепенно, на протяжении миллионов лет, его потомству передавались те черты, которые помогали приспособиться к подземной жизни. В скудных условиях подземной среды у животного развился особый обмен веществ, позволяющий принимать пищу всего один раз в год. В вечной темноте, где не нужна защита от ультрафиолетовых лучей, протей утратил кожный пигмент и теперь может похвастаться окраской цвета слоновой кости с примесью мертвенной бледности. Под землей ему стали не нужны даже глаза: мало-помалу они скрылись под слоем кожи.

Вскоре биологи обнаружили несколько классов существ, обитающих в пещерах: «ночные животные» (селятся у входа), «сумеречные животные» (селятся в зоне досягаемости рассеянного света); наконец, животные «темной зоны», или троглобионты, такие как протей, которые настолько адаптированы к подземной жизни, что не смогли бы выжить на поверхности. Экспедиции в пещеры позволили обнаружить и описать удивительный бестиарий подземных существ: сом-альбинос, перламутровые пауки, слепые жуки, прозрачные крабы и безглазые насекомые. Троглобионты, как считалось, были единственными обитателями подземелья: ни одно другое живое существо никогда не смогло бы выжить в «темной зоне».

Наши знания о подземном царстве существенно пополнились в 1994 году, когда молодой биолог из штата Нью-Мексико по имени Пенни Бостон спустилась на самое дно пещеры Лечугилья, преодолев глубину в две тысячи футов. Среда обитания внутри, по ее словам, максимально позволяла «почувствовать себя на другой планете, не покидая Земли», — в общем, слишком инородная, чтобы стать домом даже для самого выносливого троглобионта или любого другого живого существа. Но в какой-то момент, когда Бостон разглядывала пушистое коричневое геологическое образование на потолке пещеры, ей в глаз попала капля воды. Биолог с изумлением обнаружила, что ее глаз опух и заплыл. Это могло означать только одно — инфекцию, возбудителем которой являются бактерии, крошечные микроорганизмы, живущие в глубинах пещеры, то есть намного глубже под землей, чем предполагалось в самых смелых прогнозах[34].

Тогда исследователи начали задаваться вопросом об остальном подземном мире — то есть о невидимой территории помимо пещер, о скалистой породе, которая прежде считалась сплошной, а в действительности была пронизана крошечными порами и трещинками, наполненными подземными водами. Пока научное сообщество не принимало всерьез предположение о том, что внутри земной коры есть жизнь, — ведь там слишком темно, слишком жарко, слишком высокое давление, слишком мало еды, — энтузиасты-микробиологи отправились на поиски. Они спускались в нефтяные и газовые скважины, в другие искусственные полости, даже создавали собственные, чтобы отобрать на глубине пробы воды. И во всех исследуемых образцах они находили активные сообщества бактерий. На глубине тысячи футов, потом — одной мили, потом — двух миль от поверхности Земли, в зловонных, опасных для жизни местах, где атмосферное давление в четыреста раз превышало значения на поверхности планеты, а температура достигала 200 градусов по Фаренгейту.

По мере того как совершалось всё больше открытий, биологи осмысливали невиданный масштаб и разнообразие подземной жизни; это требовало коренного пересмотра сложившихся представлений. Подобно тому как при Копернике Земля перестала считаться центром Вселенной, а человек — центром мироздания во времена Дарвина, новые открытия позволяли предположить, что живущие на поверхности существа составляют скорее меньшинство обитателей планеты. Иначе говоря, общая биомасса подземных организмов почти равна таковой для наземных существ или даже превышает ее. Если на одну чашу весов поместить все подземные микроорганизмы, а на другую — все растения и животных, обитающих на поверхности Земли, весы дрогнут. «Мы недоверчиво качаем головами, — писал в 2001 году эколог и почвовед Дэвид Вулф, — и не верим, что может существовать иной живой мир, спрятанная от наших глаз подземная биосфера, еще более обширная, чем всё разнообразие жизни на Земле»[35].

Образ жизни подземных организмов противоречил всем представлениям биологов. Обитатели глубин не дышали кислородом, не зависели от света или фотосинтеза как источника энергии, не питались пищей на основе углерода. Чтобы выжить, они участвовали в том, что биологи называют «темновой пищевой цепочкой»: существование за счет поглощения горных пород или переработки химической энергии и радиоактивности, присутствующей в земной коре[36]. Образно говоря, они действительно оказались нашими альтер эго с точки зрения эволюции, загадочным племенем из романа о полой Земле, существующим на самом деле. Когда команда ученых обнаружила новый вид бактерий на глубине двух миль в недрах южноафриканской шахты, они назвали его Desulforudis audaxviator, или «отважный странник», в память о великом романе Жюля Верна. Подземные приключения профессора Лиденброка начинаются после того, как он разгадывает рунический манускрипт о тайном ходе в центр планеты: Descende, audax viator, et terrestre centrum attinges («Спустись, отважный странник, и ты достигнешь центра Земли»[37]).

МЫ ПОПРОЩАЛИСЬ СО СТРАЖЕМ на глубине восьмисот футов и вышли в узкий каменистый туннель. С потолка капала вода и барабанила по нашим каскам. Позади нас прогромыхала подымающаяся Клеть, и всё стихло. Мне пришлось наклониться, чтобы пройти под низким выщербленным потолком, грязь под ногами доходила до голенища моих сапог.

Бриттани была направляющей, за ней шли мы с Кейтлин, а Том замыкал шествие. Пахло серой, в лучах наших налобных фонариков виднелись лишь клочья тумана. Мы находились между двумя стенами сланца, серой породы с желтыми и оранжевыми прожилками. Когда-то здесь с грохотом проезжали вагонетки, наполненные породой: мы проходили мимо знаков «ОПАСНО» и «ЗАПАСНЫЙ ВЫХОД». По дороге я размышлял о том, что над нашими головами восемьсот футов твердой горной породы; в какой-то момент от этих мыслей сердце забилось быстрее, и я задался вопросом: а как отреагирует мой организм, когда мы спустимся еще на четыре тысячи футов, на дно рудника?

«Люблю здесь бывать, — вымолвил Том. — Под землей я на своем месте». Я изумленно оглянулся на него. Мужчина, который на поверхности был таким молчаливым и застенчивым, монотонно говорил аббревиатурами и цитатами из инструкции по технике безопасности, теперь улыбался во весь рот и светился от удовольствия. Во время нашего пути он стал раскованным, приветливым, разговорчивым — даже болтливым. Словно всё время задерживал воздух, а теперь настало время выдохнуть.

Он рассказывал мне о детстве в предгорьях, о службе во Вьетнаме и возвращении в шахту в качестве рабочего; о том, что побывал на каждой должности — от оператора лифта до бурового мастера; о том, как обрел здесь покой.

«Подземелье знакомо мне лучше, чем улицы города, — сказал Том, останавливаясь, чтобы дотронуться до небольшого выступа в каменистой стене. — Если мне дают отгул, а я какое-то время не спускаюсь под землю, то места себе не нахожу. Мы с супругой объезжаем Блэк-Хилс и смотрим пещеры. Если вы еще не были в Пещере ветра, имейте в виду: это самое красивое место, которое только можно себе представить».

Послышался отдаленный рокот из глубины рудника, словно на расстоянии от нас пробегал табун животных. «Слышите? — тихо проговорил Том. — Можно физически ощутить, как внутри что-то движется, а потом успокаивается. Как будто он живой и его туннели дышат».

Мы прибыли на первое место отбора проб — к вделанной в скалу металлической трубе шириной около двух дюймов, из которой ровным потоком лилась вода. «Родник», как его называли, был изначально вырыт золотоискателями в самом начале XX века специальным алмазным сверлом. В шахте было несколько десятков таких родников; этот, по словам Тома, не иссякал уже дольше века.

Бриттани и Кейтлин сбросили рюкзаки в грязь и принялись за работу, поправляя уже испачканные налобные фонари и очки. Натянув фиолетовые латексные перчатки, они начали доставать флаконы, мерные цилиндры и датчики для измерения химического состава воды, температуры, pH. Затем прикрепили к концу трубы многофункциональный шприц, с помощью которого можно отбирать пробы воды, не соприкасающиеся с воздухом в туннеле.

«Родник — это такое крохотное окошко в подземные пространства, через которое мы можем увидеть, кто живет там, еще ниже, — сказала Бриттани, глядя через плечо. — Движение воды сквозь земную кору — это большой цикл, который длится тысячами лет. Мы полагаем, что в родники вода поступает из такого источника воды в земной коре, который не сообщается с другими. Проще говоря, если нам попадается какой-то организм, он точно происходит из самой глубины».

На лабораторные исследования уйдет несколько недель, и только после этого станет понятно, кто же живет во взятых образцах воды. Однако исходя из результатов по прошлым образцам, которые отбирались из разных родников, команда ожидает обнаружить микроорганизмы семейства Desulforudis — кузенов «отважного странника» из Южной Африки.

Окончив забор проб, Бриттани и Кейтлин повесили над родником табличку: «ИНСТИТУТ АСТРОБИОЛОГИИ НАСА, ПРОСЬБА НЕ ТРОГАТЬ РУКАМИ». Потом они начали упаковывать оборудование обратно в сумки, а звук падающей воды волнами расходился по каменным стенам. Я присел на корточки, подставил руку под струю, ощущая, как сквозь пальцы течет вода, и гадал, с какой глубины она поднялась. Я не сразу понял, что надо мной склонился Том.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


«У меня есть друзья из племени лакота в городе Спирфиш, товарищи из моего прихода, — сообщил наш провожатый. — Они считают, что вода в Блэк-Хилс священна, а само подземелье связано с их предками».

По мнению Тома, что мне нужно было сделать — так это послушать историю сотворения мира лакота, историю происхождения их племени. «Я частично знаю ее, но не я должен бы ее рассказывать, — добавил он. — Пусть это будет кто-то из племени. Вам нужно посетить Пещеру ветра».

САМА ЖИЗНЬ НА ЗЕМЛЕ — согласно научным данным — возникла примерно четыре миллиарда лет назад. В «первичном бульоне» из простейших элементов под воздействием энергии синтезировались простые органические соединения: они стали аминокислотами, которые сгруппировались в ДНК и белки, а те эволюционировали в одноклеточные бактерии, которые и оказались предками всего живого на Земле. Со времен Дарвина исследователи полагали, что эти древнейшие события происходили в неглубоком водоеме — приливной заводи, пруду или, возможно, в спокойных поверхностных водах океана.

В 1992 году появилась новая, весьма радикальная теория происхождения жизни. Ее автором был научный сотрудник Корнеллского университета на пенсии по имени Томас Голд. Астрофизик по специальности, он показывал блестящие результаты в других научных дисциплинах и выдвигал смелые и неординарные теории, которые часто подтверждались. После многих лет изучения подземных организмов он написал книгу «Глубокая горячая биосфера» (The Deep Hot Biosphere, 1992), где убедительно аргументировал наличие разнообразной подземной жизни. Затем Голд сделал следующий шаг: он предположил, что жизнь началась под землей.

По мнению Голда, четыре миллиарда лет назад поверхность Земли была зоной «военных действий». Ее наводняла вулканическая лава, выжигало мощное ультрафиолетовое излучение, сотрясала артиллерийская канонада падающих астероидов. Очень маловероятно, считает исследователь, что первые непрочные соединения, из которых возникла жизнь, «робкие контакты», как он это называет, могли возникнуть в такой обстановке. С другой стороны, под землей всё было спокойно: ни переменчивой погоды, ни обжигающего света, ни бурной сейсмической активности. Гораздо логичнее было бы предположить, что наш Эдем располагался глубоко под землей, где обитали самые первые одноклеточные микроорганизмы, существовавшие за счет химической энергии, поднимавшейся из глубины.

Согласно модели Голда, подземные существа — любители темноты с аллергией на кислород, обожавшие тепло и питавшиеся горной породой, — не были нашими загадочными родственниками[38]. Они возникли первыми — это мы были родственниками для них. Голд выдвинул принципиально новую гипотезу нашего сотворения: развиваясь в толще теплой породы на протяжении миллионов лет, группа древних микроорганизмов откололась от остальных обитателей подземного мира и постепенно мигрировала наверх, пока не достигла солнечного света, — и только затем, выйдя на поверхность, начала размножаться. «Первые микробы, — писал Голд, — заполонили поверхность Земли, распространяясь снизу вверх».

За прошедшую четверть века появилось множество подтверждений теории Голда. Микробиологи обнаруживают живые существа всё глубже под землей, а кроме того — в древнейших источниках, возраст которых достигает миллиарда лет. Одновременно с этим в ДНК подземных обитателей выявляются сходства, даже если они происходят с разных концов планеты, как в случае бактерий Desulforudis из глубин рудника Хоумстейк. Это может означать наличие у них общего предка[39]. «Даже сейчас трудно утверждать что-либо о жизни под землей со стопроцентной уверенностью, — объяснила мне Кейтлин. — Ведь мы изучили лишь крохотную часть здешних обитателей». С каждым годом всё больше микробиологов признают, что жизнь могла возникнуть и в недрах Земли.

В данной гипотезе можно различить общеизвестный сюжет, один из старейших в истории человечества. Подземелье — царство смерти, но одновременно оно всегда было и колыбелью; утробой, в которой зарождается жизнь. В этом заключается высшая магия земли, где укореняется семя и потом выходит на поверхность, становясь растением, подобно тому как все мы растем во чреве матери и потом появляемся на свет, миновав темный туннель. В древности народы каждой части света рассказывали истории сотворения мира, действие которых происходило в подземелье (этнографы называют их «мифами о творении»). Их герои, наши первобытные предки, рождались в недрах земли, а затем поднимались на поверхность. Этот мотив обнаруживается повсюду — от сказаний аборигенов Австралии до легенд Андаманских островов в Индийском океане и народных традиций Восточной Европы; однако особенно выражен он в фольклоре, оставшемся от доколумбовых цивилизаций. Народы хопи и зуни, живущие в юго-западной части США, верят в то, что первые люди появились под землей, в самой глубине ее чрева, в виде личинок. Поднимаясь сквозь последующие слои подземного мира, они постепенно обретали человеческий облик и, наконец, вышли на поверхность через родовые пути матери-земли. У ацтеков первые люди появляются на свет из отдающих мускусом глубин пещеры Чикомосток; это название переводится как «семь пещер». В выцветших манускриптах Мезоамерики всё еще можно увидеть изображение той пещеры — и одновременно утробы, — семи ее частей, в каждую из которых помещены крошечные человечки в позе эмбриона: из самой пещеры тянется дорожка следов. Башляр назовет этот сюжет «основой всех верований». Когда археологи протискиваются в подземные пещеры во Франции, они находят резные изображения вульвы возрастом тридцать тысяч лет — возможные свидетельства того, что наша жизнь зародилась там, в недрах.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Иллюстрация из манускрипта Historia Tolteca-Chichimeca («История толтеков и чичимеков»), Национальная библиотека Франции


И ТЕПЕРЬ МЫ ПОГРУЖАЛИСЬ на самое дно рудника — миля в глубину. Находясь рядом с Томом в Клети, я смотрел, как мимо проносятся каменистые стены — каждую минуту мы опускаемся на пять сотен футов ниже, — и пытался сосредоточиться на поведении своего тела: на плечах как будто тяжелый груз, воздух сгущается, на шее выступает пот. Возможно, на такой глубине, когда над головой нависает толща горной породы высотой в милю, мои нервы сдадут.

Но произошло совсем другое. Достигнув низшей точки рудника, мы нагибаемся и входим в узкую галерею с низким потолком, стены которой укреплены проржавевшими металлическими скобами. Галерея приводит нас к источнику. Опустившись на корточки рядом с Кейтлин и Бриттани, я наблюдал за тем, как из каменной породы полилась вода и у наших ног натекла большая лужа. Я подумал о том, что жидкость кишит микроорганизмами, о том, что я наблюдаю историческое событие: подъем на поверхность архаичных форм жизни. В туннеле стояла жара, от стен шел пар, но тепло было не гнетущим, а скорее живительным, как в парнике. Несмотря на атмосферу — казалось бы, противоестественную, физиологически враждебную всему живому и максимально далекую от привычной для нас, — туннель был местом творения. Том наблюдал за родником, стоя рядом с нами: он ходил по этим галереям уже полвека, и под землей нашему провожатому было комфортнее, чем на поверхности; здесь он чувствовал себя как дома. И теперь Том насвистывал какую-то мелодию, насвистывал негромко и безмятежно, словно окружавшие нас каменистые стены мягко обнимали его.

НАКОНЕЦ, СОБРАВ ВСЕ ОБРАЗЦЫ и заново упаковав снаряжение, мы отправились в обратный путь по туннелям и вскоре ступили на борт Клети. Пока мы с тарахтением и грохотом поднимались по каменистой шахте, почти все молчали, погруженные в свои мысли. Как только мы достигли поверхности и вышли на вечерний воздух, я почувствовал, что падаю от усталости. Кейтлин, Бриттани и я сняли грязные комбинезоны, сложили защитные очки и каски в раздевалке SURF. Пока мы грузили рюкзаки и оборудование в багажник джипа, Том подошел попрощаться.

На поверхности он словно сделался невзрачным человечком, цвет лица стал каким-то бледно-серым. Мы пожали руки, и я поблагодарил его за то, что он был нашим гидом под землей. Он спросил: «Вам рассказать, как проехать?»

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Бесплотный Вождь из племени сиу; Публичная библиотека Денвера, Коллекция американского Запада


Я осведомился, куда именно.

«В Пещеру ветра, — ответил он. — Здесь недалеко. Отсюда едете по основной дороге, на юг через холмы, а затем всё время следуйте указателям».

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО я отправился в путь, пробираясь между каменистыми выступами, мимо горы, на которой легендарный шаман племени лакота Черный Лось искал видения; мимо каменного мемориала Неистовому Коню, где из цельной скалы высечено лицо одного из вождей лакота (когда работы завершатся, композиция должна оказаться в десять раз крупнее барельефов на горе Рашмор[40]); мимо пасущихся бизонов, луговых собачек и койотов, мелькающих в высокой траве. Наконец я очутился в центре золотистого поля, где встретил женщину по имени Сина Медвежья Орлица.

Сина происходила из племени оглала-лакота и была прапрапраправнучкой одного из предводителей племени, Бесплотного Вождя, фотографию которого мне удалось отыскать в одном из музейных архивов. Она выросла в резервации Пайн-Ридж в предгорьях Блэк-Хилс. Ее предплечье украшала татуировка с изображением Боба Дилана, а кончики волос, доходивших до плеч, были выкрашены в бирюзовый цвет. Сина поприветствовала меня и повела по извилистой тропе ко входу в Washu Niya — Пещеру ветра.

Пока мы шли, Сина поведала мне следующее. Считается, что пещеру открыли братья Биньям — белые люди — в 1881 году. Впрочем, «открыли» — слово, на ее взгляд, некорректное. Голос моей рассказчицы звучал одновременно мягко и авторитетно. «Народ лакота знал о пещере задолго до этого».

Сине было около тридцати лет, и она приобретала всё большее влияние в местном сообществе. Она изучала лингвистическую антропологию и язык лакота в аспирантуре Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. По окончании курса Сина планировала вернуться в резервацию, чтобы преподавать детям их родной язык. Каждое лето она работала гидом в Пещере ветра, рассказывая посетителям о культуре лакота и роли пещеры в истории племени.

В пещере был оборудован вход для туристов — бетонные ступени, уводящие вниз, в темноту, — но мы с Синой сели рядом, у древнего входа в пещеру. То было небольшое отверстие, полностью темное, диаметром около двух футов. В те дни, когда барометрическое давление на поверхности ниже, чем в пещере, продолжала Сина свою повесть, можно почувствовать, как из-под земли выходит воздух. Чтобы наглядно показать это, она поднесла ко входу ленточку, и ее кончик выгнулся вперед.

«В этой пещере много wakan», — заметила Сина, используя слово лакота, означающее «святость». Она указала на куст рядом со входом, ветки которого были увешаны небольшими кисетами — подношениями от посетителей лакота. В первый свой визит в пещеру, поделилась моя собеседница, она тоже оставила дар. Тогда она приехала со школьным классом, ей было двенадцать лет: спустившись вниз, она влюбилась в пещеру с первого взгляда. «Я поняла, что хочу прийти сюда снова, и не один раз, — сказала она, — поэтому оставила здесь прядь волос, в одном из проходов. В знак того, что я вернусь».

Я рассказал Сине, зачем я приехал на нашу встречу, о микробиологах, работающих на глубине в Блэк-Хилс, об обнаруженных ими подземных бактериях — повсеместно обитающих микроорганизмах, важность и значение которых мы только начинаем осознавать. Я рассказал ей о капитане Симмсе и нашем стремлении найти свое теневое «я», обитающее в подземной тьме. И наконец, я изложил ей теорию о том, что «глубокоземные» существа могли быть первыми формами жизни; что жизнь, возможно, зародилась под землей.

«Ну да», — ответила Сина и только пожала плечами. Эта мысль не особенно ее удивила.

Долгое время она молчала, а затем всё же принялась рассказывать мне историю сотворения мира лакота.

«Первые люди, — таково было начало, — жили под землей, в мире духов. Создатель приказал им ждать там, пока надземный мир не будет готов для их обитания. Глаза этих людей были приспособлены к такой жизни, они светились красным светом и видели в темноте…»

На поверхности пауку Иктоми становилось одиноко. Тогда он собрал в сумку самые лакомые вещи на Земле — одежду, ягоды, вкусное мясо, — потом вырыл в земле яму и отправил волка в мир духов с этими подарками. Люди примерили одежду из оленьей кожи, попробовали ягоды и съели мясо; оно особенно пришлось им по вкусу. Если они поднимутся на поверхность, сообщил им волк, они найдут больше мяса. Вождь людей — Токахе, «Первый», — отказался идти и предостерег остальных: Создатель повелел оставаться под землей, пока Земля не будет пригодна для обитания. Но большинство людей не послушали его и последовали за волком на поверхность. Когда они поднялись наверх, стояло лето, пищи было в достатке: они благоденствовали. Но вот наступили холода и начался голод. Когда они попросили Создателя о помощи, он разгневался: ведь люди его ослушались. Он решил покарать их и превратил в стадо бизонов, первое на планете.

«И только тогда, — продолжала Сина, — Земля стала пригодной для обитания людей. Создатель приказал Токахе вывести людей на поверхность. Они поднимались наверх медленно, четыре раза останавливаясь на молитву, в последний раз — у выхода из пещеры. Выйдя на поверхность, люди последовали за бизоном и научились выживать в мире».

Сина закончила свой рассказ. Мы молча сидели у входа в пещеру — у той самой ямы, которую когда-то вырыл Иктоми. В какой-то момент оттуда подул прохладный ветерок; он нес запахи из глубин Земли, из ее каменистой утробы.

Глава 4

ОХОТНИКИ ЗА ОХРОЙ

Какая нужда так согнула человека, обращенного к звездам, зарыла его в землю и заживо погребла в ее сокровенных недрах?[41]

СЕНЕКА. «О ПРИРОДЕ»
Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Жителям города Потоси каждую ночь спится властелин подземного мира. Это город шахтеров, расположенный между ледяными вершинами Центральных Анд, у подножия Серро-Рико, «Богатой горы». Здесь расположено одно из крупнейших в мире месторождений серебра. Когда в XVI веке были обнаружены первые пласты этого металла, тысячи мужчин — из индейских племен, тысячелетиями живших в высокогорьях Анд, — вызвались работать в серебряных рудниках. Днем и ночью они спускались по покосившимся лесенкам в узкие стволы шахт. Во чреве горы — в раскаленных, зловонных коридорах — они вырубали, выскребали породу из каменных стен и поднимали наверх в деревянных тележках.

Почти тогда же, когда шахтеры начали работать в Потоси, поползли слухи о том, что в шахте обитает дух по имени Эль-Тио («Дядя»). Чрезвычайно могущественный и своенравный, он мог быть великодушным к простому смертному, а в следующую секунду — разгневаться и убить его. Именно Эль-Тио создал серебро, он же направлял шахтеров к самым богатым месторождениям. И если у него менялось настроение, Эль-Тио насылал на горняков страшные кары: он отравлял шахту ядовитыми газами, подстраивал аварии с человеческими жертвами, сталкивал работников с лестниц или поражал болезнями их легкие. В городе с населением 150 000 человек каждый житель потерял члена семьи из-за козней Эль-Тио. Серро-Рико вошла в историю под названием «гора-людоед».

На поверхности шахтеры Потоси были набожными католиками и ходили в церковь; под землей, во тьме шахты, пахнущей серой, они превращались в адептов сложного и зловещего культа Эль-Тио. Они спускались под землю, уходили в глубь горы и возводили статуи божества размером в человеческий рост. Эль-Тио представал в человекоподобном обличье, восседающим на троне; голову его украшали огромные загнутые рога, лицо — раздувающиеся ноздри, жидкая бородка клинышком. Где положено находился огромный эрегированный фаллос, символизировавший порочные наклонности божества. Эль-Тио буквально являлся порождением шахты: его тело было сделано из подземной глины, глаза — из перегоревших лампочек с налобных фонарей, зубы — из мелких кристаллов серебра.

Жизнь города Потоси находилась в прямой зависимости от бурного нрава Эль-Тио, и шахтеры не покладая рук занимались своим делом, чтобы умилостивить божество. Иногда они обращались к нему с почтительного расстояния и ходили вокруг него на цыпочках, словно он мог внезапно наброситься на них в темноте. Так, во избежание гнева Эль-Тио, в его присутствии запрещалось упоминание Всевышнего и даже малейший намек на то, что Эль-Тио не всесилен. Один вид кайла, по форме напоминавшего крест, мог вызвать у Эль-Тио приступ страшной ярости: проходя перед ним, шахтер нес инструмент так, чтобы он не попал в поле зрения глиняного истукана. Время от времени горняки грузили на тележку живую ламу и везли ее в глубь шахты по извилистым проходам. Поравнявшись с Эль-Тио, они приносили животное в жертву, обливали его кровью трон, а сердце «скармливали» божеству. Возвращаясь на поверхность, шахтеры возносили молитву о том, чтобы Эль-Тио насытился и не жаждал человеческой крови.

И всё же всякий раз в конце тяжелой рабочей смены шахтеры собирались у ног идола, подсаживаясь к его трону, как дети к креслу почитаемого старейшины. В темноте они обменивались шутками, сплетничали, смеялись. По кругу передавали бутылку сингани (алкогольного напитка из винограда сорта мускат), и немного обязательно доставалось Эль-Тио. В вытянутую руку ему вкладывали банку пива, угощали листьями коки. Если шахтер передавал по кругу пачку сигарет, одну он осторожно клал в рот Эль-Тио, а потом наклонялся, чтобы дать прикурить.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Шахтер подносит дары Эль-Тио, духу шахты. Серро-Рико, Потоси, Боливия; © Bert de Ruiter / Alamy


Впервые прочитав об этом злом духе шахты, я почувствовал замешательство. Более всего меня интересовали истоки этого тревожного культа. С одной стороны, горняки страшились Эль-Тио, ведь он пожирал их близких, а с другой — во тьме шахты они тепло с ним соседствовали. Я листал книги по этнографии, посвященные индейским племенам Южной Америки, знакомился с древними религиозными традициями, однако обряды, связанные с Эль-Тио, уходили корнями глубже, чем можно было отследить. Словно он был природным явлением и жил под землей с незапамятных времен, задолго до прибытия первых поселенцев.

Годы спустя я вспомнил о культе Эль-Тио, увидев фотографию шахты, расположенной среди гряды холмов Уэлд-Рейндж в далеком аутбэке[42] Западной Австралии. Речь идет о шахте Уилги-Миа, старейшей в мире; коренные народы впервые спустились сюда тридцать тысяч лет назад. Здесь находилось месторождение охры, а узкие туннели шахты заканчивались крупными залежами мягкой глины вишневого цвета, богатой железом. На фото были трое мужчин из племени ваджарри, которые спустились в шахту, чтобы набрать охры, и теперь возвращались на поверхность. Фотограф запечатлел их в момент исполнения необычного ритуала: переступив порог пещеры, они внезапно повернулись кругом и пошли спиной вперед, переговариваясь тревожным шепотом и заметая свои следы отломленной веткой. Согласно подписи к снимку, горняки скрывали отпечатки своих ног от привередливых духов, носивших имя мондонги (фотограф называл их «дьяволом»), которые обитают во тьме шахты и поют заунывные песни. Фотография датирована 1910 годом: в то время «белые» люди только-только добрались до отдаленных уголков Западной Австралии, а коренное население еще хранило свои традиции.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Коренные народы входят в Уилги-Миа, чтобы добыть охру, ок. 1910 г., фото У. И. Кречмара; предоставлено Музеем Западной Австралии (DA-3948)


Почти с той самой минуты, когда коренные племена прибыли на континент, — а с тех самых пор минуло шестьдесят тысяч лет, — они начали добывать охру из земли. Для местных племен этот минерал является священным: тысячелетиями они отправлялись в продолжительные паломничества (которые сопровождались множеством ритуалов), чтобы спуститься в кроваво-красное подземелье и добыть охру. Я захотел узнать больше об этих традициях. Я подозревал, что ритуал, запечатленный на фотографии, — лихорадочное заметание следов, дабы не нарушить покой чудовища, обитающего внизу, — может пролить какой-то свет на представления древних о подземном мире.

Австралийские этнографы сразу предупредили меня: за то столетие, что прошло с момента съемки, культуры коренных народов изменились — порой до неузнаваемости. К середине XX века алкоголь, бедность, болезни и вооруженные столкновения с «белыми» людьми поставили под угрозу существование почти каждого из 250 племен континента. Как и другие — бесчисленные — местные обычаи, насчитывавшие тысячелетнюю историю, уходили в прошлое и ритуалы, связанные с добычей охры. Некоторые шахты, места прежде священные, никто не посещал долгие годы. Многие из них разрушались естественным путем, о других забыли, третьи были присвоены горнодобывающими предприятиями.

Впрочем, одну из шахт миновала такая судьба. Я узнал, что семья ваджарри по фамилии Хэмлет держит лагерь на своей родовой земле, неподалеку от Уилги-Миа. Патриарх семьи, Колин Хэмлет, вырос в Уэлд-Рейндж; его воспитывали люди, которые помнили Западную Австралию до прихода европейцев, — современники горняков, изображенных на фото. Колина называли главным старейшиной ваджарри и «исконным владельцем» Уэлд-Рейндж. С точки зрения коренного населения, он мог говорить от имени всего местного сообщества: он был из числа их старейшин, мужчин и женщин, сохранивших традиционную связь с природой и прошедших инициацию согласно старинным обычаям. И таких становилось всё меньше.

Колин не общался со мной напрямую, предпочитая передавать информацию через нескольких проверенных этнографов и активистов. В своих посланиях он сообщал, что в последнее время сильно переживает за будущее древних традиций, поскольку горнодобывающий конгломерат Sinosteel Midwest недавно приобрел право на строительство шахты в Уэлд-Рейндж. Подобно тому как прежде горняки из коренного населения спускались в подземелье за бархатистой охрой, теперь за рудой, богатой железом, охотились шахтеры. Как представитель ваджарри, Колин много лет отчаянно боролся против передачи собственности на землю, но всё же уступил. Он понимал, что финансовое соглашение принесет пользу молодому поколению ваджарри, тем более что нынче этот народ переживал не лучшие времена. На переговорах он объявил, что ни одна буровая машина Sinosteel не должна находиться рядом с Уилги-Миа. Это требование было удовлетворено; прошло несколько лет, и разработка месторождения еще не началась, но было понятно, что скоро в Уэлд-Рейндж с шумом въедет техника. Как я и подозревал, именно чтобы сохранить какую-то память о прошлом, Колин всё же пригласил меня на свою родовую землю — посетить лагерь и священную шахту, место, куда редко допускали «белых» людей. Традиции были живы в Уилги-Миа: время от времени, так же как их предки в течение тысяч лет, Хэмлеты спускались в шахту за охрой.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Колин Хэмлет из Уилги-Миа / Уэлд Рейндж; © Vanessa Hunter / Newspix


ВЫЕХАВ ИЗ ПЕРТА[43] на западном побережье, одиннадцать часов я продвигался в глубь континента, по огромной пустоши, которую австралийцы называют Земля Никогда. На Большой Северной автомагистрали, которая оказалась узкой двухполосной дорогой, я, сжимая руль, обгонял по встречной полосе одну фуру за другой. По обеим сторонам дороги разворачивался бескрайний марсианский пейзаж. Каждые несколько часов, чтобы отвлечься, я останавливал машину и заходил в море сине-зеленого кустарника, где обнаруживал пепелища костров и следы от обуви. В небольшом городке Кью я ночевал в старом отеле «Королева Мерчисона»; в его комнатах тянуло холодом, а на заднем дворе хозяин держал коллекцию ретро-мотоциклов, старинный двухэтажный автобус и стеллаж, заставленный клетками с попугаями породы ара. Цвета их оперения, голубые и желтые, напоминающие о тропиках, смотрелись на фоне красных холмов как вымпелы дальних стран.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО, чуть только рассвело, я отправился в Уэлд-Рейндж. Лагерь Хэмлетов был запрятан в акациевой роще: группа из шести или семи трейлеров Winnebago, окутанная темно-вишневой пылью, что проникала здесь во все трещинки. В центре лагеря за столом под небольшим навесом сидел Колин. Его длинная серебристая борода покоилась на массивном животе. Он выглядел на свой возраст — тяжело дышал ртом, в котором не хватало зубов; глаза, пораженные глаукомой, тускло блестели, — но держался с достоинством: сидел в кресле подчеркнуто прямо и не сутулясь, скрестив мускулистые руки на груди. Чувствовалось, что перед тобой командир; рядом с ним можно было уловить жизненную силу, которая переполняла его. Соплеменники, говорил мне Колин, считали, что он легкоступ — колдун или шаман, — хотя сам старейшина заверил меня, что это не более чем глупый предрассудок. Члены семьи называли его Старик: «У Старика в газельке на переднем сиденье топор и винтовка». На коленях у него сидела пушистая белая собачка по имени Бэйби, которую он брал с собой повсюду.

Приветствуя меня, Колин задержал мою руку в своей лишь на долю секунды дольше, чем было необходимо, глядя мне прямо в глаза. Он будто хотел напомнить, что мое присутствие здесь, на земле его предков, — явление всё же необычное. Когда я рассказал одному коренному жителю, с которым познакомился в Перте, куда направляюсь, тот выпучил глаза от удивления. Он сказал мне, что шахта — место силы. «Будь настороже, приятель. Это дело серьезное». Этнографы, с которыми я здесь общался, посоветовали вести себя с осторожностью и почтением. Но вот прошло мгновение, Колин усмехнулся, а затем расхохотался — громко, раскатисто. «Посмотрите-ка на этого городского пацана, — восклицал он, давясь от смеха. — Заехал в нашу чертову глухомань!»

Вокруг стола сидела семья — все только что приехали с побережья, из небольшого городка Джералдтон, а некоторые — из города Маллева, расположенного по соседству. С момента последней совместной вылазки «на природу» прошло уже какое-то время, и, несмотря на призрак горнодобывающих компаний и предстоящий раздел их земли, общее настроение было радостным, по кругу передавали пиво и сигареты. Рядом с Колином сидела его жена Доун, круглолицая женщина с проницательным взглядом. Около них расположились два его сына: Карл, которого в семье почему-то звали Мутный, крупный, напыщенный, с усами как у морского льва, и Брендан, или Отшельник, щуплый, тихий и кудрявый, с большими темными глазами на красивом лице. Чуть поодаль устроилась ватага племянников и внуков, которым было в основном за двадцать. («Сборище остолопов», — отозвался о них Колин.) Я старался следить за ходом разговора, но, поскольку все тараторили и то и дело вставляли слова на ваджарри, большую часть сказанного мне не удалось ухватить. Я наблюдал за тем, как двое внуков Колина — Кенни и Гордон — перекидывали по кругу зажженную сигарету, ловили ее двумя пальцами, затягивались, перекидывали назад.

Вскоре я вернулся мыслями к Уилги-Миа и мондонгам. Колин, конечно, знал, зачем я приехал, но мне было неудобно заговорить об этом, будто неудачно заданный вопрос мог испортить ему настроение. Я уселся на стуле поудобнее и вытянул шею, пытаясь понять по разговору, скоро ли зайдет речь о шахте. «На той стороне рощи, — наконец сказал мне Колин, который, по всей видимости, наблюдал за мной. Он указал сигаретой на кусты за моей спиной. — Совсем скоро ты увидишь ее». Затем он расплылся в улыбке, но выражение лица каким-то образом переменилось: мне еще многое предстоит узнать, прежде чем мне будет разрешено спуститься в шахту. «Тут дорога старая, — сказал Колин, обводя рукой землю вокруг нас. — Местные давным-давно протоптали ее к старушке Уилги».

В ТЕЧЕНИЕ ВСЕГО ВРЕМЕНИ, что существует наш биологический вид, мы добываем минералы из земли. Первые Homo sapiens появились в Африке двести или триста тысяч лет назад и немногим позже научились извлекать минералы из земной коры и мастерить орудия: кремень годился для клинков, базальт — для каменных топоров и молотов, гранит — для точильных камней[44]. По мере своего распространения по планете наши предки подняли на ее поверхность все мыслимые минералы, от малахита и кварца до жада[45] и рубинов. Эти камни и металлы всегда считались священными: их помещали на защитные амулеты, наделяли пророческой силой, использовали в религиозных ритуалах. Даже если их назначение было обыденным, они рассматривались как проводники всего трансцендентного, как связующее звено с миром богов. Среди всех добытых нами минералов ни один не почитался дольше и на большей территории, чем красная охра. Она имела священный статус повсюду, от Анд — инки использовали ее для покрытия гробниц, — до центральной Индии — здесь охотники и собиратели наносили ею наскальные рисунки в гротах. Высказывалось предположение, что этот минерал является первым материалом, который наши предки использовали для отсылки не к окружавшему их миру, а к метафизическому. Обнаружение на территории Ирака и Израиля покрытых охрой гробниц возрастом более ста тысяч лет позволило предположить, что еще ранние Homo sapiens верили в загробную жизнь. Археолог Хайфского университета Эрнст Решнер называет охру «красной нитью», связующей всё человечество.

Коренные народы Австралии охотились за охрой с таким рвением, что это озадачивало первых европейских поселенцев на континенте. Когда миссионер составлял словарь языка одного из южноавстралийских племен, одной из первых он выучил фразу: «Я жажду красной охры». Европейцы с удивлением отмечали: мужчины из коренного населения могли проходить сотни миль по пустынной местности, месяцами пробираться по необитаемой местности, заходить на территорию враждебных племен — только чтобы посетить шахту, где встречается охра. По прибытии они падали на колени, целовали землю и рыдали, как если бы достигнуть этого места было вопросом жизни и смерти.

Красная охра — измельченная в порошок, смешанная с водой, соком орхидеи, мочой или кровью, чтобы получить краску, — была главной составляющей религиозных ритуалов у коренных народов. Охрой наносили на стены гротов священные изображения, и многие из них не утратили красочности спустя тридцать пять тысяч лет; охрой покрывали щиты перед битвой, копья и бумеранги перед охотой. Во время обряда инициации кожу юношей и девушек раскрашивали охрой, то же делали с умершими. В старейшем захоронении на территории Австралии (на берегу озера Мунго, примерно шестьдесят тысяч лет назад) скелет мужчины, обнаруженный археологами, был покрыт этим красным минералом.

Для австралийских аборигенов охра является связующим звеном с легендарной эрой сотворения мира, далекой и туманной эпохой, которая зовется Временем Сновидений, когда континент, известный нам как Австралия, был бесформенным, первозданным простором. В ту пору землю населяли Предки — огромные, мощные существа, — которые, передвигаясь, оставляли за собой отчетливый след и сотворили каждые холм и реку, валун и дерево. Красная охра, как считалось, была их кровью: там, где есть месторождение охры, однажды умер один из Предков. Добывать охру из земли, натирать ею предмет, наносить ее на стену грота или на собственную кожу означало прикоснуться к духу Предка.

В первый вечер в лагере Хэмлетов я услышал историю сотворения Уилги-Миа, которая относится к Времени Сновидений. Один из Предков, рыжий кенгуру — марлу на языке ваджарри, — скакал с побережья в глубь материка, когда его ранило копье охотника. Продолжая путь, раненый марлу начал истекать кровью, оставляя на земле небольшие лужицы красного цвета. Мало-помалу он прыгал всё реже и отдыхал всё больше: на каждом месте, где он касался земли, возникал холм, образованный текущей кровью.

«Тут пробегал старина марлу, — сказал Колин, водя пальцем вверх-вниз по воздуху. — Здесь он сделал последний прыжок». Падая на землю, внутренние органы марлу стали холмами, а кровь — темно-красной охрой Уилги-Миа.

Прежде, как мне сообщили, посетить Уилги-Миа и набрать охры дозволялось только тем, кто прошел по ритуальной тропе марлу. Чтобы я познакомился с «законами охры», мы не поедем в шахту сразу — я буду шаг за шагом следовать старинному ритуалу. Семья Хэмлетов называла это загадочно: «тропа песен». Мне нужно было пройти по тропе песен марлу.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО, когда мы были на самой границе Уэлд-Рейндж, я отправился в путь по широкой долине, обрамленной красными скалами под названием Гранит Вивьен. Меня сопровождали внуки Колина, Кенни и Гордон, и его сын Мадди; неподалеку трусил их пес Оскар. Солнце поднималось, нас всех бросило в пот.

«Если гуляешь здесь, друг мой, нужно брать с собой палку», — сказал Мадди. Он говорил быстро, короткими фразами, сиплым голосом и прикрыв один глаз, что придавало ему вид веселого пирата.

«Зачем?» — спросил я.

«Отгонять динго, — отвечал юноша. — Змей всяких. Бунгарру», — добавил он. На языке ваджарри бунгарра — это огромная ящерица, песчаный варан.

Долина, как и большая часть аутбэка в Западной Австралии, была необитаема. Должен сказать, мрачное и зловещее место. По пути нам встречались груды выжженных солнцем костей кенгуру, красные термитники, поднимающиеся из земли как пурпурные замки с остроконечными башнями; каждый порыв ветра приносил с собой песчаный вихрь, и красная пыль взвивалась по всему дну долины. Местность была крайне неприветлива, и я удивился, когда нам стали попадаться следы древних путников; распознать их помогал Мадди. Сначала — несколько небольших петроглифов, вырезанных на валуне; потом — горстка каменных пластин на земле. Затем, когда глаза привыкли к необычному пейзажу, я понял, что вокруг нас — точильные камни, разбитые каменные топоры, древние пепелища с золой, перемешанной со скорлупой яиц эму; был даже источник, вокруг которого почва оказалась вытоптана паломниками: оказывается, сюда тысячелетиями спускались за водой. Во время оно в этих местах бурлила жизнь! Предок марлу, как гласит история, тоже побывал здесь по пути в Уилги-Миа. «Мы идем по следам ямаджи, — сказал Мадди, используя слово на ваджарри, означающее "люди". — Теперь мы на тропе песен».

Тропы песен (термин, предложенный в 1940-х годах учеными-этнографами и популяризованный в 1980-х годах английским путешественником Брюсом Чатвином) — это загадочная духовная система, тысячелетиями передающаяся среди коренных народов из поколения в поколение[46]. Песенная тропа представляет собой путь, который Предок из времени сновидений — эму, валлаби, динго, марлу — прошел по континенту в древности, сотворяя окружающий пейзаж. Тысячи песенных троп, пересекаясь друг с другом, протянулись по Австралии, как нити гигантской сети: по пустынному, безлюдному аутбэку, вдоль скалистого побережья, через тенистые леса; некоторые из них проходят из одного конца материка в другой. Тропа песен — это дорога, своего рода маршрут на карте, который позволял коренным жителям совершать паломничество по священным местам; в то же время (и это противоречит современным представлениям о времени и пространстве) тропа песен — это история, сага о священном пути Предка. Представьте себе, что Библия, или Илиада, или Махабхарата были бы не книгами, а системой пешеходных троп, и их не читали бы, а проходили от начала до конца; вдобавок эти истории вы должны были петь, а ритм «повествования» зависел от скорости шага и рельефа местности. О песенных тропах редко рассказывают приезжим, и, хотя Хэмлеты согласились провести меня по тропе песен марлу, о многом они умалчивают: некоторые знания утрачены, а некоторые слишком священны, чтобы рассказывать о них посторонним.

Ритуальное паломничество по песенной тропе к Уилги-Миа занимало, как правило, несколько недель и разворачивалось подобно длинному, отрепетированному танцу. Охотники за охрой (всегда небольшая группа мужчин; женщинам не разрешалось входить в охренные шахты) приходили издалека, преодолевая расстояния в сотни миль. Продвигаясь согласно ритму, заданному песенной тропой марлу, они пропевали историю предка, рассказывая о каждом испытании и приключении. Ближе к шахте, когда становились видны следы охры — красные кляксы, свидетельства о прошлых экспедициях, — ритуал достигал кульминации, события делались всё более динамичными и разнообразными.

Рассказ 1904 года об экспедиции за охрой на шахту Еркинна в Южной Австралии позволяет составить четкое представление о том, как был бы организован путь в Уилги-Миа. Члены экспедиции — мужчины из племени куяни — шли по песенной тропе пять недель.

На последнем отрезке пути они постились, не притрагиваясь к пище и воде, затем сбривали каждый волосок на теле и умащивали торс жиром игуаны. Последнюю ночь перед тем, как достигнуть цели, путешественники не спали, они ликовали и плясали, а с наступлением рассвета рысью отправлялись ко входу в шахту. Если какая-то часть ритуала не соблюдалась, последствия могли быть страшными. В 1870-х годах группа, направлявшаяся к шахте Еркинна, немного отступила от протокола; когда они вошли в шахту, на них обрушился потолок. Спасся один мужчина, остальные погибли и были погребены в красной охре. Согласно общему мнению, духам-хранителям шахты — своего рода местным мондонгам — было нанесено оскорбление, и они покарали виновных.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


МЫ ОТПРАВИЛИСЬ К ДАЛЬНЕМУ КРАЮ ДОЛИНЫ, вдоль обрыва; нас сопровождала огромная туча мух. Оскар нырял в кусты вслед за ящерицами. Из щели между валунами, широко размахивая крыльями, выпорхнула белая сова. Мы пробыли в пути недолго, и в какой-то момент Гордон опустился на четвереньки и полез в небольшой альков, подав мне знак следовать за ним.

«Черт тебя возьми», — сказал я, пробираясь в темную расщелину. Было слышно, как снаружи Кенни и Мадди громко смеются надо мной.

Давным-давно один из коренных жителей приложил руку к камню, предварительно набрав в рот охры, и брызнул ею, оставив на стене отпечаток ладони. Я подобрался поближе.

«То кровь марлу», — произнес Мадди.

Двигаясь дальше, мы осмотрели другой альков, обнаружив еще один отпечаток ладони. В следующей пещере — еще два отпечатка, один с изогнутым большим пальцем. Вот мы с Мадди уже бежим по краю обрыва. Мы нашли десятки отпечатков. Под кустом отыскался шлифовальный камень, заляпанный охрой. В гроте, образованном нависающей скалой, — симметричный рисунок: два обведенных охрой бумеранга, округленными краями друг к другу. Везде следы путешественников, идущих этим маршрутом; каждое их движение запечатлено в охре, словно кто-то тряс над землей огромной кистью, обмакнутой в красный цвет.

В одном месте я оказался совсем рядом со стеной, на которой был такой рисунок, и заприметил неподалеку горстку сучков, аккуратно сплетенных в лукошко наподобие птичьего гнезда. Встав на четвереньки, я попытался подобраться к нему поближе, но меня остановил быстрый шепот Кенни:

«Оставь, не трогай!»

Обернувшись, я увидел, что Кенни, Гордон и Мадди смотрят на меня безмолвно и сурово.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


«Это пусть местные разбираются», — сказал Мадди.

Вечером, когда мы сидели у костра в низких зарослях акации, Кенни поведал мне историю о связке сучков. Несколько лет назад, говорил он, его кузен Брайан шел вдоль обрыва неподалеку от старинной шахты и обнаружил похожую связку сучков, крепко сплетенных друг с другом. Он захотел рассмотреть ее, вытащил из алькова, повертел в руках. Попытался положить на место, но оказалось, что нечаянно потревожил святыню. В ту ночь, продолжал Кенни, Брайан заболел и попал в больницу. Он не вставал с кровати три недели.

«Это мондонги постарались?» — спросил я. Но даже задав вопрос, я почувствовал его глупость и бестактность и прикусил язык на последнем слове.

Кенни не ответил и даже не подал виду, что услышал меня.

ВСЁ ТО ВРЕМЯ, что люди добывали из земли минералы, и до недавних пор разработка месторождения считалась религиозным мероприятием, которое надлежит проводить со всеми положенными ритуалами и церемониями. В разных древних культурах подземные камни и руды называют зародышами, растущими в теле земли. По мере того как геологические эпохи медленно сменяли друг друга, эти природные материалы развивались и множились, созревали и формировались в теплой земле. В Древней Месопотамии — например, в Ассирии — минерал обозначали словом «ку-бу», которое также переводится как «плод» или «зародыш». Индейцы чероки считали, что кристаллы обладают разумом, и «кормили» их кровью животных. В свою очередь, добыча минералов из недр земли рассматривалась как религиозное преступление, сродни вырыванию внутренностей из тела. С самой минуты спуска под землю с инструментом человек нарушал священный порядок, открывая дорогу духовным терзаниям.

До начала Нового времени почти у каждой шахты был свой «Дух Земли»: привередливое существо, иногда благоволящее, но чаще мстительное[47]. В шахтах Украины бродил Шубин, призрак в овчинном тулупе, который мог указать шахтерам самые богатые жилы или же вызвать аварию с человеческими жертвами. По поверьям немецких шахтеров, в шахтах обитали злопамятные гномы и тролли, которые заставляли минералы ярко сверкать в темноте, чтобы ослепить всякого, кто подходил ближе. В Британии это были ноккеры — человечки ростом в два фута: стуча по стенам, они заманивают шахтеров под землю, а потом выпускают в подземелье ядовитый газ. Никто не отваживался добывать камень или руду из-под земли, предварительно не проведя непростые переговоры с этими существами. Рабочие серебряных рудников в Боливии потчевали Эль-Тио сердцем ламы, коренные жители Австралии одолевали большие расстояния по песенным тропам, шахтеры в других частях света также устраивали сложные церемонии задабривания. Разработка новой шахты не обходилась без священников и шаманов, у входа возводили святилища и храмы: здесь убивали жертвенных животных. У западноафриканского народа манде шахтеры несколько дней избегали общества людей, постились и воздерживались от супружеских отношений, чтобы очиститься, и только после этого спускались под землю.

Если бы наши предки увидели современные способы добычи полезных ископаемых — например, рытье огромных карьеров экскаватором, — они бы, несомненно, ужаснулись. Они бы обвинили нас в том, что мы безрассудно обращаемся с природой, сами навлекаем на себя трагедии и катастрофы. При каждом обвале в шахте, который погребал под собой сотни людей, при каждом пожаре в подземных коридорах, стоившем горнякам жизни, при каждом выбросе химических веществ, который отравлял реки или вызывал эпидемию, они бы указывали на совершённое нами святотатство, на то, что мы не удосужились задобрить духов подземелий.

БЫЛО ПОЗДНО, на небе замерцали звезды; мы доедали рагу из мяса кенгуру. Доун положила мне хвост: здесь мясо самое нежное. Оставшуюся тушу животного, которое Колин подстрелил из кабины своего грузовика несколько часов назад, развесили на ветвях одного из деревьев. Все уселись поудобнее и достали сигареты. Мадди потирал живот и напевал вполголоса: «Славный мар-лу», растягивая последний слог…

Колин сообщил мне, что на следующее утро я смогу посетить Уилги-Миа. У него самого, сказал он, уже скрипят суставы и крутой спуск в шахту не одолеть, поэтому поведет меня Брендан. Среди его сыновей, по мнению Колина, ближе всех к природе именно он. В свободное время Брендан мастерит копья и бумеранги; когда ваджарри собираются всем племенем, он возглавляет ритуальные танцы.

В этот раз Брендан сидел рядом со мной. Он наклонился и передал мне мешочек с рассыпным табаком. «Если во время спуска не шуметь, — проговорил он так тихо, что мне пришлось податься вперед, чтобы разобрать его слова, — можно услышать, как поют эти друзья, мондонги». Он тихонько напел мотив: низкий, горестный вопль, начинающийся в глубине глотки.

Все снова замолчали, пока не заговорил Колин. «Мондонги, — сказал он с легкой усмешкой, едва заметной из-под полей его шляпы, — выглядят как местные, только поменьше. Ходят нагишом. Появляются и исчезают очень быстро».

После этих слов все Хэмлеты стали по кругу рассказывать истории о мондонгах. Доун знала, что неподалеку от Уилги-Миа однажды работал этнограф, как вдруг у входа в шахту появился старик — небольшого роста, темнокожий, голый — и, глядя на ученого с угрозой, затянул жуткую песню. Человек прыгнул в машину, укатил прочь и больше не возвращался.

Колин рассказал о приключениях другого ученого. То была женщина, и она утверждала, что ей явился старик, приказал убираться восвояси и потребовал замести за собой следы, оставленные в Уилги-Миа. Она также покинула холмы и не вернулась. Колин и Доун посмеивались, сыновья и внуки тихонько хихикали.

Мадди поведал, что как-то раз его жена нечаянно привезла мондонга в город на своей машине. Ее спрашивали, что за старичок сидит у нее на переднем сиденье, — а ведь она не собиралась никого подвозить. Тут захохотали все, в голос, закашливаясь пивом и стуча по столу ладонями.

Я слушал, озадаченный общим тоном этих повествований, и не знал, что сказать. Мондонги вроде бы представляли угрозу — и в то же время Хэмлеты рассказывали о них с теплом и ностальгией, как будто тут был вечер старинных семейных преданий.

Колин с трудом удерживался от смеха, но успел рассказать историю, которая произошла несколько лет назад, когда к Уилги-Миа на собрание общины прибыла группа ваджарри. Днем все спустились под землю и посетили священную шахту, но, как только солнце село и стало темно, никто не пожелал и близко к ней подходить. Соплеменники стали лагерем примерно в миле от шахты, и в темноте все тряслись от страха, опасаясь мондонгов. Вся семья уже заходилась от хохота, чуть не падая со стульев и вытирая слезы. «Так напугались, — ревел Колин, — что даже писать ходили парами!»

Я начал припоминать, что примерно то же слышал в Потоси — в рассказах об Эль-Тио. В тот раз священный ужас также соседствовал с теплыми, почти родственными чувствами.

Смех вскоре прекратился, и Колин замолчал; его лицо, скрытое шляпой, потемнело. «Вот только они там, черт побери, есть, — вымолвил он. Его голос звучал глухо, почти резко. Он затянулся сигаретой и смерил меня взглядом. — Просто нужно знать, как себя с ними вести».

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО, в легком предрассветном тумане, мы, подпрыгивая на ухабах, ехали по бушу[48] в пикапе Колина, направляясь к подножию Уилги-Миа: эти холмы круто поднимались из земли, яркие, как извергающийся вулкан. Мы с Бренданом выгрузили инструменты и фонари из грузовика, а Колин и Доун, сопровождаемые Бэйби, поставили в тени машины стулья и вынесли термос с кофе. Везде вокруг нас валялись осколки каменных орудий, оставленные посетителями, которые приходили сюда тысячелетия назад. Говорили мало. Колин по-дружески подмигнул мне, и я приятно удивился. Он настоял на том, чтобы мы приехали сразу после рассвета, когда холмы выглядят красивее всего.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


Когда мы с Бренданом начали подъем по склону и грузовик Колина, оставшийся внизу, казался всё меньше и меньше, нам открылся вид на всю долину холмов Уэлд-Рейндж. Тропа песен петляла между холмами; каждая вершина отмечала место, где приземлился Предок марлу. Мы перебирались через красно-черные мраморные выступы, содержащие самую чистую железную руду во всей Уэлд-Рейндж — то, за чем приехала сюда компания Sinosteel. «Не видать им, — заявил Брендан. — Больше шансов у них на Луне пописать».

Он добрался до вершины холма первым. «Вот она», — сказал он тихо. Я поднялся к нему и взглянул в зияющую под нами красную долину, которая уходила вниз гораздо дальше, чем я мог себе представить. Вид ее меня просто ошеломил. Пейзаж Уэлд-Рейндж изобиловал яркими цветами — пурпурные каньоны на закате, малиновые лужи во время дождя, — но этот цвет был совсем другого рода. Такого оттенка бывает лава, лоно женщины, — цвет низины словно давал определение слову «красный».

И возможно, меня поразил цвет, или необычное, животное тепло, исходившее из бездны под нами, или мое зрение было затуманено в этот ранний рассветный час, — но я мог поклясться, что буквально на минуту, заглянув за край обрыва, я увидел, как что-то зашевелилось в темноте: маленький человечек, похожий на духа, то появляющийся, то снова исчезающий.

Брендан перебрался через край, и я последовал за ним. На крутом склоне идти пришлось крайне аккуратно, ногами нащупывая твердую поверхность, делая большие шаги из стороны в сторону. Под нашими ногами длинными каскадами, шипя, двигалась охра. За доли секунды всё мое тело было вымазано красным — словно я получил посвящение. Во время спуска я обратил внимание на то, что охра вбирала в себя все звуки, делая наши движения бесшумными; казалось поэтому, что мы находимся как бы во сне: стоило нам заговорить, наши голоса звучали мягко, а собственные слова мы слышали как будто издалека, словно говорили другие в помещении. Когда поднялось солнце и его косые лучи просочились в шахту, охра начала мерцать и менять цвета, от теплого темно-вишневого до насыщенного сиреневого и затем — до яркого-яркого розового. От этого казалось, будто стены движутся, а сама шахта мягко пульсирует. Будто мы опускаемся в горло живого существа — и земля поглощает нас.

Мы остановились ненадолго, и Брендан извлек откуда-то фрагмент охры. Протянул мне, но я опасался к нему прикасаться.

«Всё нормально, — сказал Брендан. — Старик попросил найти тебе хороший кусок».

Охра была мягче на ощупь и легче по весу, чем я ожидал. Я сжал подарок в руках, и он мгновенно рассыпался в мельчайший порошок, по консистенции как румяна в пудренице. Я растер его ладонями, помял пальцами — он светился на моей коже.

На половине пути мы остановились на козырьке, ровно на краю «сумеречной зоны», куда еще долетал свет от входа над нами, а внизу простиралась чернота. Из глубины поднимался густой запах помета летучих мышей.

Рядом с нами на козырьке лежала туша кенгуру с темно-фиолетовыми пятнами на ломкой коже, — тот самый марлу, о котором всё это время рассказывали истории.

«Они забегают сюда в поисках воды, — объяснил Брендан, — а потом не могут выбраться».

Прежде чем двинуться дальше, Брендан ненадолго оставил меня одного, а сам исчез в темном углу шахты, потом вернулся, держа в руках деревянную палку. Она была цвета человеческой кости, старинная, с поверхностью, отполированной годами прикосновений. Однажды, сообщил Брендан, он осматривался в шахте и нашел эту палку в расщелине, где ее, похоже, оставили намеренно. Он полагал, что ею копали землю его предки, использовали как инструмент для отбивания охры со стен. Он вернул палку в тайник, и мы продолжили спуск, вниз в «темную зону», где поют мондонги.

Брендан знаком попросил меня включить налобный фонарь. «Надеюсь, парень, ты не клаустрофоб», — сказал он.

Продвигаясь дальше в темноту, мы вышли на дорогу, которой ходили горняки в древние времена. Ритуал совершался узким кругом знатоков — жрецов охры, которые специальным обрядом посвящались в «законы охры». Жрецы сопровождали посетителей, которые уже прошли по тропе песен, поговорили во сне с марлу, тем самым «открыв дорогу». Их проводили по длинному туннелю в красное сердце шахты. В прошлом потолок шахты (вход, через который спустились мы с Бренданом) был закрыт, за исключением небольшого отверстия, пропускавшего тонкую полоску света. Пока посетители ждали, жрецы охры спускались на глубину, по ходу пласта. Каждый держал инструмент для копки — возможно, те самые палки, одну из которых Брендан обнаружил в тайнике внутри стены. Глубоко под землей они осторожно вырубали охру из стен. Затем они собирали отбитую охру, перемешивали ее с водой и скатывали в большие комья, чтобы доставить посетителям. Поднявшись на поверхность, жрецы охры поворачивались и выходили из шахты спиной, заметая свои следы веткой с листвой, чтобы скрыть их от мондонгов.

Мы пробирались через узкие туннели каменоломен, то опускаясь на корточки, то нагибаясь. Охренная пыль пропитала нас вплоть до ногтей и глазных век. Становилось всё жарче, воздуха было всё меньше, запах помета делался всё более гнетущим. Я слышал шелест крыльев: над нашей головой туда и сюда сновали летучие мыши. На стенах виднелись насечки — здесь горняки когда-то добывали охру.

На минуту мы остановились и сели, прислонившись к стене туннеля. Я чувствовал, что Брендан сидит рядом со мной, в темноте, мы оба напряжены и молчим, оба прислушиваемся, нет ли мондонгов.

Прошло несколько минут, и Брендан покачал головой. «Не сегодня, — сказал он. — Они оставляют нас в покое».

Я кивнул. Я не услышу, как поют мондонги.

Но здесь, на глубине, в темноте, где все движения скрадывала охра, я чувствовал их присутствие — точно так же, как чувствовал присутствие Эль-Тио и всех древних «Духов земли», которые когда-то сторожили шахты по всему миру. Я чувствовал, другими словами, ту самую особого рода тревогу, из которой рождались эти духи. Осознание того, что ты спустился в священное место, с инструментом в руке, которым будешь вырубать куски из земли, но также и отрубать части живого тела, отрубать, чтобы добыть старинный материал, загадочный, уникальный и редкий, вещество из иного мира, а затем поднимать эту странную субстанцию из темноты наверх, к свету, — всё это вызывало смятение чувств.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, ранним утром, после кофе в трейлере в обществе Колина, Доун и Бэйби, я покинул Уэлд-Рейндж и отправился в сторону Кью. По пути мне встретился огромный грузовик, который с шумом ехал в сторону холмов. Это была машина Sinosteel, первая из автоколонны, направлявшаяся в небольшой лагерь, который компания успела разбить на месте, с другой стороны холмов от Уилги-Миа. Горнодобытчикам не терпелось начать: разрешение было получено уже давно, и они отставали от графика на много лет. Sinosteel сталкивалась с задержками и неурядицами буквально на каждом шагу: то отменяли финансирование, то рушилась инфраструктура, то местные политики отказывались от своих обещаний. Никто не сомневался в том, что однажды по этой дороге с ревом проедут буровые машины и начнут кромсать землю; но когда я покидал долину холмов, стряхивая с ладоней красную охру, попавшую в кожные складки, всё представлял себе, как мондонги снуют по Уэлд-Рейндж, всеми силами стараясь помешать шахтерам, которые не соблюдают законов, забыли о своей роли хранителей земли и не чтут старинных обычаев.

Глава 5

КОПАТЕЛИ

Углубляясь в недра земли, фантазия не знает предела[49]

ГАСТОН БАШЛЯР. «ПОЭТИКА ПРОСТРАНСТВА»
Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Как-то раз в начале 1960-х годов житель северо-восточного Лондона по имени Уильям Литтл решил вырыть под своим домом погреб. Литтл, поджарый человек с острым подбородком, инженер по профессии, однажды взял в руки лопату, спустился в подвал и начал подкапывать стены. Несколько часов он выгребал влажную землю и отбрасывал ее в сторону, пока наконец у него не получилось достаточно вместительное углубление для винного погреба. Но на этом наш герой не остановился. Вероятно, ему нравился ритм работы, стук лопаты, запах глины, — а возможно, им руководили другие мотивы. Как бы то ни было, Литтл продолжал копать. Без устали. И копал он на протяжении сорока лет.

Соседи Литтла, жители лондонского боро Хакни, смотрели, как раз за разом он вывозил на тачке мусор из своего подвала, сваливая его в кучу у себя на заднем дворе. Поначалу люди шутили, что он, вероятно, строит подземный бассейн, — но шли годы, Литтл продолжал копать, и шутки стихли. По мере того как в саду вырастала гора земли, дом приходил в запустение: в разбитые окна не вставляли новых стекол, фасад порос лозой, прохудилась и местами обрушилась крыша. Литтл носил, не снимая, один и тот же засаленный пиджак и отрастил бороду, как у Логана в фильме «Росомаха». Соседи утверждали, что по ночам он прорывает туннель под их садом, шумит и скребется, как зверь.

В 2006 году тротуар перед домом Литтла ушел под землю. Представители городского совета, прибывшие разобраться в ситуации, обнаружили в подвале дома огромный лабиринт из земляных туннелей. Он состоял из нескольких уровней, уходил на тридцать футов в глубину и на шестьдесят в других направлениях. Некоторые туннели были низкие и узкие, другие — большего размера, укрепленные бытовыми приборами, поставленными один на другой. Кто-то из посетителей (того времени) сказал, что Литтл превратил свой подвал в «гигантский муравейник». Дом признали аварийным, и Литтла переселили в муниципальную квартиру в многоэтажке. Жилье ему предоставили на последнем этаже, чтобы у человека больше не возникало соблазна прокладывать подземные тропы.

Когда о событиях стало известно прессе, Литтл на какое-то время стал знаменитостью, а на страницах таблоидов появились статьи о «человеке-кроте из Хакни». В местных пабах очень уважали землекопа, а лондонцы совершали паломничество к его дому, который теперь подпирали строительные леса.

На фасаде городские власти укрепили табличку:

«ЗДЕСЬ ЖИЛ И ВЕЛ РАСКОПКИ УИЛЬЯМ ЛИТТЛ,

ЧЕЛОВЕК-КРОТ, УСТРОИТЕЛЬ ПОДКОПОВ».

После смерти Литтла в 2010 году представители совета посетили его квартиру и обнаружили, что он делал ходы в стенах своей многоэтажки, из одной комнаты в другую.

Я узнал о Литтле как раз в то время, когда его странный дом с дырами в фасаде выставили на аукцион. Изучив его интервью за несколько лет, я понял: Литтл ни разу не попытался объяснить, что именно заставляет его копать. «Думаю, я такой человек, мне это нравится», — сказал он одному журналисту. «Просто хотел сделать себе большой подвал, — ответил он другому. — В вещах, которые, как кажется, не несут никакой пользы, скрывается порой великая красота». Я нашел старую фотографию, на которой Литтл выбирается из груды развалин в своем дворе. Он выглядит грязным, в облике есть что-то звериное, но на лице его — почти блаженство, словно он владеет драгоценным секретом.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Человек-крот из Хакни; © Sarah Lee / Eyevine / Redux


Уильям Литтл, как я вскоре узнал, был не одинок. По всему миру встречались люди, загнавшие себя в своего рода диссоциативные расстройства и по каким-то причинам «оставшиеся» там; они не могли внятно объяснить, что происходит с ними, и посвятили жизнь копанию подземелий. То было целое поколение «людей-кротов». Известна история Левы Аракеляна, сельского жителя в Армении, который, устраивая под домом погреб для картофеля, увлекся настолько, что следующие тридцать лет копал извилистые туннели, которые даже снабжал винтовыми лестницами и прочими предметами интерьера. Всем, кто задавал вопросы, он отвечал, что каждую ночь слышит во сне голоса, призывающие его копать дальше. Энтомолог Харрисон Дж. Дьяр-младший самостоятельно вырыл туннели общей протяженностью в четверть мили под двумя отдельными домами в Вашингтоне, округ Колумбия. Когда в 1924 году под улицу провалился автомобиль и его произведения были обнаружены, Дьяр объяснял прессе, что «раскопки позволяют сохранять хорошую физическую форму». Пожилой мужчина, Уильям «Крот» Шмидт, тридцать два года прорубал киркой в пустыне Мохаве туннель длиной 2087 футов — в гранитной горе. («Чтобы был короткий путь», — говорил он.) Молодой мужчина по имени Элтон Макдональд тайком вырыл тридцатифутовый туннель под городским парком в Торонто; обнаружив это место, полиция объявила: внутри могут укрываться террористы, — и в городе началась паника. Когда Макдональд признался, что является автором и создателем объекта, единственное объяснение, которое он мог предложить, звучало так: «Меня это успокаивает». В XIX веке лорд Уильям Джон Кавендиш-Скотт-Бентинк с помощью артели рабочих уместил под своим поместьем целый город: там располагались подземная библиотека, бильярдная и бальный зал, пол которого был полностью глиняным; герцог часто единолично катался здесь на роликовых коньках.

То и дело обнаруживая очередного «человека-крота», я начал представлять себе новый психологический синдром. Новую запись в Диагностическом и статистическом руководстве США по психическим расстройствам 5-го издания[50]«перфоромания», от латинского perforo — «копать, прорывать туннель, рыть ход». В любом случае я подозревал, что «люди-кроты» — лишь одно из проявлений порыва, имеющего намного более универсальную и глубинную природу.

О «ЛЮДЯХ-КРОТАХ» КАППАДОКИИ я впервые прочел в старом путеводителе по Турции. Автор книжки описывал деревни и небольшие городки, рассыпанные по огромному плато в сердце страны. Регион стоял на туфе, мягкой породе, образованной спрессованным вулканическим пеплом глубокого залегания. По сравнению с другими грунтами туф сродни пластилину: пластичный, но достаточно твердый, чтобы держать форму, — то есть идеальный материал для «кротов». Подобно тому как ваяние из мрамора достигло апогея во Флоренции эпохи Возрождения, «точкой притяжения» для создания подземных ходов стала древняя Каппадокия.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Деринкую; изображение предоставлено Yasir999


Почти под каждым поселением в этом регионе, рассказывал путеводитель, располагалась сеть рукотворных пещер, соединенных извилистыми туннелями: в путеводителе эта система называлась «подземные города». Некоторые были огромными, как перевернутые замки, уходящие в толщу земли более чем на десять этажей; эти пространства могли вмещать тысячи людей. В регионе насчитывались сотни таких «замков». Археологам сразу понятно: как минимум некоторые из подземных городов использовались в качестве укрытия: в случае неприятельского набега жители деревни спускались в безопасное место. В остальном эти подземные города представляли собой великую тайну. Они не упоминались в античных текстах и содержали совсем немного археологического материала. История одних прослеживалась до эпохи ранних христиан (живших в Каппадокии в III–IV веках), у других — уходила в глубь веков, в первобытные времена, от которых остались только невнятные мифы. Некоторые историки полагают: создание городов восходит ко времени правления персидского царя по имени Йим — он устроил под землей огромное убежище с несколькими этажами и извилистыми туннелями, чтобы спасти свое царство от надвигающегося бедствия. Мое внимание привлекла небольшая иллюстрация в книге, «разрез» одного из городов, открывающий взгляду причудливый лабиринт, который наполняли люди, копающие землю. Это был целый народ (предшественники Уильяма Литтла и «людей-кротов»), посвятивший свою жизнь созданию подземных туннелей.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


Я ПРИБЫЛ В КАППАДОКИЮ на ночном автобусе из Стамбула. В Гёреме, городке, расположенном в сердце региона, меня сразу же восхитил и озадачил пейзаж: за миллионы лет ветер и дождь сформировали здесь каменные холмы кремового цвета, которые казались неправдоподобными с геологической точки зрения: словно ребенок, руководствуясь фантазией, нарисовал неведомую планету. Прямо за автобусной остановкой виднелась группка каменных обелисков под названием peri bacalari, или «дымовые трубы фей»: прогуляться рядом с некоторыми считалось «к удаче», в других обитали мстительные эльфы, и от них нужно было держаться подальше.

Я остановился в Emre’s Cave House, небольшом отеле в несколько комнат на окраине города, который находился внутри скалы. Это была дешевая гостиница; о том, что она знавала лучшие времена, напоминал лишь проржавевший бассейн на лужайке. Управляющий, чье имя носил отель, грузный, меланхоличный человек, преимущественно занимался тем, что пил красное вино и показывал постоялицам фотографии своей лошади, которую держал на ферме неподалеку.

Каждый день я выезжал из Гёреме исследовать один из подземных городов. Некоторые из них были связаны автобусными маршрутами, но в основном они находились в отдаленных деревнях. Я шел пешком по длинным, извилистым дорогам, иногда меня подвозили дальнобойщики и фермеры. Названия деревень — Озконак, Деринкую, Каймаклы — казались столь же мрачными и неопределенными, как и окружающий пейзаж. Я привез из Стамбула книгу по археологии Каппадокии. Ее автор, Омер Демир, страстный поклонник подземных городов, весьма своеобразно переведенный на английский, был моим незримым и неутомимым компаньоном.

Туманным утром я прибыл в Озлюдже, деревушку, расположенную в центре вулканической долины. Свернув с главной дороги и поднимаясь в гору, я увидел пожилую женщину в платке и широких шароварах. Она подметала дорожку перед домом, а труба над ее головой курилась серым дымом.

«Yeralti Sehri?» — спросил я. По-турецки это означает «подземный город». (Сказать на местном наречии я мог не так уж много: «здравствуйте», «как дела?», «спасибо», «до свидания» и «подземный город».) Она сделала мне знак следовать за ней и привела меня к небольшому зданию, на котором, к счастью, был указатель.

Войдя внутрь, я включил фонарь и спустился по каменной лестнице к пещерам, где царила кромешная тьма. Меня окружали стены цвета карамели; воздух здесь был влажным и настолько холодным, что от дыхания поднимался пар. Я продвигался медленно, проползал там, где проходы были совсем низкими, протискивался по узким коридорам, подныривал под арки.

Всего здесь насчитывалось где-то полдюжины пещер, по размеру — от небольшого шкафа до гаража на четыре машины; их соединяли узкие туннели. Камень везде выглядел грубо отесанным: ни одного прямого угла, только мягкие очертания, как у амебы. В пещерах было много пыли и паутины, пахло плесенью — сюда давно никто не заходил. Проведя там полчаса, я понял, что не в состоянии как следует почувствовать это пространство: оно казалось холодным, чужим, пустым. Я не увидел ни одного признака коллективной работы над раскопками, как на иллюстрации в путеводителе. И, конечно, ни единого намека на причины создания этой искусственной пещеры. Я словно искал не в том месте или, возможно, неправильно смотрел на пространство.

Возвращаясь ко входу, я увидел гигантский дискообразный камень, размером и формой — как колесо монстр-трака; он, должно быть, весил несколько тонн. В случае нападения врагов, согласно Омеру, жители деревни спускались под землю и выкатывали его ко входу, запирая город изнутри. Жерновые камни использовались для защиты во всех подземных городах региона.

Впоследствии в каждом городе, который осматривал, я составлял карты и диаграммы, вел учет обнаруженным предметам, фотографировал каждый туннель и каждую пещеру, притрагивался к каждому жерновому камню. Иногда я часами не выходил на поверхность — до тех пор, пока не коченели пальцы. Однако сколь долго я ни искал, я всегда чувствовал, что не понимаю это пространство, словно какой-то факт из истории подземных городов ускользал от моего внимания. Иногда, после нескольких часов исследований, я усаживался в самой глубине и простукивал стены костяшками пальцев, надеясь услышать другой звук, в поисках скрытой пещеры, которая содержит разгадку.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


Однажды, осматриваясь в деревне Озконак, я познакомился со старым фермером по имени Латиф, который в одиночку обнаружил подземный город. Этот человек, обладатель низкого и звучного голоса, был имамом города; в детстве из-за падения с дерева он потерял руку. Как-то раз, в 1972 году, рассказал мне Латиф, он обходил свои поля и вдруг заметил, что вода в одном месте уходит под землю чересчур интенсивно. Он постучал палкой по земле, грунт обвалился, и ему в лицо дохнуло холодом и затхлостью. Латиф начал копать, обнаруживая одну пещеру за другой. Я спросил Латифа, как повлияло на него происшествие; что он почувствовал, обнаружив таинственное сооружение. Несколько секунд он задумчиво смотрел на меня, перебирая пальцами бусины четок, затем заговорил, и его слова меня очень удивили. «Подземные города — не такое уже странное явление, — сказал он. — Они есть везде. Такие места устраиваются с давних пор. Это естественно для человека».

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


ЗДЕСЬ ВОТ КАКОЕ ДЕЛО: самым первым сложным организмом в истории жизни на Земле было роющее животное. Эдиакарская биота представляла собой крошечные, загадочные существа, которые жили 542 миллиона лет назад: первые многоклеточные организмы, использующие для дыхания кислород, первые обитатели периода, который палеонтологи называют фанерозоем или «эоном явной жизни». Они жили на дне океана и строили в почве системы туннелей, чтобы защитить себя. Палеонтологи находили остатки их ходов — красивых, призрачных сооружений под названием «следы» — даже в самых дальних уголках планеты[51].

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

James G. Gehling / Falamy


С тех пор обустройство подземных ходов стало одной из важнейших детерминант эволюции, позволявшей живым существам избегать встреч с хищниками, защищать потомство, укрываться от внешней среды. Роющие животные отлично чувствуют себя повсюду, вне зависимости от климата и среды обитания: от рыб, сооружающих туннели под океанским дном, до птиц, которые создают норы в пустыне. Существо, признанное биологами «самым успешным наземным животным в истории жизни на Земле», также является роющим: это муравей[52]. В течение последних 100 миллионов лет муравьи обитали во всех местах земного шара, и сейчас они составляют около 15 процентов от общей биомассы наземных организмов. С давних времен они селятся в огромных, искусно сконструированных подземных гнездах, которые могут быть расположены на тридцать и более футов в глубь земли, по общей площади сопоставимы с небольшим частным домом и включают сотни входов и тысячи комнат. У каждого помещения свое назначение: в одних хранится еда, в других складируется мусор, в третьих подрастает молодое поколение.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Муравей Atta cephalotes (листорез), подземная колония из трибы грибководов; © Rune Midtgaard, 2009 г.


С точки зрения эволюционной логики люди не должны жить под землей. У нас слишком крупное тело, мы прямоходящие животные с длинными конечностями и жизнеспособны преимущественно там, где много воздуха и света. Для нашей физиологии нет ничего более невыносимого, чем тесная, темная подземная пещера, в которой мало кислорода. Прокладывание подземного хода — серьезное испытание себя на прочность; оно сродни замуровыванию в гробнице.

И всё же в разные моменты истории, в разных уголках земного шара, мы делали это — прокладывали подземные ходы. В эпохи войн и конфликтов, в моменты отчаяния мы продвигались в темную глубь земли, зарываясь «в самую толщу планеты», как выразился философ Поль Вирильо в своей книге «Бункер. Археология» (Bunker Archaeology, 1975) — замечательном исследовании подземных убежищ. В XVI веке жители Мальты соорудили под городами острова сеть лабиринтов, чтобы укрыться от наступавших турок, в минувшем столетии Вьетконг развертывал под джунглями целые города из туннелей, а в наши дни миллиардеры Кремниевой долины, сколотившие состояние на высоких технологиях, возводят монументальные комплексы бункеров класса «люкс», видимо предчувствуя наступление апокалипсиса. Вспомним, как пророк Исаия описывает день, когда Господь изольет Свой гнев на грешников: «И войдут люди в расселины скал и в пропасти земли от страха Господа и от славы величия Его»[53].

Самый активный период исступленного строительства подземных сооружений в Новое время пришелся на США в эпоху «холодной войны». СССР и США — «два скорпиона в одной бутыли», по словам Дж. Роберта Оппенгеймера, — держали палец над кнопкой пуска ядерных ракет. Некоторые решили, что единственный способ выжить после неминуемого взрыва атомной бомбы — уйти под землю.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Бомбоубежище на заднем дворе; предоставлено Библиотекой Конгресса


Люди брали в руки лопаты и выкапывали на задних дворах подземные убежища и окопы для защиты от радиоактивных осадков, собирали запасы воды в герметичных бочках, паковали печенье, штабеля которого называли потом «крекеры на случай ядерной войны». Сотни компаний предлагали готовые убежища на любой вкус, как если бы речь шла о Winnebago[54] или джакузи: от самых экономичных моделей до класса «люкс».

В городе Артижа, штат Нью-Мексико, построили подземную школу. Единственным помещением на поверхности была здесь площадка для игр. Под землей располагались классные комнаты на 420 учеников, а на случай ядерного удара — убежище на две тысячи жителей. Холодильную камеру в столовой можно было с легкостью переоборудовать под морг. Один из учеников сказал какому-то корреспонденту, что «находиться под Землей, конечно, немного странно, зато безопасно».

В правительстве Нью-Йорка тем временем обдумывали проект создания убежища на Манхэттене — глубиной 800 футов, вмещающее четыре миллиона человек (на тот момент — всё население острова), на срок до девяноста дней. Планировалось построить девяносто два входа, чтобы все жители гарантированно смогли оказаться за взрывостойкими дверями в течение тридцати минут.

«Никогда еще за всю историю Америки, — писали в те годы, — не копались в земле и грязи так увлеченно, да еще таким числом народа». Газета «Нью-Йорк таймс» передавала с места событий: «На прошлой неделе родители шестилетнего мальчика заметили, как он роет яму в центре безупречно постриженной лужайки перед своим домом. "Что ты делаешь?" — спросила в ужасе его мама. Мальчик, не отрываясь от дела, отвечал: "Рою в земле большую яму, чтобы спрятаться от бомбы"».

Скептики во все времена отмечали, что углубляться в толщу Земли противоестественно: это животный порыв, чуждый человеческой природе. «Тот факт, что мы принялись копать могилы, — комментировал один писатель, — обратило вспять развитие нашего вида. Когда первобытный человек вышел из пещеры на свет, он должен был двигаться вперед и вверх, а не возвращаться в землю». И тем не менее мы хватаемся за лопаты, и в стороны летит дождь из земли и грязи: нас словно охватывает тот же неудержимый порыв, что и Уильяма Литтла, человека, который однажды взял и выкопал целый лабиринт под своим кварталом.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


МЫ ПОБОЛТАЛИ С ЛАТИФОМ, а затем я отправился в Деринкую, один из крупнейших подземных городов мира. Посреди поля, открытого всем ветрам, зияла яма. Здесь я и начал свой путь вниз по длинной каменной лестнице, уходившей в глубь земли на тридцать футов. Я прошел мимо жернового камня и почувствовал постоянный и сильный ток воздуха снизу: это означало, что в глубине расположены протяженные и глубокие туннели.

Я переходил из одной пещеры в другую и осматривался: следом за помещением, которое, согласно путеводителю, прежде служило стойлом для скота, я очутился в просторной пещере, которая когда-то служила кухней. По центру виднелось небольшое углубление, где прежде располагался очаг, а в стенах были устроены альковы для свечей; в пещере по соседству я обнаружил кладовую для хранения глиняных кувшинов с зерном. В потолке виднелись отверстия для вентиляции, из них спускался прохладный воздух, а в полу — глубокие колодцы уходили к грунтовым водам. Дальше находилась спальня, за ней — просторная пещера, которая, согласно Омеру, служила классной комнатой. Лишь небольшая часть Деринкую была расчищена и доступна посетителям. В прошлом подземный город насчитывал восемнадцать уровней-«этажей», несколько сотен пещер и вентиляционных шахт. На поверхности земли можно было обнаружить более сорока входов; сегодня большинство из них закрыто современными зданиями.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


Гуляя по Деринкую, касаясь скругленных стен туннелей, покрытых бугорками, пытаясь осознать протяженность и масштаб города, я чувствовал, будто сам уменьшаюсь в размере. Переходя из пещеры в пещеру, я фантазировал: а вдруг за следующим поворотом меня сметет волна муравьев, кочующих по темным коридорам?

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


Когда я поднялся на поверхность, это чувство только усилилось. Я проследовал вниз по высохшему руслу реки неподалеку от Деринкую. Здесь из-за эрозии почвы частично обвалилась «крыша» подземного города, и некоторые его помещения были хорошо видны сверху. Местами провал достигал мили в глубину, и мы по сей день можем наблюдать этот причудливый лабиринт как бы в «разрезе». Неторопливо спускаясь по ущелью, я поймал себя на мысли, что он был очень похож на муравейник.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Брэнди Гудлет


Пока, спускаясь в глубь ущелья, я обдумывал означенное архитектурное сходство, пошел дождь. Я перебежал под козырек, образованный потолком одной из пещер-комнат, и наблюдал оттуда за каплями дождя, падавшими на пыльный грунт. Я вспомнил высказывание Демокрита, согласно которому «от животных мы путем подражания научились важнейшим делам»[55]. Я размышлял: а что если сходство в архитектурах, созданных людьми и муравьями, есть результат некой передачи знаний, распространения идей между биологическими видами? Вспомнилось древнее сказание племени хопи…

Однажды в далеком прошлом на Земле начался колоссальный пожар, грозивший уничтожить всё человечество. В последнюю минуту людей спасли муравьи. Когда огненная буря была уже близко, муравьи провели людей в свои гнезда и укрывали их в подземных туннелях до тех пор, пока не стих пожар. После люди снова поднялись на поверхность и начали жизнь заново, но навсегда остались в долгу у муравьев.

Во всяком случае, совпадение мне запомнилось, а потому, вернувшись домой, я отправился в Таллахасси, штат Флорида, на встречу с энтомологом, который изучал строение муравьиных гнезд.

УОЛТЕР ЧИНКЕЛЬ ВСТРЕТИЛ МЕНЯ в Таллахасси прекрасным знойным утром, и мы сразу же поехали на его научно-исследовательскую станцию в национальном заповеднике Апалачикола. Уолтеру было почти семьдесят лет, и пятьдесят из них он посвятил изучению муравьев. По пути мы поговорили о его детстве в Алабаме: он исследовал многочисленные пещеры рядом с домом и наблюдал за муравьями; но постепенно разговор сошел на нет, и мы замолчали. Я понял, что передо мной сосредоточенный и серьезный человек, и не стал рассказывать о том, что именно побудило меня приехать, — о «людях-кротах» и подземных городах. Я до поры придержал и свои вопросы о человеческом стремлении к копанию, к возвращению в недра Земли.

Научно-исследовательская станция Чинкеля представляла собой песчаную поляну, окруженную кустами, в которых находились гнезда двух видов муравьев — Paratrechina arenivaga и Aphaenogaster floridana. Чтобы понять, какие из гнезд населены, мы разложили на земле куски венской колбасы и стали ждать появления местных обитателей. После многих лет исследований муравьиных гнезд, их устройства и функциональности их частей, Чинкель особенно досадовал на то, что ни одно гнездо невозможно увидеть, поскольку мы фактически уничтожаем их в процессе раскопок. Он всё же нашел интересное решение — создание металлических слепков гнезд.

В самодельной печи мы расплавили кусочки цинка со старых анодов, добытых Чинкелем на верфях. Затем, надев толстые рукавицы и взяв в руки тигель, мы обошли гнезда и залили расплавленный цинк во входные отверстия. Горячая серебристая жидкость, постояв на поверхности, ушла вниз: обитателями гнезда, к сожалению, пришлось пожертвовать. «Смерть, — сказал Чинкель, — естественная часть живой природы».

Рядом с одним из гнезд мы вырыли глубокую яму. Цинк заполнил каждую артерию, каждые комнатку и перекресток подземного лабиринта, а затем застыл. Спустя какое-то время мы осторожно вытащили форму из земли; она выглядела как загадочная реликвия старинной цивилизации.

Позже Чинкель добавил сделанные нами слепки к своей коллекции. Он выставлял их у себя в мастерской, где с потолка свешивались десятки металлических муляжей муравьиных гнезд, похожие на бронзовые люстры. Все они, объяснил он, созданы разными видами муравьев.

Некоторые из видов, между прочим, были довольно солидного размера.

И вот, взяв в руки один из слепков, муравейник, созданный видом Aphaenogaster floridana, чьи гнезда мы исследовали в лесу, я удивился, до чего же он похож на подземный город Деринкую, только в миниатюре.

Весь день мы молча работали, но теперь я не мог сдержаться и принялся рассказывать Чинкелю, зачем, собственно, приехал к нему. Я поведал ему о Уильяме Литтле, о бункерах эпохи «холодной войны», о подземных городах Каппадокии, о подземной кухне и жерновых камнях, которые выкатывали перед входом, когда подступал неприятель.

Это было только начало. Я собирался предложить Чинкелю новую теорию.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Форма муравьиного гнезда; предоставлено Уолтером Р. Чинкелем; фотография Чарльза Ф. Бэдлэнда, E28

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


Копание, хотел я сказать, — это, в сущности, наш первородный инстинкт, одно из простейших действий человека. Когда мы роем яму и спускаемся под землю, мы осуществляем древнейшее действо, восходящее к истокам эволюционного древа, минуя наших первых предков из числа млекопитающих, минуя первых позвоночных, приближаясь к истокам многоклеточной жизни. В нас имеется наследие наших роющих предков, вот что хотел я сказать, а потому мы не можем не ощущать древней и мощной связи с землей. Более древним и глубоким, нежели страх замкнутого пространства, нежели боязнь темноты или опасение быть похороненным заживо, оказывается чувство защищенности, появляющееся при обустройстве подземных ходов; это чувство, будто сама земля принимает нас в свои объятья. Возможно, бросающееся в глаза сходство муравьиных и человеческих нор, хотел я сказать, — суть напоминание о том, что мы всего лишь животные, взаимодействуем с землей так же, как и любое другое животное, вечно ищем одни и те же решения для одних и тех же вечных проблем.

Но прежде, чем я успел открыть рот, Чинкель вставил свой вопрос: «Что вы имеете в виду под "жерновыми камнями"?»

«Большие, круглые камни, — отвечал я. — Такие, в форме пончика. — Я вытащил блокнот и набросал для него рисунок. — Их выкатывали перед дверью, когда…»

Чинкель кивал, и когда я увидел выражение его лица, то остановился.

«В Коста-Рике есть вид муравьев, — сообщил он. — Называется Stenamma alas».

Этот вид только что открыл Джон Лонгино, коллега Чинкеля по Университету Вечнозеленого штата в Вашингтоне[56]. Вид Stenamma alas, объяснил Чинкель, постоянно выдерживал осаду со стороны другого, весьма воинственного вида — кочевых муравьев. Чтобы защитить себя от их атак, муравьи разработали любопытную тактику. «Рядом со входом в гнездо они держат наготове камешек нужного размера, — рассказал ученый. — Когда нападают кочевые муравьи, колония отступает в гнездо. Последний из муравьев закрывает вход камешком».

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Муравьи вида Stenamma alas; предоставлено Джоном Т. Лонгино


Вскоре после отъезда из Таллахасси я написал электронное письмо Джону Лонгино. Свой ответ он сопроводил фотографиями гнезд Stenamma alas: рядом со входом в каждое лежало по камешку. Прилагалось и фото муравья — видимо, он шел последним, когда колония заходила в укрытие во время атаки: теперь он закрывал камешком вход в лабиринт. Лонгино сообщал: на прошлой неделе он поговорил с Чинкелем, вид Stenamma alas теперь называют «каппадокийский муравей».

Глава 6

ПОТЕРЯННЫЕ

Бывает: мы, в печали, без причины,

Поём. И без причины принимаем,

Что мы потеряны, освобождаясь

От прочего всего и избирая

Мир, где идем туда, куда желаем.

УИЛЬЯМ СТАФФОРД. «ОСВОБОЖДЕНИЕ»
Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Однажды вечером, 18 декабря 2004 года, в деревушке Мадиран на юго-западе Франции мужчина по имени Жан-Люк Жозуа-Верж забрел в туннели заброшенной грибной фермы и потерялся там. Жозуа-Вержу было сорок восемь лет, он работал в местном центре помощи инвалидам и страдал хронической депрессией. Оставив дома жену и четырнадцатилетнего сына, он сел в машину и отправился в предгорья, прихватив с собой также бутылку виски и упаковку снотворного. Он припарковал свой Land Rover в широком туннеле, ведущем в пещеру включил фонарь и побрел в темноту. Система туннелей, которые изначально были прорублены в известняковых холмах, когда строили меловой карьер, включала лабиринт общей длиной пять миль, состоящий из глухих коридоров, петляющих проходов и тупиков. Жозуа-Верж шел прямо, в какой-то момент повернул, затем повернул снова. Свет от фонаря становился всё более тусклым, пока батарейка наконец совсем не села; вскоре после этого, с трудом продвигаясь по какой-то хлюпающей жиже, он потерял ботинки — они потонули в грязи. Жозуа-Верж побрел по лабиринту босиком, ощупью, тщетно отыскивая выход из темноты.

Днем 21 января 2005 года (стало быть, через тридцать четыре дня после того, как Жозуа-Верж бесследно скрылся в туннеле) трое молодых людей решили прогуляться по заброшенной грибной ферме. В темном туннеле, буквально в двух шагах от входа, они обнаружили пустой внедорожник, дверь водителя была открыта. Ребята вызвали полицию, которая немедленно направила на ферму поисковую команду. Через полтора часа в пещере, в каких-то шестистах футах от входа, спасатели обнаружили незадачливого путешественника. Мужчина был бледен как полотно, чрезвычайно отощал, успел обрасти длинной, всклокоченной уже бородой, — и он был жив!

Впоследствии, когда об истории спасения Жозуа-Вержа пронюхала пресса, его прозвали «le miraculé des ténèbres» — «чудо из темноты».

Этот счастливец щедро потчевал журналистов рассказами о времени, проведенном на грибной ферме; по накалу страстей они не уступали самым пронзительным воспоминаниям попавших в беду альпинистов или жертв кораблекрушения, оказавшихся на необитаемом острове. Он питался глиной и гнилой древесиной, которую, стоя на четвереньках, откапывал из грязи; пил воду, сочившуюся с известнякового потолка, иногда прямо со стен. Чтобы уснуть, он заворачивался в куски старого брезента, оставленные грибными фермерами. Слушателей поражало описание состояния, резких и неожиданных колебаний настроения, которые претерпевал Жозуа-Верж.

Временами, как можно было ожидать, его охватывало глубокое отчаяние; из найденной им веревки он смастерил петлю, «на случай, если положение станет невыносимым». Но были и другие моменты, рассказывал Жозуа-Верж, когда, гуляя в темноте, он погружался в медитативное созерцание, ум успокаивался, позволяя себе поразмышлять; смирялся с собственной потерянностью и бродил по туннелям без маршрута, испытывая странное умиротворение и чувство отрешенности. Он ходил по лабиринту часами и, говорил он, «пел песни».

Когда я впервые прочел историю о Жане-Люке Жозуа-Верже и его загадочном и амбивалентном опыте пребывания в замкнутом пространстве, я вспомнил о неудачной вылазке, предпринятой мною в Париже за пару лет до всех этих событий. Вместе с двумя приятельницами, Селеной и Осой, я решил спуститься в катакомбы, чтобы пройти по стопам местного жителя, который однажды в XVIII веке отправился в каменоломни и бесследно исчез. В 1793 году Филибер Аспер, шестидесятилетний сторож больницы Валь-де-Грас, спустился под землю в поисках погреба близлежащего монастыря, где, по слухам, находилось потайное хранилище превосходного ликера шартрез. Аспер заблудился, и одиннадцать лет спустя его труп нашли в алькове под бульваром Сен-Мишель. В память о покойном на месте его обнаружения установили надгробный камень.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Стив Данкан


В ПАМЯТЬ О ФИЛИБЕРЕ АСПЕРЕ, ЗАБЛУДИВШЕМСЯ В ЭТОЙ КАМЕНОЛОМНЕ 3 НОЯБРЯ 1793 ГОДА, НАЙДЕННОМ ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ И ПОГРЕБЕННОМ ЗДЕСЬ ЖЕ 30 АПРЕЛЯ 1804 ГОДА

Бодряще-морозным декабрьским вечером, присев на корточки перед входом в катакомбы и готовясь пробираться вниз, я рассказывал девушкам, что катафилы избрали Филибера Аспера своим святым покровителем. В ходе каждой вылазки в катакомбы полагается навестить его могилу; там оставляют цветы, церковные свечи, бокалы с вином и даже небольшие произведения искусства. Мы запланировали последовать их примеру: дойти до надгробия Филибера и тем же путем вернуться, — таким образом, вся вылазка должна была занять несколько часов. На следующее утро у Селены и Осы были занятия — они обе учились в школе клоунского мастерства. Около восьми вечера, вооруженные небольшой сумкой с провизией для нашей прогулки — буханка хлеба, бутылка вина и бутылка воды, — мы пробрались через входной лаз и оказались в лабиринте, простиравшемся на две сотни миль вокруг.

Я был «штурманом» экспедиции, причем, как я понимаю теперь, абсолютно некомпетентным. В Париж я добрался незадолго до нашего спуска — то было за много лет до подземного путешествия вместе со Стивом Данканом — и успел побывать в катакомбах лишь однажды. У меня на руках была копия карты каменоломен, которую мне одолжил исследователь по прозвищу Тесак, но до означенного дня я не пользовался ею по прямому назначению. Тесак кратко обрисовал, где находятся основные ориентиры, включая вход, не обозначенный на карте. Инструктаж был поверхностным, мне стоило расспросить подробнее, но тогда я почему-то решил, что сориентируюсь прямо на месте, под землей.

И вот мы спустились; где положено — свернули, потом еще один поворот, и вот мы уже пробираемся через каменистые «соты», лучи налобных фонариков скользят по стенам, у наших ботинок плещется вода. Девушки путешествовали по каменоломням впервые: они прислушивались к отдаленному шуму метро и трогали прохладный камень. Спустя час пути мы вошли в узкую пещеру с нависающим потолком. Грязь здесь присохла к полу, оставив рисунок из трещинок. Я нагнулся и заметил, что трещинки напоминают проходы в лабиринте, словно перед нами миниатюрная модель системы, через которую мы пробираемся, — лабиринт в лабиринте.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


И тогда я понял свою ошибку. Я смотрел на карту, пытаясь разобрать, где нам сворачивать к надгробию Филибера, когда вдруг понял — и мое сердце ушло в пятки, — что неправильно определил расположение входа на карте. Это означало, что каждый поворот, сделанный нами с момента спуска под землю, был поворотом не туда. Мы и близко не подошли к надгробию Филибера — и я понятия не имел, где мы находимся. У меня не было ни малейшего представления о том, как далеко мы зашли, как нам выбраться отсюда или даже в какую сторону света мы движемся. Сдавленным голосом я объяснил случившееся моим компаньонкам. Воцарилось молчание. У нас было мало еды и воды. Налобные фонарики — на пределе. Компаса никто из нас, разумеется, не захватил.

ЧЕЛОВЕК РАЗУМНЫЙ всегда превосходно ориентировался на местности. В одном из архаических отделов нашего головного мозга находится важная структура — гиппокамп: здесь в миллионах нейронов после каждого нашего шага откладывается информация о нашем местонахождении; создается то, что неврологи называют «когнитивной картой». Благодаря ей мы всегда знаем, где именно находимся. Этот мощный аппарат, намного превосходящий наши современные нужды, достался нам от наших предков, охотников и собирателей; в те времена верно сориентироваться означало выжить. Так было сотни тысяч лет: если вы не умели определить, где находится родник или безопасное убежище, проследовать за стадом дичи или найти съедобное растение, — вы, вернее всего, не продержались бы долго. Самим своим существованием человечество обязано умению ориентироваться на незнакомой местности — и это неотъемлемое свойство нашего вида.

А потому нет ничего удивительного в том, что, когда мы всё-таки теряемся, нас охватывает животный ужас и начинают трястись поджилки. Многие из наших базовых страхов — страх разлучиться с близкими, стать бездомным, оказаться в темноте — суть вариации страха заблудиться. В сказках красавица сперва теряется, а потом на нее нападает страшный тролль или ведьма в клобуке. Сама преисподняя часто изображается как лабиринт, со времен Мильтона, который впервые использовал это сравнение в своей великой поэме «Потерянный рай» (Paradise Lost, 1667). Классический пример, в котором обыгрывается ситуация, — это, конечно, древнегреческий миф о Минотавре — чудовище, что обитает в закоулках извилистого лабиринта Кносского дворца, построенного (кажется, по выражению Овидия), «чтобы плодить боязнь», оставляя посетителя «блуждать в неведении»[57].

Наш страх потеряться настолько силен, что, если это происходит, можно в буквальном смысле тронуться умом, утратив чувство собственного «я». Вот что писал об этом Теодор Рузвельт в своей книге «Жизнь на ранчо и охотничьи следы» (Ranch Life and the Hunting Trail), изданной в 1888 году: «У человека, не имеющего к тому привычки, чувство потерянности в глуши может вызвать панический ужас, невыносимое отчаяние, которое в итоге лишает его разума…. Если заблудившегося не обнаружат за три-четыре дня, то очень вероятно, что он лишится рассудка; он даже побежит прочь от спасателей, и придется его загонять совсем как дикого зверя».

Мы можем потеряться в экспедиции по пустынной арктической тундре или прорубая себе дорогу в густых джунглях Амазонии, однако самый страшный наш кошмар — потеряться под землей. Заблудиться в подземном лабиринте из комнат, переходящих одна в другую, — это отдельная форма дезориентированности. Марк Твен так писал о пещере Мак-Дугала, в которой его герои Том Сойер и Бекки Тэтчер провели три дня: «…можно было целыми днями и ночами блуждать по запутанной сети расщелин и провалов, не находя выхода из пещеры… можно было спускаться всё ниже и ниже, в самую глубь земли, и там встретить всё то же — лабиринт под лабиринтом, и так без конца»[58]. С первым шагом в подземную тьму наш гиппокамп, надежный проводник на поверхности, начинает давать сбой, как радиоприемник во время помех. Нам больше не указывают путь звезды, солнце и луна. Нет больше в поле зрения горизонта — и, если бы не притяжение, мы не отличили бы пол от потолка. Подсказки, помогающие определить наше положение на поверхности: форма облаков, расположение растений, следы животных, направление ветра, — всё исчезает. Под землей мы не можем ориентироваться даже по собственной тени.

Взбираясь на гору или выходя в море, мы, удаляясь от знакомых мест, можем оглянуться и оценить, какое расстояние преодолели, или вглядеться в грядущие дали и понять, что ждет нас впереди. Но в тесном проходе между пещерами или в сжатом пространстве катакомб наше поле зрения сужено, и мы не можем заглянуть дальше следующего поворота или изгиба тропы. Как заметил историк и спелеолог Уильям Уайт, невозможно увидеть пещеру целиком, только участок за участком. Когда мы ориентируемся на местности, пишет Ребекка Солнит в своей книге «Как заблудиться: Практическое руководство» (A Field Guide to Getting Lost, 2006), мы воспринимаем всё окружающее как текст и начинаем изучать «язык Земли как таковой»; в этой системе координат подземный мир — пустая страница или текст на языке, который мы не можем расшифровать.

Но это не значит, что язык подземелий не понятен никому: некоторые обитающие здесь существа прекрасно ориентируются во мраке. Все мы знаем о летучих мышах, которые снуют туда-сюда в темных пещерах, используя ультразвук и эхолокацию, однако «чемпионом» по подземной навигации, вероятно, окажется слепой землекоп — розовый морщинистый зверек с крупными передними зубами: представьте себе большой палец, которому исполнилось девяносто лет, и к этой картине добавьте пару резцов[59]. Живет землекоп в больших подземных гнездах, напоминающих лабиринт. Чтобы ориентироваться в темноте, он время от времени стучит головой оземь и идентифицирует окружающее пространство по возвратным колебаниям. В головном мозге землекопа есть для этого небольшой запас железа, встроенный компас, при помощи которого зверек чувствует магнитное поле нашей планеты[60]. Нам, обитателям поверхности, естественный отбор не оставил подобных адаптивных свойств. Для нас спуск под землю — это всегда шаг в неверном направлении, в пустоту, в никуда.

ИТАК, МЫ СТОЯЛИ В КАТАКОМБАХ, я бормотал одно извинение за другим, и в конце концов Селена и Оса велели мне умолкнуть. Нет никакого смысла, говорили они, понапрасну тратить силы на панику. (Справедливости ради: по взгляду Селены я понял, что в ближайшем будущем мне не избежать периодических укоров.) Сейчас наша цель была проста. Из этого лабиринта имелся единственный выход — тот самый лаз в стене, через который мы попали сюда. Нам нужно было вернуться назад.

Селена и Оса, обладавшие превосходными навыками коммуникации в команде за счет многолетних импровизаций в труппе клоунов, составили стройный и разумный план действий. Мы начинаем двигаться по туннелям назад и методично ищем запомнившиеся объекты: камни необычной формы, яркие граффити и выделяющиеся отпечатки обуви на земляном полу. На каждом «перекрестке» мы будем исследовать каждый туннель один за другим: убедившись в том, что ничего знакомого в нем нет, мы повернем назад и займемся следующим. Мы выберем тот или иной туннель, только если сойдемся во мнении, что он нам знаком.

Процесс оказался нелегким — и эмоционально, и физически. Коридоры походили один на другой, у всех были похожие очертания, одна и та же хаотичная геометрия. Граффити на «перекрестках» по большей части оставили другие посетители, чтобы запомнить дорогу: стрелки, звездочки, геометрические фигуры, призванные указывать путь назад, ко входу. Мы попытались проследить маршрут одного из таких «указателей», полагая, что, возможно, именно синие треугольники или красные кружки выведут нас на поверхность. Но вскоре мы сдались, когда все указатели перемешались в едином беспорядочном множестве. Мы словно оказались внутри сказочного леса и обнаружили, что среди деревьев вьются сотни тропинок с одинаковыми хлебными крошками.

В одном из туннелей нам послышалось, будто в соседней галерее шипит карбидная лампа катафилов, но на наше приветствие никто не отозвался. Свернув за угол, мы обнаружили уходящую вверх каменную винтовую лестницу: поднявшись по ней, мы с Селеной уперлись в люк, открывающийся наружу. Я попытался поднять крышку и налег плечом, но либо мне недоставало сил, либо люк был заварен. Находясь так близко к поверхности, мы поняли, что у одного из нас может хватить сигнала для экстренного вызова, но, пока я размышлял, кому мне позвонить, как объяснить ситуацию и чем нам смогут помочь, выяснилось, что все наши телефоны сели. Оса тем временем всячески пыталась нас развлечь. Когда мы возвращались на «перекресток», который успели до того пройти семь или восемь раз, она останавливалась и восклицала: «Ребята!» Мы с Селеной оборачивались, а Оса, широко раскрыв глаза, шептала: «Кажется, мы здесь уже были!»

Мы сохраняли внешнее спокойствие, но проходили часы, а мы по-прежнему бродили в темноте в поисках выхода. Мы принимались делать какие-то мысленные подсчеты, и они пугали нас. Стали экономить заряд в налобных фонариках: один из нас освещал дорогу, остальные продвигались следом. Во время отдыха мы мрачно следили за тем, как уменьшается уровень воды в бутылке, и отпивали каждый раз меньше и меньше. Хлеб мы трогать не стали, полагая, что худшее, возможно, впереди. Каждый раз, когда мы снова терялись в туннелях и нужно было повернуть назад, мы возвращались в небольшую тесную пещеру, где находилась скульптура, изображавшая катафила: гипсовая фигура мужчины, наполовину скрытая известняковой стеной, словно замурованная в каменной породе.

В ЛЮБОЙ ДРУГОЙ МЕСТНОСТИ, если наше врожденное умение определять местоположение вдруг изменяет нам, мы обращаемся к карте, которая «привязывает» нас к определенной точке пространства и не дает сбиться с курса. Однако составление подземных карт — в высшей степени сложное мероприятие. Исследователи и картографы фиксировали каждый наземный ландшафт, набрасывая на далекие архипелаги и горные цепи сеть четких линий широты и долготы; тем временем пространства под нашими ногами по-прежнему оставались неохваченными.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Бауманская пещера; предоставлено Земельным архивом Саксонии-Ангальт, H 66, № 952


Первая карта пещеры относится к 1665 году — это чертеж Бауманской пещеры, крупного подземного пространства, расположенного в лесистом регионе Гарц в Германии. Составление карты приписывается человеку по фамилии фон Альвенслебен, причем, судя по грубости линий, он не был ни профессиональным картографом, ни даже любителем; и всё же недостатки карты поражают воображение. Исследователю не удалось передать ни перспективу, ни глубину, ни другие измерения, — на первый взгляд неясно даже, что изображенное пространство находится под землей. Фон Альвенслебен пытался отобразить то, что он не мог должным образом увидеть по объективным причинам, что в буквальном смысле выходило за рамки его восприятия. В ситуации присутствовал элемент логического абсурда, словно этот энтузиаст намеревался написать портрет призрака или поймать облако сачком.

Чертеж Бауманской пещеры был первым в долгой череде курьезов подземной картографии. Это увлечение захлестнуло всю Европу: одно за другим поколения неустрашимых донкихотов отправлялись в пещеры, собираясь измерить подземный мир, найти свой собственный путь во мраке, — и терпели поражение, часто сокрушительное. На истрепанных веревках они спускались в глубину, часами бродили там, взбирались на исполинские валуны и сплавлялись по подземным рекам. Путь им освещали восковые свечи, отбрасывавшие слабое сияние только в радиусе нескольких футов. В XVII веке один исследователь спустился в пещеру в Англии, чтобы установить ее размеры, — и обнаружил, что не может даже обозреть границы пространства, не говоря уже о каких-то других предприятиях. «При свете свечей, — писал он, — мы не различали потолок от пола, а пол — от стен». Эти горе-землемеры пытались осуществлять и заведомо обреченные затеи: однажды австрийский исследователь по имени Йозеф Нагель, желая осветить пещеру, примотал связку свечей к лапам двух гусей и стал бросать в птиц камешки в надежде, что они взлетят и свет от свечей прорежет темноту (идея оказалась неудачной: пернатые недолго трепыхались в воздухе и быстро рухнули наземь). Даже если удавалось произвести какие-то измерения, восприятие пространства у наших исследователей настолько искажалось капризами внешней среды, что подсчеты и близко не соответствовали действительности. Например, один словенский исследователь в 1672 году, пройдя по извилистому проходу в одной из пещер, зафиксировал длину в шесть миль, хотя в действительности всё его путешествие насчитывало не более четверти мили. Чертежи и карты, оставшиеся после этих ранних экспедиций, зачастую настолько расходились с реальностью, что по ним крайне трудно узнать пещеры, что были изображены на них. В общем, сегодня мы можем считать эти «свидетельства» лишь восторженными поэмами о воображаемых местах.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Йозеф Нагель привязывает свечи к лапам двух гусей; Cod. 7854fol.83r, второе изображение на табличке 21; предоставлено Австрийской национальной библиотекой, Вена


Самым известным составителем первых карт пещер был француз по имени Эдуард Альфред Мартель, который жил в конце XIX века и позже стал известен как «отец спелеологии». На протяжении своей карьеры, продолжавшейся пятьдесят лет, Мартель возглавил около полутора тысяч экспедиций в пятнадцати странах мира и при этом сотни раз отправлялся в пещеры, где прежде не ступала нога человека. Адвокат по профессии, Мартель в первые годы спускался под землю в рубашке и котелке, а позже разработал комплект специального снаряжения для спелеологов. Помимо складной брезентовой лодки, названной «Аллигатор», и громоздкого полевого телефона для связи с носильщиками на поверхности, он разработал целый арсенал инструментов для подземных исследований. Среди прочего Мартель изобрел прибор для измерения высоты пещеры от пола до потолка: он прикреплял пропитанную спиртом губку к бумажному воздушному шару при помощи длинной нити, затем подносил к губке спичку, и шар взлетал вверх, пока он разматывал нить. Карты Мартеля, вероятно, были более точными, нежели у его предшественников, однако по сравнению с картами любого другого ландшафта, составленными в то время, они всё же больше напоминали зарисовки. Известность Мартелю принесло картографическое новшество: при изображении пещеры он делил ее на отдельные разрезы (coupes), и позже это стало стандартом в картировании подземных пространств. На мой взгляд, впрочем, карты являются лишь дополнительным подтверждением изменчивости подземного ландшафта; каждая из них словно демонстрирует то, что мы не зафиксировали бы сегодня. Они как бы сообщают нам: единственный способ полностью понять подземное пространство — разбить его на фрагменты, рассматривать их по отдельности и только потом стыковать вместе, как это делается с ископаемыми костями и черепками.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

«Spelunca»: «Бюллетень и записки Спелеологического общества»


Мартель и его товарищи по исследованиям, годами пытавшиеся найти ориентиры в подземном мире и терпевшие неудачу, с удовольствием изучали новое для просвещенного человечества состояние сознания — состояние потерянности в пещере. В ту эпоху никто лучше них не прочувствовал на собственном опыте, что значит «потеряться»: часами блуждая во тьме, охваченные непрекращающимся головокружением, они пытались сориентироваться, и это им не удавалось. Согласно эволюционной логике, наш разум всеми силами стремится избегать дезориентированности, а чувство потерянности воздействует на самые древние из наших «рецепторов страха». Вот и теперь Мартель и его товарищи чувствовали, должно быть, гнетущую тревогу — «панический ужас», который, как выразился Рузвельт, «страшно лицезреть». И всё же они спускались под землю снова и снова. Они погружались в неведомые пещеры, где не ступала нога человека, куда не отваживались заглянуть даже жители местных деревень, опасаясь духов, обитающих здесь. Эти авантюры, судя по всему доставляли энтузиастам особое удовольствие и были формой самоутверждения.

В 1889 году Мартель собрал группу, чтобы исследовать место на юго-западе Франции; то была гигантская пещера под названием «пропасть Падирака». Погожим июльским днем он и его помощники, надев обвязку из веревок, спустились в провал на двести метров, медленно двигаясь вниз вдоль стен, поросших мягкой растительностью. Достигнув каменистого пола, где воздух был прохладным и влажным, а камни покрыты мхом, они обнаружили подземную реку, исчезающую в расщелине. Исследователи зажгли свечи, погрузились в «Аллигатора» и медленно поплыли в темноту, под парящие своды галерей, наклоняясь под нависающими сталактитами. С потолка темной пещеры капала вода — как писал Мартель, «с мелодичным звоном», «исполненным гармонии и многажды более сладким, чем самые нежные напевы мира на поверхности». Они прошли по одному рукаву реки, потом по другому, и вот уже ощутили себя полностью отрезанными от всей известной им географии. На протяжении двадцати трех часов они плыли в совершенном вакууме.

«Неизвестное неодолимо манит нас! — писал Мартель о своей экспедиции. — Никто прежде не спускался в эти глубины. Никто не знает, куда мы направляемся и что видим, нигде и никогда такая странная красота не открывалась нашему взору, и непроизвольно мы задавали друг другу один и тот же вопрос: а не грезим ли мы?» Читая эти строки, я представляю себе человека, испытывающего странный экстаз. В моем сознании возникает образ исследователя, плутающего по недрам Падирака, держа над головой зажженную восковую свечу, и я словно слышу, как он негромко напевает в темноте, — возможно, ту же песню, что и Жан-Люк Жозуа-Верж, когда он бродил по туннелям близ грибной фермы в Мадиране.

ЧУВСТВО ПОТЕРЯННОСТИ всегда воспринималось как загадочное и многогранное состояние и неизменно наделялось тайной силой. Многие художники, философы и ученые в разные времена считали этот опыт источником познания и творчества, ведь он предполагает отказ от знакомого окружения в пользу неведомого. «Не найти нужной дороги в городе — пошло и неинтересно, — писал Вальтер Беньямин. — Но потеряться в городе — как в лесу, — для этого надобно умение». Чтобы создавать великое искусство, считал Джон Китс, необходимо принять потерянность и отвернуться от всего известного. Он называл это «негативной способностью»: состоянием, «когда человек предается сомнениям, неуверенности, догадкам, не гоняясь нудным образом за фактами и не придерживаясь трезвой рассудительности»[61]. Торо также описывал потерянность как врата, открывающие дорогу к пониманию своего места в мире: «Пока мы совсем не собьемся с дороги и не закружимся, — утверждал он, — мы не постигаем всей огромности и необычайности Природы. <…> Пока мы не потеряемся — иными словами, пока мы не потеряем мир, — мы не находим себя и не понимаем, где мы и сколь безграничны наши связи с ним»[62]. Для Солнит потерянность — это кратчайший путь к «ощущению присутствия» в том пространстве, где мы находимся. «Мы не теряемся, — пишет она, — а теряем себя, и это — осознанный выбор, избранная нами капитуляция, состояние сознания, которого мы достигли путем небольших манипуляций с географией».

Такая постановка вопроса как бы подтверждается неврологией: именно когда мы потеряны, наш головной мозг наиболее открыт новой информации и готов воспринимать ее. В состоянии дезориентации нейроны нашего гиппокампа лихорадочно впитывают каждый звук, запах и любой другой знак из окружения, отчаянно ухватывая каждый обрывок информации, который может помочь нам сориентироваться. Пока мы тревожимся, наше воображение работает на высоких оборотах, пытаясь упорядочить внешнюю среду. Когда мы сходим с нужной тропы в лесу, наш разум всякий раз воспринимает хруст ветки или шелест листвы как знак, что неподалеку, возможно, сердитый барибал, стадо бородавочников или беглый уголовник. Подобно тому как наши зрачки расширяются, чтобы получить больше фотонов света, когда мы ступаем в темноте, наш разум открывается окружающей информации, когда мы потерялись.

ОДНАЖДЫ, ИССЛЕДУЯ ПОДЗЕМЕЛЬЕ под улицами Неаполя, я на короткий миг ощутил это невыразимое чувство потерянности. Осенним утром, неподалеку от исторического центра, двое городских исследователей — братья Лука и Дани — провели меня в подвал старинной базилики, где мы обнаружили огромную дыру в полу. Надев обвязку, мы спустились вниз по длинной лестнице и очутились в цистерне, установленной еще древними греками, — просторном водохранилище в форме бутыли на глубине сотни футов под городом. Цистерна, как объяснили мне Лука и Дани, — это лишь один из элементов подземного лабиринта, который возник под Неаполем в VIII веке до нашей эры. С тех пор он постоянно разрастался и в наши дни представляет собой сеть крипт, катакомб, гробниц и цистерн, настолько протяженных и запутанных в отношении друг друга, что никто в точности не знает его границ.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


Наступил день, а мы всё перебирались из цистерны в цистерну следуя узкими извилистыми туннелями дальше и дальше в лабиринт. С течением времени каждая пещера стала напоминать другую, и наконец у нас появилось ощущение, что мы движемся по трехмерному зеркальному залу, как в рассказах Борхеса. В некоторых цистернах мы обнаруживали несколько выходов в другие цистерны, в каждой из них также находилось несколько выходов в следующие; всё это образовывало замысловатый фрактал.

Вскоре мы забрели в не знакомые никому из нас уголки этой огромной паутины; мы заглядывали в пещеры, где даже Лука и Дани прежде не бывали. В каждом таком новом месте мрак оглашался их радостными криками, словно мы были мореплавателями на далекой чужбине, заметившими на горизонте острова, которых нет на карте. А потом внезапно, не успел я и глазом моргнуть, — и словно распалась связь времен, а некая сила переместила меня в недалекое будущее: я стоял один во мраке. Мгновение назад все мы находились в одной и той же цистерне, затем я отвернулся, чтобы сделать кадр, а когда оглянулся, Луки и Дани уже не было рядом. Я пополз по проходу, которым, как я думал, двинулись и они, но оказался лишь в очередной пустой пещере. И вдруг я осознал, что единственный звук вокруг — щелканье металлических карабинов о мою одежду, а дальше конуса света, отбрасываемого фонариком, решительно ничего невозможно увидеть. Я звал друзей, но ответа не было, звук моего голоса замер в уходящих вдаль коридорах.

Но недолго я оставался в одиночестве — всего несколько минут. Впрочем, даже за это непродолжительное время, когда я понял, что не представляю, насколько далеко зашел, и не догадываюсь, где нахожусь, хотя бы примерно, я всем телом ощутил пропитывающую неопределенность. То было ощущение отрешенности от всего происходящего, словно мои ноги оторвались от пола и я находился в свободном падении. Я не паниковал, напротив — обрел предельную ясность сознания и концентрацию, как, вероятно, если бы принял амфетамины. Все мои чувства обострились; я ощущал, что полностью погружен в происходящее, замечаю малейшие запахи, звуки и колебания воздуха, на которые не обращал внимания прежде. Всё мое существо словно проснулось, я как будто воспринимал мир всеми порами кожи.

«ПОТЕРЯТЬСЯ, — ПИШЕТ СОЛНИТ, — значит начать искать свой путь. Тот или иной». Когда мы отклоняемся от курса, наши нервы напряжены, меняется характер нашего взаимодействия с миром. Даже наши глубинные убеждения и привычный ход мыслей могут изменить нам, когда в стрессовой ситуации мы ищем новые объяснения окружающим процессам. Религиозная литература говорит о том, что именно тогда, когда мы потеряны, мы получаем откровения, проходим посвящение или испытываем мистическое пробуждение. Ветхозаветные пророки, прежде чем обрести Бога, подолгу блуждали в пустыне. Сиддхартха Гаутама шесть лет провел в странствиях, скитаясь без определенного маршрута, прежде чем стал Буддой. Духовные поиски Данте в кантике «Ад» начинаются, между прочим, с объявления, что герой заблудился: «Земную жизнь пройдя до половины, / Я очутился в сумрачном лесу, / Утратив правый путь во тьме долины»[63]. Писатель Джим Гаррисон в беседе с поэтом Гарри Снайдером однажды заметил, что, когда мы теряем ориентиры, «внезапно всё, включая нашу собственную природу, хочется поставить под сомнение. Это пронзительное чувство. <…> Я часто думал, что потерянность сродни сэссину [периоду медитации], когда долгое время сидишь на одном месте, потом звучит гонг, ты встаешь, и мир выглядит совершенно иначе». Снайдер отвечал: «Это похоже на просветление».

В конце 1990-х годов команда ученых-неврологов выяснила, что своей силой чувство потерянности обязано строению нашего головного мозга. В лаборатории Пенсильванского университета проводились исследования с участием буддистских монахов и монахинь-францисканок, и в ходе экспериментов мозг каждого из испытуемых изучали на аппарате КТ во время медитации и молитвы. Совсем скоро была обнаружена закономерность: в состоянии молитвы на небольшом участке в переднем отделе головного мозга, а именно в верхней теменной дольке, наблюдалось снижение активности. Оказывается, эта долька тесно взаимодействует с гиппокампом в процессе навигации. Насколько могли увидеть ученые, опыт духовного причастия неизменно сопровождается ухудшением пространственного восприятия.

Поэтому неудивительно открытие этнографов, что в религиозных ритуалах по всему миру присутствует момент потерянности. Британский ученый Виктор Тэрнер отмечает, что каждый священный обряд перехода отмечен тремя фазами: разделение (посвящаемый уходит из социума, отрекаясь от своего социального статуса); граница (посвящаемый находится в состоянии перехода из одного статуса в другой); восстановление (посвящаемый возвращается в социум с новым статусом). Поворотной точкой является вторая фаза, которой Тэрнер дал название «лиминальный период», от латинского limin — «порог». В состоянии лиминальности «временно упраздняется сама структура общества»: ничто не определенно, всё эфемерно, мы не одно и не другое, «уже не то, но еще и не это». Мощнейшим катализатором лиминальности, пишет Тэрнер, является дезориентированность[64].

Из многих культов всего мира, связанных с идеей потерянности, особенно трогательно выглядит ритуал североамериканских индейцев пит-ривер в Калифорнии: время от времени кто-то из членов племени отправляется «странствовать». По словам этнографа Хайме де Ангуло, «мужчина или женщина, Странник, избегает стоянок и деревень, пребывает в диких, уединенных местах, на вершинах гор, на дне каньонов». Всецело отдаваясь потерянности, Странник, как считает племя, «теряет свою тень». Странствие — это предприятие с непредсказуемым исходом, и на каком-то этапе оно может привести к отчаянию, а то и сумасшествию, — или же подарить Страннику великую силу: тогда он преодолевает тревогу и неопределенность, обретает мистическое призвание, после чего может вернуться обратно в племя и стать шаманом.

Самая распространенная мифологема, возводящая идею потерянности до сакрального уровня, самое яркое изображение всякой дезориентированности — лабиринт. Лабиринтообразные строения встречаются в каждом уголке земного шара, от уэльских холмов до сибирских островов и полей Южной Индии. Лабиринт работает как «генератор» лиминальности, как конструкция, предназначенная для создания интенсивного переживания дезориентированности. Ступая в извилистые каменные коридоры, обращаясь лицом к тесной тропе, мы отлучаемся от внешней географии, отдаваясь игре с пространством, в котором нет ни единого ориентира. Лабиринт погружает нас в измененные, словно в результате инициации, состояния сознания, благодаря которым мы внутренне растем и переходим к новому социальному статусу, этапу жизни или состоянию ума. Так, в Афганистане лабиринты были главной составляющей свадебного ритуала, и супруги укрепляли свой союз, отыскивая путь на петляющей каменной тропе. В Юго-Восточной Азии лабиринтообразные пространства использовались при подготовке к медитации: посетители медленно путешествовали по ним, чтобы усилить внутреннюю концентрацию. Классический миф о Тесее, сражающем Минотавра на острове Крит, — это прежде всего история о личностном росте. Тесей входит в лабиринт мальчиком, а покидает его мужчиной и героем.

Сегодня мы представляем себе лабиринт двумерным пространством, его коридоры — невысокими каменными бортами, пол — украшенным мозаичными рисунками. Однако, если проследить историю лабиринта в более далекое прошлое, до самых ранних его воплощений, стены его на наших глазах начнут медленно расти, проходы станут всё темнее, и в какой-то момент мы окажемся совершенно отрезанными от внешнего мира. Кстати, самые первые лабиринты почти всегда располагались под землей. Древние египтяне, сообщает нам Геродот, строили протяженные подземные лабиринты, как, между прочим, и этруски в Северной Италии. Носители чавинской культуры доинкского периода создавали гигантские лабиринты высоко в Перуанских Андах; здесь, в темных извилистых туннелях, они проводили священные ритуалы; древние майя для этой цели использовали неосвещенный лабиринт в городе Ошкинток на полуострове Юкатан. В пустыне Сонора в штате Аризона племя папаго[65] с давних пор поклоняется божеству Иитои, Человеку в лабиринте, живущему в сердце подземелья. Рисунок, изображающий вход в лабиринт Иитои, «пасть пещеры», часто наносят на корзины, которые мастерят женщины племени.

В ходе археологического исследования на северо-западе Сицилии было обнаружено первое в мире изображение лабиринта. Это наскальный рисунок, найденный в «темной зоне» пещеры, возрастом пять тысяч лет. Исследователи предположили, что на земляном полу в этом зале, перед рисунком, некогда был выложен лабиринт, служивший ритуальной тропой в древнем обряде перехода. Разумеется, правдоподобная гипотеза. Но что если такой ритуальной тропой является сама пещера? В таком случае отчего бы рисунку не изображать не что-либо конкретное, но само чувство, которое испытываешь при входе в пещеру — когда теряешь себя в темноте и бесцельно бродишь по каменным проходам?

Когда Жан-Люк Жозуа-Верж отправился в туннели грибной фермы в Мадиране, взяв с собой виски и снотворное, он обдумывал самоубийство. «Мне было плохо, в голове мелькали черные мысли», — так он это объяснил. Но после того, как его спасли, он обнаружил, что снова обрел точку опоры. Мужчина вернулся к семье и понял, что стал счастливее и спокойнее. Он поступил в вечернюю школу, получил второе высшее образование и нашел хорошую работу в соседнем городе. Когда журналисты спрашивали его об этих замечательных переменах, он отвечал, что пребывание в темноте запустило «инстинкт самосохранения» — и он снова обрел волю к жизни. В момент сильнейшего отчаяния, когда потребовалось радикально переосмыслить свою жизнь, Жан-Люк отправился в темноту и, вовсе того не планируя, прошел обряд инициации, который возродил его как личность.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Традиционный североамериканский орнамент «Человек в лабиринте» на корзине; © Sigpoggy/Shutterstock


СПАСЕНИЕМ ДЛЯ НАШЕЙ КОМАНДЫ — нашей нитью Ариадны — стал зимний воздух. Дело в том, что в катакомбах круглый год стоит температура около 58 градусов по Фаренгейту; той декабрьской ночью она превышала температуру на поверхности примерно на двадцать градусов. В какой-то момент наших исканий и тщетных попыток обнаружить хоть что-то знакомое, какой-то ориентир, мы вдруг почувствовали легкий ток прохладного воздуха. Он обдувал наши лица, стихал на минуту, затем возвращался и стихал снова. Ясно было, что дует со стороны выхода. И мы пошли на холод. Если мы забирались в туннель и воздух становился теплее, то поворачивали назад, так как было понятно, что движемся не туда. Если бы мы сделали эту вылазку на несколько месяцев позже (скажем, теплой весенней ночью, когда температура внизу почти та же, что и на поверхности), мы, возможно, никогда и не выбрались бы наружу.

Мы вышли к выщербленному входу, вылезли из туннеля и наконец полной грудью вдохнули ледяной воздух. Было пять утра — мы провели внизу восемь часов. Наша компания перекочевала на тротуар, и мы прогулялись по пустому бульвару радостно крича и смеясь. Метро было давно закрыто, и мы отправились в квартиру Селены, поймав такси. Мы уселись на заднее сиденье, и водитель с удивлением рассматривал нас в зеркало — мокрых, грязных и полных восторга. В крошечной студии Селены мы постелили одеяла и, усевшись на пол под слуховым окном, выпили за наше спасение. Пока в комнату пробирался рассвет, мы в мельчайших деталях вспоминали курьезы нашего плутания в темноте, восстанавливали события минувшей ночи и признавались друг другу, о чем тихо думали в разные моменты путешествия. Каждый из нас время от времени ощущал ползучий страх, каждый прошел через ужас. Теперь, оставив позади эти эмоции, под воздействием некой таинственной области разума, каждый из нас обрел ясность и спокойствие, на короткое время возвысившее нас над собственной жизнью.

Глава 7

СПРЯТАННЫЕ БИЗОНЫ

Каждая сакральная вещь должна быть на своем месте. Можно даже сказать, что именно пребывание на своем месте делает ее сакральной[66].

КЛОД ЛЕВИ-СТРОСС. «ПЕРВОБЫТНОЕ МЫШЛЕНИЕ»
Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Когда я только начинал исследовать Нью-Йорк и катался на метро днями напролет, напряженно высматривая в пейзаже за окном возможные входы на заброшенные станции, периодически передо мной мелькали загадочные надписи на стенах туннелей. То были прямоугольные полосы белой или желтой краски, около пяти футов в высоту и десяти — в ширину, покрытые черными буквами. Я всегда обнаруживал их в темной части туннелей, на пустой, покрытой копотью бесхозной территории между станциями. Стоило однажды обратить на них внимание, и я начал замечать их везде; они мелькали в окне, когда я проезжал под тихими кварталами Бруклина и шумными авеню в Мидтауне. Мне никогда не удавалось прочитать написанное: поезд проносился мимо, и каждый раз я успевал распознать лишь несколько букв, — и всё же я был заинтригован этими посланиями, которые были недоступны обычному восприятию и возникали на доли секунды словно из подсознания города.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Мэтью Литвак


В конце концов я выяснил: то был загадочный арт-проект граффитиста по прозвищу REVS. Каждая такая надпись являлась «страницей» дневника, что создавался в течение шести лет и был разбросан по подземным коридорам Нью-Йорка. Всего в дневнике было 235 «страниц», и практически между любыми двумя платформами города вы могли бы найти какую-то из записей. Поздними вечерами REVS надевал каску и флуоресцентный жилет, как у сотрудника метрополитена, и спускался в аварийный люк на улице. Внизу, в темноте, он валиком наносил на стену туннеля широкую полосу краски, потом черным аэрозолем из баллончика писал абзац текста — зарисовку из детства или небольшое философское рассуждение.

Вскоре я выяснил, что среди граффитистов Нью-Йорка REVS был известной личностью. В этой субкультуре, всегда ценившей плодовитых художников (которые, в свою очередь, стремятся нанести свое имя на максимальное число городских объектов, в самых заметных местах, и при этом не попасться), творчество данного автора особенно бросалось в глаза. Еще в начале 1980-х годов он помещал свои произведения на десятках тысяч зданий в городе. С помощью баллончика и маркеров он оставлял теги на телефонных будках, газетных автоматах и почтовых ящиках; на кирпичных фасадах создавал многочисленные панно размером с билборд; к стенам зданий на болты и шурупы крепил холсты; к уличным указателям и металлическим заборам приваривал скульптуры с собственным тегом. На рубеже 1980-1990-х годов REVS работал наиболее активно, и жители любого квартала Нью-Йорка шагу не могли ступить, чтобы не увидеть четыре буквы его имени; этот человек словно нашептывал городу тихую мелодию. Примерно в то же время мэр города Рудольф Джулиани создал в рамках городского транспорта дружину по борьбе с вандализмом, чтобы отмыть город от граффити, и REVS стал врагом города номер один. Его также называли Kingfish. Дурная слава REVS неуклонно росла, и он начал работать во мраке подземки, с помощью красок рассказывая историю своей жизни.

В старом пособии по истории граффити в Нью-Йорке я нашел фото первых дневниковых записей, нанесенных на стены туннелей метро под Бруклином. Так, на изображении, датированном 5 марта 1995 года, автор излагал историю своей жизни с самого рождения.

ДОРОГОЕ ОБЩЕСТВО,

Я РОДИЛСЯ 17 АПРЕЛЯ 1967 ГОДА В БРУКЛИНЕ, НЬЮ-ЙОРК. УВИДЕЛ СВЕТ В БОЛЬНИЦЕ МЭМОРИАЛ В БЕЙ-РИДЖ — ЕДИНСТВЕННЫЙ СЫН КРОМЕ СВОДНОГО БРАТА ОТ ПЕРВОГО БРАКА ОТЦА ЕГО ЗОВУТ ШОН ОН СИДЕЛ. ОН КОНЧЕНЫЙ ПРИДУРОК ПОТОМУ ЧТО УКРАЛ 2100 ДОЛЛАРОВ У МОЕГО ДЯДИ ПЭТТИ КОТОРЫЙ ЕМУ ХОТЕЛ ПОДОГНАТЬ РАБОТУ И ВООБЩЕ ПОМОЧЬ — КОРОЧЕ ПОШЕЛ ОН!!! РОДИЛСЯ В 3 ЧАСА ДНЯ В ПОНЕДЕЛЬНИК… ВЕСИЛ 8 ФУНТОВ 13 УНЦИЙ[67] ЕЙ ДЕЛАЛИ КЕСАРЕВО ЧТОБЫ МЕНЯ ВЫТАЩИТЬ!! ХОРОШИЕ ВЕЩИ ПРОСТО НЕ ДАЮТСЯ ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…

Этому предшествовал пролог, озаглавленный «Страница 1 из множества»:

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Фотография © Becki Fuller


ТОВАРИЩУ НАРОДУ… НАВЕРНОЕ ВЫ СЕЙЧАС СЕБЯ СПРАШИВАЕТЕ ЧТО ЭТО ЗА… ТУТ ПРО ПАРЕНЬКА КОТОРЫЙ ПРОСТО ЖИВЕТ СВОЮ ЖИЗНЬ И РАССКАЗЫВАЕТ СВОЮ ИСТОРИЮ ТАК КАК УМЕЕТ. ЗНАЙТЕ ЕГО ИСТОРИЯ НЕ ТАК УЖ ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ВАШЕЙ: МЫ ВСЕ СТАНОВИМСЯ КУСОЧКАМИ МОЗАИКИ У КОТОРОЙ ОДИН ВСЕВЫШНИЙ СОЗДАТЕЛЬ. ГОСПОДЬ

Я задумался. Что это за человек такой, если для него единственный способ рассказать о своей жизни — написать ее на стенах туннеля? Кто вы, REVS?

Все райтеры ведут скрытный образ жизни, и, как я позже узнал, REVS был чемпионом по нагнетанию тайны вокруг своей персоны. Молодые райтеры его боготворили, при том что не были знакомы лично; райтеры постарше когда-то виделись и общались с ним, но последний раз это было много лет назад. Те немногие, что поддерживали связь с художником-загадкой, только усмехались в ответ на мою просьбу познакомить нас. «Даже не думайте», — заявил товарищ по имени ESPO. «REVS ни с кем не общается», — ответил SMITH. Фотограф, который однажды сфотографировал REVS (с закрытым лицом), выразился так: «Даже если б знал, где он находится, — а я не знаю, — вам не сказал бы о том». Фигура REVS многие годы волновала меня. Бывало, я не думал о нем по нескольку месяцев, потом вдруг видел новую страницу дневника из окна вагона, представлял себе человека в капюшоне, рисующего во мраке туннеля, и снова принимался за поиски.

Я колесил по всему городу, отслеживая даже мельчайшие моменты биографии этого человека. Прошел по улице, где, как мне рассказали, у него когда-то была сварочная мастерская; гулял по его родному району Бей-Ридж и расспрашивал владельца магазина сладостей, куда REVS будто бы ходил ребенком. Получил наводку, по которой он работал на строительстве мостов, и обзвонил профсоюзы металлургов. Обратился за помощью к офицеру Стиву Мона, который возглавлял дружину по борьбе с вандализмом и почти десять лет выслеживал его.

Мона не смог мне помочь, да и никто не смог. Фотограф, который двадцать лет следил за творчеством REVS, посоветовал мне прекратить поиски: «Вы себя с ума сведете. Это не человек — фантом». В конечном счете я сдался, приняв как данность, что REVS останется в тени. Я уверял себя: неразумно ожидать, что человек, создающий свои произведения в темноте, вдруг выйдет из-за кулис и представится мне. Оставался единственный способ что-то узнать об этом писателе — спуститься под землю и прочитать его дневник.

Душным летним вечером мы с Расселом стояли на платформе метро и ждали, когда уедет поезд, а последний пассажир исчезнет за турникетом. Затем мы быстро прошли к краю платформы, перешагнули через калитку со знаком «Вход и пересечение путей запрещены» и отправились в темноту. Воздух был затхлым и тяжелым, в туннеле раздавался плеск воды, падавшей с потолка. Мы прошли совсем немного и увидели его подпись. Когда глаза привыкли к темноте, разглядели и теги — R-E-V-S, — нанесенные вертикально на металлические балки, разделяющие пути скорых и пригородных поездов. На противоположной стороне мы обнаружили страницу дневника. Выцветшая, покрытая металлической пылью надпись выглядела так, словно находилась на этой стене не одну сотню лет. То был рассказ о двух братьях из района REVS, Крисе и Дэнни, с которыми он слушал группу KISS и смотрел передачу «Субботний вечер в прямом эфире». Не то чтобы захватывающая история. И всё же тогда, во тьме туннелей, глубоко под городом, мы прочли ее на одном дыхании, будто исследователи, обнаружившие древнюю руническую поэму.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Фотография © Becki Fuller


Часто путешествия по туннелям в поисках дневника происходили спонтанно, некоторые я планировал. Я отправлялся в одиночку, с Расселом или с другими приятелями, которые уставали слушать мои рассказы о REVS и хотели уже лично взглянуть на дневник. Стив и прочие городские исследователи утверждали, что, гуляя по туннелям, обретают спокойствие. Меня же сразу после того, как я покидал платформу, охватывала тревога, и спокойствие приходило только при достижении следующей. Изгибы туннеля пугали меня потому еще, что поезд часто было слышно лишь на подходе. Выводили из себя и тесные проходы, ведущие в никуда: они были размечены белыми и красными полосами, и райтеры называли их «кровь и кости». Я нервничал, когда шел дождь: звон падающих капель сливался с сигналом о приближении поезда. При виде камеры видеонаблюдения, направленной на вход в туннель, меня охватывал ужас, и я со всех ног мчался обратно на платформу. (Стив, наоборот, полагал, что если камера где-то и висит, то этот участок как раз не мониторят, — но я его теории не доверял.) Были и иные факторы: третий рельс, крысы, риск быть пойманным обходчиком путей, наличие хозяйственных поездов, окрашенных в черный и желтый, что передвигались без расписания и могли в любой момент возникнуть без предупреждения, как призраки, из-за угла. Но при каждой вылазке в подземелье, на половине пути между платформами, в самом темном уголке туннеля я обнаруживал страницу из дневника REVS, и каждый раз я благоговел, вчитываясь в текст и пытаясь найти детали жизни автора.

Я обожал этот дневник. Я аккуратно переписывал текст увиденных мною страниц, а также тех, что сфотографировали другие исследователи. Я узнал, что в детстве REVS был уличным заводилой в Бей-Ридж («Каждый чертов день стикбол, вифлбол, ступбол, об стенку, футбол, скалли, "короли", скейтборд, казаки-разбойники, прыжки с крыши на крышу или карабканье по пожарным лестницам — ни дня без приключений»[68]), дрался со своим отцом-алкоголиком («Несколько раз его привозили домой копы или скорая, даже однажды валялся на тротуаре»), но как-то раз увидел вагон метро, полностью разрисованный свежим граффити («Я в шоке — впервые такой увидал и реально не забуду! Всю ночь думал — до сих пор не знаю кто автор но кто бы ни был уважуха порадовал!»). Как и все, кто переехал в Нью-Йорк, я испытывал мнимую ностальгию по городу, которого уже не было, по обожаемому мной Нью-Йорку из фильмов и книг, исчезнувшему прежде, чем я появился здесь. Дневник REVS был артефактом того Нью-Йорка, который мы потеряли, — длинной, бескомпромиссной поэмой в стиле панк-рок о былых временах.

Но что меня поражало больше всего, что озадачивало, — так это где именно REVS писал свой дневник. Однажды, во время вылазки под Бруклином, я на четвереньках осматривал нишу запасного выхода. Мое лицо было измазано металлической пылью, футболка промокла от пота, растянулась и обвисла. Вдруг я заметил страницу дневника на противоположной стене. Короткая запись о райтере старшего поколения по имени ENO, который был своего рода сенсеем для REVS в период его становления как граффитиста. Бетонную стену освещал кружок света от лампы, закрепленной над путями: некоторые райтеры также поставили здесь свои теги, чтобы их было видно из проезжающих поездов. Но не REVS. Он поместил страницу на несколько футов ниже освещенного участка, в темноте, где ее почти невозможно было разглядеть. Как если бы поэт записывал сонеты невидимыми чернилами или композитор сочинял симфонии на дозвуковой частоте. Я недоумевал: зачем создавать произведение искусства в укромном месте, в самой темной части города, где почти никто не сможет его увидеть?

ИМЕННО О ЛИЧНОСТИ REVS я размышлял тем погожим ноябрьским утром, когда поднимался по узкой извилистой тропе в Пиренеях на юго-западе Франции. Пиренеи — горная цепь, проходящая по границе между Францией и Испанией, от Бискайского залива до Средиземного моря, — буквально пронизаны пещерами. За последние полтора столетия археологи выяснили, что здешние пещеры скрывают в своих недрах произведения первобытного искусства, созданные племенами охотников и собирателей, которые кочевали по региону в промежутке от пятидесяти до одиннадцати тысяч лет назад. Первое серьезное открытие было сделано в 1879 году, когда испанский дворянин по имени Марселино Санс де Саутуола вместе с восьмилетней дочерью Марией отправился исследовать пещеру на принадлежавшей ему земле в Стране Басков. Пока Саутуола раскапывал пол пещеры, Мария взглянула на потолок, где неожиданно для себя увидела рисунок, изображающий стадо бизонов с золотисто-рыжей шкурой. В последующие несколько лет какие-то находки в известняковых холмах западной Европы стали привычным делом: фермер, пастух или ватага местных мальчишек находили расщелину на склоне холма, забирались внутрь со свечой и, к своему изумлению, обнаруживали в полумраке древние изображения мамонтов, бизонов, туров, горных козлов и лошадей, выполненные необычайно реалистично и искусно.

Эти произведения искусства, в настоящий момент обнаруженные в 350 пещерах по всей Европе, долгое время представляли загадку для поколений археологов и этнографов. В начале XX века исследователи предполагали, что таким образом древние люди заполняли свободные часы, что человек эпохи палеолита «занимался искусством ради искусства». Позже появилась гипотеза, что речь идет о рудиментах «охотничьей магии внушения»: иными словами, художники наносили на стену изображения зверей, дабы наложить на них заклятие и тем самым облегчить себе охоту. Сегодня большинство археологов продолжают считать, что рисунки так или иначе имеют ритуальное значение. Однако вот что оставалось необъяснимой загадкой, над которой с самого начала ломали головы исследователи: рисунки всегда наносились в тех укромных уголках, куда сложнее всего было пробраться, — в самой глубине пещер.

Я прибыл в Пиренеи, чтобы увидеть самое, вероятно, выдающееся, самое загадочное и самое недоступное на всем белом свете произведение искусства — «глиняного бизона». Экспонат представлял собой пару глиняных скульптур, находившихся на расстоянии более полумили от входа в большую пещеру, в конце длинных, до головокружения узких проходов, в самой глубокой и недоступной части пещеры. Четырнадцать тысяч лет назад скульптуры вылепили люди, жившие во времена, которые археологи относят к так называемой мадленской культуре. Пещера называлась Ле Тюк д’Одубер и была одной из трех в системе пещер, образованных рекой Вольп неподалеку от деревушки Монтескьё-Аванте в департаменте Арьеж. Ле Тюк находился во владении Пюжоль, принадлежавшем Бегуэнам, аристократической семье, которая уже не одно поколение проживала в этой местности. Теперешним правителем поместья — и чрезвычайно ответственным куратором пещер — был граф Робер Бегуэн.

Приглашение посетить пещеру само по себе оказалось огромной удачей. Все археологи, с которыми я связывался, говорили, что Ле Тюк, вероятно, самая недоступная в Европе крупная пещера из тех, что содержат изображения. Жемчужины доисторического искусства — пещеры Ласко, Альтамира, Шове — принадлежат государству и периодически открываются для исследователей и специальных гостей. Ле Тюк находится, в свою очередь, в частной собственности: Бегуэны открывают ее только по собственному желанию, максимум раз в год, причем только для известных археологов или друзей семьи. Бывало, что ученые мирового уровня, видные исследователи доисторической культуры, всю жизнь напрасно ожидали этого приглашения. И в то же время — археолог Калифорнийского университета в Беркли по имени Мег Конки, которой довелось работать в Ле Тюк, предоставила мне электронный адрес Шато-Пюжоль, чтобы я по крайней мере написал письмо и представился графу Бегуэну.

На примитивном французском языке я рассказал о прошедших годах исследований, рассказал ему о REVS и о том, как мое любопытство к скрытым от глаз произведениям искусства ведет меня в пещеру, принадлежащую его семье. Не получив ответа сразу же, я не удивился (в конце концов, я на него и не рассчитывал) и спустя несколько недель забыл о письме. Но вдруг граф Бегуэн неожиданно написал мне. Если я смогу приехать в Пюжоль в воскресенье в конце ноября к двум часам дня, говорилось в послании, мне явится возможность принять участие в «эксклюзивной экскурсии».

Въехав в ворота поместья, я увидел замок: огромное каменное здание с башенками, расположенное на высоком холме, по сторонам которого спускались зеленые пастбища. Всё тонуло в свете, словно позаимствованном с полотен Ван Гога. Немного поодаль от замка стояла небольшая рустованная каменная постройка: здесь находилась семейная библиотека, миниатюрная археологическая лаборатория, а также частный музей, в котором выставлялись артефакты, обнаруженные на территории поместья.

Граф Бегуэн вышел из лаборатории и приветствовал меня, громко и весело смеясь. Этому человеку исполнилось семьдесят шесть, но ему можно было дать намного меньше: высокого роста, стройный, темноволосый, изящное узкое лицо. Он держался с суровым достоинством, его манеры были безупречны, но одновременно с тем он излучал искреннюю, почти детскую теплоту чувств; учтивость казалась его врожденным свойством. Я владел лишь зачатками французского, а он не говорил по-английски, но мы как-то умудрялись понимать друг друга.

«В пещере двенадцать градусов», — сообщил он, подводя меня к большому ящику, заполненному спелеологическим снаряжением. Я облачился в черничного цвета комбинезон и натянул резиновые сапоги. «Tres chic»[69], — сказал граф, весело подмигнув.

Меня также поприветствовал Андреас Пастоорс, немецкий археолог, который еще школьником начал работать в пещерах, расположенных на территории графского поместья. Это был строгий мужчина возрастом около пятидесяти пяти, этакий волевой интеллектуал, обладатель слегка вздернутого носа. Он оберегал пещеры словно сторожевой пес, и решение графа пригласить меня, по всей видимости, ошеломило его. Когда мы спускались по холму, направляясь ко входу в пещеру, он отвел меня в сторону. «Пещера закрыта для посетителей, — сказал он. — Каждый визит наносит вред скульптурам. Пишите в своей книге что угодно, но обязательно упомяните, что туристам здесь не место».

Пещера Ле Тюк была открыта в 1912 году отцом графа, Луи Бегуэном, и его двумя братьями, Максом и Жаком. Как-то раз мальчики, слоняясь по поместью, решили пройти по течению реки Вольп и вышли ко входу в пещеру. В небольшой лодочке размером с ванну они проплыли внутрь и весь день осматривали первую группу пещер. В последующие два года каждые несколько месяцев они снаряжали очередную экспедицию и проникали во всё более дальние пещеры, освещая себе дорогу светильниками, сооруженными из велосипедных фонарей. Во время одной из вылазок младший из братьев Бегуэн, Макс, разбирая гору отломанных сталактитов, наткнулся на новый проход. Братья протиснулись внутрь, пролезли по одному проходу, затем по следующему, пробираясь всё глубже, пока не оказались в последней пещере, где обнаружили бизона. Вернувшись на поверхность, они связались с двумя ведущими в то время историками древности, аббатом Анри Брёйлем и Эмилем Картальяком; те, разумеется, поспешили приехать из Тулузы, чтобы увидеть скульптуры. Фотография, сделанная в тот день: братья Бегуэны, их отец и двое специалистов по истории первобытного общества, — и поныне украшает семейную библиотеку.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Ле Тюк д’Одубер; предоставлено Робером Бегуэном


Мир семьи Бегуэн в наши дни вращается вокруг бизонов. В октябре 2012 года граф Бегуэн собрал всех родственников в Пюжоле на столетие открытия скульптур. На празднике он обучал молодых Бегуэнов метать копья, изготавливать каменные орудия и разжигать огонь с помощью трения, как то делали мадленцы; затем глава семьи рассказал историю открытия глиняных скульптур их общими предками. Вечером все собрались на торжественный ужин — на горячее подали жаркое из бизона, тотемного животного семьи Бегуэн.

«Сейчас всё так же, как было в 1912 году», — сказал граф Бегуэн, стоя на мшистом валуне у входа в пещеру, посреди русла реки Вольп. На нем был синий комбинезон, белая каска с налобным фонарем, через плечо переброшена небольшая кожаная сумка с искусно вытисненным именем его отца. Он выглядел как персонаж немого кино.

«Даже лодка та же», — добавил он, указав на маленькое суденышко в форме ванны, почти такое же, на котором плавали его отец и дяди.

НАС БЫЛО ШЕСТЕРО; в команде Андреаса насчитывалось еще три исследователя: Хуберт, пожилой археозоолог из Кёльнского университета, изучавший останки доисторических животных; Юлия, студентка Хуберта, и Ивонн, коллега Андреаса по Неандертальскому музею. Все они провели в Пюжоле две недели, изучая артефакты, полученные из Энлен, другой пещеры на реке Вольп. Для всех это был первый визит в пещеру Ле Тюк. Мы сели в лодку по двое на каждый борт и начали грести вверх по течению. Покачиваясь, мы погрузились в темноту, затем высадились на узкую полоску гравия. Оттуда, проверив лампы, мы отправились в пещеру.

Ле Тюк поднимается по известняковому холму, следуя вдоль древнего русла реки Вольп. Американский поэт Клейтон Эшлеман в своем стихотворении «Заметки к посещению Ле Тюк д’Одубер» (Notes on a Visit to Le Tuc d’Audoubert), написанном после экскурсии с графом Бегуэном в 1982 году, назвал пещеру «контурами потопа». За этот день, взбираясь к скульптуре бизона, мы должны были пройти три фрагмента пути. От русла реки мы добрались до пещеры, которую Бегуэны называли «Свадебный зал», — широкого сводчатого пространства, где с потолка свисали огромные сталактиты, похожие на трубы церковного органа.

Андреас обратился к группе на английском — на время поездки этот язык стал общим для нас. Ле Тюк, говорил наш научный руководитель, — первозданная пещера. В отличие от большинства раскопок, где от пола не оставляют живого места, лишь бы добыть артефакты для лабораторий и музейных витрин, Ле Тюк — нетронутое пространство: здесь сохранен почти каждый след доисторического человека. «Старайтесь всегда ступать на мои следы, — велел Андреас. — И никогда, ни при каких обстоятельствах не дотрагивайтесь до стен».

Мы начали путь, пригибаясь и увертываясь, чтобы не врезаться в сталактиты, ступая осторожно и тихо по мягкому глиняному полу, словно мы тайно кого-то преследовали. В некотором смысле так оно и было. Мы шли по следу мадленцев, последний раз посещавших эту пещеру 14 тысяч лет назад. Мадленская культура, которая возникла в промежутке от 12 до 17 тысяч лет назад, — сокровищница европейской археологии. В двух предшествующих культурах — солютрейской (от 17 до 22 тысяч лет назад) и граветтской (от 22 до 32 тысяч лет назад) — были свои жемчужины: элегантные каменные орудия, красивейшие переносные статуи (Венера Виллендорфская, известнейшая обладательница пышных форм) и удивительные рисунки в знаменитой пещере Шове. Однако пальма первенства в сфере подлинного искусства принадлежала мадленцам — флорентинцам Возрождения эпохи палеолита. Их изображения оленя и бизона в пещерах Ласко и Альтамира археологи сначала назвали поздней подделкой, настолько искусно они были выполнены. На задней стене каменных жилищ они вырезали в камне скульптурные фризы, изображающие лошадей в галопе, вытесывали из кости музыкальные инструменты, для игры на которых использовался тот же пентатонический звукоряд, что и на современных инструментах[70]. Они шили одежду костяными иглами и носили изящные ожерелья, унизанные морскими раковинами. Украшались даже самые обычные орудия — например, копьеметалка из рога оленя с резным изображением бизона.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Скульптура бизона из слоновой кости, 10 см, Музей доисторической эпохи Лез-Эзи


Пройдя совсем немного, мы пригнулись, чтобы миновать гребень сталактитов, но тут Андреас знаком велел нам остановиться. Он направил фонарь вниз, обнажив окаменелый отпечаток ступни. В мягкой почве четко вырисовывались каждый палец в отдельности, небольшой свод стопы, углубление, оставленное пяткой. Отпечаток был живым напоминанием о том, что мы и мадленцы, хоть нас и разделяют тысячелетия, физиологически одинаковы: телом, мозгом, нервной системой, способами проживания жизни.

По мере того как мы забирались всё дальше и дальше в Ле Тюк, я лучше понимал, насколько опасным было то же самое путешествие для мадленцев. Для подъема на крутой утес у нас была железная лестница, установленная Бегуэнами, а наши предшественники совершали тот же подъем, не имея таковой. Отпечаток стопы свидетельствовал, что не имели они и обуви, а отпечаток колена неподалеку — что не имели они и одежды.

Мы прошли чуть дальше, и Андреас осветил фонарем огромный отпечаток, оставленный в глине, — след лапы пещерного медведя. Находка, конечно, нас впечатлила, но, в сущности, оставила безучастными: пещерные медведи вымерли много тысяч лет назад. А вот мадленский человек жил с ними по соседству: при виде такого следа, оставленного в грязи, его сердце уходило в пятки.

Вскоре мы добрались до места, где в 1912 году Макс Бегуэн, разобрав естественный обвал сталактитов, открыл проход, ведущий в глубь пещеры. У «кошачьей тропы», как называли здесь этот проход, пещера резко сужалась, словно перетянутая ремнем, и превращалась в длинную, узкую и тесную расщелину, которую можно было преодолеть, только вытянувшись во весь рост ползком на животе. Мы остановились на минуту, пока четыре «новичка» (включая меня) осматривали проход. В прошлом, как мне рассказывали, некоторые дородные посетители были по понятным причинам вынуждены повернуть здесь назад. «Главное — дышите глубоко, — произнес Андреас. — Если станет страшно, ни в коем случае не поднимайтесь. Оставайтесь лежать».

Первым отправился граф: этот мужчина под восемьдесят на локтях пробирался через узкую, каменистую расщелину. («Такой переход — как полноценная тренировка», — скромно заметил он.) После того как за поворотом скрылись протекторные подошвы Юлии, полез и я. Проход был тесным и усеян небольшими сталактитами. Я полз по-пластунски, протаскивая себя вперед на локтях. Один из первых исследователей, посетивших пещеру немецкий этнограф д-р Роберт Кун, описал свой визит как «путь ползком через гроб». Эшлеман вспоминал, как ужасно «угасать, не трогаясь с места». Стены «кошачьей тропы» украшало «панно», изображающее группу фантасмагорических фигур — Бегуэны называли их «монстрами», — которые словно охраняли проход.

Выбравшись из тесноты, мы оказались в пещере с выростами кальцита, настолько чистыми и хрупкими, что казалось, будто здесь только что пронеслась ледяная буря, покрыв всё жемчужной наледью. Когда Луи Бегуэн и его братья впервые оказались здесь, в месте, где четырнадцать тысяч лет не ступала нога человека, от одного звука их голосов стеклоподобные сталактиты лопались и разлетались на куски вокруг них, а осколки со звоном падали на пол.

Мы миновали еще одну рощицу сталактитов, обогнули огромную колонну от пола до потолка, прошли немного в гору, потом снова спускались. Наше путешествие продолжалось уже два с половиной часа; все молчали, каждый был спокоен и отрешен, словно пребывал в трансе. Затем Андреас внезапно встал на колени посреди тропы и знаком приказал нам последовать его примеру. Он замер.

«А теперь прошу вас, — произнес он тихо и медленно, словно говоря с тусклой сцены, — выключить ваши светильники». Когда я понял, что сейчас произойдет, мое сердце заколотилось от волнения. Пещера погрузилась в темноту, мы все замолчали. Затем зажегся фонарь, и граф Бегуэн направил луч в темноту за нашими спинами. Как марионетки на одной нити, мы синхронно повернулись, следя за лучом, — и в эту минуту, все одновременно, остолбенели.

Это была небольшая пещера со сводчатым потолком, с плоским и голым полом: в центре, примерно в десяти футах от того места, где мы сидели на коленях, находился большой камень. К нему под небольшим углом были прислонены два глиняных бизона, светившиеся сейчас в мягком свете фонаря. Я услышал, как все мои спутники выдохнули в унисон. Я почувствовал, как напрягается всё мое тело, одно сухожилие за другим, как сжимаются мышцы, стягиваясь к плечам. Затем, внезапно, путы ослабли; внутри меня поднялась теплая волна: от сердца, через торс к плечам, потом она достигла головы, мое дыхание прервалось. И тут я разрыдался от восторга, по щекам покатились слезы.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Скульптуры бизонов из пещеры Ле Тюк д’Одубер; предоставлено Робером Бегуэном


Впереди стояла фигура самки бизона, чуть позади — фигура самца. Детальность изображения поражала: разлет рогов, крутой подъем горла, борода, спускающаяся каскадом, мягкая линия горба, провисающий живот, мощные и сутулые плечи. Казалось, мы вот-вот увидим, как сокращаются мышцы животных, а под кожей работают органы. Глина блестела, словно мастер только что окончил работу. Скульптуры выглядели точно живые; казалось, это куклы, и стоит только выключить свет, как они оживут и начнется прекрасный детский спектакль.

Следуя за графом Бегуэном, мы обошли скульптуры на четвереньках, двигаясь осторожным полукругом. Граф вполголоса начал рассказывать о бизонах подробнее; он говорил с таким тактом, как если бы представлял нас членам своей семьи. Сначала его речь была медленной, состоящей из простых фраз на французском, которые я понимал без труда; но по мере того, как он обращал наше внимание на детали скульптур, он говорил быстрее — и я вскоре потерял нить повествования и не смог слушать дальше. Я перестал приглядываться к скульптурам и уже не видел отдельных деталей, затем отошел немного в сторону. Голос графа звучал всё более отдаленно, и скоро мне почудилось, что в пещере я стою один, а единственный звук — это пульсирование крови в ушах.

Насколько я знал, Бегуэны вели livre d’or, гостевую книгу в кожаном переплете, в которую вот уже сотню лет посетители записывали благодарности семье и рассказы о своем путешествии и знакомстве с бизонами. Почти всех охватывало схожее забытье. Луи Бегуэн упоминал, что «застыл на месте и лишился дара речи». Маргарет Конки также рассказывала о чувстве оцепенения. Д-р Кун отмечал, что в глубине пещеры он испытал нечто вроде очищения. Поэт Клейтон Эшлеман писал: «В [пещере] Ле Тюк д’Одубер я услыхал внутри себя тихий шепот, заклинавший меня / уверовать в Бога». В гостевой книге в разных терминах и выражениях описывался один и тот же благоговейный трепет. Каждый посетитель пещеры ощутил mysterium tremendum et fascinans, «устрашающую и очаровывающую тайну»: так идентифицировал философ Рудольф Отто одно из основных качеств всего священного.

И это странно. В конце концов, мы почти ничего не знаем об этих бизонах. Четырнадцать тысяч лет спустя мадленцы — не более чем ночные тени: нам известно об их жизни только то, что мы сумели понять, изучая какие-то останки и золу древних кострищ. Мы можем лишь строить отдаленные предположения об их мифологии и божествах, о форме и очертаниях их вселенной. Любые священные предметы, писал социолог Роберт Белла, должны рассматриваться «в контексте сообщества, для которого они священны, ведь таковыми они становятся именно благодаря ритуалам этого сообщества». Любой культурный контекст, окружавший бизонов, — ритуалы, наделявшие их ценностью для мадленцев, — безвозвратно утерян. И всё же, спустя сто сорок столетий, те же самые люди, которые водят внедорожники и покупают полуфабрикаты в супермаркетах, посещают пещеру Ле Тюк и падают на колени, увидев эти скульптуры. Мы взирали на бизонов в темноте, благоговейно склонившись перед ними, а наши увлажненные глаза светились небывалым светом. Само время перестает существовать в этой пещере, и расстояние между нами и нашими предками сжимается до толщины волоса.

«СЛОВО ТАЙНОЕ И СВЯЩЕННОЕ СУТЬ БЛИЗНЕЦЫ», — пишет поэтесса Мэри Руфл. То, что мы чувствуем в глубине пещеры Ле Тюк д’Одубер, — это слитые воедино силы священного и сокровенного: тайна и святость, сокрытость и божественность, пронизывающие все духовные практики. Они играют центральную роль в индуизме: так, в храме посетитель подходит к статуе божества, которая находится в темной комнате. А также в обрядах инициации у народа юрапмин в Папуа — Новой Гвинее, которые проводятся в таинственном и недоступном закрытом помещении, где всегда царит мрак. И даже у древних египтян наиболее важная часть храма была освещена меньше остальных: тайное святилище, запрятанное за каменными ступенями.

«ГОСПОДЬ, — ГОВОРИТ ЦАРЬ СОЛОМОН в Ветхом Завете, — поставил солнце на небе», но при этом «благоволит обитать во мгле». Все авраамические религии основаны на идее священной сокровенности. Так, прообразом сакральной архитектуры стала скиния — переносная конструкция, служившая святилищем в годы странствования израильтян по пустыне после исхода из Египта. Устройство скинии представляло собой занавешенный двор, в центре которого располагался шатер прямоугольной формы, внутренняя скиния, куда могли заходить только священники. В задней ее части, скрытое завесой, находилось священное пространство и Святая святых, которая всегда содержалась в полной темноте. Здесь хранились самые священные реликвии, в том числе Ковчег Завета, высшее свидетельство присутствия Бога. Входить в Святая святых разрешалось исключительно первосвященнику только раз в год, в День искупления: в этот день он разбрызгивал на Ковчег кровь в знак искупления грехов человечества.

Когда иудеи наконец прибыли в Израиль, они построили первый храм на Храмовой горе в Иерусалиме, строго следуя структуре скинии: Святая святых располагалась в пещере в недрах каменистого холма. Полное исследование этой пещеры не проводилось ни одним археологом в мире — место священное, к тому же слишком политизированное, — однако говорят, что, если постучать по полу в нужном месте, можно услышать, как снизу доносится эхо. В любом случае нетрудно представить себе скинию и Святая святых как архитектурное воспроизведение пещеры, переносную версию «темной зоны», которая позволяла странствующим израильтянам проводить ритуальные церемонии, в давние времена устраивавшиеся в подземной темноте.

ЕСЛИ МЫ СУМЕЕМ ПРОЛИТЬ ХОТЬ НЕМНОГО СВЕТА, хотя бы столько, сколько оставляет светлячок, на события, произошедшие в пещере Ле Тюк тысячи лет назад, этот луч, возможно, засверкает где-то рядом со скульптурами бизонов, как раз там, куда и привел нас Андреас. Сидя на корточках у входа в зал, он направил фонарь на огромную яму в центре пещеры, из которой мадленцы добывали глину для скульптур. «В общей сложности, — сказал Андреас, водя фонарем по полу, — археологи обнаружили в пещере 183 отпечатка стопы, и почти все из них почему-то представляли собой следы пяток». В 2013 году, пытаясь уяснить этот таинственный момент, Бегуэны организовали визит в пещеру трех бушменов из пустыни Калахари. Бушмены — старейшая народность в мире, по мнению некоторых ученых, и одна из последних, что следует традиционному образу жизни охотников и собирателей. Эти трое мужчин были опытнейшими следопытами: по отпечатку ступни они могли определить пол человека, наличие болезней, груза, темп ходьбы — и даже был ли идущий испуган или спокоен. Следопыты провели в задней части пещеры целый час, склонившись над узором из отпечатков пяток, оживленно переговариваясь на своем родном языке жуцъоан с характерным щелканьем.

Они пришли к любопытному заключению. Четырнадцать тысяч лет назад в пещере находились двое — мальчик возрастом около четырнадцати лет и мужчина лет примерно тридцати восьми. Они ходили в глубь пещеры и обратно, выкапывая из ямы крупные куски глины, затем поднимали их в пещеру бизонов; под тяжестью ноши их ступни увязали в грязи. Однако следопыты утверждали, что мадленцы ступали на пятки не из-за необходимости маневрировать груз в низком пространстве — они шли так специально. Вполне вероятно, сказали бушмены, что следы являются частью ритуала — например, танца, — хотя точно установить это затруднительно. В любом случае практика хождения на пятках была знакома следопытам. В пустыне Калахари, объяснили они, твои следы знакомы всем соседям, поэтому оставить где-то отпечаток ноги — всё равно что поставить подпись на бумаге. (Внутри племени, таким образом, невозможны романы на стороне, потому что любой отпечаток мгновенно выдаст, кто поздней ночью был на свидании.) Единственный гарантированный способ сохранить анонимность — ступать на пятки. Склонившись над окаменелыми следами, я представлял себе мадленских скульпторов, работающих в тусклом свете факела, готовящихся к церемонии, которую мы никогда не поймем до конца и которая должна была содержаться в тайне. Вот почему эти двое древних людей не могли позволить обнаружить себя и не оставили следов даже в этом скрытом от глаз месте.

На обратном пути, пробираясь по «кошачьей тропе» ко входу в пещеру, слезая по утесам в Свадебный зал, я вспомнил историю о том, как пещеру Ласко, всего в нескольких часах езды от Ле Тюк, где также находятся рисунки мадленцев, посетил Пабло Пикассо. Это произошло в 1940 году, буквально через несколько месяцев после открытия пещеры, в то время первозданной и не обустроенной для туристов. Посетителей при свете факела водила под землю разношерстная группа местных жителей. Пикассо спустился в сырую пещеру, следя за мягким мерцанием, скользящим по потолку и освещающим скачущих по камням быков, оленей и лошадей. В ту минуту, пораженный исчезновением времени, слиянием древности с современностью, великий художник прошептал: «Мы не изобрели ничего нового».

В ЗАВЕРШЕНИЕ ВЕЧЕРА мы собрались в семейной библиотеке Бегуэнов вокруг массивного письменного стола из красного дерева, на котором стояла бронзовая копия бизонов и фотография деда графа Бегуэна. Уже давно стемнело, все устали после экскурсии, к нашим ушам присохла грязь, и тем не менее мы светились от счастья. Мы все расписались в гостевой книге, и граф Бегуэн откупорил бутылку мюскаде, которую мы распили из пластиковых чашек, подняв их в честь нашего визита и в честь бизонов.

Скульптуры, говорил граф, демонстрируют «чудеса сохранности». Окажись бизоны буквально на несколько футов левее или правее — и они могли быть разрушены капающей с потолка водой, а значит, утрачены для истории. Любой тафономист — ученый, исследующий сохранение и распад ископаемых, — подтвердит, что спустя тысячелетия фигурки находятся в прекрасном состоянии, но я не уверен, что здесь уместно говорить о «чуде». По моему подозрению, мадленцы понимали, что может повлечь скорую порчу скульптур, а что, напротив, сохранит их. Проживая в условиях вечно меняющейся природы, в тотальной зависимости от многих превратностей судьбы — будь то перемена погоды, миграции хищников и сезонное поведение растений, — они по достоинству оценили место, где никогда не меняются окружающие условия. Они знали: оставить какой-то предмет в «запечатанных» подземных глубинах означает подарить ему вечную жизнь.

Выходя из ворот поместья, я размышлял о бизонах, запрятанных в своем святилище под низким сводом; меня поражало, что и еще через четырнадцать тысяч лет, когда мир на поверхности, возможно, изменится до неузнаваемости, они останутся в том же прекрасном состоянии, словно помещенные в янтарь.

ВЕРНУВШИСЬ В НЬЮ-ЙОРК примерно через десять лет после начала поисков, я наконец нашел REVS. Как-то раз я беседовал со своим другом по имени Ради в его собственном ресторане в Бруклине. Он рассказывал о своей семье, о том, как его отец приехал из Палестины и продавал бижутерию с лотка на Бродвее, пока не скопил на гастрономическую лавку, которую потом расширил и открыл магазин продуктов. В конце концов он купил дом в Бей-Ридж, где Ради и провел школьные годы.

За несколько лет до этого я рассказал ему, что бывал в его районе и искал там граффитиста, человека-призрака по имени REVS, который записывал историю своей жизни в потайных уголках Нью-Йорка. Мой собеседник расплылся в довольной улыбке и сообщил: «Я знаю его. Друг детства».

ХОЛОДНЫМ, ВЕТРЕНЫМ февральским вечером — я столько раз представлял себе нашу встречу, что теперь она проживалась как воспоминание, — я сидел в пиццерии в Бруклине за одним столиком с REVS. Вокруг нас ужинали пестрые компании — художники, музыканты и режиссеры. REVS было за пятьдесят, на его щеках играл яркий мальчишеский румянец, а шерстяная лыжная шапка скрывала серо-голубые глаза. Все вокруг смеялись и шутили, а он тихо сидел, откинувшись на спинку стула. Он был насторожен, словно не доверял никому, и особенно мне, единственному человеку, с кем он не был здесь знаком.

Я хотел рассказать REVS, что его дневник был одним из важнейших моментов, заставивших меня полюбить Нью-Йорк; что я переписал почти каждую страницу; что я цитировал его записи друзьям и знал его текст, наверное, лучше всех в мире, не считая, конечно, автора. Готовясь к встрече, я набросал целый блокнот вопросов о цитатах из дневника — представляя себе, что мы разберем несколько глав из его книги. Но как только я упомянул дневник — а я мимоходом спросил, что послужило источником вдохновения для автора, — стало ясно, что REVS не хочет это обсуждать. Он уселся поудобнее и скрестил руки на груди.

«То была моя миссия», — только и ответил он. А потом принялся за свою пиццу, показывая, что тема исчерпана.

Я попытался его расспросить, но он всё уходил от ответа. «Такова была моя миссия. Вот и всё, здесь нечего обсуждать», — сказал он.

Так мы и сидели, ужинали, обсуждали истории про Нью-Йорк, случившиеся много лет назад, говорили о бандах граффитистов, воевавших за территорию в былые времена. REVS время от времени вставлял пару слов (я заметил, что он до сих пор говорит на сленге райтера-подростка 1980-х годов) и в целом держался особняком.

Наконец, во время паузы в разговоре, я поймал взгляд REVS. Осмелев, я рассказал ему, что спускался в туннели, ходил по путям и каждый раз, когда находил страницу его дневника в темноте подземелья, испытывал сокровенный восторг.

Он, прищурившись, посмотрел на меня — по-прежнему угрюмо, но уже чуть менее враждебно.

Я хотел спросить REVS об одной из виденных мною страниц — номер 80, — где он описывает, как начал рисовать граффити. «Меня озарила идея оставить где-то свой след, — писал он. — Если бы я тоже смог это сделать, я бы жил вечно». Мне было интересно: REVS имел в виду Нью-Йорк будущего? Что-то вроде этого: город разрушается, превращаясь в джунгли, группа осторожных исследователей спускается внутрь, освещая себе дорогу в заросших плесенью туннелях, и вот в темноте они находят страницу из его дневника в целости и сохранности.

«Вы хотели создать дневник, чтобы оставить после себя что-то, что вас переживет?» — спросил я.

Он пожал плечами и продолжал молчать.

Выждав несколько мгновений, REVS повернулся ко мне и произнес: «Знаете, некоторые страницы ведь закрыты».

Я посмотрел на него.

«В свое время я писал на задней стене аварийных выходов, — сказал он. — А теперь некоторые из этих ниш заложили кирпичом».

«Кто заложил? — спросил я. — Метрополитен?»

И тут мне привиделось: поздней ночью глубоко в туннелях — одинокая фигура; человек, нацепивший краденую каску сотрудника метро и флуоресцентный жилет, с лопатой в руке; в темноте подземки он склоняется над ведром с цементом и кладет кирпич за кирпичом, закрывая собственные рисунки.

REVS бросил на меня беглый взгляд и стал смотреть в сторону.

Глава 8

«ТЕМНАЯ ЗОНА»

Чтоб тьму познать, ступай навстречу ей.

Шагай без освещенья, и однажды

Увидишь ты, что темнота сама

И расцветает, и поет порою…

УЭНДЕЛЛ БЕРРИ. «ПОЗНАТЬ ТЕМНОТУ»
Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Как-то раз, 16 июля 1962 года, высоко в Альпах на границе Франции и Италии, французский геолог по имени Мишель Сифр, молодой человек двадцати трех лет, надел каску, застегнул крепления, торжественным кивком попрощался с друзьями и группой поддержки, а затем спустился по веревочной лестнице в пещеру Скарассон. Он достиг места назначения, находившегося на глубине около четырехсот футов под землей, в полной темноте, и посветил фонариком по стенам пещеры, покрытым толстым слоем мерцающего голубого льда. В центре пещеры его ждали красная нейлоновая палатка, несколько складных предметов мебели, большой запас консервов и воды, а также полевой телефон с односторонним каналом связи (на поверхность был проложен провод). Сифр дал сигнал команде наверху, потянув лестницу на себя, а затем наблюдал, как она медленно исчезает из вида. Он остался один в темноте и тишине. Здесь, в полной изоляции, исследователю предстояло прожить следующие два месяца.

То был эксперимент в сфере хронобиологии — науки о природных биологических ритмах. Идея заключалась в том, что в замкнутом пространстве пещеры (а Сифр будет находиться здесь в полной темноте, отрезанный от заката и рассвета, без доступа к календарю или часам) его тело вернется к естественному циклу «сон — бодрствование», природным биологическим часам. Его амбиции состояли, стало быть, в том, чтобы открыть «первоначальный биоритм человека».

Предполагалось, что во время пребывания в пещере Сифр будет определять ход времени исключительно при помощи интуиции, а свой режим дня фиксировать в журнале: каждый раз, когда клонит в сон и он решит лечь спать, когда он просыпается, когда ест, он будет записывать время, опираясь на собственные ощущения; через определенные промежутки он будет связываться с командой на поверхности по телефону и сообщать коллегам свой режим дня, а они, в свою очередь, будут связывать это с реальным астрономическим временем. Помимо этих сообщений, любая коммуникация между Мишелем и командой, состоявшей из нескольких его одногруппников по Сорбонне, исключалась, дабы ему не поступила лишняя информация — например, о времени суток на поверхности в данный момент. На последнем этапе эксперимента Сифр должен был сравнить свой сделанный под землей субъективный табель, в котором единицей измерения служило пробуждение от сна, с объективными данными о времени на поверхности — и разобраться, где же имеют место расхождения.

Когда лестница скрылась из вида, последний раз звякнув металлическими ступеньками, Сифр стал постояльцем «темной зоны». У него было с собой несколько слабых фонарей и карбидная лампа, но, чтобы экономить батареи и газ, он почти их не включал. Сифр проводил дни — вернее, то, что считал днями, — слушая на проигрывателе сонаты Бетховена, читая при свете фонарика (Тацита, Цицерона, несколько приключенческих романов о выживании; еще он хотел взять с собой «Государство» Платона, чтобы прочесть «Миф о пещере», но забыл). Он вспоминал свою девушку в Париже, развлекался тем, что пытался в кромешной темноте забросить кусок сахара в кастрюлю с кипящей водой. Даже подружился с пауком, которого держал в небольшой коробочке («Мы с ним тут совсем одни», — напишет он в дневнике).

Следуя собственному распорядку — сон, бодрствование, сон, — Сифр обнаружил, что с трудом переносит причуды подземной среды, мира «неумолимого однообразия». День за днем он погружался в оцепенение, подобное спячке: обмен веществ замедлялся, зрение и слух притуплялись, а ум постепенно терял ориентиры. Ему не давало покоя «ужасающее чувство бесконечности пространства», и исследователь спрашивал себя, зачем он вообще решился на это предприятие: «Наверняка я не мог предпринять такую экспедицию по собственному желанию, — писал Сифр. — Наверняка я покорялся чьей-то чужой воле, какой-то высшей силе!» У него начались галлюцинации, перед глазами то и дело появлялись яркие вспышки света. Однажды он с удивлением услышал в темноте свой крик. «Теперь я понимаю, — напишет позже экспериментатор, — почему в мифологии ад всегда расположен под землей».

И вот наконец 14 сентября, на шестьдесят третий день пребывания Сифра в пещере, команда на поверхности сбросила вниз веревочную лестницу, объявив о завершении эксперимента. Сифр был озадачен: согласно его собственному табелю «пробуждений», на календаре было 20 августа. Его восприятие времени отставало от реального на целых двадцать пять дней. Любопытно, что, согласно журналу, который вели на поверхности, его тело держало заученный ритм: цикл «сон — бодрствование» в среднем составлял у Мишеля двадцать четыре часа.

Сифр посвятил всю свою жизнь изучению естественных биоритмов в подземных пещерах. Через несколько лет после Скарассонского эксперимента «подземный Жак-Ив Кусто» (так стали его называть) закрылся от мира в глубокой пещере неподалеку от Канн. Позже, в 1972 году, в ходе экспедиции, спонсированной НАСА, он шесть месяцев жил в полной изоляции в техасской Полночной пещере. В возрасте шестидесяти лет он провел два месяца во французской пещере под названием Кламуз, также в одиночестве. Почти при каждом погружении разум в какой-то момент отказывал ему — и исследователь испытывал чувство отрешенности от происходящего. Изучая труды Сифра, знакомясь с отчетами по каждому из экспериментов, я чувствовал, что дело было не только в циклах сна, что во время продолжительных пребываний в темноте он испытывал нечто более странное и первобытное.

В книге «Один в глубинах Земли» (Hors du temps, 1963), в которой Сифр описал свой первый эксперимент в Скарассоне, есть фотография молодого ученого в последний день эксперимента. Проведя два месяца в «вечной подземной ночи», он был слишком слаб, чтобы взобраться наверх самостоятельно, и его поднимали на подвесной системе парашюта. Сифр болтался в воздухе безжизненный, как марионетка, то приходя в сознание, то снова отключаясь. Его черные очки, защищавшие недавнего подземного жителя от солнечного света, казались атрибутом космических путешествий. Человека, отправившегося в пещеру два месяца назад, было не узнать: он был бледен, отощал, щеки впали, — словно покойник, которого возвращали теперь в мир живых.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Мишель Сифр

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Сальватор Роза, «Пифагор выходит из подземного царства»; © Kimball Art Museum


Фотография Сифра, возвращающегося на поверхность из Скарассона, напомнила мне историю о Пифагоре, древнегреческом философе, который помимо прочего был известен своим продолжительным пребыванием в пещерах.

Мы знаем Пифагора как математика, но при жизни, в VI веке до нашей эры, его почитали почти как бога, как мудреца, который, по словам кого-то из современников, мог слышать «музыку звезд». Хотя не сохранилось ни одного труда за его именем, последователи Пифагора сообщали, что он исцелял больных при помощи заклинаний, предсказывал землетрясения, отводил грозу, путешествовал в прошлое и обладал способностью к билокации — то есть мог быть в двух местах одновременно. Даже если мы вычтем откровенные небылицы, всё равно окажется, что Пифагор в той или иной форме обладал сверхчеловеческими способностями. (Даже рассудительный Аристотель признавал: «Разумные живые существа подразделяются на [три вида]: люди, боги и существа, подобные Пифагору»[71].) Было принято считать, что источником мудрости Пифагора в какой-то мере является его практика продолжительного уединения в темных пещерах. Он владел собственной пещерой на острове Самос, которую назвал «домом философии». Здесь, в темноте, великий ученый размышлял об устройстве космоса. Однажды, завернувшись в шерсть черного барана, Пифагор спустился в пещеру на Крите и не выходил из нее двадцать семь дней. Когда философ наконец поднялся на поверхность из темноты, бледный и изнуренный, он объявил ученикам, что перенес смерть, путешествовал в ад и вернулся, зато теперь обладает священным знанием о том, как подняться над ритмами жизни любого смертного существа.

Я размышлял об этих двух энтузиастах: Сифр отправлялся в темноту, чтобы исследовать собственные биологические пределы, а Пифагор спускался в пещеру в поисках мистической мудрости. Они словно переговаривались друг с другом сквозь два тысячелетия, обсуждая общий секрет. Мой интерес к этому диалогу и привел меня к решению провести ненаучный и достаточно авантюрный эксперимент. Я отправлюсь в «темную зону». Я обустроюсь там и проведу двадцать четыре часа в полной темноте.

Чтобы подготовить всё как следует, я связался с моим нью-йоркским другом Крисом Никола. Один из самых опытных спелеологов в США, Крис исследовал пещеры в десятках стран по всему миру. Он тоже испытывал нездоровый интерес к «темной зоне». В 1993 году, исследуя гипсовую пещеру Озерная в Западной Украине, Крис обнаружил остатки лагеря, который находился на этом месте много лет назад, на глубине семьдесят футов под землей. Он нашел деревянные рамы кроватей, осколки керамической посуды, фарфоровые пуговицы, жерновой камень для помола муки и дюжину кожаных ботинок. Крис не один год пытался пролить свет на происхождение таинственного лагеря в пещере Озерная. В конце концов он узнал, что во время Второй мировой войны тридцать восемь украинских евреев, в том числе пожилые женщины и маленькие дети, полтора года жили в этой пещере, скрываясь от нацистов. Он разыскал всех выживших и взял у них интервью о пребывании в подземной темноте. Беседы позже вошли в книгу «Тайна пещеры Озерная» (The Secret of Priest’s Grotto, 2007), по которой был снят документальный фильм «Нет места на Земле» (No Place on Earth, 2013).

Когда я рассказал Крису, что намереваюсь исследовать воздействие «темной зоны» на человеческий разум, он сразу понял мою мысль. Он даже знал хорошее место для такого эксперимента. Его давний друг и исследователь пещер по имени Крейг Холл живет в округе Покахонтас в Западной Виргинии. Крейг владеет обширным участком земли, сказал Крис, а под землей — сплошные пещеры.

«Крейг и сам немало знает о темных пещерах, — сообщил мой друг. — Разыщи его. Он всё для тебя устроит».

ПРОЕЗЖАЯ ПО ЗАПАДНОЙ ВИРГИНИИ — извилистыми дорогами по склонам холмов, мимо старых покривившихся лачуг, рыболовных лавок, сельских церквей, — я мог поклясться, что бриз, колышущий деревья, приносит с собой прохладный, мускусный воздух подземелий. Западная Виргиния — это страна пещер; преобладающий рельеф здесь — карст и известняковые породы, которые вода легко растворяет, образуя пещеры. По данным Национального спелеологического общества, в Западной Виргинии их целых 4700, или 5,1 на квадратную милю, наибольшее число на штат в стране. Когда я остановился купить сэндвич в небольшом магазинчике на подъезде к дому Крейга в городе Хиллсборо, пожилые супруги за прилавком спросили меня, что привело меня сюда с севера страны. Я сказал им, что приехал навестить человека, который владеет несколькими пещерами.

«Да, в наших краях, если у вас есть хоть малый клочок земли, — сказал мужчина, — пещерами вы владеете автоматически».

Крейг Холл встретил меня на аллее, ведущей к его дому и запрятанной за частоколом деревьев в предгорьях. Это был высокий худощавый мужчина лет шестидесяти пяти, с длинными мускулистыми руками, которые сослужили ему хорошую службу более чем за сорок лет исследований пещер. Волосы он забирал в небрежный седой конский хвост; ту же манеру мы можем видеть у американских колонистов на старинных картинах. Он и его жена Тики — приземистая женщина с проницательным взглядом, тоже спелеолог — проживали на двухстах акрах дикого, заглохшего леса, в двухэтажном доме, который казался карликом на фоне великанов-дубов. Они познакомились на ферме хиппи в Северной Каролине в начале 1970-х годов. Однажды они сели в свой микроавтобус «Фольксваген» и доехали до сельских пейзажей Западной Виргинии; местность им понравилась, и они остались тут жить. Было это больше сорока лет тому назад: срок достаточный, чтобы считать здешние места домом, но слишком малый, чтобы не замечать угрюмой атмосферы Аппалачей. Встречаются здесь семьи старожилов, рассказал мне Крейг, которые живут весьма уединенно и настолько давно, что до сих пор говорят с ирландским акцентом, доставшимся от предков. А в соседнем округе, к примеру, проживает странная семья; ходит молва, что эти люди — убийцы и у них по два ряда зубов. Друзья Крейга видели в этих холмах привидения — юных солдат в военной форме Конфедерации, с мушкетами, на марше в лесу.

«Недавно прошел дождь, — сказал Крейг, — и большинство пещер затопило. Но я знаю одну, которая тебе подойдет».

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


Поднимаясь ко входу в пещеру Мартенс, мы почувствовали исходящий из темноты легкий, словно вздох, порыв прохладного воздуха. Пещера, объяснял Крейг, имеет длину примерно в четверть мили, посередине течет ручей. Войти сюда может каждый, поэтому я должен быть готов к визиту со стороны животных. Мы стояли у входа в пещеру, и Крейг перечислял всех, кто здесь попадается. Еноты («всё время тут как тут»), медведи («в это время года вряд ли, но вполне может быть»), лесные хомяки («увидишь небольшую горку листьев — это их работа»), рыжая рысь («возможно»), пантеры («бывает»). Он замолк, увидев, должно быть, что у меня изменился цвет лица. В общем и целом, сказал он, повода для беспокойства нет. «Будь спокоен: человечина невкусная. Не лезь к ним — они не тронут тебя».

На часах был седьмой час вечера. Мы договорились, что, если я не вернусь в дом Крейга завтра к тому же времени, он придет меня разыскивать. Крейг вернулся к своему грузовику, а я отправился в темную пещеру.

ПО СРАВНЕНИЮ С ОБСТАНОВКОЙ, что имелась в распоряжении Сифра в Скарассоне, мой лагерь в пещере Мартенс можно было назвать санаторием. Я устроился в нескольких сотнях футов от входа, на участке мягкой сухой земли; потолок здесь был достаточно высок, и я мог встать в полный рост. Внутри было около 55 градусов по Фаренгейту, ручей в двадцати футах[72] от моего лагеря весело журчал. Я разложил спальный мешок и притулил его к стене: если забредет пантера, рассудил я, то, по крайней мере, не нападет со спины. Направив фонарь вверх, я увидел, что на каменном потолке миниатюрными созвездиями блестят капельки конденсата.

Я проглотил сэндвич, отхлебнул самогона — бутылку на удачу презентовал мне друг-спелеолог из Западной Виргинии. Справил нужду в ручей, сел на спальный мешок и взглянул на часы: 18: 46. Я собрался с духом, сделал глубокий вдох, потянулся за фонарем и выключил свет.

СНАЧАЛА ТЕМНОТА НЕ ВОСПРИНИМАЛАСЬ как потрясение. Это было похоже на чувство, когда поздно ночью просыпаешься в незнакомой комнате и ждешь, пока глаза привыкнут к темноте. Я прислонился к небольшому валуну, натянул на колени спальный мешок. Отрыгнул немного воздуха, скопившегося из-за самогона. Я ощущал равнодушное спокойствие. Сел по-турецки, выпрямил спину и глядел в темноту; в первые несколько мгновений я сосредоточился на дыхании, почувствовал, как исчезают мысли, и представил себе, что могу так сидеть днями напролет. Всё изменилось, стоило мне моргнуть. Я моргнул и понял, что произошло нечто весьма необычное: я чувствовал сам процесс моргания — вот сокращаются мышцы, закрываются веки, смыкаются ресницы, открываются веки, — но не обнаружил никакой разницы. Появилось чувство, словно потерялся контакт между телом и мозгом, как если из-за бури пропадает сигнал между опорой ЛЭП и микрорайоном, который она должна освещать.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


Мы избегаем темноты, ибо так устроены наши глаза. Мы дневные существа, активные в светлое время суток, — поэтому наши предки, вплоть до мельчайших особенностей физиологии, были приспособлены к тому, чтобы добывать пропитание, ориентироваться в пространстве и искать укрытие тогда, когда на небе светит солнце. Днем наши глаза работают превосходно. У нас есть большое количество фоторецепторов под названием «колбочки», за счет которых мы можем различать мелкие детали: нашим предкам это помогало замечать дичь на горизонте или плод на дереве (и по его оттенку даже определять, спелый он или еще нет). Но в отсутствие солнечного света наши глаза будто бы бесполезны: «колбочек» у нас в избытке, зато отсутствует другой тип фоторецепторов — «палочки», — который позволяет видеть при тусклом свете[73]. Каждый вечер, когда заходило солнце, наши предки становились уязвимы, превращаясь из хищника в жертву, а миром правили ночные охотники, наделенные превосходным ночным зрением: львы, гиены, саблезубые тигры, ядовитые змеи. Самым страшным, что только могли представить наши предки, была, разумеется, идея прогуляться по ночной саванне, когда в любой миг за спиной мог раздаться звук шагов хищника.

В современном западном мире мы больше не опасаемся ночного нападения саблезубых тигров, однако в темноте продолжаем чувствовать себя неуютно. «Спустя тысячелетия, — пишет Энни Диллард, — темнота по-прежнему чужда нам, испуганным инопланетянам во вражеском лагере, которые для храбрости скрещивают руки на груди». Темнота неоднократно вызывала у меня тревогу. Когда в детстве я играл в «сардинки»[74] и с замирающим сердцем прятался в углу отцовского шкафа. Когда путешествовал по австралийскому бушу и выходил ночью в туалет без фонарика, воображая себе стаи динго. Когда после урагана «Сэнди» я бродил по Нижнему Манхэттену: передо мной квартал за кварталом вырастали обесточенные здания, и при виде всего этого волосы на загривке вставали дыбом. Но всё же это не была кромешная темнота; всегда было что-то нарушающее ее торжество: лучик света из замочной скважины или сияние звезд на небе. В таких случаях глаз непременно привыкнет к происходящему, сетчатка глаза всегда будет воспринимать фотоны. Но не под землей. Во мрак пещеры не проникает ни один фотон. Здесь обитель плотной, древней, ветхозаветной тьмы.

И теперь я ощущал, как мысли, подобно дождевым червям, устремлялись внутрь моего тела, вгрызаясь в его архитектуру. С меня словно снимали внешнюю оболочку, выворачивали наизнанку. Я чувствовал ритмичные сокращения сердца, раздувание легких внутри грудной клетки, открытие и закрытие небного язычка. В отсутствие зрения другие органы чувств активно работали. Шум ручья, который я едва слышал на входе, сейчас гремел по всей пещере, и грохот этот рассыпался на тысячу осколков. Запахи — грязь, сырой известняк — сгустились так, что я почти ощущал их кожей. Я пробовал пещеру на вкус. Когда с потолка мне на лоб упала капля воды, я чуть не выпрыгнул из спального мешка.

ПЕРВЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ сенсорной депривации возникли после засекреченного военного эксперимента по контролю сознания, проведенного во время «холодной войны». В начале 1950-х годов шуму наделала съемка, сделанная в Корее: кадры запечатлели, как американские военнопленные отрекаются от капитализма и превозносят ценности коммунизма. ЦРУ, полагая, что разум солдат подвергся воздействию, немедленно запустили исследование, посвященное техникам контроля сознания — проект «Блюбёрд». В состав команды исследователей был включен психолог по имени Дональд Хебб, предложивший экспериментально изучить процесс, который он называл «сенсорная изоляция».

Контроль над сознанием как таковой не очень интересовал Хебба; его уже долго занимала более конкретная тема: реакция головного мозга на отсутствие раздражителей. Так, он много размышлял над сводками о пилотах Королевских ВВС, которые, пролетев много часов в одиночестве и глядя на один и тот же горизонт, вдруг безо всякой на то причины теряли управление и терпели крушение. О моряках, которым после продолжительного обозрения неподвижного морского горизонта чудились необычные видения. Об инуитах, которые не ходят рыбачить в одиночку, поскольку знают: в отсутствие контакта с другим человеком, без зрительных стимулов в арктической снежной пустыне, у любого может наступить дезориентация: человек просто уплывает в море и не возвращается. Исследуя неврологическую реакцию на изоляцию, Хебб надеялся найти ответы на вопросы о структуре головного мозга.

Для проекта Х-38 Хебб соорудил конструкцию из комнат 4 × 6 × 8 футов[75] каждая, оборудованных кондиционером и звукоизоляцией. Затем он нанял добровольцев, которым платил двадцать долларов в день, чтобы они лежали в комнатах. Испытуемые подвергались перцептивной изоляции. Они носили пластиковые защитные очки с матовыми стеклами, что препятствовало «пространственному зрению». Для снижения тактильной стимуляции предназначались хлопковые перчатки и «футляры» от локтя до кончиков пальцев. На уши надевалась П-образная подушка из поролона. Комнаты снабжались окнами для наблюдения и переговорным устройством, чтобы команда исследователей могла общаться с подопытными. Хебб просил добровольцев оставаться в комнатах так долго, как они могут.

Изначально ученый относился к проекту Х-38 довольно беспечно и шутил, что худшим в процессе изоляции для подопытных будет приготовленная в лаборатории пища. Однако, получив первые результаты, он был поражен: дезориентация подопытных превосходила все самые смелые его представления. Один из добровольцев по завершении исследования выехал с парковки лаборатории и разбил машину. В нескольких случаях, когда подопытные делали паузу и шли, например, в туалет, они терялись и звали на помощь одного из исследователей, чтобы он их сориентировал.

Но самое поразительное состояло в том, что люди начинали галлюцинировать. Проведя всего несколько часов в изоляции, почти все подопытные видели и ощущали то, чего не было в комнате. Сначала это были пульсирующие точки и простые геометрические орнаменты, которые превращались в сложные образы, перемещающиеся по комнате, а затем развивались в причудливые связные сцены, разворачивающиеся на глазах у подопытных, — «сны наяву», как охарактеризовал это один из участников. Кое-кто из испытуемых описывал увиденный им парад белок, «целеустремленно» марширующих по заснеженному полю, обутых в снегоступы, с рюкзаками на плечах. Другой рассказывал о пожилом человеке в металлической каске, который ехал по дороге в ванне. Имели место и более серьезные случаи: так, один доброволец со стороны увидел себя в комнате; он и его видение сливались воедино, и вот он уже не мог различить, где он, а где галлюцинация. «Одно дело, — писал Хебб, — слышать новости о том, что китайцы промывают пленникам мозги на другой стороне земного шара; совсем другое — обнаружить в своей собственной лаборатории, что стоит лишить здорового университетского студента привычных зрительных образов, звуков, телесного контакта на несколько дней, и это потрясет его до самых основ, даже грозит разрушить его личность».

В наши дни неврологический механизм, стоящий за этими реакциями, более или менее изучен. В любой отдельно взятый момент в наш головной мозг поступает лавина сенсорной информации: визуальной, акустической, тактильной и т. д. Мы настолько привыкли к этому потоку данных, что, когда он по какой-то причине обрывается, наш мозг начинает самостоятельно создавать для себя раздражители. Он использует малейший сигнал, идущий от зрительной коры, чтобы на основе собственных паттернов активности совместить его с образами, хранящимися в памяти, и самостоятельно создать картины столь же яркие, сколь и оторванные от реальности. Во время одного особенно продуктивного эксперимента в 2007 году сотрудники Института нейробиологии имени Макса Планка во Франкфурте-на-Майне работали совместно с немецкой художницей по имени Мариетта Шварц; она согласилась провести двадцать два дня с повязкой на глазах. «Исследование слепоты», как назвала его Шварц, было частью более масштабного арт-проекта «Знание о пространстве», который включал также интервью с незрячими людьми; в рамках мероприятия беседовали о восприятии, образе, пространстве и искусстве. Находясь в лаборатории с повязкой на глазах, Шварц в режиме реального времени записывала на диктофон подробнейший дневник, фиксируя всё, что происходило в ее сознании. Она сообщала о череде галлюцинаций, в которых ей являлись замысловатые абстрактные модели — например, яркие амебы, желтые облака, образы животных. В это время ученые при помощи фМРТ (функциональной магнитно-резонансной томографии, отслеживающей изменения кровотока в головном мозге) наблюдали за неврологическими процессами, сопровождающими видения. Несмотря на полное отсутствие визуальной информации, зрительная кора у Шварц светилась как фонарь — точно так же, как если бы на глазах художницы не было повязки.

Таким образом, по мнению головного мозга Мариетты, галлюцинации были столь же истинны и реальны, как всё то, что она могла трогать, пробовать на вкус и обонять.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Исследование слепоты, Внутренние образы: Space_2 Wolken_SW (туманные облака), Lichtpunkte (точки света); © Marietta Schwarz


Я НАХОДИЛСЯ В ТЕМНОТЕ около двух часов, и вот появились они. Прямо над моей головой — маленькие светящиеся сферы света, обрамленные расплывчатыми ореолами, движущиеся в плавном, пульсирующем танце. Они возникли медленно и неслышно, словно вдалеке кто-то затянул тихую песню. Я лежал в темноте, стараясь не двигаться и даже не дышать, будто они были дикими существами, которые от резкого движения вздрогнут и разлетятся врассыпную. Глядя на огоньки, я начал медленно погружаться в омут своей памяти; порой я приходил в себя, порой снова нырял в воспоминания. Вот я мальчишкой сижу на крыше в Провиденсе; всё происходит ранним утром, перед рассветом: я наблюдаю, как в небе, переливаясь, мерцает метеорный дождь. Вот мне уже восемнадцать, я плыву на лодке в одну из лагун Коста-Рики и вижу на поверхности воды плавающие точки люминесцентного планктона. Я в одиночестве гоняюсь за светлячками на равнинах Центральной Индии, а они летят прочь зыбким облаком. Разум подсказывал мне, что эти сферы — фантом, продукт аберрации в моей нервной системе, но они тем не менее были исключительно реальны — разрастаясь и опадая, сцепляясь вместе и отталкиваясь друг от друга. По мере того как огоньки становились ярче, я ощущал необъяснимое чувство невесомости, будто медленно падал вниз. Огоньки сверкали всё сильнее, и я внезапно понял, что тело мое напряглось и какая-то сила притягивает меня к ним.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Племя сан из пустыни Калахари исполняет танец в состоянии транса; предоставлено Б. и Р. Клаусом для Фонда народов пустыни Калахари


ПУТЕМ СЛОЖНЫХ И УСЛОВНЫХ АССОЦИАЦИЙ мой опыт пребывания в «темной зоне» пещеры Мартенс можно сравнить с ритуалом, проводимым южноафриканским племенем охотников и собирателей, известным под именем сан. Народ сан, или бушмены, считается, как мы помним, древнейшим в мире и одним из наиболее изолированных: этнографы часто опираются на материалы об их ритуалах, чтобы пролить свет на верования древних племен охотников и собирателей, данные о которых давно утрачены. Одним из таких ритуалов является танец в состоянии транса. Действо начинается ночью у костра; соплеменники, хлопая в ладоши, воспроизводят сложные ритмы священных песен. Шаман племени начинает стучать ногами в такт: сначала это обычный танец, к которому присоединяются дети, но спустя несколько часов шаман двигается всё быстрее и быстрее. Наступает рассвет, танцующий обливается потом, хватает ртом воздух, его лихорадит; наконец он спотыкается и падает, трясясь всем телом; он лежит в полубессознательном состоянии, у него закатились глаза.

В этом состоянии, утверждают бушмены, шаман на какое-то время умирает. Его дух отделяется от тела и отправляется в мир духов, а путешествие начинается со спуска в подземный мир. Один шаман, Диаквейн, описал собственный опыт так: «Мой дух долго путешествовал сквозь толщу Земли и поднялся на поверхность в другом месте». В параллельной реальности дух шамана выполняет задания. Он может сопровождать души умерших в загробный мир; взывать к душам предков, прося у них дождь; контролировать передвижение дичи. После выхода из транса шаман докладывает соплеменникам об увиденном.

В науках о религии это полубессознательное состояние принято называть экстазом, от греческого εκστασις, что означает «пребывание вне себя»; по мнению психологов, это «измененное состояние сознания». Исследователи давно знают, что сознание похоже на здание в тысячу этажей. В 1902 году Уильям Джеймс писал: «Наше обычное, бодрствующее сознание, рациональное сознание, как мы его называем, — это лишь один из типов сознания, а вокруг него, отделенные тончайшей завесой, находятся совершенно иные потенциальные его формы».

Исследователи считают, что спектр наших состояний делится на последовательные стадии, от повседневного бодрствующего сознания до бессознательного состояния во сне. Двигаясь по этой траектории — например, засыпая каждый вечер, — мы всё более и более отделяемся от внешних стимулов — образов, звуков и запахов из нашего ближайшего окружения, — переключая внимание внутрь себя, на подсознание. Наши мысли освобождаются и отходят от линейной логики бодрствующего сознания… и вот мы уже плывем по текучей среде снов.

Однако на эту траекторию можно повлиять. Если определенным образом изменить электрические и химические процессы, происходящие в головном мозге, мы сможем искусственно вызвать обращенность внутрь, что позволит нам войти в состояние сна наяву, как в случае танцующего шамана из племени сан. В этом полузабытьи нам будут представляться очень яркие видения и голоса. По словам этнографа из Мельбурнского университета Линн Хьюм, которая изучает измененные состояния сознания в традиционных культурах, мы блокируем «логические, рациональные мыслительные процессы и открываемся необычному опыту». В этом состоянии мы получаем «знания, отличные от приобретаемых посредством интеллекта и разума».

В современном западном мире измененные состояния сознания ассоциируются с использованием наркотиков или патологиями, которые необходимо корректировать посредством медикаментов или лечением в психиатрическом отделении. Однако до эпохи Нового времени измененные состояния сознания были центральной частью, своего рода «сердцем» религиозного опыта. Мы, ныне живущие, происходим от людей, веривших в то, что состояние транса — это способ обретения божественной силы, доступа в мир духов. В 1966 году этнограф Эрика Бургиньон провела исследование 488 различных традиционных культур мира и выяснила, что в 437 из них (90 процентов) практиковалась та или иная форма ритуала, предполагавшего состояние транса. (В наши дни считается, что на самом деле эта цифра ближе к 100 процентам, поскольку Бургиньон не учитывала многие южноафриканские культуры, в которых, как было показано позже, используются ритуалы, предполагающие измененные состояния сознания.) Эта практика до сих пор широко распространена в различных религиях мира: гаитянские жрецы вуду говорят на неведомых языках; исламские мистики, суфии, исполняют танец, приводящий в состояние транса; христиане-пятидесятники, входя в общение с духами, испытывают приступы, похожие на эпилептические.

Происходящее во время ритуалов варьируется в разных культурах, однако основная модель неизменна: когда шаман или священник входит в транс, его дух отделяется от тела и отправляется в мир иной, где получает доступ к мистической силе и сверхчеловеческой мудрости, а затем возвращается на земной «уровень» и в собственное тело. Различные методы вхождения в транс — «техники экстаза», как называл их Мирча Элиаде, — воспроизводят неврологический опыт вхождения в состояние сна путем блокирования или изолирования потока сенсорной информации и создания «искусственной анестезии органов чувств». С этой целью люди принимали психотропные вещества, постились, безудержно танцевали, пели до изнеможения, исполняли ритмичную музыку на барабанах.

Или спускались под землю. «Темная зона» пещеры с давних времен считается идеальной обстановкой для вхождения в измененное состояние сознания. Кельтские провидцы уединялись в пещерах перед тем, как изречь пророчество. Тибетские монахи и ламы медитируют в горных гротах. Шаманы племен шошон и лакота, как и у многих других коренных народов Америки, удаляются под землю, чтобы «искать видения»; их примеру следуют мистики народа волоф в Сенегале и шаманы мурут в Малайзии. В Древней Греции и Древнем Риме оракулы всегда сообщали пророчества из-под земли: знаменитая Кумская сивилла, заведшая Энея в Аид, жила в глубокой пещере, где входила в состояние транса и говорила священными загадками. Центром ритуалов, проводимых в святилище всемогущего Дельфийского оракула, также была пещера. (Само слово Δελφοί, как считается, произошло от слова δελφύς, что означает «впадина», «матка».) Когда Пифагор затворялся в пещерах, он искусственно вызывал у себя измененное сознание в той или иной форме, чтобы отправиться за пределы земного мира.

Невозможно отследить, насколько это древняя и распространенная традиция. Первые откровения Пророку Мухаммаду ниспосылаются от Аллаха в пещере Хира в Саудовской Аравии. Мудрец Рабби Шимон Бар Иохай двенадцать лет изучал в пещере Тору; выйдя наконец на поверхность, он обжигает людей своим взглядом. Илия впервые слышит глас Божий в пещере, как и Иоанн Богослов, который, находясь в темной пустыне на острове Патмос, переживает видения, позже зафиксированные как Откровение. Когда Моисей желает узреть лик Божий, тот помещается в «расселину камня». В наши дни, если вы в составе экскурсионной группы отправитесь на гору Синай на Святой земле, вам покажут пещеру, где Моисею были продиктованы десять заповедей.

В мифе о пещере Платон рассказывает нам, что путь к мудрости указывает наверх, что разум и логика обитают над нами, в наполненных светом эмпиреях. Именно когда узник вырывается из непроницаемого мрака пещеры и поднимается на поверхность, он уясняет для себя реальность. Однако Платон не говорит о том, что в мире есть и иной вид мудрости — более древняя, земная мудрость, лежащая глубже, чем разум и логика. И чтобы постичь эту темную мудрость, нужно двигаться вниз, в глубину пещеры. Мы устремляемся в темноту, чтобы прикоснуться к божественному, сакральному, неведомому.

Это верно почти для любой пещеры в мире: если спуститься ниже «сумеречной зоны», в темноте мы увидим следы древних религиозных ритуалов: захоронения, наполненные погребальным инвентарем; священные рисунки на стенах; каменные алтари со следами древних кострищ, костяные флейты для исполнения ритуальной музыки; отпечатки ног, оставленные в исступленном ритуальном танце; скелеты животных и людей, оставшиеся от жертвоприношений.

ЧЕРЕЗ НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ сферы света над моей головой вспыхнули и начали исчезать. Я расслабил мышцы, почувствовал, как из шеи постепенно уходит напряжение, а тело свободно вытягивается на полу пещеры. Я моргнул раз, потом второй. Темнота вокруг вновь стала неподвижной. Какое-то время я всматривался во мрак, размышляя о только что пережитом. Мне показалось довольно необычным, что мои реакции на темноту были непроизвольными, рефлекторными, словно разгибание голени при легком ударе резиновым молоточком ниже колена. Пульсирующий свет был всецело плодом моей биологической природы, моего головного мозга и нервной системы, материальной основы разума для каждого человека, когда-либо жившего на свете. Ощущения, испытанные мною во мраке пещеры Мартенс, многие тысячи лет изучались людьми во всех точках планеты.

Психологи называют эти галлюцинации «энтоптическими явлениями» — от греческих слов έντός («внутри») и οπτικός («зрительный»); название отсылает к их зарождению внутри головного мозга и собственно зрению. Светящиеся сферы, виденные мною в пещере Мартенса, — наряду с другими простыми геометрическими фигурами (линия, сетка, решетка, зигзаг) — свидетельствовали, что я вступил в первую стадию измененного состояния сознания. Это универсальный опыт: шаманы бушменов в Африке, шаманы тукано в Амазонии, сибирские шаманы на Алтае, — все отмечают энтоптические явления на ранней стадии вхождения в состояние транса. Их описывают и участники нейробиологических экспериментов в странах Запада — например, добровольцы в проекте Х-38 Дональда Хебба.

Есть и другой момент измененного состояния сознания — тоже универсальный, — который помогает понять суть наших взаимоотношений с подземным миром. В начале 1980-х годов южноафриканский этнограф Дэвид Льюис-Вильямс, размышляя о том, как шаманы входят в состояние транса, обнаружил одну закономерность. Повсюду одно и то же: когда шаман достигает финальной стадии измененного сознания, когда он проходит через ритуальную смерть и отправляется в мир духов, он описывает ощущение спуска сквозь темную дыру в земле — омут или подземный портал. Как шаман Диаквейн говорит о том, что «долго путешествовал сквозь толщу Земли», так и инуитский шаман изображает прохождение через мир духов как «путешествие по дороге вниз прямо сквозь Землю», «словно скользя, будто проваливаясь в желоб, соразмерный моему телу». По словам священнослужителей племени конибо из Перу, они опускались под землю, следуя за корнями деревьев. Шаман племени алгонкинов из Канады описывает «тропу духов» как «отверстие, ведущее в нутро Земли».

В точности те же образы, как выясняется, упоминаются и в современной психологии: участникам лабораторного эксперимента на определенной стадии кажется, что они спускаются под землю. В одном исследовании ученый-невролог Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Рональд Сигель обнаружил, что было зарегистрировано пятьдесят восемь случаев галлюцинаций, которые, в сущности, можно разделить на восемь типов. Чаще всего испытуемые говорили о прохождении сквозь темный туннель. Особенно часто такое отмечалось в случае так называемых околосмертных переживаний — например, при инфаркте, когда происходит клиническая смерть, но пациента удается вернуть к жизни. Впоследствии он нередко сообщает об ощущениях, почти идентичных тем, что испытывает шаман, входящий в транс и переживающий ритуальную смерть. В исследовании, которое в 1970-х годах на короткое время стало бестселлером, психиатр по имени Реймонд Моуди опросил 150 человек об их околосмертных переживаниях. Чаще всего респонденты говорили об ощущении, словно они «на большой скорости проносятся по какому-то темному пространству». Вот лишь несколько предположений о том, чем оно может быть: «пещера, колодец, желоб, замкнутое пространство, туннель, воронка, вакуум, пустота, коллектор». Одна из женщин хорошо помнила, что путешествовала сквозь портал, размер которого был, по ее словам, «ровно под ее тело». «Руки и ноги, по-моему, были прижаты к телу Я двигалась головой вниз, там было темно, очень темно. Всё глубже и глубже».

Дело в том, что не далее как вчера, незадолго до моего путешествия в пещеру Мартенс, Крейг Холл, мой проводник по Западной Виргинии, рассказал мне такую же историю. Я сидел на бампере моей машины, зашнуровывал ботинки и спросил его: «А ты когда-нибудь спускался в пещеру один надолго?»

«Нет, не приходилось, — ответил он. — Но иногда во время вылазки я жду, чтобы мои спутники ушли в другую часть пещеры. А потом выключаю свет и сижу один в темноте».

«Были когда-нибудь странные ощущения?» — осведомился я.

«В смысле, видения? — уточнил он. — Нет, не было».

Я кивнул и продолжил шнуровать.

«Но по ощущениям похоже на то, — сказал он, — когда я однажды умер».

Он помолчал.

«Когда мне было двадцать с небольшим, я заболел мононуклеозом и неделями не вставал. Однажды ночью — ну не скажешь по-другому — я умер. Я видел себя со стороны. Видел своих близких. Встретил священника, кажется. Но он сказал, чтобы я уходил. Время мое еще не пришло. Не знаю, надолго ли я отключился. И когда я сижу в темноте в пещере, то чувствую себя так же, как той ночью. — Он помолчал. — Словно пребываю вне своего тела, двигаюсь внутри земли и вижу всё разом».

«У КАЖДОГО В ГОЛОВЕ СВОЯ ПЕЩЕРА». Я произнес это вслух и следил, как слова падают в темноту. Структура нашего сознания, стало быть, такова, что выход за пределы нормального сознания ощущается как спуск в пещеру. «Пещера — это более точный образ для погружения в омут или путешествия в мир иной, которое переживают медиумы», — писал Дэвид Льюис-Вильямс в 2002 году в своей книге «Разум в пещере» (The Mind in the Cave). Мысль о пещере эхом звучит в человеческой культуре; звучит дольше, чем мы можем предположить. В далеком прошлом наши предки рассказывали истории о порталах в сознании, минуя которые они путешествовали по темным коридорам, переживали смерть, переходили на уровень сознания вне повседневной реальности. Также они рассказывали истории о порталах в земле: они спускались в каменистые пещеры, освещая себе дорогу сосновыми факелами, передвигаясь по неземным ландшафтам, не похожим ни на один на поверхности. Со временем мы уже не помним, где истории о ландшафтах разума, а где — о ландшафтах земли: в какой-то момент они становятся одним целым, и порталы в сознании и порталы в земле начинают означать одно и то же.

По мере того как наши предки расселялись по планете, рассказы о таких порталах появлялись в каждой культуре мира. Герои путешествовали по темным проходам под землей, достигали мира духов, затем возвращались на поверхность, наделенные священной мудростью. Пифагор спускался в Аид через одну из пещер на острове Крит, и то же самое делали герои мифов в различных культурах: майя, кельты, древние скандинавы, навахо… Даже Иисус Христос спускался в подземный мир, пройдя через «темную зону» пещеры. В «Сошествии во Ад», приложении к Евангелию от Никодима (одного из апокрифических текстов, исключенных из Библии), Иисуса хоронят в каменной гробнице — и это, как мы помним, пещера, ко входу которой привален камень. Во мраке пещеры Иисус оставляет свое земное тело и нисходит во Ад, в «последнее из мест»[76], где он проповедует умершим и освобождает неправедно заточенные души. Именно в подземном мире Иисус воскресает и возносится на небеса.

Одно из старейших литературных произведений в истории человечества — «Эпос о Гильгамеше», записанный на глиняных табличках в Месопотамии четыре тысячи лет назад, — также повествует о спуске под землю. Гильгамеш путешествует в иной мир, чтобы открыть секрет вечной жизни. Для этого Гильгамеш, чье имя переводится как «тот, кто видит глубину», должен пройти сквозь длинный темный туннель.

Темнота густа, не видно света,

Ни вперед, ни назад нельзя ему видеть…[77]

Описание двусмысленно, отсутствуют детали, поэтому нам остается только гадать, движется ли он в темноте под землей или же в своем сознании.

Каждый раз, когда мы заглядываем внутрь пещеры, туннеля, да что там — любой ямы в земле, нас накрывает смутное воспоминание: мы уже видели это место во сне, на границе сознания. Проходя через портал, мы должны отдавать себе отчет: мы оставляем позади, на поверхности, мир порядка, отказываемся от линейности и логики привычного мышления, отдаваясь на милость изменчивому хаосу. Каждый из нас теперь Мишель Сифр, и мы пытаемся изменить биологические циклы в «темной зоне» пещеры; каждый из нас Пифагор, и вот мы пытаемся общаться с душами предков; так или иначе мы разрываем круг привычной реальности, подбираясь ближе к чему-то, что находится на границе мира, чем бы оно ни оказалось.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Уилл Хант


В последние несколько часов в пещере Мартенс я лежал в темноте и тихо напевал, прислушиваясь к тому, как мой голос эхом отражается от невидимых контуров пещеры, как бы обозначая их. В какой-то момент я почувствовал нарастающее беспокойство и снял ботинки, поднялся на ноги и в полном мраке начал исследовать территорию вокруг лагеря маленькими, осторожными шагами. Сначала я не отрывал стоп от земли, осторожно вытягивая ноги и проводя пальцами в носках по полу пещеры, пытаясь нащупать валуны, чтобы не споткнуться. Я обошел лагерь, начал второй круг по тому же маршруту, теперь уже шагая увереннее и немного приподнимая стопы над землей. Потом еще раз и еще, пока не зашагал в обычном темпе, считая круги в темноте.

Когда я вышел из пещеры, было без малого семь вечера, прошло ровно двадцать четыре часа. Я стоял на краю ущелья и, сощурившись, смотрел на рассветное солнце. Пока мои зрачки сокращались до привычных размеров, я наблюдал, как — говоря словами поэта Марка Стрэнда — «мир вновь принимает форму». Один спелеолог как-то сказал мне, что побывать в пещере — примерно то же, что умереть, примерно то же, что не родиться, и теперь я чувствовал себя так, словно возвращаюсь из загробного мира и одновременно впервые вхожу в этот. Наконец я перекинул сумку через плечо и вышел в лес, где снова почувствовал благодарность за очевидные вещи — за свет, за воздух, за тепло, за ясное небо. В сознании отдаленно звучали восторженные строки Стрэнда[78]:

Спасибо, верные!

Спасибо, мир!

За то, что стоит город,

и стоят леса,

и есть дома, и шум машин,

неспешные коровы в поле,

земля вращается,

и время не остановилось,

и все мы возвращаемся, в целости,

пить сегодня сладкий сок жизни.

Глава 9

КУЛЬТ

Боги города, как утверждают некоторые жители, обитают в глубине, в черном озере, питающем подземные ручьи.

ИТАЛО КАЛЬВИНО. «НЕВИДИМЫЕ ГОРОДА»
Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Мексиканский полуостров Юкатан — самое, возможно, «изрешеченное» место на планете. Здесь так много пещер, углублений, расщелин и ям, что приходится всё время смотреть под ноги: не хочется случайно провалиться под землю. Народам Арктики по ночам снятся ледники, бедуинам — барханы, а мысли жителей Юкатана, по всей видимости, занимают пещеры.

Однажды днем 15 сентября 1959 года молодой человек по имени Хосе Умберто Гомес пробрался в одну такую расщелину, которая оказалась небольшой пещерой в джунглях под названием Баланканче. Пещера находилась в укромном лесном уголке в нескольких милях от Чичен-Ицы, древнего города майя, где сохранились величественные пирамиды и изящные каменные дома с внутренними двориками. Баланканче была открыта археологами в начале 1900-х годов и с тех пор не стала ни знаменита, ни даже известна. Это не так уж удивительно: здесь в нескольких сырых помещениях можно обнаружить лишь горстки черепков да горы помета летучих мышей.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Пещера Баланканче; © Brendan Bombaci


Двадцатилетний Умберто — поджарый молодой человек с радушным характером — водил группы туристов по древним городам. Он впервые побывал в этом лесу еще мальчиком: его бабушка работала там в гостинице под названием «Отель земли майя». Ребенком Умберто каждое утро седлал лошадь и ехал в лес, по тропинкам между деревнями в джунглях. В одной из них, носившей название Халахуп, жили майя, прямые потомки тех майя, что строили каменные города. Он днями напролет лазал по увитым пышной растительностью руинам, большую часть которых еще предстояло открыть археологам, а потом возвращался в отель доложить бабушке о своих находках. Когда Умберто исполнилось тринадцать, главный садовник, пожилой майя по имени Бел Тун, знавший каждую канавку на каждой лесной опушке, рассказал ему о сокрытой в джунглях пещере. Люди давным-давно перестали ее посещать, говорил Бел Тун, но, может быть, Умберто найдет там что-нибудь интересное?

Когда Умберто впервые отправился в Баланканче, путь ему освещали свечи, которые он собрал в отеле после празднования Лас-Посадас[79]. Он зажег одну свечку, воткнул ее в землю, потом вторую, третью, параллельно в свете дрожащего пламени продвигаясь в «темную зону». С того самого дня Умберто ощущал магнетическое притяжение Баланканче, которое не мог до конца объяснить. Хотя в пещере не содержалось ничего особенного, он возвращался сюда снова и снова. Он перекапывал грязь в поисках артефактов, которые могли бы оставить жители древних эпох, или просто садился на пол и сосредотачивался на том, как со всех сторон его сжимает темнота. Иногда он приводил с собой друзей, но их впечатления никогда не совпадали, и Умберто задумывался над этим обстоятельством. Он поступил в университет на факультет антропологии, но затем оставил учебу, предпочитая жизнь вне классной комнаты, — слишком скучал по лесным прогулкам, в ходе которых обнаруживал древние развалины, и по вылазкам в пещеру, которая теперь была знакома ему не хуже собственного дома.

В тот день 1959 года Умберто пробирался вдоль стены прохода, где побывал уже сто раз, и неожиданно заметил кое-что необычное — странного цвета пятно на камне, наполовину залепленное грязью. Расчистив камень, Умберто с изумлением обнаружил кирпичную стену, причем точно такой же кладки, что и в древних городах. Он работал ножом, пока стена не подалась и не открылся туннель, уходящий в темноту. Сердце заколотилось в груди молодого человека; он пополз вперед и наконец оказался в огромной гулкой пещере, и там — замер от удивления.

В центре находилась каменная колонна от пола до потолка, которая раскрывалась кверху и книзу, подобно ветвям и корням дерева. У ее основания, посветив фонариком по склизкому полу, Умберто наткнулся на керамический сосуд. Рядом с ним стоял еще один. А неподалеку — еще десятки: курильницы для ладана, урны; все выкрашенные в яркие цвета, содержащие резные изображения богов. С «ветвей» колонны стекала вода, падая в сосуды и возле них. Умберто замер от восторга; он стоял в темноте и вслушивался в дробь капель. Он был первым посетителем пещеры за тысячу двести лет.

Постепенно новость об открытии разнеслась по лесу. Через несколько дней, когда в пещеру направлялась команда американских археологов, им преградил путь мужчина по имени Ромуальдо Хо-ил, шаман деревни Халахуп. Он смерил археологов суровым взглядом. Керамические сосуды, объяснил Ромуальдо, остались от даров, которые его предки подносили богам Шибальбы, царства мертвых у майя. Войдя в замурованную часть пещеры, посетители пробудили силы, чье могущество превосходит человеческое разумение. Теперь ему придется провести ритуал очищения.

Хо-ил вернулся с отрядом мужчин из деревни. Вместе они вошли в пещеру и встали вкруг колонны. Умберто и археологам, которые также нуждались в очищении, было велено остаться. Церемония продолжалась двадцать девять часов: Хо-ил принес в жертву тринадцать цыплят и одну индейку, возжигал копал[80] и черные свечи из меда диких пчел, вкушал внушительные количества бальче, священного вина из древесной коры и меда. Со временем кислорода в пещере становилось всё меньше, темнота наполнялась дымом, и дышать становилось практически невозможно. Шаман издавал гортанные звуки, имитируя рев ягуара, другие мужчины распевали, подражая лягушкам. Они танцевали, молились, пели, их голоса поднимались в диком хоре. В конце церемонии участники ритуала вышли на поверхность; здесь бушевала гроза, дождь лил как из ведра, а всё небо почернело.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Пещера Баланканче, из книги «Трон тигрового жреца»; предоставлено Центральноамериканским исследовательским институтом при Тулейнском университете


КОГДА Я ВПЕРВЫЕ ПРОЧИТАЛ историю открытия Баланканче, то увидел в Умберто и его исследованиях пещер, как в зеркале, самого себя и собственные вылазки в туннель под Провиденсом. Обстановка, конечно, разная — мексиканские джунгли и тенистая улица Новой Англии, — но всё же: мы оба были юнцами, влюбившимися в подземный мир, о котором и думать не хотели наши ровесники. Даже обнаруженные Умберто старинные керамические сосуды, на которые сверху стекала вода, напоминали о моей собственной находке — банках из-под краски, по которым также, в тот исторический момент, отдаваясь эхом в темноте, барабанила вода. Я размышлял о собственных взаимоотношениях с подземным миром уже много лет и теперь задумался о том, чтобы побеседовать с Умберто о Баланканче и обсудить влияние этого открытия на его жизнь.

Вскоре, впрочем, я позабыл об Умберто, узнав, что Баланканче — лишь один пример старинного и распространенного в культуре майя ритуального использования пещер. Территория империи майя, простиравшаяся от Белиза и Гватемалы на полуострове Юкатан до Гондураса и Сальвадора на юге, была буквально усеяна пещерами. Среди них попадались как величественные известняковые гроты, так и заполненные водой провалы — сеноты[81], — каждый из которых считался вратами в Шибальбу, царство мертвых. После открытия Умберто каждый археолог, спускавшийся под землю в «темную зону» пещеры, обнаруживал подношения, оставленные в древности. Иногда они были скромными — несколько керамических горшков, кусок жада, скелет ската; иногда обильными — олени, ягуары, крокодилы; находили даже человеческие скелеты. Во мраке некоторых пещер обнаруживались мощеные дороги и целые храмы. Чтобы сделать подношение, древние майя нередко рисковали жизнью: переплывали подземные реки, взбирались на крутые утесы и спускались в опасные узкие ущелья.

Побеседовав еще с несколькими археологами, которые вели раскопки в джунглях Мезоамерики, я понял, что передо мной разворачивается история целой культуры одержимых подземельями, история людей, чье существование зависело от пещер. Рядом с пещерами майя строили города, помещали скульптуры пещер на стены храмов, наносили изображения пещер на керамическую утварь. Они исполняли танцы в честь пещер и слагали о них песни. В весьма сложном письме майя один из самых распространенных иероглифов обозначает именно пещеру (ch’en). Главный эпос этого народа, «Пополь-Вух», рассказывает историю двух героев, братьев-близнецов, которые спускаются в Шибальбу. В дневное время предки нынешних майя поклонялись пещерам, вечером рассказывали о них истории, а ночью видели их во сне.

«Здесь Мекка подземного мира», — вот что как-то раз было мне сказано в телефонном разговоре. Холли Мойес, археолог из Калифорнийского университета в Мерседе, провела в джунглях двадцать лет: она неоднократно пробиралась сквозь помет летучих мышей, стукалась каской о каменистый потолок и при этом внимательно документировала всё, что узнавала о культе пещер у майя. Коллеги прозвали ее королевой «темной зоны».

Ее научные интересы, как мне удалось выяснить, вовсе не ограничивались цивилизацией майя. Уже много лет, рассказала мне Холли, она анализирует этнографические и археологические исследования, посвященные роли пещер в традиционных культурах мира. В 2012 году вышла ее книга «Священная тьма: глобальный обзор ритуального использования пещер» (Sacred Darkness: A Global Perspective on the Ritual Use of Caves). В своей работе Холли резюмировала исследования (археологические и этнографические) использования пещер более чем в пятидесяти культурах на шести континентах — начиная с эпохи палеолита (100 000 лет назад) и заканчивая днем сегодняшним. Она рассуждает о том, что традиция подземных религиозных ритуалов почти универсальна и практиковалась в каждом уголке планеты во все исторические эпохи.

Это было дежа вю. Нечто подобное чувствуешь, случайно соприкоснувшись на улице с незнакомцем, который необъяснимым образом кажется старым другом. Я рассказал Холли, что вот уже много лет путешествую по миру и документирую отношения людей с подземным миром: мрак пугает и отталкивает человека, и тем не менее бессознательные порывы вновь и вновь заставляют нас спускаться в пещеры. Поначалу моя собеседница молча слушала, потом радостно рассмеялась.

«Что ж, приезжайте скорее ко мне в джунгли, — предложила она. — Нам многое предстоит обсудить».

ДУШНЫМ, ПАСМУРНЫМ АВГУСТОВСКИМ ДНЕМ, когда в Мексиканском заливе собиралась тропическая буря, Холли Мойес встретила меня в аэропорту Белиза. Холли было около пятидесяти пяти, темно-рыжие волосы доходили ей до плеч; эта женщина смотрела на меня живым и выразительным взглядом.

«Надеюсь, вы не боитесь испачкаться», — сказала она, указывая на свой джип. Машина выглядела так, словно ее недавно, держа за бампер, погрузили в бочку с грязью.

С побережья мы отправились в глубь полуострова — в Сан-Игнасио, городок посреди тропического леса, где у Холли была исследовательская станция. Стоял сезон дождей, и на каждом повороте мы переправлялись через реки с коричневой пенящейся водой, поднимая со дна рыжий ил. После двадцати лет полевых исследований в Белизе Холли знала регион так, словно родилась здесь, но всё же она еще не успела привыкнуть к суровости ландшафта. Холли рассказывала, как защищала места раскопок от вооруженных мародеров, пыталась учуять в джунглях мочу ягуара, договаривалась с местными шаманами о доступе к священным местам, выкапывала застрявшие грузовики из затопленных лесных просек, уворачивалась от змей, летучих мышей-вампиров, скорпионов и клопов-хищнецов — переносчиков смертельно опасной болезни Шагаса.

В глубине леса воздух стал прохладным и свежим. Мы пробирались через гигантские изумрудно-зеленые холмы. Я смотрел по сторонам, зная, что повсюду деревья могут скрывать руины древних поселений майя. В эпоху расцвета цивилизации (примерно 250–950 годы нашей эры) здесь жили сотни тысяч людей — в крупнейших на то время городах мира. Такие города, как Тикаль, Копан и Паленке, процветали благодаря земледелию на выдолбленных в горной породе специальных террасах; сезон дождей приносил богатый урожай, а чтобы запасать воду на сухой сезон, майя соорудили систему цистерн. Веками они жили в достатке. Майя стали великими математиками и создавали необыкновенные произведения искусства. Они возводили величественные пирамиды, возвышавшиеся над лесами, строили изящные каменные храмы, устанавливали колоссальные каменные стелы, рассказывающие истории их божественных правителей. Но, подобно многим остальным, цивилизация майя погибла. Приблизительно в IX веке нашей эры Мезоамерику поразила страшная засуха. Осадки, необходимые для земледелия, не выпадали, и города не могли кормить своих жителей: начался голод, унесший миллионы жизней.

«Чем отчаяннее становилось положение, — рассказывала Холли, пока мы ехали, — тем больше рос их интерес к пещерам.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Вход в пещеру Актун-Туничиль-Мукналь; © Jad Davenport / National Geographic Creative / Alamy StockPhoto


Визиты в "темную зону" стали обычным делом». На следующее утро мы планировали посетить пещеру под названием Актун-Туничиль-Мукналь, или пещеру Хрустальной девы. Именно туда впервые отправилась Холли, прибыв в Белиз, именно там обнаружила первое свидетельство сакрализации «темной зоны».

Под низким серебристо-белым небом мы с Холли совершили переход через Горный заповедник тапиров, расположенный примерно в пятидесяти милях от Сан-Игнасио. Пробираться пришлось через густые джунгли, возникшие здесь явно задолго до грехопадения человека: воздух был плотным и влажным, везде пахло мхом. Мы перебирались через огромные досковидные корни, переходили вброд реки, вода в которых доставала нам до пояса. Через подлесок шмыгали игуаны, а на деревьях над нашими головами перекликались танагры и туканы. Издалека раздавался сотрясающий воздух крик ревуна. Вскоре, пробившись сквозь стену растительности, мы оказались у входа в пещеру — зияющего отверстия в форме песочных часов, с гладкими стенами и увитого лианами. Из него вытекала река, неслышно струясь между мшистыми валунами.

«В искусстве майя вход в пещеру изображается как пасть монстра, — сказала Холли, указывая на сталактиты, свисающие с потолка у входа. — Это, как ты видишь, типичные зубы чудовища».

Помолчав, она добавила: «Впрочем, еще весьма похоже на влагалище».

С крупного валуна мы спрыгнули в озеро с теплой и прозрачной зеленой водой, за нами взвилось облачко рыбок, как на картинах пуантилистов. Мы миновали вход в пещеру; поначалу стало темнее, как если бы внезапно наступили сумерки, а затем нас и вовсе накрыла тьма. Мы плыли против течения, взбираясь на склизкие валуны, сваливаясь в водовороты, вертясь и протискиваясь сквозь узенькие проемы, а вокруг нас вздымалась и шумела река. Холли (одной из первых исследовавшая пещеру после ее открытия британскими спелеологами-любителями в 1986 году) обходила массивные преграды из валунов, ориентируясь исключительно на мышечную память, словно вспоминая последовательность шагов в давно заученном танце.

Наконец мы оказались в полной тишине — в колоссальных размеров пещере, где царила кромешная мгла; лучи наших фонариков ползали по потолку туда-сюда, словно городские прожекторы. Я пытался разглядеть летучих мышей, снующих над нашими головами или свисающих с уступов, но потолок находился слишком высоко. Мы плыли, а вокруг нас в реку капала вода с потолка.

Примерно через полмили мы подгребли к берегу и выбрались на каменный козырек. Холли велела мне снять ботинки. Мы направились в центральную пещеру, обрамленную переливающимися сталактитами и сталагмитами, а также массивными колоннами от пола до потолка, толстыми как стволы деревьев.

Когда я посветил налобным фонариком на стены, у меня захватило дух. На полу стояли сотни древних керамических сосудов, выкрашенных в черный и ярко-оранжевый. Некоторые из них были размером с пляжный мяч и закреплены на своем месте выростами кальцита, накопившимися за много столетий. Между сосудами здесь и там лежали каменные орудия, осколки жада и обсидиана, попадались и небольшие статуи животных, в том числе каменная свистулька в форме собаки.

«Все эти артефакты относятся к IX веку, — сказала Холли. — Ко времени засухи».

Мы поднялись по железной лестнице, вмонтированной в стену, и она провела меня к узкому алькову над пещерой. «Вот она», — произнесла Холли, опускаясь на корточки на козырьке. Перед нами был скелет человека — двадцатилетней девушки.

«Мы называем ее Хрустальной девой», — объяснила Холли. Я перевел дух. Женщина лежала на спине, раскинув ноги и руки; ее ребра покрывал кальцит, придававший костям зловещий хрустальный блеск. Скелет был прекрасно сочленен, за исключением челюсти, которую увело в сторону в кривой, застывшей улыбке.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Хрустальная дева в пещере Актун-Туничиль-Мукналь; © Jad Davenport / National Geographic Creative / Alamy StockPhoto


«Обратите внимание: погребальный инвентарь отсутствует, — сухо заметила Холли. — Стало быть, ее не хоронили».

Скелет Хрустальной девы был не единственным. На полу центральной пещеры, прямо под нами, насчитывалось еще четырнадцать. У подножия исполинского сталагмита находились останки двух юношей: их обезглавили, скелеты были частично расчленены и тоже покрыты кальцитом. Неподалеку лежал скелет сорокалетнего мужчины с проломленной височной костью. Мы склонились над жертвами, переходя от одной к другой. Здесь были и останки ребенка: груда крошечных костей, спрятанная в темной расщелине.

Все эти люди были принесены в жертву Шибальбе.

«Шибальба, — сказала Холли, пока мы сидели в темноте, — это совсем не то же самое, что и христианский ад».

Для народа майя Шибальба, что переводится как «место страха», не была абстракцией. Она представляла собой вполне конкретную географическую локацию, которую можно найти на карте. Пробираясь через лес, можно было почуять Шибальбу, услышать ее рев и эхо, почувствовать, как из ее глубин поднимается ветерок. А если пролезть вниз в сенот сквозь каменистый вход, путешественник вступал внутрь Шибальбы. Он оставлял позади земной мир и попадал в отдельное царство, где можно было столкнуться лицом к лицу с призраками, божествами и существами, наделенными особыми силами и непредсказуемыми.

Связь майя с Шибальбой была глубокой, странной и полной противоречий. В эпосе «Пополь-Вух» близнецы-герои Хун-Ахпу и Шбаланке, спустившись в Шибальбу, пробираются сквозь лабиринт леденящих душу подземелий: в одном бушует пламя, в другом сверкают ножи, в третьем охотятся ягуары. На каждом шагу близнецы-герои сражаются с владыками Шибальбы, бандой отвратительных существ, которых зовут Семь смертей, Повелитель гноя, Повелитель желтухи, Собиратель крови и Повелитель ранений. Основная задача владык — насылать на мир людей болезни, чтобы в конечном счете истребить его. И тем не менее, каким бы страшным ни был подземный мир, майя зависели от Шибальбы и не могли жить без нее. Рядом с жителями Шибальбы обитал Чак, бог дождя, весьма взбалмошная сущность с безумным взором; он обрушивал гром и молнии на леса — но также обеспечивал дождь, без которого майя не могли выжить.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Холли Мойес


И вот, чтобы Чак не гневался и продолжал приносить дождь, майя одно столетие за другим оставляли для него приношения у входа в пещеры. Они заползали в подземелье — стараясь освещать себе путь и держась на безопасном расстоянии от «темной зоны», — и оставляли там керамические сосуды и раковины джутовой улитки[82], священного животного. Долгие столетия Чак был доволен подарками: каждый год на смену сухому сезону приходил сезон посадок, и бог позволял пролиться дождю; урожай созревал, и майя процветали.

Но в какой-то момент он оставил своих подопечных. В VIII–IX веках, по странному стечению обстоятельств, которое майя были не в силах уразуметь, бог удалился в тайный уголок подземного мира и отказался выходить. Напрасно люди ждали дождей, террасные поля засыхали одно за другим. Некоторое время майя продолжали проводить церемонии, принесшие столько благополучия их предкам, доставляя ко входу в пещеры сосуды и раковины улиток, — но Чак так и не показался. Настал черед более роскошных подношений — подле пещер стало появляться всё больше сосудов и раковин, иногда даже животное, незадолго до того принесенное в жертву. Но Чак безмолвствовал. Вскоре майя охватило отчаяние, ведь в городах голодали дети, — и вот пошла молва, что нужно бросить дома и всё нажитое и отправиться на север. Оставалась единственная надежда умилостивить Чака и вновь добиться его расположения: дойти до Шибальбы, вступить в «темную зону» и встретиться с богом на его территории.

За тысячу двести лет до Холли и меня небольшая процессия народа майя, пройдя вброд, оказалась внутри пещеры Актун-Туничиль-Мукналь. Участники процессии проплыли до края зоны, куда доставал рассеянный свет; после минутного сомнения, дрожа, они двинулись дальше, словно шагая в пустоту с обрыва. То были жрецы, облаченные по случаю в церемониальные венки из перьев. Худые, с осунувшимися лицами, они несли с собой керамические сосуды, полные кукурузы, точильные камни и ароматный копал для возжигания. У одного из них на боку висел обсидиановый нож в ножнах. В центре группы находилась молчаливая двадцатилетняя девушка; она была празднично наряжена.

Процессия медленно продвигалась вверх по течению. Шли по одному, сосновые факелы участников курились, прорезая тьму неровным светом. Двигались молча, с осторожностью, взвешивая каждый следующий шаг. Как и все жители леса, они с самого детства слышали и рассказывали истории о Шибальбе, но в этот раз всё было иначе. Миновали душный и темный участок, касаясь пальцами влажных каменных стен, глядя, как в свете факелов дрожат на них тени. Заметили в воде рыбу-альбиноса, услышали над головой шорох крыльев летучей мыши. Когда в воду упал камень и во тьме раскатилось эхо, люди насторожились. Однако путь был продолжен: не зря же затеяно это паломничество, как еще задобрить бога дождя и убедить его покинуть укрытие?

Еще через полмили процессия вышла из реки и прошествовала в центральную пещеру. Их факелы освещали очертания сталактитов и сталагмитов. Жрецы разложили дары для Чака, спустив сосуды с плеч и просыпав на каменный пол кукурузу. Готовясь к церемонии, они зажгли священный копал. Когда к потолку заструился ароматный дым, люди начали взывать к Чаку; воздевая руки в темноте, они окружали девушку. Жрец вынул из ножен обсидиановый кинжал и поднял его: когда голоса заполнили пещеру и эхо от них достигло купола, он быстро опустил орудие.

НАТЯНУВ БОТИНКИ, МЫ С ХОЛЛИ осторожно слезли на каменистый берег и спустились обратно в реку. Мы медленно поплыли вниз по течению; с потолка всё так же капала вода. Церемонии, проводимые в «темной зоне» Актун-Туничиль-Мукналь, сообщила моя компаньонка, не уникальны. В последние десять лет археологи на всей территории империи майя, исследуя подношения в «темных зонах» пещер, относят их к одному и тому же времени. Почти каждый артефакт — керамический сосуд, каменное орудие, человеческая кость — датируется периодом засухи. В пещере под названием Чечем Ха, всего в одном дне ходьбы от Актун-Туничиль-Мукналь, Холли обнаружила каменную стелу, установленную в «темной зоне» и окруженную керамическими сосудами и следами кострищ. Это множество объектов относилось к IX веку. Не так давно Холли вела раскопки в пещере под названием Лас-Куэвас, где обнаружила сложную систему церемониальных площадок и лестниц, возведенных майя во время засухи. «И так не только здесь — так везде», — сказала она. К этому же столетию относятся и подношения, обнаруженные в открытой Умберто древней части пещеры Баланканче. На керамических сосудах был изображен искаженный лик бога дождя. «Речь о масштабном коллективном ритуале, — отметила Холли, — который проводился по всему лесу».

Мы двигались по реке в молчании, плечи наши омывала вода, я обдумывал слова Холли. Постепенно перед моим внутренним взором возникла картина: сначала расплывчатые силуэты, затем четкие изображения, и наконец все детали сложились в слитную картину, удивительную и жуткую. Я видел тысячи паломников, людей в час небывалого отчаяния, разбросанных по империи майя; все они двигались как часть единого, цельного организма. Я видел, как они идут по лесу, между деревьями, словно тени, и прибывают ко входам в тысячи пещер. На минуту они присаживаются в «сумеречной зоне», потом, выдохнув, отправляются вперед, во мрак. Глубоко под землей паломники танцуют, поют и молятся; их много, а голоса звучат в темноте как единый голос. Они приносят дары, выкладывают жад и обсидиан — и совершают жертвоприношения, вспарывают брюхо животным, обагряют влажный каменный пол кровью мужчин, женщин и детей. Несмотря на варварскую жестокость происходящего в этом видении, несмотря на его апокалиптичность, коллективный ритуал как свидетельство необычайной веры и служения меня просто поразил. То была цивилизация, которая в миг полного отчаяния, стоя на краю гибели, взывала к силе подземного мира. Народ, который свято верил в то, что в скрытых от глаз пещерах, где царят лишь вечная тьма и раскатистое эхо, также таятся святость и волшебство — и сила, способная изменить действительность.

Я двигался по реке, думая обо всех древних процессиях, которые прежде нас переходили здесь водоемы, о людях, которые с опаской ступали в этот самый мрак, вслушиваясь в эхо, отражавшееся от этих самых стен. Отпустив эти мысли, я почувствовал нечто необычное: температуры воды, воздуха и моего тела начали сближаться друг с другом, вскоре я перестал замечать разницу между этими температурами. В таком странном настроении я отдался на милость течению и позволил телу расслабиться; мои границы словно растекались, и я перестал отделять себя от окружающей среды.

ВЕЧЕРОМ МЫ С ХОЛЛИ сидели за садовым столиком на заднем крыльце ее исследовательской станции. Воздух был тяжелым и влажным, горящая цитронелловая свеча бросала на наши лица мерцающие оранжевые отсветы. Мы говорили о нашей вылазке в Актун-Туничиль-Мукналь, рассуждая о нашем походе по следам майя, о том, что увлекало во мрак их, а что — нас.

«Мы испытываем потребность в священном, — заявила Холли. Она сделала большой глоток воды. — Мы все желаем искать и обрести Бога, или богов, или духов, или магию, — разница в названии. Это врожденное свойство человека».

Наш вид всегда отличался склонностью к мистике. «Человек по устройству своему есть религиозное животное», — писал Эдмунд Берк в XVIII веке. До сих пор ни этнографам, ни историкам не известно человеческое общество, не придерживавшееся религии в той или иной ее форме. В наши дни лишь немногие эволюционные биологи, теологи или ученые-когнитивисты возьмутся отрицать, что духовные стремления заложены в человеческой природе, что это ее неотъемлемая часть. Сотни тысяч лет назад наши предки получили головной мозг с мощным, активным неокортексом, который позволил нам иметь мысли, недоступные другим представителям царства животных. Мы размышляли над собственным существованием, вынашивали идеи, лежащие за пределами нашего концептуального представления, и устанавливали взаимосвязи между понятиями вне нашего тактильного и зрительного восприятия. Перемещаясь по планете, мы отдавали массу энергии и ресурсов религии: сочиняли красивые молитвы, создавали церемониальные танцы в честь богов и духов, строили гробницы для наших предков, возводили соборы со шпилями, стремящимися в небо, и выкапывали крипты, уводя их глубоко в землю. Желание прикоснуться к чему-то большему, чем мы сами, пишет британский религиовед Карен Армстронг, возможно, является «определяющей характеристикой человечества».

Именно этот импульс впервые заставил наших предков отправиться в подземелье. В темную доисторическую эпоху наши предки спустились в мрачные пещеры, чтобы вступить в контакт с миром духов. В древних космологиях разных народов пещера как раз представляет собой духовное измерение реальности. Спуститься в подземелье означало физически переместиться в мир иной — «мир, находящийся позади того, который мы видим глазами», как называли его бушмены. Подобно майя в Актун-Туничиль-Мукналь, наши предки из разных уголков мира проводили в темноте священные ритуалы, чтобы призвать сверхъестественные силы.

По словам Холли, «удивительно, в какую древность уходит эта традиция». Она рассказала мне о пещере в местности Атапуэрка на севере Испании: там, в самом сердце «темной зоны», на дне вертикальной шахты глубиной сорок футов, команда археологов обнаружила горку человеческих костей. В Сима-де-лос-Уэсос, или Пещере Костей, как позже назвали это место, были обнаружены останки двадцати первобытных людей, относящиеся к периоду от 430 000 до 600 000 лет назад. Они жили задолго до того, как появился современный человек разумный. Посреди костей археологи обнаружили рубило, сделанное из мерцающего розового кварца — редкого минерала, привезенного с огромного расстояния; это придавало находке исключительную особенность. Археологи назвали находку Экскалибуром. Некоторые исследователи считают эту находку первым предметом сакрального назначения: архаичный ритуал, проводившийся в «темной зоне» в честь отправления в загробное царство.

Сегодня западная цивилизация утратила связь с землей. Мы просвещенное, индустриальное общество — люди науки и технологий, и наше восприятие действительности в основном базируется на здравом смысле и рациональности. В последние несколько сотен лет, начиная с трудов Декарта, Спинозы и других философов эпохи Просвещения, западная культура становилась всё более светской. Если у наших предков религия и следование культам занимали почти всё время жизни, то сегодня ей отведена отдельная сфера. «Современный человек, — пишет Элиаде, — забыл о религии».

Когда мы переступаем порог пещеры, на рациональном уровне мы, конечно, не верим в то, что покидаем земной мир и вступаем в обитель духов. В то же время мы идем буквально по стопам тех, кто верил в это. Мы опираемся на те же уступы, что и наши предки, мы нагибаемся, лезем и ползем, слышим эхо наших голосов и согреваем каменную стену своим дыханием — точно так же, как и они. На нашем пути в темноту мы невольно повторяем прежние ритуалы, иногда следуя древней «хореографии» каждым малейшим жестом. У нас то же тело и тот же разум, что и у наших предков; поэтому сегодня мы испытываем те же ощущения — тайны, волнения, потрясения, — что когда-то испытывали они. Наш рациональный ум объясняет эти переживания — с оглядкой на законы физики, доведенные за последние десятилетия до идеальных формулировок, — сменой биоритмов, активацией или подавлением различных частей нашей нервной системы. И всё же в глубине души, несмотря ни на что, мы ощущаем трепет. «Нет сомнений в том, что, когда мы находимся в темноте пещеры, — рассуждала Холли, — в нас что-то меняется. Мы оказываемся лицом к лицу с собой и можем взаимодействовать с миром так, как никогда прежде».

В процессе эволюции религии, как писал Роберт Белла, «ничто не теряется». В ходе истории мы формулировали новые философские и религиозные идеи, однако базисные структуры древних верований никуда не исчезали; они сохранились в потаенных уголках нашего сознания. Не исключено, что наша связь с пещерами является самой универсальной, фундаментальной, а возможно, и первозданной религиозной традицией. Она оставила в нас ощутимый след. Мы можем считать себя современными, цивилизованными, просвещенными, но стоит нам спуститься в пещеру — и мы чувствуем, как в нас шевелится что-то первобытное. Начинает работать древняя мышечная память, включается интуитивный, животный режим существования, — и столетия рациональности, науки, эмпиризма (по историческим меркам — весьма короткий период) мгновенно сметаются инстинктом и эволюционной адаптацией, действовавшими сотни тысяч лет. В пещерной тьме, писал Сенека, нельзя не почувствовать, как «душу охватывает религиозное беспокойство». Даже самый рациональный, самый закоренелый и убежденный атеист, вступив в «темную зону», понизит голос до шепота: где-то в подсознании он ощутит трепет, масштаб, тайну и признает, что это место священно. Возможно, мы больше не проводим в «темных зонах» пещер религиозные ритуалы и не помним уже возносимых когда-то церемониальных молитв, но в глубине нашего сознания живут их отголоски, как живет и интерес к древней космологии. «Некая форма оказывается источником первых грез и дает им направление», — писал Башляр[83].

«Всё это не исчезает в одночасье», — сказала Холли, улыбаясь в темноте. Мы больше не говорим о тверди, о небесных сферах, как наши предки в древности, однако, по словам философа Анри Лефевра, мы по-прежнему верим, что подземный мир — место силы, «населенное магическими и религиозными существами, добрыми или злыми богами и богинями, связанное с миром надземным и подземным (царством мертвых) и подчиняющееся таким формальностям, как обряды и ритуалы». Каждый год шесть миллионов христиан совершают паломничество в город Лурд на юго-западе Франции, где в составе процессии спускаются в полумрак небольшого грота: однажды юной местной жительнице здесь явилась Дева Мария. Тысячи паломников ежегодно посещают остров Стейшн на озере Лох-Дерг в Ирландии, чтобы обойти место, где Господь открыл святому Патрику пещеру. Почти в каждом европейском храме, прямо под церковными скамьями, где люди преклоняют колени во время мессы, находится сокровенное пространство — скрытое от глаз, но сохранное, — где в древности приобщались к тайнам Земли.

За сотни тысяч лет наша сильная и загадочная связь с подземным миром не ослабла — и не ослабнет никогда. Мы всегда будем ощущать еле заметное свечение, исходящее из подземелий мира: оно может быть зловещим или чарующим, но всегда — неотразимым. Джордж Стейнер писал о тайном «трансцендентном присутствии в ткани мироздания», и лучше всего под эту характеристику подходит подземный мир. Как прежде — наших далеких предков, он всегда будет притягивать нас за счет едва различимого, но такого человеческого желания выйти за рамки обыденной, упорядоченной реальности и прикоснуться к чему-то большему, чем мы сами. Охотники и собиратели эпохи палеолита, пробиравшиеся при свете факелов в глубину пещер на четвереньках, городские исследователи, гуляющие по катакомбам, пешеход в Нью-Йорке, заглядывающий в открытый уличный люк, — всеми в глубине души движет единый порыв.

Мы находились на исследовательской станции, и уже пора было расходиться. Пожелав Холли спокойной ночи, я забрался на двухъярусную кровать и некоторое время лежал без сна. Прислушиваясь к легким, как вздох, порывам ветра, спускающимся с холмов, я размышлял. Я понял, что все почитатели подземелья, в чьей компании я проводил свои исследования, или те, которыми мне оставалось лишь восхищаться через века, были так или иначе искателями трансцендентного присутствия. Мишель Сифр, пытавшийся побороть собственные биологические ритмы в «темной зоне»; REVS, тайно создававший произведения искусства в недрах города; Уильям Литтл, устраивавший ходы у себя под домом, словно пытаясь прорыть путь в параллельное измерение; Джон Клив Симмс, искавший живые существа внутри Земли; Надар, запечатлевавший невидимые уровни Парижа; Стив Данкан, шагающий по руслам древних рек в беззвучной темноте. Все эти люди спускались в подземелье в поисках тайны; они стремились вырваться за пределы повседневной реальности. Засыпая, я видел Гермеса, «общего предка» подземных искателей, который беспрепятственно скользил между потусторонним и посюсторонним миром, имея возможность зреть незримое.

Из Белиза я проследовал длинным маршрутом на север — по разбитой дороге на ночном автобусе, затем на минивэне, подпрыгивающем на ухабах, затем на внедорожнике с пожилым водителем по имени Хорхе — через границу с Мексикой, пока не прибыл на усеянный пещерами полуостров Юкатан, где однажды днем, под дрожащим солнцем, отправился ко входу в Баланканче и встретил там Умберто. Ему было за семьдесят, но мужчина всё еще походил на свою старую фотографию, где он ползком передвигается по пещере: узкоплечий строгий юноша, волосы уложены в идеальный помпадур.

«Мальчишкой я долгими часами сидел именно на этом месте», — рассказывал он, доброжелательно глядя на меня. Позади него был вход в пещеру: когда-то ее скрывал дикий папоротник, а теперь место было прекрасно оборудовано для посетителей, и к железной двери вели мощеные ступени.

Я поведал Умберто о цели моего приезда, о неожиданной привязанности к туннелю в Провиденсе, где я подростком обнаружил «алтарь» из ведер, по которым в темноте барабанила вода. Туннель этот, говорил я, занимает важное место в моем сердце, и я многие годы пытаюсь разгадать его влияние на меня. «Понятно», — сказал Умберто, едва заметно усмехнувшись.

«Я был здесь как дома, — объяснял он. — Случайно пробиться в тот день сквозь стену — было всё равно что обнаружить тайную комнату в собственном доме. Конечно, это многое для меня изменило».

В деревнях майя по всей округе, рассказал мне Умберто, о нем поползли слухи. Юноша спустился в потусторонний мир, говорили жители, нашел там никому не известную пещеру и установил контакт с могущественными духами предков, а потом вернулся на поверхность целый и невредимый. Это было божественное избрание, утверждали они, и теперь он наделен силой видеть то, что незримо для прочих. Жители деревень приглашали Умберто исследовать пещеры в джунглях, в которые никто не отваживался входить. «Одному тебе туда дорога», — говорили они. Он стал своего рода «заклинателем пещер»: перемещался из одной лесной деревни в другую, спускался в подземелье с фонариком, исследовал объект и затем поднимался на поверхность, чтобы доложить местным о своих находках.

Подземный мир. Нижние этажи цивилизации

Фотография предоставлена Хосе Умберто Гомесом Родриге. См.: «The Treasure of the Toltecs», Argosy magazine, April 1961, p. 28–33


«Я не считал, будто спускаюсь в потусторонний мир, — рассуждал Умберто. — Мне не казалось, что я переживаю духовную трансформацию. В это я не верил. Но в каком-то плане…»

Он помолчал. «Я совершил это открытие еще совсем юным. Тогда у меня не было ни жены, ни возлюбленной. Мне было знакомо всего несколько мест. Я жил в очень маленьком мире», — сказал он, сжимая пальцы в кулак.

«Когда я обнаружил ход в стене, мне многое открылось. — Он разжал пальцы. — Если нашлась эта таинственная пещера, есть и иные неизвестные места, которые ждут своего часа. Казалось, что многое возможно».

Сделав свое открытие, Умберто вернулся к работе гидом и к своим прежним маршрутам, но теперь всё было иначе. Он показывал туристам руины городов в джунглях, сопровождал их на вершины ступенчатых пирамид и проводил в тихие внутренние дворики, — но теперь умолял гостей идти медленно, не торопиться, смотреть внимательно. В этих пространствах было тайное измерение, которое открывается не сразу, целая вселенная из истории, мифов, ощущений. «Я хотел, чтобы люди открывали для себя что-то помимо очевидного», — резюмировал Умберто.

Мы оба замолчали, сидя в тени и слушая хор насекомых, жужжащих вокруг нас. Потом Умберто поднялся и потянул на себя дверь в Баланканче. Появился темный подземный проход, куда он жестом указал мне следовать.

«Я больше здесь не бываю», — проговорил он. Внутри, объяснил Умберто, воздух плотный и влажный, и с возрастом ему стало трудно дышать под землей.

Я хотел было протестовать, но мой собеседник махнул рукой. «Ступай», — решительно сказал он.

Тогда я зашел в пещеру и отправился в темноту, осторожно ступая по скользкому каменному полу. Я прошел место, где полстолетия назад Умберто разобрал кирпичную кладку и обнаружил проход. Я шел вниз и вниз, воздух вокруг меня сгущался, становился плотным от влаги, и вот у моих ног появились клубы тумана. Дойдя до главного зала, я остановился у подножия гигантской колонны, которая поднималась надо мной как древнее дерево, простирая к потолку сучковатые ветви. У подножия колонны керамические сосуды стояли точно так же, как много лет назад, когда их обнаружил Умберто. С потолка капала вода, и, стоя в темноте, прислушиваясь к мягкому звону вокруг сосудов, я почувствовал, что нахожусь перед «алтарем» из ведер где-то под Провиденсом. Я вспомнил чувство, которое молнией пронзило меня в тот день, и понял, что оно же давным-давно овладело и Умберто. Я подумал о других многочисленных жителях нашего мира, начиная с эпохи палеолита и до наших дней, которые однажды спустились в пещеру, катакомбы, гробницу или туннель и почувствовали то же самое. «Всю жизнь я была колокольчиком, — пишет Энни Диллард, — и не знала о том до той самой минуты, как меня подняли в воздух и заставили зазвенеть».

В НАС ЧТО-ТО ПОМЕРКЛО. Мы, представители западной цивилизации, очерствели и не чувствуем мир, не ощущаем связи с потаенным измерением природы, не слышим того, что Дэвид Абрам называл «песнями, кличами и жестами земли». За все эти годы, проведенные в исследованиях старинных традиций, от песенных троп австралийских аборигенов и тайных ритуалов мадленцев до «мифов о рождении» у лакота, я понял, насколько мы отошли от того, что изначально сформировало нас как людей, насколько мы отстранились от наших глубинных инстинктов и порывов. Благодаря нашей связи с подземным миром мы лучше понимаем наших предков. Во мраке пещер в нас неожиданно пробуждаются утраченные воспоминания. Наши чувства обнажаются, мы становимся уязвимыми, восприимчивыми к тихому очарованию мира, начинаем замечать работу нашего разума, которая прежде оставалась на периферии нашего восприятия. Мы вновь можем поражаться, испытывать сомнения и трепет перед миром. «Входные клапаны нашей души открыты», — пишет об этом Энн Карсон. Подземелье хранит память о грезах наших предков; оно открывает нам мир, предшествующий знанию и памяти, обращает нас, по выражению Э. Э. Каммингса, к «корню корней и ростку ростков».

Подземный мир учит нас уважать тайну. Мы живем в мире, одержимом светом: сталкиваясь с чем-то непонятным, мы первым делом направляем на это лучи прожекторов, мы хотим осмотреть на свету каждую рытвину, вывести каждое пятно темноты, словно имеем дело с грязью. Когда же мы взаимодействуем с подземным миром, наш страх перед неведомым ослабевает; мы понимаем, что не всё и не всегда должно быть явным. Побывав в пещере, мы принимаем как данность: всегда будут иметь место лакуны и слепые пятна. Начинаем мириться с тем, что мы неорганизованные, иррациональные существа, подверженные магическому мышлению, склонные мечтать и теряться в пространстве, но и осознавать, что в этом — наш величайший дар. Здесь, в подземелье, мы вспоминаем о том, что всегда знали наши предки, — о вечной мощи и красоте неназываемого и незримого.

Спуск в подземелье не был для меня паломничеством. Я не отправлялся в путешествие за священной мудростью. Однако, пробираясь сквозь темноту, я чувствовал, как мир перестраивается вокруг меня, разбирается и собирается, будто огромная фигура оригами. Вокруг нас, как я понял, больше духа, нежели материи. Поверхность, которую мы видим и трогаем каждый день, — лишь одна из модальностей существования, остальные скрыты от нас. Я ощутил весь мир так, как Стив Данкан однажды описал Нью-Йорк: гигантский организм, пульсирующий и меняющийся, и мы видим лишь его крошечную часть. Каждый пейзаж стал для меня теперь призрачным пейзажем, ибо вся его энергетика, весь его потенциал недоступны нашему восприятию. Подземный мир заставил меня понять, что не всё вокруг можно наречь именем; научил меня не бояться тени; показал способы мышления и постижения реальности, отличные от тех, к которым мы привыкли на поверхности земли. Я научился не отворачиваться от священного, а стремиться к нему, смотреть ему в лицо. Я обрел Бога, хоть и не услышал громовой глас, нисходящий с небес, — но прикоснулся к сокровенному, посетив места, величие которых мы всегда будем ощущать, даже если они навеки останутся для нас незримыми.

Сейчас, путешествуя по планете, я чувствую, как подо мной простираются не исследованные пока пустоты; я размышляю над тем, сколько вопросов остается без ответов, сколько возможностей ускользает от нас, насколько реальность сложнее, чем все наши представления о ней. И день за днем ничто не дает мне больше радости, надежды и умиротворения, чем мои исследования. Священник и эколог Томас Берри писал, что, двигаясь по жизни в поисках правды и смысла, мы «подобны музыканту, который в глубине сознания слышит тихую мелодию, — правда, недостаточно отчетливо, чтобы ее исполнить». Во мраке подземного мира я научился слышать эту тихую мелодию — и уяснил, что существует бесчисленное множество прекрасных способов, которыми ее невозможно сыграть.

СЛОВА БЛАГОДАРНОСТИ

Когда Данте спускается в подземный мир и проходит один круг за другим, пока не достигает ледяных берегов озера Коцит, его направляет поэт Вергилий, без которого это странствие было бы невозможным. В годы, когда я работал журналистом и писал эту книгу, мне посчастливилось встретить целый легион Вергилиев: людей, которые направляли меня сквозь неведомые ландшафты, по ночам проводили мотивационные беседы, вычитывали неаккуратные черновики и обеспечивали вспышки и приливы вдохновения. Без них эта книга никогда не была бы написана.

Спасибо исследователям, ученым и художникам, которые нашли время, чтобы провести меня по подземным объектам. Нередко то были священные места или пространства, доступ в которые ограничен. Оттер познакомил меня с тоннелем, изменившим ход моей жизни. Стив Данкан стал моим подземным сенсеем в Нью-Йорке. Рассел всегда был готов совершить очередную ночную вылазку в нижний мир. Спасибо Жилю Тома за то, что познакомил меня с парижскими катакомбами и однажды загасил под землей дымовую бомбу. Лука Куттита терпеливо учил меня, как пользоваться спусковым устройством. Прекрасные люди из лаборатории SURF и команды «Жизнь под землей» обеспечивали мою безопасность на глубине. Сина Медвежья Орлица уделила мне много времени, когда я приехал в Блэк-Хилс. Я глубоко признателен Колину Хэмлету и его семье, которые рассказали мне свою историю и накормили меня рагу из кенгуру. Крис Никола представил меня многим исследователям и терпеливо отвечал на мои многочисленные вопросы о темноте. Мария Алехандра Перес помогла мне понять особенности психологии подземного исследователя. Спасибо Роберу Бегуэну за экскурсию к бизонам. Многие ученики REVS оставили мне подсказки и крупицы информации по всему городу. Спасибо Умберто, который вместе со мной предавался воспоминаниям. И спасибо Холли Мойес — она помогла мне увидеть волшебство «темной зоны».

Я также признателен людям, которые отвечали на звонки и вопросы, знакомили, делились мудростью, предоставляли ночлег на диване или на полу и оказывали другую поддержку: это Крейг Холл, Тики Холл, Уолтер Чинкель, Рэйна Сэйвэдж, Филип Джонс, Вики Винтон, Рейчел Попелка-Филкоф, Рик Дейвис, Поль Тасон, Андреас Пастоорс, Жан Клотт, Маргарет Конки, Меган Бизеле, Эуджениа Манцелла, Моисей Гейтс, Джаз Мандела, Лиз Раш, Крис Моффет, Пенелопа Бостон, Ян Аменд, Кейтлин Сезар, Бриттани Крагер, Дуэйн Мозер, Том Реган, Французское общество фотографии, Тесак, Лазарь, Кэт, Селена Макмэн, Гильермо де Анда, Каролин Бойд, Дерек Форд, Кэйти Парла, «Il Papa del Sottosuolo», Анри Шальфан, Юлия Устинова, Адриано Морабито, Эмма Вайзерфиров, Moscowhite, Борис, Роман, Джон Лонгино, организация Berliner Unterwelten, Мишель Сифр, Кристиан Роньян, Джошуа Горовиц, Штефан Кемпе, Эван Олбрайт, Кристиан Марморштайн, Дженни Шулер, Гус Якобс, Том и Фрэн Якобс, Лина Мизитзис, Натали Рейес, Тэйлор Сперри, Рейчел Йодер, Дик Вивер, Живаго Данкан, Каро Кларк, Сьера Диссмор.

В литературном мире я хотел бы поблагодарить моего агента Стюарта Кричевски, который согласился со мной работать, увидев мимолетное упоминание моей фамилии в газетной статье, и с тех пор продолжает со мной сотрудничать. Я ценю его несокрушимую веру в этот проект, а также его несравненные такт и дипломатичность, позволившие сгладить многочисленные разногласия на нашем долгом пути. Я также хотел бы поблагодарить Росса Харриса, Лауру Ассельман и всех сотрудников SK Agency, участвовавших в подготовке книги. Я признателен многим сотрудникам Random House, в особенности Джули Грау, без которой эта книга не состоялась бы. Я также ценю вклад Энни Шаньо, Мэнфэй Чэнь и всей команды отдела координации и дизайна: благодаря их терпеливому труду книгу удалось довести до финишной черты. Дженни Пуэч взяла на себя трудоемкую задачу получения лицензий на многочисленные фотографии, представленные в книге. Саманта Вайнберг, Таша Айкенсиэр и Дейрдре Фоли-Мендельсон редактировали части книги для изданий Intelligent Life, Discover и Paris Review Daily соответственно.

Эта книга осталась бы беспорядочной кипой заметок, если бы не круг моих близких друзей, других писателей и наставников, которые — как с близкого, так и с далекого расстояния — героически обеспечили мне невероятный объем профессиональной и эмоциональной поддержки и душевной теплоты. Спасибо тем, кто научил меня связывать предложения в абзацы, особенно Катрин Рид, Стейси Кассарино, Сукету Мехта, Робу Бойнтону, Кэйти Ройф и Теду Коноверу. Мой «сообщник» Мэтт Вульф прочел невероятное для одного человека число токсичных черновиков, на которые он всегда реагировал с терпением, мудростью и проницательностью. Благодаря Робу Муру, Крису Кнаппу и Элианне Кан мне удалось подправить разделы книги, которые в этом очень нуждались, особенно накануне выхода в печать. Амелия Шонбек, Николь Пасулка, Коди Аптон, Хизер Роджерс и Лео Роджерс редактировали, подбадривали, утешали и проводили со мной время в гостиных и на кухнях по всему Бруклину. Лиз Флок поддерживала меня при помощи виски. В беседах с Элли Га я выстраивал узлы повествования. Аллегра Кориел подставляла мне плечо, помогала не сойти с ума, выслушивала черновики книги и сообщала, когда ей становилось скучно. Спасибо вам.

Институт общественной информации при Нью-Йоркском университете позволил мне пользоваться библиотекой на особых условиях и закончить работу над книгой в стенах этого учебного заведения (другими словами, они разрешили чудищу с запавшими глазами бродить по их коридорам в ночное время). Художественная колония Макдауэл любезно предоставила мне кров в лесах, где я смог многое обдумать; Нью-Йоркский фонд искусств обеспечил финансирование моих исследований. Книга совершенно точно не увидела бы свет без участия чудесного Фонда им. Томаса Дж. Уотсона, благодаря которому я отправился в самое первое подземное путешествие и вскрыл собственную связь с этой планетой.

Наконец, выражаю огромную благодарность и любовь моей семье. Сестре и зятю — Кэролин и Тайлеру Рагглз; племяннику Генри Рагглзу, который однажды прочтет эту книгу (даже если у него не будет желания). Моей бабушке Кэрол Хант и моим родителям Питеру и Бетси Хант, которые поддерживали меня на каждом этапе работы самыми разнообразными способами. И спасибо Изе. Ты — чудо.

ОБ АВТОРЕ

Уилл Хант — житель Нью-Йорка, писатель, работающий в жанре документальной прозы, обладатель наград и грантов от Фонда им. Томаса Дж. Уотсона, Нью-Йоркского фонда искусств, писательской конференции Бредлоф и художественной колонии Макдауэл. Кроме того, Хант — приглашенный преподаватель Института общественной информации при Нью-Йоркском университете. «Подземный мир» — его первая книга.

Twitter: @willhunt_

Instagram: @underground.worlds


Примечания

1

Данте Алигьери. Божественная комедия / перевод М. Лозинского. М.: Наука, 1968. С. 22. — Примеч. переводчика.

2

Оттер — от англ. otter «выдра». — Примеч. переводчика.

3

Бронкс — район (боро) города Нью-Йорк; единственный из пяти боро, находящийся на континенте. В состав города Нью-Йорк также входят острова близ континента; формально они относятся к тому или иному боро. — Примеч. редактора.

4

Университет Колумбия в городе Нью-Йорк — один из самых известных вузов США. Основан в XVIII веке, входит в Лигу плюща, его сотрудники присуждают Пулитцеровскую премию. Именно в его стенах сформировались так называемые «битники». — Примеч. переводчика.

5

Строка из стихотворения «Песня большой дороги» (Song of the Open Road, 1856): «I believe that much unseen is also here…». Перевод К. Чуковского. — Примеч. редактора.

6

Freedom — англ. «свобода». — Примеч. переводчика.

7

Строки из стихотворения «Ручей в городе» (A Brook in the City, 1923). Перевод В. Бетаки. — Примеч. переводчика.

8

Горы Катскилл (Катскильские горы) — хребет на юго-востоке штата Нью-Йорк. Согласно легенде, именно здесь двадцать лет проспал Рип ван Винкль. — Примеч. редактора.

9

Речь идет о нашумевшем деле начала 1930-х годов, в ходе которого был похищен и убит полуторагодовалый сын видного американского авиатора Чарльза Линдберга. — Примеч. редактора.

10

Мидтаун (Midtown Manhattan) — Средний Манхэттен, один из трех крупнейших боро Манхэттена. — Примеч. редактора.

11

Цит. по: Любимов Л. Д. Искусство Западной Европы. Средние века. Возрождение в Италии: Книга для чтения. М.: Просвещение, 1976. — Примеч. переводчика.

12

См.: По Э. А. Преждевременные похороны / перевод В. Неделина // По Э. А. Полное собрание рассказов. СПб.: Кристалл, 1999. С. 708–721. — Примеч. переводчика.

13

Эванс Лансинг Смит — младший коллега и соавтор более известного в России Джозефа Кэмпбелла. — Примеч. редактора.

14

Башляр Г. Поэтика пространства / перевод Н. Кисловой // Башляр Г. Избранное: Поэтика пространства. М.: РОССПЭН, 2004. С. 133. — Примеч. переводчика.

15

Данте Алигьери. Божественная комедия / перевод М. Лозинского. М.: Наука, 1968. С. 137. — Примеч. переводчика.

16

Десерт, который во многих странах традиционно подают на праздник Богоявления. — Примеч. редактора.

17

Палимпсест (от греч. πάλιν «снова» и ψάω «скоблю, стираю») — «рукопись на пергаменте на месте смытого или соскобленного текста; палимпесты были распространены до начала книгопечатания». См.: Захарченко Е. Н., Комарова Л. Н., Нечаева И. В. Новый словарь иностранных слов: свыше 25 000 слов и словосочетаний. М.: Азбуковник, 2008. — Примеч. редактора.

18

Встречается и иной вариант перевода: «Общество поддержки воздушного передвижения посредством аппаратов, более тяжелых, чем самолет», — однако, на наш взгляд, он неверен. В оригинале имеются в виду буквально «машины тяжелее воздуха», а не «самолета». Мы последуем за переводчиком книги Надара «Когда я был фотографом», который предложил именно такой перевод названия Общества. — Примеч. переводчика.

19

Надар. Когда я был фотографом / перевод М. Михайловой. СПб.: Клаудберри, 2019. С. 86. — Примеч. переводчика.

20

В русском переводе романа Виктора Гюго «Отверженные» оно названо «Костехранилище Инносан». — Примеч. переводчика.

21

Акр — мера длины, применяемая в ряде стран с английской системой мер. 1 акр равняется 4046, 86 м2, или 0, 405 га. — Примеч. переводчика.

22

Первобытный человек, обитавший в пещерах. — Примеч. редактора.

23

См.: Гюго В. Отверженные / перевод под ред. С. Рошаль. М.: Иностранка, 2019. — Примеч. переводчика.

24

Бандикуты — небольшие сумчатые, обитающие исключительно в Австралии и Новой Гвинее. Приблизительный средний вес особей большинства видов бандикутов около 1 кг (от 140 г до 2 кг). При этом средний вес серой крысы — 400 г, хотя существует множество легенд про весьма крупных «крыс-мутантов», обитающих в канализациях мегаполисов. — Примеч. научного редактора.

25

Имеется в виду серия гравюр Джованни Баттисты Пиранези «Фантастические изображения темниц» (Le carceri d’invenzione, 1749–1780). — Примеч. редактора.

26

Надар. Когда я был фотографом. С. 94–95. — Примеч. переводчика.

27

См.: Беньямин В. Краткая история фотографии / перевод С. Ромашко. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017. — Примеч. переводчика.

28

Надар. Когда я был фотографом. С. 74. — Примеч. переводчика.

29

Цит. по: Славин С. Н. Секретное оружие Третьего рейха. М.: Вече, 2004. — Примеч. переводчика.

30

Цит. по: Славин С. Н. Секретное оружие Третьего рейха. — Примеч. переводчика.

31

Об этом городе и о золотой лихорадке в Блэк-Хилс снят заслуживающий внимания сериал производства HBO «Дэдвуд» (Deadwood, 2004–2006). — Примеч. переводчика.

32

Здесь слово «туннель» обозначает круглое украшение, которое вставляется в мочку уха. — Примеч. редактора.

33

Название olm европейскому протею действительно дал Вальвазор, однако приоритет научного названия — Proteus anguinus — принадлежит Йозефу Николаусу Лауренти, который впервые описал амфибию в 1768 году. — Примеч. научного редактора.

34

Способность бактерий использовать для получения энергии неорганические соединения и жить независимо от солнечного света — явление хемосинтеза — впервые была описана в конце XIX века русским ученым С. Н. Виноградским. Всё последующее время микробиология не стояла на месте, и к концу XX века способность бактерий существовать глубоко под землей не казалась ученым чем-то невероятным и неожиданным. — Примеч. научного редактора.

35

Одно из последних исследований по оценке биомассы, опубликованное в 2018 году, показало, что из 550 гигатонн общей биомассы планеты около 80 % приходится на растения, около 13 % — на все микроорганизмы, и только примерно 1,2 % из них, то есть около 0,15 % от общей биомассы, — на подземные микроорганизмы. — Примеч. научного редактора.

36

Под выражением «темновая пищевая цепь» (англ. dark food chain) автор подразумевает, очевидно, само явление хемосинтеза, делая акцент на том, что все процессы в данном случае происходят в темноте. Понятие пищевой цепи определяется следующим образом: «ряд организмов (растений, животных, микроорганизмов), в котором каждое предыдущее звено служит пищей для последующего». См.: Большой энциклопедический словарь. СПб.: Норинт, 2002. — Примем. научного редактора.

37

См.: Верн Ж. Путешествие к центру Земли / перевод Н. Егорова под ред. Н. Яковлевой // Верн Ж. Собрание сочинений в двенадцати томах. Т. 2. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1955. С. 5–225. — Примеч. переводчика.

38

Так называемая «аллергия на кислород» — первичное состояние всех живых организмов в рамках основной существующей концепции возникновения жизни. В древнейшей атмосфере Земли не было молекулярного кислорода (O2), которым мы дышим сейчас, и обмен веществ первых микроорганизмов включал другие химические соединения. При этом чистый кислород — весьма ядовитое вещество для тех организмов, у которых нет специальных биохимических средств защиты от него. Поэтому, когда в атмосфере появился элемент O2, всё живое на планете либо пряталось в недоступные для кислорода места обитания, либо вырабатывало средства защиты от его химической активности, либо вымирало. — Примеч. научного редактора.

39

Поиск общего предка — одно из важнейших направлений многих эволюционных исследований. Считается, однако, что у подземных бактерий должен был существовать общий наземный предок, потомки которого (а это несколько независимых ветвей эволюции) спустились под землю, где и приспособились к жизни. Сложнее было бы найти общего предка в подземном мире: если бы теория о подземном происхождении жизни была верна, жизнь зародилась бы независимо в разных подземных локациях и ничего общего между «подземными обитателями с разных концов планеты» найти бы не удалось. — Примеч. научного редактора.

40

Гора Рашмор является частью массива Блэк-Хилс. Примечательна тем, что на ее гранитной горной породе высечены портреты четырех президентов США — Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Теодора Рузвельта и Авраама Линкольна. Барельеф высотой 18,6 м создан к 150-летию США в 1925 году. — Примеч. редактора.

41

Сенека Луций Анней. Философские трактаты / перевод с латинского и комментарии Т Бородай. СПб.: Алетейя, 2001. С. 309. — Примеч. переводчика.

42

Аутбэк (от англ. outback — «захолустье») — обширные отдаленные и необжитые районы Австралии. Земля здесь не годится для обработки, поэтому аутбэки практически не заселены, а природа здесь почти не попала под влияние человека. URL: https://www.pewtrusts.org/en/research-and-analysis/reports/2014/10/the-modern-outback. (дата обращения: 09. 04. 2020). — Примеч. редактора.

43

Перт — крупнейший город на западном побережье материка Австралия и столица штата Западная Австралия. — Примеч. редактора.

44

Каменный век — период, когда древние люди начали использовать орудия, по современным представлениям начался около 2,5 млн лет назад. Кремневые примитивные орудия — рубила — характерны при этом для Ашельской культуры, распространенной в период от 1,6 млн лет назад до 150–200 тыс. лет назад. Таким образом, каменными орудиями наши предки начали пользоваться более чем за миллион лет до возникновения Homo Sapiens как биологического вида. — Примеч. научного редактора.

45

Жадом называют зеленые непрозрачные минералы, как правило — жадеит и нефрит. — Примеч. редактора.

46

См. об этом на русском языке: Чатвин Б. Тропы песен / перевод Т. Азаркович. М.: Логос, 2007. — Примеч. переводчика.

47

См. фрагмент из «Фауста» Гёте, где впервые в европейской литературе упоминается Erdgeist, он же earth spirit:

Вот знак другой. Он чувства мне иные

Внушает. Дух Земли, ты ближе мне, родней!

Теперь себя я чувствую сильней —

Снесу и горе я и радости земные.

ПЕРЕВОД Н. ХОЛОДКОВСКОГО. — Примеч. переводчика.

48

Этим словом (англ. bush — «кустарник») в Австралии и Новой Зеландии принято называть необжитую территорию, поросшую кустарниками и небольшими деревьями. URL: https://teara.govt.nz/en/the-new-zealand-bush/page-1. (дата обращения: 09. 04. 2020). — Примеч. редактора.

49

Башляр Г. Поэтика пространства / перевод Н. Кисловой // Башляр Г. Избранное: Поэтика пространства. М.: РОССПЭН, 2004. С. 37. — Примеч. переводчика.

50

Диагностическое и статистическое руководство США по психическим расстройствам (Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders DSM) издается Американской психиатрической ассоциацией (АПА) (American Psychiatric Association, APA) и содержит клинические критерии для диагностики психических расстройств. Последнее издание — DSM-5. — Примеч. переводчика.

51

Абзац содержит ряд предположений автора, не согласующихся с данными современных научных исследований. — Примеч. научного редактора.

52

К сожалению, автор не сообщает, какие именно биологи и по каким именно критериям признали муравьев «самыми успешными наземными животными». Существует точка зрения, согласно которой муравьи — самые успешные наземные насекомые. Кроме того, далеко не все виды муравьев можно назвать роющими. — Примеч. научного редактора.

53

Ис. 2:19. — Примеч. переводчика.

54

Американская компания, производитель трейлеров для путешествий и «кочевой» жизни. — Примеч. редактора.

55

Цит. по: История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли в пяти томах. Т. 1. М.: Искусство, 1962. С. 86. — Примеч. переводчика.

56

Вечнозеленый штат (Evergreen State) — в США неофициальное название штата Вашингтон. — Примеч. переводчика.

57

Ср. перевод Овидия на русский:

Принял решенье Минос свой стыд удалить из покоев

И поместить в многосложном дому, в безвыходном зданье.

Дедал, талантом своим в строительном славен искусстве,

Зданье воздвиг; перепутал значки и глаза в заблужденье

Ввел кривизною его, закоулками всяких проходов.

«МЕТАМОРФОЗЫ», КНИГА 8, СТИХ 158–162. ПЕРЕВОД С. ШЕРВИНСКОГО. — Примеч. переводчика.

58

См.: Твен М. Приключения Тома Сойера / перевод Н. Дарузес // Твен М. Избранное: в 2 т. Т. 1. М.: Гослитиздат, 1949. — Примеч. переводчика.

59

Длина тела землекопов обычно колеблется в интервале от 8 до 13 см, а вес — от 35 до 80 г. — Примеч. научного редактора.

60

Землекопы действительно чувствуют магнитное поле и, предположительно, используют эту способность для создания ментальных карт окружающего пространства. Для ориентации в пространстве голый землекоп использует вибриссы — жесткие волосы (примерно то же, что и усы у кошки), расположенные по всему телу, включая хвост. — Примеч. научного редактора.

61

Китс Дж. Письма 1815–1820 / перевод С. Сухарева. СПб.: Наука, 1986. С. 68. — Примеч. переводчика.

62

Торо Г. Д. Уолден, или Жизнь в лесу / перевод З. Александровой. М.: Наука, 1962. С. 111. — Примеч. переводчика.

63

Данте Алигьери. Божественная комедия / перевод М. Лозинского. М.: Наука, 1968. С. 9. — Примеч. переводчика.

64

См.: Тэрнер В. Символ и ритуал / пер. В. Бейлиса и М. Баркштейна. М.: Наука, 1983. — Примеч. редактора.

65

Самоназвание племени — тохоно-оодхам. — Примеч. переводчика.

66

Цит. по: Леви-Стросс К. Первобытное мышление / перевод А. Островского. М.: Республика, 1994. — Примеч. переводчика.

67

Около 4 кг. — Примеч. редактора.

68

В предложении перечислены дворовые игры американских детей и тинейджеров. Стикбол и вифлбол — уличные формы бейсбола; ступбол — форма баскетбола; скалли — сложная ролевая игра, для проведения которой требуется небольшая площадка. Как правило, они сильно отличаются от детских дворовых игр, представленных в нашей культуре, поэтому перевод их названий на русский язык имеет условный характер. — Примеч. редактора.

69

Очень элегантно (фр). — Примеч. переводчика.

70

Пентатоника — звукоряд из пяти нот, который используется преимущественно в традиционной музыке. «Классическим» звукорядом является гептатоника, в которой семь нот. — Примеч. переводчика.

71

Цит. по: Рассел Б. История западной философии / перевод В. Целищева. М.: Академический проект, 2009. — Примеч. переводчика.

72

Указанная температура равна примерно 13 градусам по Цельсию; двадцать футов — примерно 6 м. — Примеч. редактора.

73

Строго говоря, палочки есть и у человека. В ночное время, когда поток электромагнитных волн недостаточен для нормальной работы колбочек, зрение обеспечивают только палочки, — поэтому ночью мы, например, и не можем различать цвета. — Примеч. научного редактора.

74

Прятки наоборот. Компания детей ищет кого-то одного. — Примеч. редактора.

75

Примерно 1,2 × 1,8 × 2,4 м. — Примеч. редактора.

76

См.: Лк., 14, 7-14. — Примеч. редактора.

77

«О всё видавшем» со слов Син-леке-уннинни, заклинателя / перевод И. Дьяконова // Поэзия и проза Древнего Востока. М.: Художественная литература, 1973. С. 116–220. — Примеч. переводчика.

78

Стихотворение «Ночная пьеса» (Night Piece, 1978). — Примеч. переводчика.

79

Праздник Лас-Посадас (от исп. Las Posadas — «постоялые дворы») отмечается с 16 по 24 декабря в память о путешествии Девы Марии и Иосифа в Вифлеем, где и родился Иисус Христос. — Примеч. редактора.

80

Копал (исп. copal) — «смола, выделяемая преимущественно тропическими деревьями семейства бобовых; ее получают подсочкой стволов деревьев или добывают из земли (ископаемый копал); применяется для изготовления лаков». См.: Захаренко Е. Н., Комарова Л. Н., Нечаева И. В. Новый словарь иностранных слов: свыше 25 000 слов и словосочетаний. М.: Азбуковник, 2008. — Примеч. редактора.

81

Сенот (исп. cenote) — «род колодца естественного происхождения на безводном плато Юкатан в Мексике; образуется в результате разрушения известняковой поверхности, когда появляется доступ к грунтовым водам. Без таких источников воды процветание цивилизации майя в Юкатане было бы невозможным. В Чичен-Ице и других местах в колодцах обнаружены богатые приношения». См.: Брей У., Трамп Д. Археологический словарь / перевод Г. Николаева. М.: Прогресс, 1990. — Примеч. редактора.

82

Пресноводная улитка, относящаяся к роду Pachychilus. — Примеч. научного редактора.

83

Башляр Г. Поэтика пространства / перевод Н. Кисловой // Башляр Г. Избранное: Поэтика пространства. М.: РОССПЭН, 2004. С. 203. — Примеч. переводчика.


home | my bookshelf | | Подземный мир. Нижние этажи цивилизации |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу