Book: Великие авантюры эпохи



Великие авантюры эпохи

Егор Сенников

Великие авантюры эпохи

© Егор Сенников, текст

© ООО «Издательство АСТ»

Предисловие

По Будапешту идет молодой мужчина. Мы почему-то догадываемся, что он русский и ждем, видимо, какой-то напрашивающейся драмы – криминальной, шпионской, политической. Мы не знаем главного секрета – в наших условиях ожидание драмы само делается драмой, и, недоумевая, ведь ничего не происходит, мы смотрим, как этот русский в Будапеште заходит купить кофе, выходит с ним на улицу, смотрит в смартфон, потом по сторонам.

Стоит уточнить, что его зовут Егор, ему здесь нет тридцати, и его Будапешт – одна из множества точек назначения самой, наверное, странной волны русской эмиграции в середине десятых. Газетная статистика отъездов, общее ощущение, что разъезжаются все, и лозунг про «русский мир», ставший уже совсем казенным и не позволяющий называть этим именем – русский мир, – ту новую географию разъехавшихся по планете молодых интеллигентов.

Они уезжали не «за чем-то» (как когда-то за колбасой), не «от чего-то» (как когда-то от войн и голода). Можно предположить, что это была рефлекторная реакция на внутрироссийскую неподвижность – давайте заменим очевидное «застой» на менее заезженный синоним, чтобы было ясно, в чем может быть дело: Россия десятых застывала, останавливалась, любые слова звучали все глуше, любые надежды становились все несерьезнее. Егор в Будапеште – ученый-политолог, и наука в тот момент выглядела как маршрут побега; будучи редактором его журналистских текстов до отъезда, я видел, как в них на смену ситуативным реакциям откуда-то приходит что-то совсем другое – тогда казалось, что инстинкт исследователя, понимающего вдруг, что пространство, якобы знакомое всем, не просто не изучено и не описано, но описано совсем не теми словами, которых оно заслуживает. Такой инстинкт есть у многих (не у всех), но почему-то приводит он чаще всего к иллюзиям, будь то собственное мессианство или следование чужому, но можно отступить – и, наверное, уход (а с учетом географии – и отъезд) Егора в науку был отступлением, но, может быть, и отступление иногда становится тем движением, без которого можно застыть навсегда?

И вот Егор идет по Будапешту – уже тому, новому, орбановскому, который вдруг делается так похож на застывающую Россию, и университет, – а мы понимаем, что такое университет в Европе, – вдруг, оставаясь университетом, делается таким же врагом государства, каким и в России в те годы оказывалось едва ли не любое просвещение. Привычные объяснения делаются такими же ничего не объясняющими, как в России, и почему-то хочется думать, что круг героев этой книги начал складываться именно тогда – когда растерянный молодой русский гуманитарий бродил про Будапешту середины десятых.

Среди этих людей нет никого, с кем он не смог бы найти общего языка. География, политический контекст, темпераменты – неважно; каждый из героев книги переживал то же, что он или, так будет точнее, мы в середине российских десятых. Большой автопортрет в системе бесконечных отражений, и если кто ждал драмы, то вот она, экзистенциальная: люди, чувствующие себя чужими в торжестве какого-то очередного окончательного миропорядка и отчаянно идущие против него. Авантюристы, шпионы, жулики, художники. Вряд ли бунтари в классическом виде, скорее эгоисты, понимающие, что отведенная им по умолчанию роль не соответствует их интересам, но кроме них самих смену роли им не организует никто.

Двадцатый век даже сейчас, на исходе первой четверти двадцать первого, кажется кульминацией человеческого развития, максимально возможным, наверное, в масштабах всей истории отступлением от Средневековья, и чем масштабнее были ужасы, выпавшие на судьбу человечества в том веке, тем ослепительнее была надежда, которая (и это сейчас кажется чудом) иногда даже сбывалась. Говорить об этом в категориях счастья или несчастья было бы неверно, да и не повернется язык называть героев книги счастливыми. Но, отделяясь от общего людского потока, каждый из них становился бенефициаром века – возможности, которые давала тогда людям история, оказались так и не открыты до конца. Одна из новелл посвящена Северной Корее, и пусть это будет рифма к нашему описанию – кимирсеновский лозунг «чучхе», в буквальном переводе «сам себе хозяин», мог бы быть личным девизом каждого из героев книги. Чем масштабнее история, тем драматичнее противостояние с ней тех, кто хочется остаться хозяином самому себе.

Сейчас, когда Егор – уже респектабельный московский киновед и редактор, можно свернуть в сторону хэппи-энда, но нет, биография продолжается, и мы пока можем оценить только эту, заведомо неполную траекторию – журналистика-наука-кино. Интеллигентский опыт внутренней эмиграции у нас еще более внушителен, чем классическая эмигрантская традиция, но эмиграция всегда основана на поражении или разочаровании, а называть Егора Сенникова проигравшим или разочаровавшимся оснований нет никаких. Разгадка, видимо, тоже в этой книге. Самое бесспорное – любопытство; удивительно, но интерес к устройству мира сейчас – очень дефицитное человеческое качество, все, как правило, и так знают, что как устроена и какая чему цена, и на таком фоне человек, которому интересно, имеет как будто дополнительное зрение, делающее его сверхчеловеком. Кроме любопытства – любовь. К людям – да, само собой, но не к ним одним. Сенников любит мир и любит время; оказывается, человек двадцать первого века, лишенный ангажированности современника, видит и понимает несопоставимо больше, сохраняя это сверхчеловеческое восприятие и в своем времени, и пусть этот прогноз похож на самосбывающийся в том смысле, что Егор прочитает и подумает, что да, это идея, но интересно было бы прочитать вторую такую же книгу уже о людях нашего времени, тем более что оно в какой-то момент начало воспроизводить авантюристов и героев чуть ли не в тех же объемах, что и двадцатый век.

В Егоре Сенникове хочется видеть образцового автора нашего времени, человека, лишенного всех отвратительных свойств и российского, и общечеловеческого интеллектуала. Большого фокуса здесь нет, в беспартийность играть умеют все, но это ведь не беспартийность, это честность, исключающая (а уж такое сейчас сплошь и рядом) политически правильный и бесспорный читательский вывод, когда вся предыдущая история человечества оказывается лишь подготовкой к торжеству современных нам ценностей. Полярно противоположным упреком могло быть отсутствие ценностей вообще, тем более что герои к чему-то такому и располагают, но тут стоит вернуться в Будапешт середины десятых и еще раз примерить книгу на ее автора – может быть, и обаяние книги с тем и связано, что точкой приложения сопереживания в ней становится автор, про которого можно догадаться, каких рисков избежал он, поворачивая на своих развилках; интеллектуалов, которые себя обесценили и уничтожили, в эти годы было, пожалуй, больше, чем когда-либо. Самой тоскливой развязкой было бы превращение Сенникова в стандартного западного политолога, объясняющего Россию Западу или ей самой в обратном переводе с английского. Тот русский век, которого когда-то было модно ждать, действительно начался, но начался как пародия на холодную войну, когда исходной точкой становятся самые одиозные стереотипы, а любые действия следуют уже за ними.

Но и если бы Егор Сенников боролся со стереотипами, развенчивал их – это была бы его неудача. Любое противостояние делает человека плоским и неинтересным, а сам он себя в какой-то момент начинает делить с теми, кому противостоит. Егор, изучая судьбы и их соприкосновение с историей, строит собственный мир, непредсказуемый и прекрасный хотя бы поэтому.

И развязка экзистенциальной драмы, оставляющая финал открытым – оказывается, что нет ничего интереснее и важнее, чем быть собой. Заезженный и, как правило, ничего не значащий рецепт у Егора Сенникова оказывается подробным, убедительным и действенным, одинаково работающим и с его героями, и с ним самим. Хитрость, идущая рука об руку с ошибкой, добро со злом, черное с белым, психологический рассказ с нон-фикшн-очерком, Москву с Будапештом, по которому идет молодой мужчина – мы почему-то догадываемся, что он русский, но больше про него ничего не знаем, да и сам он думает, что сбежал от нас в политическую науку, но герои его книги уже собирается вокруг него, и сейчас он нам про них все расскажет.

Олег Кашин

Sexton Blake is Fake, или Бунтарь и мастер подделок

«Ван Гог был связан со многими художниками своего времени, особенно с теми, которых он обожал», – говорит грузный пожилой мужчина, немного похожий на Санта-Клауса: белая борода, длинные белые волосы, округлая фигура. «Он любил использовать венецианскую технику в своих работах, сейчас я вам покажу, что именно он делал», – продолжает мужчина и начинает энергично водить кистью по холсту, закрашивая синей краской белые пространства на картине, на которой будут изображены цветы.

Сцена меняется. Тот же мужчина, в своей довольно большой студии, рисует карандашом портрет молодой девушки. «Ренуар, – говорит он, – увлёкся импрессионизмом вскоре после самого начального этапа своего художественного обучения». Мужчина говорит с непростым для понимания акцентом кокни: он рассказывает историю художника, одновременно рисует и объясняет особенности его техники. Когда картина закончена, он со смехом объясняет, что добиться такого можно только усердием, старанием и терпением, но в принципе в этом нет ничего невозможного.

Ещё один эпизод. «Чтобы показать вам технику Рембрандта, я смешаю несколько его портретов в один и мы пройдём по всем деталям. Например, он использовал особые краски – наполовину масляные, наполовину темперу. Ему это было нужно для того, чтобы краска сохла быстрее и можно было бы переходить к работе над следующим слоем». Мужчина быстро пишет портрет Рембрандта и его сына Тита, параллельно рассказывая уйму фактов о жизни великого мастера, его отношении с сыном, а также финансовым положением художника.

Всё это – сцены из британской телевизионной передачи «Том Китинг о художниках». Она выходила на Channel Four в 1982 году – и её главный герой, тот самый пожилой мужчина по имени Том Китинг – не арт-дилер и арт-критик, не эксперт (по крайней мере в классическом понимании этого термина). Он – блестящий фальсификатор, специализирующийся на создании поддельных и фальшивых картин; его наглость в шестидесятые и семидесятые была настолько грандиозной, что он писал на холсте слово FAKE прямо под слоями краски, словно расписываясь в своём преступлении и издеваясь над напыщенными экспертами арт-рынка, над всей армией искусствоведов и коллекционеров, которые годами покупали его картины, считая, что приобретают подлинного Ренуара, Констебла или Сезанна.

По крайней мере, кажется, что именно так Китинг хотел, чтобы его воспринимали – как фигуру героическую, романтическую и контрсистемную. И так он рассказывал о себе в авторизованной биографии, написанной двумя журналистами, которые, собственно, и раскрыли рынку глаза на то, что по нему давно курсируют фальшивки, созданные никому особо не известным Китингом. Впрочем, к словам фальсификатора необходимо относиться осторожно – человек, умеющий имитировать стиль сотни художников и способный смотреть на мир, чужими глазами, работать в чужой технике, навряд ли будет откровенен, рассказывая о внутренних мотивах, приведших его к фальсификаторству.

Впрочем, верить ему очень хочется: он был страшно обаятельным на вид человек, хотя и с мрачным, даже угрожающим смехом. И, что главное, ему верила британская публика, следившая за его судьбой с большим интересом. Люди любят бунтарей, особенно когда те способны преподнести себя со вкусом и стилем.

А Том Китинг умел. К концу жизни он пришёл к тому, о чём всегда мечтал – получил скандальную славу художника и статус звезды, чьё мнение может быть столь же значимо, сколько и мнение арт-истеблишмента: напыщенного, закрытого, горделивого. Словом, такого, каким он был в глазах Китинга.



Barney Rubble is for Trouble

Будущий гений-фальсификатор родился в Лондоне в 1917 году в районе Луишем. Его отец был бедным маляром, которому редко удавалось сводить концы с концами, и, если говорить откровенно, Том вырос в бедности. Позднее, когда он будет много рассказывать о своей жизни, ему будет нравиться начинать рассказ о себе именно с того, что с самого детства мир был против него – а он не сдавался и старался отвоевать своё место под солнцем, попутно раскрывая свой артистический талант. Маленький кокни, который смог преодолеть все преграды и показал всем, чего он стоит.

Впрочем, сложное детство не было преувеличением. Семье остро требовались деньги, а жизнь не торопилась радовать Тома. В 14 лет он решил поступить в колледж Святого Дунстана, старинное и респектабельное учебное заведение, существовавшее в Лондоне ещё с XV века и заново открытое в конце XIX века. Экзамены были непростыми, но Том с ними справился – так сильно он хотел туда попасть. Но всё оказалось напрасным: для того, чтобы учиться, семье необходимо было внести плату в размере 14 фунтов; она требовалась на оплату книг и униформы.

Таких денег у Китингов не было даже близко: отец получал примерно шиллинг и шесть пенсов в час. Что это значило на практике? До денежной реформы 1970-х в британском фунте было 20 шиллингов, а в шиллинге, в свою очередь – было 12 пенсов. То есть плата за обучение была эквивалентом 186 часов работы отца Китинга.

С мечтой об учёбе и хорошем образовании пришлось попрощаться. Но Том начал упорно работать: он был курьером и коридорным, носильщиком в гостиницах и помогал продавцам в нескольких лавках. С возрастом он занялся семейным делом – стал маляром, как и отец. Он упорно трудился, мечтая о том, что, преодолев всё это – нищету, изматывающую и нудную работу, отвратительное образование, которое было доступно ему в родном районе, он сможет прорваться к чему-то настоящему и прекрасному.

Вместо прекрасного в жизнь Китинга пришла война: после начала Второй мировой войны его призвали на флот – он служил механиком почти всю войну. Судьба его сохранила от печальной участи многих британских моряков, погибших в ходе сражений с немецкими ВМФ. Китинг вернулся домой – и ему даже удалось извлечь из своего военного опыта максимум пользы.

В конце войны в Великобритании прошли первые за 10 лет парламентские выборы (в 1940 году депутатов не избирали из-за войны), и к власти пришли лейбористы во главе с Клементом Эттли. Он обещал построить прекрасный Град на холме и изменить баланс сил в обществе, дав больше прав и привилегий рабочему классу. Особое внимание уделялось и ветеранам: отслужившие солдаты имели ряд преференций и льгот, используя которые они должны были успешно встроиться в мирную жизнь и даже получить то, что раньше им было недоступно.

Лейбористы готовили создание всеобщей системы здравоохранения, говорили о всё новых и новых социальных обязательствах, которые правительство брало на себя. Одной из вещей, которую они хотели сделать максимально доступной для всех, было качественное образование. Китинг не хотел пропускать такую возможность и поступил в Голдсмитс-колледж, относительно молодое учебное заведение, основанное в конце XIX века в Лондоне и специализировавшееся на обучении искусству, дизайну, социальным и гуманитарным наукам.

Bread and Honey is for Money

Казалось бы, мечта сбылась и теперь всё было в руках у Китинга, который годами мечтал о том, чтобы приобрести хороший вкус, получить образование и начать карьеру свободного художника – как его кумиры вроде Ренуара или Гогена. Однако проблема оказалась в другом: он столкнулся с презрением и отторжением со стороны многих своих сокурсников, представителей высших классов.

Проблема заключалась даже не только в том, что Китинг был выходцем из рабочей семьи (хотя и в этом тоже). Более продвинутые и насмотренные студенты постоянно высмеивали его вкус. Китингу, например, очень нравились работы Пьетро Аннигони, современного ему итальянского художника антимодерниста, который в своём творчестве пытался воссоздавать методы и стиль искусства времён Ренессанса, всеми силами отрицая авангардизм XX века.

Его классический, намеренно гиперреалистический стиль резко контрастировал с тем, что было в моде в середине века; во многом по этой причине в 1950-х и 1960-х к нему с заказами на портрет обращались королева Елизавета II и президент США Джон Кеннеди. У Аннигони были свои поклонники среди людей старомодных по взглядам и нуждающихся в классических, академических портретах.

Любовь к академизму могла поощряться в Букингемском дворце и Белом доме, но на неё с презрением смотрели студенты-художники и искусствоведы. Китингу пеняли на его «примитивные» и пролетарские взгляды на искусство. Всё это бесило Китинга, тем более что и успехи в учёбе давались ему нелегко: техникой живописи он овладел на блестящем уровне, в то время как с созданием собственных картин и композицией у него были серьёзные проблемы.

Словно понимая всё своё несовершенство, Китинг усердно осваивал и другие умения, которые ему могли пригодиться в будущем. Он много посвящал времени тому, что изучал, как правильно реставрировать картины. Ему давалось это легко – гораздо легче, чем, например, работа над собственными картинами; многие его профессора отмечали, что ему совсем не давалась композиция, притом что техника рисунка была его сильной стороной.

К тому же насмешки однокурсников и общее настроение, царившее в мире искусства, всё сильнее отвращали Тома от мыслей о карьере известного художника, признанного истеблишментом и другими художниками. Во время учёбы он начал работать как реставратор. Его первым местом работы была реставраторская мастерская братьев Хан, расположенная в одном из самых фешенебельных районов Лондона – Мэйфэйр. Мастерскую основали братья, эмигрировавшие из Германии в 1870 году и потратившие несколько десятилетий на создание репутации одних из самых респектабельных реставраторов Лондона. Их подход к работе был тщательным, скрупулёзным, почти академическим – Китинг трудился там, возвращая картинам вид, задуманный их создателем: очищал холсты от наслоений пыли и грязи, латал трещины, ретушировал те места полотен, на которых осыпалась краска. Денег всё равно на всё не хватало, поэтому Китинг дополнительно продолжал работать.

Реставрация нравилась Китингу, но он всё же мечтал о чём-то другом. Техническая монотонность работы по восстановлении чужих картин заставляла Тома грустить; он мечтал творить сам, а не быть тем, кто остаётся в тени, чьё имя никому не известно, а чья слава ограничивается кругом знатоков. Учёба его уже не так интересовала и диплом он не получил – не смог сдать экзамены (провалив злополучную композицию). Но у него была работа, жена и дети – а также смутное представление о том, чем он хочет заниматься в дальнейшем.

А ещё его жгло острое желание поквитаться со всеми, кто обижал его, кто смеялся над его вкусами и издевался над его происхождением.

Том Китинг хотел отомстить миру искусства.

French and Bench is for Revenge

Сам Китинг рассказывал, что его превращение в мастера поддельных картин было невольным, почти случайным (верить на слово Китингу, конечно, не стоит). После того, как с учебой было покончено, Том повстречал человека, которого в своих мемуарах он называл Фредом Робертсом. У него была своя фирма, занимавшаяся реставрацией картин – и к своей репутации он подходил не так щепетильно, как владельцы мастерской братьев Хан. Да и методы работы выбирал не так разборчиво.

Задания, которые давал Робертс Китингу, были предельно творческими, а не техническими, как у братьев Хан. Например, одна из первых работ Тома заключалась в том, что ему нужно было залатать огромную дыру на картине Томаса Сиднея Купера, блестящего британского пейзажиста. Картина пострадала во время бомбардировок Лондона во время война: часть пейзажа была полностью уничтожена. Правильным путём, которым должен был бы пойти уважающий себя реставратор, было бы восстановление части холста, стабилизация картины и ретуширование пострадавшего участка полотна.

Но Робертс сказал Китингу, что он может поступать так, как ему кажется лучшим, – и тот написал на восстановленном участке группы детей, водящих хороводы вокруг майского дерева. Строго говоря, уже и это было в значительной степени фальсификацией – тем более что за этим заказом последовали и многие другие: Китинг видоизменял картины, то добавляя что-то, то удаляя. Словом, творя поверх чужого искусства.

Но всё это было баловством. Сам Китинг считал своей первой фальшивкой (или, как он их называл, Sexton Blake – по привычке кокни рифмуя слово «fake» с двумя другими) другую картину. Она родилась из противоречия, спора и нелюбви Китинга к работам современного ему художника Фрэнка Мосса Беннетта – он пользовался любовью публики, и его картины хорошо продавались.

«Великолепная возможность принять решение открылась мне, когда однажды я приехал в студию и обнаружил, что Робертс натирал воском картину Фрэнка Мосса Бенетта.

«Что это у вас там? – спросил я, проходя мимо. – Можно подумать, что это Рембрандт».

«Это намного лучше, чем ты бы мог сделать», – усмехнулся он.

Я внимательно посмотрел на картину.

«Я вас попрошу, – засмеялся я. – Я мог бы сделать лучше, работая только левой рукой».

Когда я приехал на работу следующим утром в понедельник, то, к моему удивлению, я обнаружил, что картина, над реставрацией которой я работал в тот момент, была снята с мольберта и на ее место был помещен чистый холст. Рядом с ним, на другом мольберте, была расположена картина Фрэнка Мосса Беннетта».

Задача оказалась не такой лёгкой, как сначала казалось Китингу – сперва он набивал руку и сделал пару копий картины. Но ему хотелось двигаться дальше и не копировать, а сделать работу в стиле Беннетта. Том отправился в Национальный морской музей – изучал и зарисовывал костюмы разных эпох; Беннетт увлекался морской темой и особенно Елизаветинской эпохой. Результатом этого упорного труда стала картина, которую Китинг написал в манере Беннетта.

Сам Том относился к ней как к доказательству своего мастерства. Тем поразительнее ему было узнать, что Робертс продал картину в одну из лондонских галерей под видом оригинального Беннетта. Позднее он писал:

«Я с удивлением обнаружил, что, оглядываясь по сторонам, я видел картины, развешанные на стенах, которые я в свое время дополнял сценами на лодках, маленькими девочками с лентами в волосах и другими деталями, пытаясь сделать их более привлекательными для покупателей. Я стоял там, и задавался вопросом, сколько других дилеров в Вест-Энде промышляли таким обманом».

Так Китинг стал автором своей первой успешной фальшивки.

Это было только начало.

У любого художника есть период становления – время, когда вырабатывается свой стиль, узнаваемый и отличных от других. Есть такой период и у тех художников, которые создают подделки. По крайней мере, если судить по биографии Китинга. После первой созданной фальшивки его жизнь не стала в одночасье другой, он не обогатился и не ухватил удачу за хвост. Китинг продолжал жить со своей семьей в Форрест-Хилле, не имея возможности снять жильё в районе получше и изнывая от семейной рутины, необходимости кормить родных и заботиться о двух детях.

Но он понял кое-что важное – что в его силах создать что-то новое так мастерски, что никто не заподозрит обмана. И, главное, что с помощью такого таланта возможно отомстить всем тем, кто отвергал Китинга раньше. Его становление в качестве fake artist ему хотелось рассматривать в качестве шага, мотивированного не жаждой наживы, а идеологическим поступком, выходом на поле битвы с жестоким миром.

В своей книге он пытался представить себя человеком, пытающимся защитить тех, кто был до него.

«Я внимательно изучил жизнь и деятельность французских импрессионистов. Мне показалось позорным то, как много из них умерло в нищете. Всю свою жизнь они эксплуатировались недобросовестными торговцами, а затем, как будто чтобы опозорить их память, эти самые торговцы продолжали эксплуатировать их после смерти. Я был полон решимости сделать все возможное, чтобы отомстить за своих братьев по искусству, и именно с этой целью я решил заняться подделкой картин».

Porkey Pies is for Lies

Тому надо было набивать на чём-то руку и совершенствовать своё мастерство. Тренировочной моделью для Китинга стал Корнелиус Кригхофф, голландско-канадский художник XIX века. В своё время он написал бессчётное количество пейзажей, изображая канадские просторы; особенно удачными считались зимние пейзажи Кригхоффа. Его картины пользовались большой популярностью у британских солдат, служивших в Канаде, они хорошо продавались публике и даже ценились критиками, которые обращали внимание на «брейгелевские» фигуры, населявшие картины Кригхоффа. Обо всём этом Китинг знал, но его Корнелиус пленял тем, что написал так много картин, к тому же так часто повторяя одни и те же сюжеты, что к ним легко было добавить ещё много других, похожих стилистически и использующих те же мотивы и приёмы.

Но с самого начала подход Китинга к производству подделок был нетривиальным. Он и правда занимался этим не столько из-за денег, сколько из-за желания сотворить что-то необычное. Поэтому его (в отличие от других известных поддельщиков картин) мало заботила техническая сторона вопроса. Нередко он писал свинцовыми белилами на основе картины слово «фальшивка» и писал картину уже поверх него; в случае анализа при помощи рентгена надпись бы была обнаружена реставраторами. Иногда он оставлял другие бомбы замедленного действия – подсказки и намеки на истинную суть картины.

Он намеренно добавлял на полотна недостоверные детали и анахронизмы или использовал материалы, характерные для XX века. Была в этом анархическом и бунтарском подходе, впрочем, и прагматическая сторона – при случае чего Китингу было бы проще отбиваться от обвинений в мошенничестве. В ход шли и знания Тома о принципах работы реставратора: под многие свои картины он помещал слой глицерина – если какой-нибудь реставратор начал бы очищать картину от пыли, то полотно было бы уничтожено.

В своей работе с красками Китинг творчески переосмыслял методы Тициана – венецианскую технику. Она требовала немало усилий в работе, зато результат получался отличный: богатые и насыщенные цвета, сложная текстура и достоверная атмосфера были наградой Китинга за труды.

Многие из своих любимых приёмов Китинг впервые опробовал как раз на Кригхоффе. В середине 1950-х Китинг уехал на сезонные работы в Шотландию: ему заказали проведение реставрационных работ коллекций нескольких замков. Он оставил семью, уехал на север страны, а параллельно с основной работой писал «под Кригхоффа». Иногда ему удавалось их продавать каким-нибудь фермерам за небольшие деньги, но большую их часть он раздавал друзьям, знакомым, случайным попутчикам и собутыльникам в баре. В Лондоне он поступал также, сбывая свои подделки в тех же небольших антикварных магазинчиках и лавках, в которых он приобретал старые рамы и холсты для своих картин.

Надо сказать, что в какой-то момент его деятельность принесла неожиданные результаты – цены на работы Кригхоффа в какой-то момент рухнули из-за того, что коллекционеры и эксперты устали тратить силы на экспертизу картин, так как каждый раз было слишком много подозрений в фальшивости конкретной работы.

В эти же годы Китинг начал страшно увлекаться французскими импрессионистами и Рембрандтом: для него это были вершины в мире искусства. Рембрандта он и вовсе любил особой любовью. Для того, чтобы писать картины в его стиле, Китинг разработал целый арсенал практик и методов.

Другим его любимцем был Эдгар Дега, о нём он как-то раз сказал так: «Это прозвучит смешно, я знаю, но Дега и вправду написал свой портрет через меня. Однажды утром я проснулся и обнаружил его на мольберте: автопортрет художника в шляпе в пастельных тонах, который по форме и технике совершенно невозможно было перепутать с чем-то другим».

Установление связи с художниками прошлого было для него, как и для многих других знаменитых поддельщиков, делом особой важности. Авторы качественных подделок, как правило, крайне талантливые люди, блестяще ориентирующиеся в живописи и знакомые с большим количеством изобразительных техник. Проблема заключается лишь в том, что их талант состоит прежде всего в том, чтобы мастерски имитировать чужое искусство, а не создавать своё. Поэтому для них так важно подчеркивать наличие своих творческих амбиций, а профессиональную генеалогию возводить к великим мастерам прошлого.



Китинг подчеркивал свое родство с гениями постоянно, рассказывая, что сам бы он не смог написать в стиле Рембрандта, Гойи или Сэмюэла Палмера даже за миллион фунтов. Но, оказываясь перед холстом, он словно чувствовал, как дух умершего художника водит его руками и пальцами, словно говоря через него, как через медиума. Это, может быть, и пустая патетика, но и психологическая особенность, важная для понимания психологического портрета Китинга.

К тому же он был не лишен и практической изобретательности. Нередко, покупая старые рамы, он видел на их оборотной стороне ярлыки аукционов Christie’s и Sothbies с номерами лотов. В таких случаях он всегда звонил в аукционные дома, расспрашивая подробности о проданных картинах (притворяясь потенциальным покупателем полотна) и уточнял детали, связанные с сюжетом картин и их провенансом. А потом писал свою подделку, ориентируясь на то, что ему рассказали аукционисты.

Любовь к импрессионистам в целом и Дега в частности дала свои плоды. Поддельный автопортрет Дега привлек внимание двух знакомых Китинга, мелких артдилеров, которые впечатлились качеством работы и связались с парижской галереей, предлагая им картину на продажу. Французы предложили 2 тысячи фунтов за полотно. Когда дилеры сообщили об этом самому Китингу, тот первым делом порвал поддельный портрет Дега. Но, подумав, решил, что игра стоит свеч.

Теперь он решил заняться подделкой по-крупному. Новым объектом копирования стали нелюбимые Китингом, но относительно простые для имитации немецкие экспрессионисты. Экспрессионизм как жанр появился в Германии после Первой мировой, и картины художников этого направления являются хорошим подспорьем для историка, желающего уловить психологическое настроение Германии после большой войны. Резкие, мрачные и контрастные картины были идеальным символом времени неопределенности и разочарования; стиль оказал огромное влияние на бурно развивавшийся тогда в Германии кинематограф, а впоследствии и на эстетику кинематографического нуара.

Китинга, впрочем, всё это ни капли не впечатляло: экспрессионистов он считал кучкой заносчивых невежд. Экспрессионизм же его привлек лишь тем, что на него был большой спрос среди коллекционеров, а также по той причине, что копировать его было проще, чем работы французских импрессионистов. Партнеры по бизнесу снабжали Китинга холстами, рамами и красками. И хотя всё это предприятие затевалось с целью выгоды, Китинг не смог умерить пыл своего внутреннего бунтаря: под слоями краски он писал свинцовыми белилами ругательства, свою фамилию и слово «Фальшивка».

«Я всегда был социалистом по своей натуре», – говорил Китинг.

Это, впрочем, не помешало ему вместе с коллегами продать пять поддельных картин, выдав их за часть коллекции, доставшейся им от неизвестного немецкого иммигранта. А затем заняться подделками в промышленных масштабах – за свою карьеру он сделал их около 2 тысяч, большая часть при этом была продана на аукционах и принесла Китингу немало денег. И, что важно, его фальшивки оседали не только в частных коллекциях, но и в крупных государственных собраниях; например, его подделка картины Альфреда Сислея в итоге была приобретена государственной галереей в Варшаве.

«Социализм – это строгий учёт», – сказал когда-то Ленин. И был прав.

Turtle Dove is for Love

В начале 1960-х Китинг был мужчиной «под пятьдесят», сильно пьющим, одиноким и страдающим от собственного сомнительного статуса – мечты о карьере художника продолжали жить в его голове, но в реальности он занимался лишь имитацией чужих озарений и находок. Он продавал свои подделки (которые он писал крайне быстро), но это приносило ему не так уж много радости.

Зато у него появлялись новые интересы. Например, он увлекся творчеством Гойи: в его работах он почувствовал присутствие такого мастерства, какого он не видел ни у кого до этого. Кроме того, изучая его наследие, он оказался раздосадован качеством реставрации одной из работ Гойи.

«Однажды я оказался на выставке Гойи в Королевской академии. И я был настолько потрясен тем, насколько ужасно были восстановлены некоторые из них, что я решил, что будет правильным сделать автопортрет Гойи – в качестве замены. Я знаю, это было самонадеянно, но я не мог придумать лучшего способа отомстить тем дикарям, которые недостойны чистить ботинки мастеров, не говоря уже об их бесценных картинах».

Китинг действительно написал автопортрет Гойи в стиле художника – не для продажи, а для себя. Он повесил его в собственной лондонской студии и дал звучное название «La muerte viene para todos» («Смерть придёт за всеми»); с переводом на испанский помог владелец кофейни по соседству.

Другой неожиданной страстью Китинга оказалось преподавание. Сам всю жизнь стремившийся к учёбе и формальному статусу (и не достигший их), Китинг в какой-то момент решил, что он и сам мог бы обучить своему мастерству кого-нибудь, кому было бы интересно научиться. Так, в 1963 году он стал вести что-то вроде класса по искусству на одной из станций лондонской подземки. Учеников было немного – человек 6–7, да и расплачивались они за уроки либо сигаретами, либо альбомами искусства. Но и это было признание; здесь, в небольшом кругу молодых людей, Китинг чувствовал себя пусть и не королём, но, по крайней мере, по-настоящему востребованным.

Одной из его студенток была 16-летняя Джейн Келли. Она родилась в Уэльсе в 1946 году, её отец был военным, выросшим на Цейлоне и, кажется, немного шпионом; такое совмещение не было чем-то особенным и небывалым. Он путешествовал по пустыне Гоби, посещал Таити и иногда вращался в богемных кругах. Кроме того, предки Джейн принадлежали к довольно богатому англо-ирландскому роду. Но её прадед отправился на Цейлон и пошёл своей дорогой. К моменту её рождения семейство было уже не в лучшем состоянии – бизнес отца пошел прахом, поэтому Джейн с родителями и братом жила в небольшом доме в Лондоне, где вечно не хватало места на всех, а отец при этом ещё и пытался прятать заначки с виски, на которые всё время натыкались дети.

Джейн была энергичным и уверенным в себе подростком: с подругами они часто колесили по Англии (и как-то раз даже склеили двух знаменитостей – Рода Стюарта и Эрика Клэптона). Но встреча с Томом Китингом всё изменила: 46-летний художник-бунтарь очаровал ее будто Свенгали, гипнотизёр из романа «Трильби». Китинг, несмотря на алкоголизм и тяжелую жизнь, выглядел очень моложаво, а образ артиста, противостоящего миру истеблишмента, приковывал к нему внимание. Джейн настояла на том, чтобы её родители платили Китингу по фунту за день занятий искусством – и те согласились.

У Китинга и Джейн начался роман. Сначала исключительно платонический: Джейн вошла в жизнь Тома, чтобы навести в ней порядок и размеренность, а для любви у нее был молодой человек. Она следила за мастерской Тома, за тем, чем Китинг питался и куда он ходил, пыталась наладить его быт и улучшить гардероб. А кроме того, стала незаменимым помощником во всех его делах, связанных с созданием поддельных картин. Словом, она стала его ученицей и ассистенткой, забросив учёбу в «нормальной» школе искусств, которую посещала до того.

Взамен Китинг обучал её искусству и мастерству реставрации. Джейн была по-настоящему влюблена в своего учителя: он казался ей «анархическим» бунтарём и настоящим Художником; спустя годы она скажет в интервью канадской газете, что, изучая искусство под руководством мастера, его нужно любить так же сильно, как и само искусство. Развитие их отношений заняло сравнительно долгое время: они стали жить вместе в 1967 году, спустя 4 года после знакомства. Вскоре они уехали из Лондона в Корнуолл и открыли там реставрационную мастерскую.

Счастье их, впрочем, не было долгим.

All Time Loser is for Boozer

Именно живя на природе, Китинг близко познакомился с творчеством ещё одного художника, оказавшего на него не меньшее влияние, чем Гойя, Дега и Рембрандт в своё время. Один из альбомов, подаренных Китингу юными учениками, был посвящён работам Сэмюэла Палмера. Палмер – блестящий английский живописец-самоучка XIX века, чьи работы испытали сильное влияние Уильяма Блейка; превосходный пейзажист и иллюстратор. Особое место в его наследии занимали акварели: он был настоящим мастером.

Китинг потратил некоторое время, «примеряясь» к работам Палмера; на него немало повлияли пасторальные деревенские пейзажи, в которых они жили вместе с Джейн. В конце 1960-х, уже в Суффолке, Китинг наконец-то созрел для того, чтобы произвести на свет новую партию Sexton Blake – фальшивок; обзавелся бумагой и картоном XIX века. Кроме того, он разработал и технику, которая позволила бы ему имитировать старую акварель: он смешивал краски с древесной смолой, а затем окунал в лак. В 1970 году он написал 20 акварелей в стиле Палмера на один и тот же сюжет: пейзажи вокруг деревни Шорхэм, в которой одно время жил художник.

С самого начала картины готовились на продажу; хотя Китинг и будет это потом отрицать, рассказывая, что он написал их, желая отдать дань уважения любимому художнику, а не для того, чтобы они оказались проданными в одну из лондонских галерей. Ему вторила и Джейн, заявляя, что всё вышло случайно и против их с Китингом воли.

Нет, верить им здесь не стоит; тем более что для этой аферы Китинг сознательно использовал Джейн как инструмент для обеспечения фальшивого провенанса: она должна была подтвердить покупателям, что картины были унаследованы ей лично, так как находились в её семье ещё в XIX веке, а получены были одним из её предков напрямую от художника.

Но ход с Палмером оказался рисковым. Журналистке Джеральдине Норман, работавшей в газете The Times of London, был прислан каталог продаж небольшого аукционного дома в Суффолке; владелец особо отметил лоты, которыми гордился – это были три картины Палмера, проданные в лондонскую галерею Legers за 9400 фунтов. Событие было достаточно важным – работы Палмера не очень часто появлялись в продаже, тем более на небольших аукционах.

Заметка об этом событии вышла в газете – а через неделю Джеральдина получила письмо от арт-дилера и художника Дэвида Гульда, известного тем, что он был остёр на язык и ядовит в своих суждениях по поводу всех остальных. Он писал, что по ряду деталей, бросающихся в глаза знатоку, легко заключить, что проданные картины – это «пастиш» на тему Палмера, но точно не оригинал. Письмо опубликовали – всё-таки Гульд был известным экспертом, но никто не отнёсся к нему всерьёз: его репутация задиры позволяла относиться к его словам не очень всерьёз.

Примерно через год Гульд увидел картины ещё раз – во время выставки акварелей в галерее Legers. Он ещё раз, изучив описанный в каталоге провенанс, написал Джеральдине Норман о том, что, по всей видимости, все три картины – подделки. Джеральдина и Гульд стали следить за другими Палмерами, всплывавшими в последнее время, и изучать историю их появления.

Том и Джейн не знали, что над ними сгущались тучи. Продажа фальшивых Палмеров принесла им достаточно денег для того, чтобы отправиться за границу. Они купили ферму на Тенерифе и стали жить там. Но счастья им это не принесло: Том всё больше пил, их отношения катились в пропасть. Китинг изводил её своими придирками и атаками, издевался над её амбициями стать художником, упрекал её в холодности и строгости.

Всё это привело к тому, что в 1974 году их отношения закончились. Годом ранее Джейн встретила в испанском баре своего будущего мужа – Брэда Мориса, реставратора домов родом из Торонто. Они влюбились друг в друга сразу же – и расставшись с Китингом, Джейн отправилась в Канаду. Но и там её догоняли злые и неприятные письма от Тома, который укорял и попрекал её всем, чем только было возможно.

В Англии тем временем по следу фальшивого Палмера продолжала двигаться журналистка Джеральдина Норман. И она, и Гульд, действуя заодно, обнаружили 13 картин Палмера, подлинность которых вызывала сильные сомнения – большая часть из них была продана на небольших аукционах, но одна была куплена на Sothbies за 15 тысяч фунтов.

Статья, в которой Норман рассказывала о том, что в разных британских галереях находится 13 поддельных картин Палмера, вышла в июле 1976 года. Пресса по обе стороны Атлантики, привыкшая за 1970-е называть скандалы на основе Уотергейтского, долго не думала – и окрестила историю Watercolorgate. Желающих помочь в поиске таинственного поддельщика картин было немало. Но первым с Норман связался родной брат Джейн Келли: он пообещал рассказать расследователям всю правду, попросив за свою информацию 7000 фунтов, но в итоге согласился и на 150. Он показал фотографии из мастерской Китинга, на которых можно было увидеть, как создавались поддельные Палмеры. Журналисты отправились на Тенерифе, чтобы задать все вопросы Китингу.

Тот не стал отрицать своей роли в создании поддельных картин. Наоборот, он решил сделать жест и красиво признаться. Через пару недель после того, как его имя было публично связано с подделкой картин, он прислал письмо в редакцию той же газеты, где вышла статья Джеральдины. Китинг писал:

«Я не отвергаю этих обвинений. На самом деле я открыто признаюсь в сделанном. Я наводнил рынок работами Палмера и многих других не ради выгоды (я надеюсь, что я не материалист), но в знак протеста против торговцев, которые наживают капитал на тех, кого я с гордостью называю своими братьями-художниками, живыми и мёртвыми. <…> Откровенно говоря, я полагаю, из-за скромности, что не могу себе представить, как кто-то может начать верить, что вся эта сырая мазня, нарисованная мной, продаётся, поскольку Сэмюэл Палмерс был подлинным и настоящим художником. Любой, кто искренне любит этого доброго, щедрого и набожного художника (который не мог позволить себе немного нюхательного табака в свои последние годы), будет знать, что он никогда бы не написал ничего подобного, даже в свой выходной день».

Заявление художника быстро разошлось по лентам новостных агентств и первым полосам мировых изданий. Большинство читателей отнеслись к поддельщику благосклонно – он казался им занятным и, скорее, милым бунтарём, нежели мерзким обманщиком. Его заявление было многими воспринято как выступление героя-одиночки, этакого Робин Гуда, который решил выйти на поле битвы с прогнившим и погрязшим в собственной элитарности миром арт-дилеров.

Никого не удивило, что вскоре было объявлено о том, что Джеральдина Норман вместе с мужем Фрэнком вскоре выпустят книгу о Китинге, написанную с его участием. Сам Китинг был рад посотрудничать с ними – они показались ему замечательной парой; особенно ему нравился муж Джеральдины – автор известных пьес, описывающих жизнь лондонских кокни. Книга вышла год спустя – в 1977 году, – и к ней прилагался небольшой альбом, содержавший примерно 100 работ (обо всех Китинг рассказывать не собирался), созданных художником. На страницах книги же Том делился своими гневными инвективами против алчных дилеров и в поддержку бедных художников.

Впрочем, радовались появлению художника-бунтаря далеко не все. Раздосадованы и разозлены были многочисленные галереи, которые обнаружили у себя на стенах залежи фальшивок. Далеко не все из них были готовы расписаться в собственной некомпетентности и заявить, что они были введены в заблуждение талантливым лузером. Но нашлись и такие, кто не побоялись начать борьбу с художником в легальном поле.

Inky Smudge is for Judge

В 1977 году и Китинг, и Джейн были предъявлены обвинения (Келли для этого экстрадировали из Канады): их обвиняли в мошенничестве на общую сумму в 21 тысячу фунтов. Бывшую пару арестовали. Суд же начался лишь в 1979 году: за процессом внимательно следила публика.

Джейн пошла на сотрудничество с обвинением и признала вину. Она рассказала об истории своего знакомства с Китингом; о том, что тот, будучи взрослым и опытным мужчиной, обольстил её и подчинил своей воле, заставив делать то, что было ему нужно. Именно Китинг представал автором аферы в её рассказе: он заставил её обманом договориться с аукционами о продаже картин, использовать биографию своей семьи для создания фальшивого провенанса.

Китинг же решил использовать процесс не только для того, чтобы попробовать обелить своё имя, но и чтобы закрепить свой артистический образ в массовом сознании. На суде он рассказывал совсем не то, что в своей книге. Он не признавал себя виновным в мошенничестве и заявлял, что никогда не планировал обманывать аукционные дома и галереи. Всё, что он делал, по его собственным словам – это отдавал дань уважения любимому великому художнику (и другим мастерам), а афера никогда не являлась его целью. В произошедшем он винил Джейн Келли, представляя её как человека, который мечтал заработать денег, используя талант наивного, но отважного художника, борющегося с миром чистогана. Эта патетика, конечно, была рассчитана не на судью, а на прессу и публику, внимательно следившую за процессом и сопереживавшую милому пожилому человеку, похожему на Санта-Клауса.

Приговор должен был быть все равно обвинительным, но, как часто бывает, вмешались обстоятельства. Во время процесса Китинг попал в аварию – и состояние его здоровья, и без того шаткое, сильно ухудшилось: обострились застарелые проблемы с сердцем, проявились проблемы с дыханием. Судья принял решение не продолжать дальнейшее уголовное преследование художника по состоянию здоровья последнего. Китинг вышел из зала суда настоящей звездой – его работы продавались в некоторых галереях, у него не было отбоя от журналистов, мечтавших с ним пообщаться. И здоровье его вскоре пошло на лад.

А Джейн, уже признавшая себя виновной, отправилась за решётку. Она отсидела свой срок и отправилась обратно в Канаду, где продолжала работать реставратором, а также попыталась начать свою собственную карьеру художника – к сожалению, не очень успешную. Келли умерла, когда ей было немногим больше 40 лет – её друзья считали, что дело было не только и не столько в нервных потрясениях, сколько в использовании токсичных материалов для реставрации, красок и очистителей.

Китинг же стал понемногу превращаться в звезду: людям очень нравился очаровательный старый бунтарь. Он давал интервью, появлялся на телевидении, ездил по Британии с лекциями. В начале 1980-х он начал вести популярную телевизионную передачу на британском Сhannel Four, рассказывая о том, как создавать картины в стиле великих мастеров.

Он был счастлив. Последнее письмо, которое он отправил Джейн (после суда они практически не общались) было полно счастья: он жаловался на то, что ему нельзя пить, курить и заниматься сексом, но зато у него есть работа и он востребован. Джейн ему не ответила.

Том Китинг умер в феврале 1984 года, успев в конце жизни почувствовать немного той славы, о которой всегда мечтал. Его похоронили в небольшом городке Дедхэм, на церковном кладбище, которое часто писал один из любимых художников Китинга – Альфред Маннингс.

Картины Китинга в наши дни продаются за тысячи и десятки тысяч фунтов. Всё же, кажется, настоящей славы можно добиться и окольными, даже поддельными путями.

Венгерский авантюрист, который никогда не сдавался

Веком авантюристов обычно называют XVIII столетие – время, когда жили и ввязывались в приключения граф Калиостро, граф Сен-Жермен, Джакомо Казанова. И кажется, что такие яркие персонажи, умевшие влюблять в себя толпу, обводить вокруг пальца королей и аристократов, заниматься сомнительными вещами и из любых передряг выходить с поднятой головой, так и остались в том великом веке – когда государственное управление соседствовало с поэзией, а алхимия и опыты по очищению бриллиантов – с изучением свойств электричества и разработкой парового двигателя. Но, конечно же, это не так – и в XX веке были свои хитрецы, проходимцы, безумцы и авантюристы.

Одного из самых известных авантюристов звали Игнац Требич – и за свою жизнь он сменил столько имён, что остановиться на том, которое ему дали при рождении, просто необходимо, иначе можно утонуть в море деталей. Игнац родился в венгерском городе Пакш в 1879 году – и даже самое лаконичное описание его биографии звучит как сюжет лихо закрученного романа. Требич был идеальным трикстером, который столько раз примерял разные маски и мистифицировал свою биографию, что, читая о ней, нельзя быть уверенным практически ни в одном факте до конца.

Он был революционером и депутатом британского парламента, шпионом и обманщиком, личным секретарем и священником… Его жизнь словно остросюжетный фильм, в котором сценаристы постарались на славу. Биография Требича привлекала многих журналистов и учёных – настолько всё в ней необычно и нарочито. Несмотря на его своеобразную репутацию и послужной список, им даже гордятся в родной Венгрии. В конце концов, не так уж много найдётся других уроженцев Венгрии, снискавших себе такую славу по всему миру – от Сингапура до Германии и от Англии до США.

Его жизнь не продлилась долго. Но событий в ней хватило бы на десятерых.

I

Игнац – выходец из семьи ортодоксальных евреев, чьи предки переехали в Венгрию ещё в XVIII веке. Семья Требич была довольно зажиточной: отец Натан был довольно успешным торговцем зерном, у него был даже свой небольшой флот из барж, перевозивших товар по Дунаю. А мать Игнаца Юлия тоже происходила из богатой венгерской семьи и состояла в дальнем родстве с Ротшильдами. Родители были иудеями и никогда не переходили в христианство – и возможность занимать достаточно высокое место в австро-венгерском обществе у них была благодаря многим десятилетиям либеральных реформ, направленных на эмансипацию евреев, в особенности после реформы всей Австрийской империи в 1867 году, приведшей к появлению Австро-Венгрии.

Игнац был вторым ребёнком в семье. Родители занимались его образованием всерьёз и не забывали о религии и традициях: Игнац, как и другие дети Требичей, учился в йешиве. У него были превосходные учителя, а к 10 годам он свободно говорил по-французски и немецки. На последний факт сильно повлияло непродолжительное проживание семьи в Пресбурге (Братислава) – во-первых, Игнац получил важный опыт жизни вдали от дома, во-вторых, имел возможность совершенствования немецкого языка.

Еще когда Игнац был подростком, семья переехала в Будапешт. Его отец решил играть по-крупному и захотел покинуть приземлённый, на его взгляд, мир торговли зерном и начать карьеру финансиста, талантливо играющего на бирже. Будапешт в те годы бурно строился, превращаясь в настоящую имперскую столицу, соревнующуюся, а то и превосходящую, с Веной. Объединение трёх исторических городов (Буды, Обуды и Пешта) произошло сравнительно недавно (за 6 лет до рождения Игнаца), и город осваивался новыми архитекторами, новыми идеями, которые творили при поддержке венгерского правительства.

Требич, переехавший из довольно небольшого и захолустного городка во всё это великолепие, был заворожён. Его восхищали бульвары и дома, театры и мост Сечени, соединяющий берега Дуная (между прочим, первый постоянный мост через широкий Дунай, построенный со времен Римской империи). А вот учёба увлекала его гораздо меньше – несмотря на большое количество самых разнообразных талантов и умений, Игнац был совершенно невозможным и ужасным учеником, которому претила усидчивость и постоянство. Во многих вещах его познания были довольно поверхностны – и почти никогда не были результатом долгих научных или учебных изысканий.

Встреча с прекрасным заставила Игнаца рано определиться со своим призванием: он решил не идти по пути, намеченному для него родителями, которые, конечно, желали, чтобы сын пошёл в банковскую сферу. Но того это совсем не привлекало, а скорее отвращало. Игнац был артистическим, увлекающимся человеком, всё ещё довольно наивным и детским по натуре, склонным к вспышкам ярости. Он редко влюблялся и был довольно одинок, почти без друзей, но в то же время казался довольно сентиментальным человеком, реагирующим на чувства других.

После окончания школы Игнац поступил в Королевскую венгерскую академию драматического искусства (дополнительной мотивацией послужил роман с актрисой). Впрочем, учёба его совершенно не привлекала и его академические успехи были примерно равны нулю. К тому же учиться ему мешали частые аресты из-за мелких краж – ну вот любил он немного подворовывать у сокурсников и ничего не мог с собой поделать.

Его отчислили, но позволили поступить ещё раз. Ситуация повторилась: становилось понятно, что вряд ли профессией Игнаца станет актёрство. К тому же над семьей Требич сгущались тучи: как выяснилось на практике, финансист и биржевой игрок из Натана Требича получился так себе. Он потерял огромное количество денег во время биржевого кризиса, к тому же большинство его инвестиций оказались бесполезными. Состояние семьи было практически уничтожено – Требичи больше никогда не жили богато, что было серьёзным испытанием и для Натана и в особенности для Юлии Требич, которая с детства привыкла жить в богатстве.

Игнацу было 18 лет, и казалось, что пришло время прощаться с детством и отправляться куда-то дальше. В 1897 году он украл золотые часы своей тёти (они стоили около 200 крон) и сбежал из Будапешта за границу.

II

О маршрутах его странствий мы знаем в основном со слов самого Игнаца, которому, конечно, не стоит верить на слово. Он рассказывал, что проехал не только через основные европейские столицы, но и побывал в обеих Америках, задержавшись в итоге в Канаде. Одновременно с этим Требич отправлял в редакции будапештских газет красочные рассказы о своих путешествиях; его тексты пользовались большой популярностью.

В Лондоне он познакомился с христианскими миссионерами – и на Рождество 1899 года крестился в Гамбурге; он вошёл в церковь Игнацем Требичем, а вышел – Игнацием Тимофеем Требичем. После этого он отправился учиться в лютеранскую семинарию в Шлезвиг-Гольштейне. Он жил в небольшом городке под Гамбургом и, кажется, всёрьез планировал делать в дальнейшем карьеру в церкви; это в принципе был логичный шаг, для человека со смутным представлением о своём будущем и без денег, связей и влиятельных родственников за спиной.

Странствия Требича на этом не кончались – дальше его отправили в в Канаду. Он поселился в Монреале где и окончил теологический факультет университета МакГилла – а спустя год был рукоположен в пасторы ирландской пресвитерианской церкви.

В 1901 году Игнацу был 21 год – беглец от закона, сам не так давно изучивший Библию и английский, теперь он проповедовал Слово Божье среди евреев Монреаля – сначала как пресвитерианский священник, затем как англиканский (они платили больше, чем пресвитерианцы, чья церковь на протяжение десятилетия сражалась с нехваткой денег, фондов и людей).

Он женился, и по идее его жизнь в этот момент должна была обрести некое постоянство, стабильность. На фотографиях того времени на нас смотрит уверенный в себе, аккуратно и со вкусом одетый молодой человек – в усах, с накрахмаленным стоячим воротничком и цепочкой от часов, протянутой из жилетного кармана. Его карьера в Канаде шла вроде бы успешно – он был блестящим оратором, и его проповеди пользовались огромной популярностью. Он привлекал новых прихожан и способствовал тому, чтобы некоторые иудеи задумывались о переходе в христианство.

Но Игнац просто не был создан для спокойной жизни. Из-за финансовых вопросов его работа в миссии в Монреале подошла к концу – руководство миссии не было готово повысить ему зарплату. Оставаться в Канаде для него не было никакого смысла – по крайней мере, именно так казалось Игнацу в тот момент. И он бросил работу и планы, достаток и спокойствие и вернулся в Европу в 1903 году.

Он коротко погостил у родственников своей жены в Германии, а затем вернулся в Англию. Примерно в те же годы он обзавелся звучным дополнением к своей фамилии – отныне его звали Игнац Требич-Линкольн.

Несмотря на споры из-за денег в Канаде, Игнацу удалось договориться с руководством в Англиканской церкви и не только получить сумму, которую он просил, но и приступить к служению вновь. Конкретные условия с ним обсудил архиепископ Кентерберийский – в итоге Игнаца отправили служить в мелкий приход в графстве Кент на юге-востоке Англии.

Городок, в который его направили, Игнацу не нравился – он называл его «крысиной норой». Его жене было приятно жить вот так, на деревенских просторах, Игнац же изнывал от скуки – здесь не было пространства для его амбиций, для его энергии и силы, здесь не было настоящего вызова. А были лишь жители окрестных деревень, которые задавали ему такие обычные и такие скучные для него вопросы.

Сбежать из скучного места ему удалось благодаря случаю: отец его жены скончался, оставив солидное наследство. Вскоре после этого Требич подал в отставку и вместе с супругой и детьми переехал в Хэмптон-на-Темзе, южный пригород Лондона. Полтора года он просидел без работы, живя на широкую ногу и скупая без конца книги. Наследство за это время сильно поуменьшилось, и Требичу пришлось начать задумываться о том, что делать дальше. Он обратил свой взгляд на политику – в 1905 году он всерьез планировал поступить на должность агитатора в обществе, пропагандировавшем трезвость. Общественный активизм такого рода совпадал с личными и религиозными взглядами Игнаца – но, к сожалению, в должности ему отказали.

Это, впрочем, его не остановило, а лишь заставило пойти в атаку всерьёз. А помог ему в этом опять счастливый случай. Сблизившись с обществом трезвости, он познакомился с Бенджамином Сибомом Раунтри, британским шоколадным магнатом и филантропом – это произошло в 1906 году. Тот, узнав, что молодой человек владеет иностранными языками, сделал одарённого венгра своим личным секретарем и руководителем группы исследователей, которые вели большой проект по исследованию вопросов землепользования и налогообложения на континенте.

Раунтри был необычным человеком. Будучи крупным предпринимателем и фабрикантом, близким другом лидера либеральной партии Ллойда Джорджа, он был озабочен проблемой социального неравенства и ужасных рабочих условий, в которых приходилось трудиться английским рабочим. Своей задачей он видел социологическое исследование разнообразных легальных практик в различных странах Европы и разработку на основе этого анализа конкретных мер, которые могли бы стать программой реформ для Великобритании.

Игнац оказался очень полезен для этой задачи. Он мог больше не изнывать от безделья в небольшом и душном городке, не страдать от семейного быта. Теперь ему давалась возможность действовать так энергично, как никогда до этого. Кроме того, помимо солидной зарплаты, Игнац получил возможность почти не ограниченно тратить деньги на сопутствующие расходы и поездки.

Раунтри же познакомил Игнаца с людьми из Министерства иностранных дел – те должны были помогать и содействовать ему в исследовании и поездках по Европе. Он ездил в Брюссель и Париж, Берлин и Цирюх, останавливаясь в лучших отелях и тратя деньги без счета – но не забывая и об основной своей задаче по курированию работы большого количества социальных исследователей. Впрочем, довольно быстро Игнац начал наглеть, обращаясь к британским дипломатам в Европе и Лондоне почти в повелительном тоне, требуя от них то одного, то другого.

Время работы на Раунтри – это период жизни Требича-Линкольна, который вызывает удивительно большое количество вопросов. Сомнительным совпадением кажется история о случайном знакомстве в обществе трезвости, странным – предложение возглавить огромную исследовательскую группу незнакомому иностранцу. Разъезды Требича по Европе и попросту подозрительны – и неслучайно, что многие считают, что уже в этот момент Игнац начал работать на британскую разведку, выполняя те или иные деликатные задания. О правдивости этих догадок можно судить лишь по косвенным данным и совпадениям. Но что можно сказать точно, так это то, что именно эти занятия вывели Требича на совершенно новую орбиту, с которой он потом старался не сходить, несмотря на все привходящие обстоятельства. Игнац вошёл в новый мир.

Все неприятности его миновали. Проведя два года в разъездах и путешествиях, он собрал огромное количество данных и информации – позднее из этого компендиума цифр действительно были собраны конкретные предложения и программы, использованные либеральной партией в своих политических манифестах. В конце этого исследовательского задания Раунтри выдал своему помощнику в качестве прощального подарка кредит в размере 10 тысяч фунтов – в пересчёте на современные цены сумма превысила бы миллион фунтов.

Игнац теперь мог дерзать и добиваться ещё более высоких целей.

III

Покрутившись пару лет в мире высокой политики и больших денег, завязав контакты в политической среде, Требич решил, что он способен на большее. И начал борьбу за место депутата британского парламента. На выборах в марте 1910 года в Дарлингтоне в качестве кандидата от Либеральной партии. Его не останавливало даже то, что на момент выдвижения у него не было британского гражданства – он оставался подданным Австро-Венгерской империи.

Избирательный округ Дарлингтон был местом, где постоянно выигрывали консерваторы, и именно по этой причине лидер Либеральной партии Ллойд Джордж согласился поддержать кандидатуру Требича – это был жест одобрения и доброй воли, на победу Требича-Линкольна всерьёз никто не рассчитывал. Однако Игнац взялся за дело всерьёз: он не только задействовал свои контакты в Англиканской церкви и Форин-офисе для того, чтобы получить гражданство, но и смог заручиться поддержкой Ллойда Джорджа и Уинстона Черчилля. Все это помогло Требичу выиграть выборы – он обошёл своего оппонента, потомственного политика Герберта Пиза, на 39 голосов..

Проблема была в другом – хотя Требичу и удалось прорваться в парламент, ему не хватило бы денег для того, чтобы вести образ жизни серьёзного и настоящего политика. И он принял очередное неожиданное решение – отправился в Будапешт, а затем в Белград. Он хотел навестить недавно овдовевшую мать, а также провернуть одно небольшое дельце, обещавшее успех.

На основании рекомендательных писем Министерства иностранных дел британские представительства в этих столицах должны были организовать для него встречи с членами соответствующих правительств и другими высокопоставленными лицами. Требич, которого к тому времени начало заносить, предложил местным предпринимателям множество увлекательных схем, предлагая создать англо-венгерский и англо-сербский банки. Он заверял своих потенциальных партнеров в том, что для этого проекта будут привлечены инвестиции в несколько миллионов. Позже, правда, выяснилось, что банкиры, чьи имена он называл в качестве потенциальных инвесторов, никогда не слышали ни о Требиче, ни о его проектах.

Требич-Линкольн сильно рисковал, начиная эту игру – и начал проигрывать по всем направлениям.

Во-первых, его фигура как депутата парламента вызывала сильное неприятие у многих других депутатов и консервативно настроенной части общества; в газетах ему не забывали напомнить о том, что он натурализованный венгерский еврей, скрывающий своё происхождение под звучным псевдонимом. Пресса издевалась над его сильным иностранным акцентом, над скучностью и блеклостью его речей, даже над его самоуверенностью, которую карикатуристы представляли не достоинством, а недостатком.

Во-вторых, его образ жизни был слишком дорогим; Игнац тратил деньги без счёта, а все его попытки найти дополнительные средства у покровителей и наивных (по его мнению) будапештских предпринимателей потерпели крах.

1910 год, который начинался для Игнаца столь многообещающе, заканчивался печально. На досрочных выборах в парламент в декабре 1910 года Либеральная партия просто не стала выставлять кандидатуру Требича на выборы – он вызывал слишком бурную (и преимущественно негативную) реакцию прессы, к тому же его антиавстрийскими выступлениями в парламенте было недовольно собственно австро-венгерское правительство, которое проинформировало британскую сторону о некоторых деталях его биографии (воровство во время учёбы и обстоятельства побега из Будапешта). Наконец, его финансовое положение было настолько плохим, что сам он был крайне близок к банкротству.

Так, его публичная политическая карьера потерпела первый и весьма болезненный удар. В январе 1911 года Требич-Линкольн объявил себя банкротом и обсудил со своими кредиторами план выплат. Казалось, что перспективы на блестящее будущее Игнаца должны были быть похоронены под завалом проблем.

Но сам он так не считал.

IV

Игнацу был 31 год, у него были огромные долги (приближавшиеся к двум тысячам фунтов), 7 членов семьи, за которых он отвечал (а жена была беременна очередным ребёнком), его политическая карьера продлилась крайне недолго, а недоброжелателей было гораздо больше, чем нужно обычному человеку. Но всё это не пугало и не смущало Игнаца, потому что в его голове роились идеи.

У человека в его положении (и с его талантами) было несколько основных направлений для дальнейшего развития. Учитывая опыт работы в парламенте, знакомство с большим количеством сотрудников Министерства иностранных дел (а именно оно традиционно руководит работой британскими разведслужбами), Игнац был интересен как потенциальный агент для разведки.

В начале 1910-х годов в Европе громко обсуждалась сенсационная новость – в Галиции (принадлежавшей тогда Австро-Венгерской империи) были обнаружены запасы нефти, разработка которых обещала принести огромную прибыль тем, кто был готов рискнуть. Игнац был именно таким человеком.

В 1911–1912 годах он основал две частные фирмы и две акционерные компании для разработки нефтяных месторождений в Румынии и Галиции и импорта бурового оборудования. Безусловно, у него самого не было и близко таких денег, которые позволили бы ему стать успешным нефтяником, затевающим новый проект на окраине Европы. За его спиной стояли британские спецслужбы и несколько крупных британских предпринимателей, желавших получить выгоду от потенциально успешного предприятия, но не хотевших рисковать лично. Игнац оказался идеальной «вывеской», за которой скрывались могущественные люди.

Игнац чувствовал себя в этой ситуации как рыба в воде. Он тратил чужие деньги, закупая трубы, подкупая чиновников, приобретая доли в местных предприятиях и привлекая на свою сторону бизнесменов. Его контакты и уверенность в себе помогли ему убедить таких людей, как князь Иероним Радзивилл и князь Август Лобковиц (оба – одни из богатейших аристократов в Австро-Венгрии); те вошли в состав правления нефтяного консорциума в Галиции, что сразу же упростило привлечение других инвесторов.

Беда пришла оттуда, откуда никто не ждал. Требич, чей амбициозный план заключался в агрессивном входе на рынок, потерпел сокрушительное поражение. Прежде всего, ему не удалось (даже с привлечением большого количества акционеров) получить контроль над большинством нефтяных компаний в регионе и стать монополистом. Во-вторых, оказалось, что запасы нефти в Галиции вовсе не так велики, как предполагалось изначально – производство начало резко падать, что пошатнуло веру инвесторов в перспективы проекта.

Ещё одним препятствием стала двойная игра Игнаца – с какого-то момента он стал сотрудничать не только с британскими спецслужбами, но и с германскими (которые тоже были заинтересованы в разработке нефтяных месторождений). Узнав об этом, британцы сократили, а потом и вовсе прекратили неформальную финансовую поддержку работы Игнаца.

Всё рушилось, а Игнац словно не замечал происходящего. Пережив крушение надежд в австрийской Галиции, он переместился в Румынию – здесь в районе Плоешти находились ещё одни перспективные нефтяные разработки. Партнёром по этому проекту Игнаца выступал Василий Захаров – один из крупнейших торговцев оружием в довоенной Европе, партнер инженера Хайрема Максима, изобретателя пулемёта «максим». При этом Игнац не терял связей с германской разведкой – главными выгодоприобретателями от нефтяного проекта в Румынии, должна была стать именно Германская империя. Сбор инвесторов для нового проекта, впрочем, безусловно бы провалился, если бы Игнацу не удалось добиться поддержки со стороны румынского короля и крупных аристократов. Но связи и очарование творили чудеса – Требичу опять повезло.

Поначалу все и действительно шло неплохо – казалось, что спустя годы неудач Игнацу наконец удалось нащупать успешное предприятие. Он перевез семью в Румынию, отправил старших сыновей в дорогую частную школу в Швейцарию и вновь начал тратить деньги без счета на свою роскошную жизнь.

К сожалению, радость продлилась недолго – в 1913 году началась Балканская война, румынский король объявил мобилизацию армии, и многие партнеры Игнаца, с таким трудом привлечённые им к проекту, просто вышли из дела. И вновь повторилась история, случавшаяся с Требичем уже не раз – он оказался в Бухаресте с огромными долгами, разрушенным делом и смутными перспективами банкротства и падения.

Весной 1914 года, мучительно пытаясь придумать, как отдать деньги своим партнерам, Требич был мрачен как никогда. Из него не получилось британского политика, а его надежды стать крупным предпринимателем потерпели полное фиаско. Что же ему оставалось?

V

Начавшаяся мировая война окончательно уничтожила любые надежды Требича на то, что ему удастся оживить заглохший на Балканах бизнес. Игнац сидел в Лондоне, раздавленный ворохом проблем.

Безденежная жизнь в Лондоне заставила Игнаца предложить свои услуги британскому правительству. Пост, полученный им, не впечатлял – он стал работать в цензурном комитете британского Министерства обороны, что для Требича казалось настоящим унижением – после того как он был депутатом парламента и руководителем крупного бизнес-предприятия, ему было неловко и неудобно становиться обычным мелким клерком, не принимающим серьёзных решений. Он продержался на этой работе всего несколько недель, после чего ушёл в отставку.

Долги и постоянное давление заставили Требича пойти на отчаянные меры – он подделал подпись своего патрона Раунтри на гарантийном письме к кредитору и получил таким образом продление срока выплаты кредита. Обман вскоре вскрылся. Игнац потерял доверие и поддержку магната, а от уголовного преследования его и вовсе спасло лишь заступничество британских спецслужб.

Разве такие мелочи могли смутить Игнаца? В его голове к тому моменту уже созрел очередной амбициозный план. Добившись аудиенции с офицером британской морской разведки, он предложил ему такую схему: Требич отправляется в нейтральные Нидерланды, контактирует с немецкой разведкой и становится двойным агентом, скармливая немцам фальшивую информацию о состоянии британского ВМФ. Разведчики были не впечатлены предложением – план казался им детским и наивным, – но Требич понял это как легкое одобрение и предложение провернуть схему самому, показав разведке, что он инициативен и хитёр.

В декабре 1914 года Требич действительно отправился в Нидерланды, где предложил свои услуги немецкому резиденту в Нидерландах Гнейсту. Тот был совершенно не впечатлён предложением Требича, как и им самим, не поверив ни в его историю, ни в перспективы дальнейшего сотрудничества. Это, впрочем, не помешало ему поделиться некоторым количеством информации с Игнацем. Последний прибыл в Англию в начале января 1915 года; перед отбытием из Роттердама Игнац подписал большой меморандум, в котором излагал свои условия сотрудничества с германской разведкой.

Возвращение в Англию получилось совершенно не триумфальным. Его похождения в Голландии показались британским разведчикам и политикам настолько подозрительными, что теперь ему всерьёз начал угрожать арест, а в дальнейшем, возможно, и трибунал за измену новой родине. Требич, который надеялся на награду и постоянную работу на разведку в Великобритании, был взволнован и напуган.

Но Игнац не имел совершенно никакого желания близко знакомиться с британской тюремной системой. В конце января 1915 года он вышел из дома, в котором жила его жена и их дети – и уехал навсегда. Большую часть своей последующей жизни Игнац проведёт в бегах – но в тот момент он ещё об этом не знал.

VI

Британская разведка оперативно отправила своим агентам в Европе (прежде всего в Роттердаме) шифровку, в которой предупреждала о бегстве двойного агента, обладающего большим количеством секретной информации. В качестве необходимых мер противодействия – арест.

«Занимался подделкой документов. Обвиняемый путешествует на пароходе, который, как ожидается, прибудет в порт Роттердама примерно в указанную ниже дату. 36 лет, выглядит старше своего возраста, рост пять футов девять дюймов, толстый, волосы черные, на макушке лысина, глаза черные, большие уши, свежий цвет лица, носит очки, еврейская внешность, очень эмоциональный».

Такого описания – пусть и очень скупого – было бы, конечно, достаточно для опознания столь яркой личности, как Требич-Линкольн. Однако британцы немного опоздали с рассылкой шифровок – на самом деле в этот момент Требич-Линкольн уже добрался до США. Америка всё ещё оставалась в тот момент нейтральной стороной, и её благосклонности и поддержки надеялись добиться и Антанта, и Центральные державы. Но Штаты и американский политический класс вовсе не торопились вступить в мировую войну.

В Америке нужно было обустраиваться – и Требич начал вгрызаться в «землю свободы». Уже на старте ему повезло – в Нью-Йорке в этот момент жило трое его братьев; с двумя из них у него были непростые отношения, но с третьим, Лайошом Тарчаи, заметным социалистическим политиком и журналистом, Требич дружил. За несколько месяцев Лайош одолжил Игнацу больше 130 долларов – тот же истратил их почти сразу же, пытаясь каким-нибудь образом зацепиться за большее богатство.

Одним из направлений поисков вновь стала немецкая разведка. Помня о подписанном в Роттердаме меморандуме, Игнац вышел на связь с немецкой резидентурой в США – ей тогда руководил Франц фон Папен (в будущем он станет предпоследним канцлером Веймарской Германии, которая уже на всех парах неслась к нацистской диктатуре). Неизвестно, встречался ли Требич с фон Папеном, но даже если эта встреча действительно произошла, смысла она для обеих сторон имела мало – немцы были уверены в том, что Игнац абсолютно бесполезен как агент, и не ценили высоко его услуги.

В шифровке в Берлин Франц фон Папен писал о том, что решил ни в каком виде не сотрудничать с бывшим британским депутатом. Это стоит считать достаточно значимой информацией – фон Папен не зря ел свой хлеб военного атташе и резидента: в том же году его выслали из США за шпионаж. Но тем не менее в Требиче он не видел для себя никакой пользы.

Но и в этой ситуации Игнацу удалось найти неплохой выход из положения. Он связался с журналом New York World Magazine и продал ему свою историю, которая была опубликована в двух номерах под общим заголовком «Откровение Т. Т. Линкольна, бывшего члена парламента, ставшего германским шпионом». Публикация произвела фурор: романтизируя собственную биографию до 1910 года, Требич всё-таки признавался в работе на германскую разведку.

Эта публикация, абсолютно антианглийская по духу, вызвала серьезное раздражение у британского правительства. Его представители наняли частных детективов из агентства Пинкертона, чтобы те нашли Требича-Линкольна. В августе 1915 года Игнац был арестован в Бруклине по запросу со стороны британского консула. Беглеца обвиняли не в шпионаже или измене, а в подделке документов – чека Раунтри на 1100 фунтов. На публичных слушаниях Игнац постоянно признавался в своей работе на немецкую разведку, громогласно заявляя, что именно по этой причине Великобритания требует его экстрадиции, а не из-за мошенничества (которое он безоговорочно отрицал). Суд был скорым – Требича приговорили к высылке в Британию.

И здесь ему снова повезло. Вместо того чтобы сразу же отправить надоедливого и скандального субъекта подальше из страны, американский юридический аппарат находил одну причину для отсрочки за другой, всё откладывая и откладывая высылку. Дело, как выяснили вскоре британские дипломаты, было в том, что среди американских судебных маршалов, которые и занимались процессом экстрадиции, было огромное количество прогерманских офицеров, которые сопереживали Игнацу и не хотели помогать Великобритании.

Более того, они даже организовали вполне сносные условия для своего подопечного. В письме жене Игнац писал:

«Надзиратель и охранники относятся ко мне очень хорошо, и у меня есть много привилегий, в которых отказывают всем остальным заключенным. Некоторые из охранников проводят часы рядом с моей камерой, разговаривая со мной. Меня также иногда посещают немцы и дают мне сигары и сигареты, что очень приятно».

Амбициозный и никогда не унывающий Линкольн, даже сидя в нью-йоркской тюрьме, продолжал строить грандиозные планы. Он связался с американским Бюро расследований (служба, предшествовавшая ФБР), написав в нём о своей готовности помочь контрразведчикам с расшифровкой немецких шифрограмм и выявлением агентурных сетей. Конечно, это был блеф – ни о тайных кодах, ни о секретных агентах Требич-Линкольн не знал практически ничего. Но в этой работе он видел возможность зацепиться за жизнь в США – а значит, можно было и рискнуть.

Хотя сначала в Бюро отнеслись к Игнацу с огромным недоверием, почему-то было решено попробовать испытать его в деле. Ему предоставили перехваченные немецкие шифровки, дали возможность покидать тюрьму в любое время (но с сопровождением) – и попросили лишь одного: поскорее разобраться с шифром.

Игнац же никуда не торопился и начал затягивать сроки сдачи проекта. С каждой неделей сотрудники Бюро расследований всё сильнее сомневались на его счёт, подозревая, что ставка на такого агента оказалось проигранной. А сам же Требич-Линкольн был занят совсем другим делом – он писал книгу, в которой хотел рассказать дополнительные подробности о своем сотрудничестве со спецслужбами.

И действительно, 21 января 1916 года «Откровения международного шпиона» были опубликованы в Нью-Йорке. В книге было ещё больше самовосхваления и самооправдания, чем в газетных статьях, опубликованных летом 1915 год. Игнац решил добавить подробностей своей биографии. Теперь он признавался не только в работе на немцев: выходило так, что он начал сотрудничать с разведкой во времена социального исследования по заказу Раунтри. Требич в красках расписывал, как под прикрытием работы на фабриканта он оказался вхож в круги разведчиков, которые давали ему головокружительно сложные задания, с которыми он с честью справлялся. Свои запросы к британским дипломатам Требич объяснял сложной политической необходимостью, а безуспешные бизнес-предприятия на Балканах – военно-разведывательной необходимостью.

За шесть дней до публикации книги Требич сбежал из тюрьмы. Это оказалось до смешного простой задачей. В очередной раз проработав весь день в офисе американского маршала, Игнац предложил своему конвоиру перекусить по пути в тюрьму. Тот не стал отказываться; двое мужчин отправились в небольшой ресторанчик «Joe’s» в Бруклине. Требич попросил разрешения сходить в туалет – за стол он, конечно, больше не вернулся. Конвоир же был так напуган произошедшим, что доложил о побеге лишь через два дня, в результате дав Требичу достаточно времени для того, чтобы спрятаться как можно лучше.

Газеты смеялись над неуклюжим и неповоротливым юридическим аппаратом, упустившим Игнаца столь нелепо; британцы были в ярости и обвиняли американцев в том, что побег был организован при помощи немцев. Сам же Требич-Линкольн распоряжался свободой самым необычным образом: уже через несколько дней после побега он заявился в редакцию газеты New York American, где дал небольшое интервью сотрудникам издания. После этого он скрылся и несколько недель энергично менял места пребывания – то снимая комнату на Манхэттене, то перемещаясь в Нью-Джерси. Всё это время он успевал отправлять письма во множество газет и неустанно рекламировать в них свою книгу.

В конце концов, он был пойман в конце февраля – его сдал приятель-немец. Требича-Линкольна арестовали на Бродвее; в его карманах полицейские нашли 58 долларов с мелочью, две квитанции из ломбарда на 5 долларов и огромное количество вырезок из статей, в которых упоминалось его имя.

Требич-Линкольн был удивительно упорен в своем сопротивлении. Он даже попытался обратиться в Верховный суд США, протестуя против процесса над собой. Но всё было тщетно – 26 мая 1916 года беглеца посадили на лайнер Камерония и отправили в Англию.

V

В Великобританию Игнац вернулся без помпы и триумфа. В Великобритании его ждала только жена и дети; все остальные лишь мечтали поскорее избавиться от него. Что и произошло – в 1916 году он был отправлен за решётку.

Три года он провел в тюрьме Паркхерст на острове Уайт. Он писал оттуда жалобы на своё содержание, на тюремщиков и охранников, обращался в прессу и всё время вынашивал планы изощрённой мести своим мучителям. В 1918 году британское министерство внутренних дел нанесло неожиданный для Требича удар – он был лишен британского гражданства.

Из заключения его освободили только в 1919 году – британские спецслужбы дождались падения в Венгрии коммунистического режима Белы Куна, так как опасались, что Требич-Линкольн мог принять участие в коммунистическом проекте и стать восточноевропейским Лениным.

Без денег в кармане, без британского паспорта, без зацепок и надежд на лучшее будущее в Британии, Игнац покидал Великобританию. Британское правительство предполагало, что он отправится на родину – в Будапешт. Но тот вовсе не стремился туда – там хозяйничали румынские войска и ситуация оставалась напряженной, сложной и непредрешённой. Вместо этого он уехал в Германию – не зря же он годами признавался в работе на германскую разведку?

Германия 1919 года была страной в состоянии шока: проигравшая войну, потерявшая надежду на то, что планы и мечты станут реальностью, разорванная изнутри, прошедшая через революцию. Экономику штормило, по всей бывшей Германской империи вспыхивали конфликты между ультраправыми и левыми боевыми отрядами. Страну трясло – и уже в тот момент в ней было немало реваншистов, отвергавших послевоенный мир. Они считали его предательством интересов Германии, самой немецкой нации и её нужд.

Именно с такими людьми Требич-Линкольн и стал сближаться. Он влился в крайне правую и милитаристскую среду Веймарской Германии и познакомился с Вольфгангом Каппом (лидером ультраправой Немецкой отечественной партии) и Эрихом Людендорфом (бывшим начальником германского Полевого генерального штаба). Оба они в своих публичных выступлениях презрительно отзывались о политиках, стоявших у руля республики: они считали, что именно из-за них Германия потерпела поражение и сдалась на милость Антанты.

От слов они вскоре перешли к делу. В марте 1920 года, когда Германия должна была начать сокращать армию до предписанных Версальским договором 100 тысяч человек, в стране вспыхнул Капповский путч. Лидером части восставших военных был Вольфганг Капп; его выступление напугало правительство – оно переехало из Берлина в Дрезден. Сам же Капп попытался сформировать свой кабинет министров, что, впрочем, у него почти не получилось. Тем не менее для работы своего недолго прожившего правительства Капп привлёк и Требича-Линкольна – тот был назначен цензором прессы (и на своём посту в основном занимался тем, что безжалостно резал сообщения британских журналистов). Ситуация вышла несколько абсурдная – Капповский путч, направленный против Веймарской республики, был поддержан многими ультраправыми и националистами, среди его организаторов и сторонников было огромное количество антисемитов – однако цензором прессы был назначен беглый венгерский еврей.

В последние дни Капповского путча, когда уже было ясно, что дело идёт к сокрушительному поражению, произошло знаменательное событие. Биограф Требича-Линкольна Вассерштайн пишет о нём так:

«Требич был одним из последних заговорщиков, покинувших здание рейхсканцелярии. Либо там, либо в отеле «Адлон» в последний день переворота Требич столкнулся с двумя молодыми людьми, которые спешно приехали в Берлин из Мюнхена, надеясь присоединиться к движению против Веймарской республики: одним из них был поэт и журналист Дитрих Эккарт, другим – его близкий друг Адольф Гитлер».

Судя по мемуарам Эккарта, встреча действительно произошла, но была очень краткой; двух мюнхенских националистов разочаровала национальность Требича-Линкольна, равно как и крушение надежд на успех путча. Молодые люди отправились восвояси. Капп, предводитель восстания, бежал в Швецию.

Уехал и Требич, хоть и не сразу – он ещё довольно долго ездил по стране, то уезжая из Берлина в Баварию, то возвращаясь обратно. Но когда ему стало понятно, что в Германии ему грозило преследование со стороны правительства, то, в конце концов, с паспортом на имя Вильгельма Людвига, Игнац уехал в Будапешт. Он уже ездил туда годом ранее – тогда по просьбе немецких правых и лично Людендорфа он пытался установить контакт с венгерским диктатором и регентом страны Миклошем Хорти – предполагалось, что в случае победы немецкие правые установят дружеские отношения с венгерским режимом.

Ничего из этого не произошло – и Требич ехал в Венгрию один. Совсем один.

VI

Несмотря на поражение Каппа и бегство, Требич-Линкольн сохранил контакты с немецкими радикальными правыми. Но далеко не все из них были рады, что такой человек как Игнац вообще имеет какое-то отношение к движению.

Многие из них подозревали, что Требич-Линкольн – это «английский шпион, замаскированный под немецкого националиста», и, учитывая предыдущую биографию Игнаца, подобные подозрения не кажутся необоснованными.

В Будапеште и Вене Требич-Линкольн завязал связи с организацией «Белый интернационал», которая объединяла монархистов и ультраправых со всей Европы – немцев и русских, венгров и поляков, итальянцев и югославов. В Венгрии в то время все они были на подъёме – в Париже готовилось подписание Трианонского договора, согласно которому страна должна была попрощаться с половиной своих территорий (Трансильванией, Словакией, Северной Воеводиной), и все мечтали о том, чтобы этого не произошло.

У руководителей «Белого Интернационала» был план, который, как им казалось, мог бы помочь предотвратить неизбежное: необходимо было всего лишь поднять восстание в Германии, Австрии и Венгрии, избавиться от революционных и коммунистических элементов во власти и объединить всех, кто ненавидел Антанту. Игнац же неожиданным образом стал связным между различными частями движения.

Заговор развивался и углублялся, и кто знает, что бы случилось дальше, если бы, с одной стороны, не противодействие заговору держав Антанты, а с другой стороны, не угрозы, о которых узнал Требич-Линкольн. В 1920 году майор Франц фон Стефани, один из заговорщиков (будущий депутат от правых в Рейхстаге), предложил убить Требича во время его ближайшего визита в Будапешт. Хотя другие заговорщики обещали Игнацу, что тот будет в полной безопасности в Венгрии, Требич предпочел не испытывать судьбу и исчез в Вене, захватив с собой целый чемодан, полный секретных документов, изобличающих членов движения.

Захваченные документы он решил использовать для того, чтобы заработать денег – он продал их спецслужбам сразу нескольких стран (Чехословакии, Австрии, Франции, Великобритании), причём, по всей видимости, Игнац и здесь всех обманул, предоставив поддельные документы. В 1921 году ему даже пришлось посидеть из-за этого в австрийской тюрьме, после чего его депортировали из страны.

Дальнейший маршрут жизни Требича был столь же запутанным, странным и своеобразным. Поначалу Требич надеялся вновь отправиться в США, но там он уже был внесён в список нежелательных лиц – и в его услугах вроде бы никто не нуждался. По крайней мере, эта версия считается наиболее популярной, хотя многие считают, что на самом деле как раз в этот момент Игнац и был завербован американскими спецслужбами.

В результате всех этих пертурбаций Требич перебрался в Китай, где он попеременно состоял на службе у различных политических группировок, сражавшихся за контроль над китайскими провинциями. Он предложил свои услуги генералу У Пэйфу, союзнику британцев в регионе. Игнац даже отправился в Венецию, чтобы представлять У Пэйфу на китайско-немецко-австрийских переговорах (большого успеха, правда, ему добиться не удалось). Спустя некоторое время Требич опять перешёл на другую сторону: бросив У Пэйфу, он начал работать на японцев и британцев, предлагая им помощь в устранении китайского генерала.

В конце 1920-х Игнац вспомнил о том, чем он занимался в начале своего пути: он объявил об астральном прозрении и постригся в буддистские монахи. В 1931 году он обустроил собственный монастырь в Шанхае и провёл в этом городе последнее десятилетие своей жизни, работая на британскую и японскую разведку, вымогая имущество у послушников, которые жили с ним в спартанских условиях, и соблазняя юных шанхаек. А ещё он сменил имя – отныне его звали Чао Кунг.

Он всё ещё совершал эскапады. То писал письма генералу Хорти о том, что мечтает вернуться в Венгрию и умереть в ней. То мечтал создать буддийские школы в Европе (но был отовсюду гоним, так как считался шпионом). То вдруг желал лететь в Берлин, чтобы поговорить с Гитлером о Тибете, Индии и Китае (впрочем, ему было отказано во въезде). В конце концов, он даже обещал Германии поднять миллионы буддистов на борьбу с англичанами.

Ничего этого не произошло – Игнац умер раньше, чем успел всерьёз описать свой план руководителям нацистской Германии. В 1943 году, когда крушение очередного германского рейха было уже вполне очевидным, Требич скончался в Шанхае – и на его похоронах присутствовали тысячи человек.

Наверное, ему бы понравилась такая помпа. Он сам, проживший странную и сумрачную жизнь, чувствовал себя осколком того времени, когда большие имена и звучные титулы значили что-то настоящее. В своих странствиях и авантюрах он всё время пытался добиться какого-то величия, какой-то стабильности, которая смогла бы удержать его на плаву во времена сплошных перемен. Но такого благополучия судьба ему не приготовила.

Вместо этого его биография состояла из сплошных подъёмов и спусков, которые сменяли друг друга так быстро, что и ему самому наверняка подчас было сложно уследить за ними. Таким был двадцатый век – эпоха разрушенных биографий, устоев и судеб.

Страна воинов и неправильный диктатор

Золотой Берег. Британская колония на берегу Гвинейского залива. Как и многие другие прибрежные африканские колонии, названа она красиво – не хуже Берега Слоновой Кости или Сьерра-Леоне. Колония и колония – да, особенно богатая, довольно удобная. Но в целом, если ничего о ней не знаешь, то кажется, что Золотой Берег, превратившийся в середине XX века в независимую Гану, – это одна из многих африканских стран, про которые иногда пишут в новостях и заявляют с высоких трибун, когда рассуждают о необходимости выделить дополнительную финансовую помощь – на развитие инфраструктуры, строительство школ да или попросту на снабжение населения водой.

Но это не так. И Гана – это страна, которая прошла через удивительную трансформацию, нашла необычный путь к демократии. И всё это во многом произошло благодаря усилиям одного человека.

I

«– Если бы вы обратились ко мне раньше, вам не о чем было бы спорить: ведь старейший из всех живых существ на земле – я. Когда я родился, земли ещё не было и вообще ничего не было, даже не на чем было стоять. Когда умер мой отец, негде было его похоронить. Поэтому мне пришлось похоронить его в своей голове.

Когда звери услышали это, они воскликнули:

– Да, да, да! Кваку Ананси старше всех. Разве можно в этом сомневаться?!»

Из сказки народа ашанти

Золотой Берег стал британской колонией в результате длительного процесса противостоянии местных жителей и британских колонистов. Это заняло десятилетия, и подробный рассказ о произошедшем сам по себе может быть отдельной и невероятно увлекательной книгой. Но основные этапы описать всё же придётся – иначе будет сложно понять особенности региона.

Та территория, которая позднее стала Золотым Берегом, с конца XVII века контролировалось конфедерацией племён ашанти – народа, входящего в этническую группу акан (её представители в основном живут на территориях Ганы и Кот-д’Ивуара). Конфедерация была, по сути, государством, родившимся из военного союза нескольких племён, во главе которого стоял король. Первым монархом, восшедшим на Золотой Табурет, был Отумфуо Осей Туту I. Монарх правил вместе со своей женой-соправительницей и опирался на Совет старейшин, объединявший представителей всех плёмен, входивший в конфедерацию – или, как её ещё называют историки, Империю Ашанти. В Ашанти было развито рабство, которое, впрочем, оставалось довольно патриархальным – до какой-то степени его организацию можно сравнить с крепостным правом, существовавшим в некоторых европейских странах.

Большую часть первого столетия своего существования ашанти сражались с соседями за ресурсы и территорию, стремясь прорваться к побережью Гвинейского залива. Они хотели контролировать всю торговлю в регионе – тем более что на берегу уже существовали голландские и европейские форты, форпосты европейской торговли на западном побережье Африки.

Одним из фортов, с которым ашанти наладили торговые отношения, был голландский форт Эльмина, основанный португальцами в 1482 году (и тогда называвшийся Сан-Жоржи-да-Мина), он был захвачен голландцами в 1637 году. Позднее он ещё раз сменит владельца – в конце XIX века крепость перейдёт к англичанам. Одним из непримиримых противников ашанти были, например, знаменитые дагомейские амазонки, женщины-воительницы, которые представляли страшную силу на поле боя.

Ашанти закалялись в борьбе. После гибели первого монарха его завоевания не были потеряны – его преемник продолжил тот же путь, а кроме того, начал формировать постоянную назначаемую централизованную бюрократию, всё больше превращая конфедерацию в государство – со своей аристократией, с фискальной системой, с финансовой системой. Вероятно, именно этот фактор – наличие государства – сыграл одну из ключевых ролей при столкновении ашанти с европейцами. К началу XIX века ашанти представляли собой довольно организованное и сильно централизованное государство, с опытной армией.

Поэтому, когда в регион пришли англичане, ашанти были готовы к бою. За весь XIX век прошло пять крупных англо-ашантийских войн и бесчисленное множество более мелких конфликтов. Уровень сопротивления, который оказывали ашанти англичанам, практически беспрецедентен – мало было таких колоний, которые дались Британской империи с такими проблемами и такой кровью. Первые три небольших конфликта, развернувшихся в первой четверти XIX века, были скорее пристрелочными – англичане, которые энергично осваивали регион, стремясь выжать из него европейских конкурентов, сначала недооценили степень серьезности той угрозы, которую собой представляли ашанти – в результате африканское государство отстояло свои позиции и даже отчасти вышло победителем.

В 1821 году во главе британских поселений на Золотом Берегу встал губернатор Чарльз Маккарти. Он родился в Ирландии, в семье француза и ирландки, и успел повоевать за роялистов во времена Французской революции; кроме того, у него был некоторый опыт управления в Африке – он был губернатором Сенегала, французской колонии, отторгнутой у Франции во время Наполеоновских войн, а потом возвращенной ей. Не стоит, впрочем, думать, что Маккарти был человеком, лишённым положительных качеств, – он активно боролся с работорговлей в подчинённом регионе, организовывал строительство школ для освобождённых рабов, налаживал систему медицинской помощи и поддерживал миссионерскую христианскую деятельность.

Но вот с ашанти у Маккарти отношения не сложились: обе стороны довольно быстро оказались в ситуации конфликта – новый губернатор считал, что англичане должны наступать на территории, принадлежащие ашанти. У тех было другое мнение. В какой момент пролилась кровь: группа британцев попала в ловушку ашанти, в результате было убито 10 человек, а ранено ещё 39. Маккарти даже не стал пытаться вести переговоры с ашанти, а начал карательную войну.

И вновь сказалась недооценка англичанами противника. Маккарти сам вёл одну из колонн, наступавших на противника; вместе с ним шло 80 британских солдат, 170 волонтёров из Кейп-Коста (города на побережье) и 240 бойцов из союзного англичанам племени Фанте (британцы стремились сыграть на уже имеющихся противоречиях и конфликтах между местными племенами). Ночью 20 января 1824 года боевой отряд Маккарти вышел к реке Пра и неожиданно увидел, что на другом берегу расположились 10 тысяч воинов ашанти – они были вооружены ружьями.

Никто не стремился первым пересечь реку, англичане и африканцы время от времени стреляли по частям противника. Но у англичан было меньше припасов, к вечеру их запасы иссякли – и тогда-то ашанти и ударили. Почти все британские силы были уничтожены, а сам Маккарти был смертельно ранен выстрелом. Его секретарь был взят в плен и провел в нём долгое время – рядом с ним гнила голова Маккарти. Позднее правители ашанти использовали череп неудачливого губернатора в качестве кубка.

Произошедшее на реке Пра вошло в историю как битва за Нсаманков. Ашанти же хотели большего – повели наступление на побережье, стремясь выбить англичан из фортов и захватить главный город – Аккру. Они были к этому очень близки, но ожесточённое сопротивление англичан и использование нового оружия – ракет – сдержали их напор. Стороны подписали мир, выбрав реку Пра естественной границей между двумя государствами.

Англичане потерпели поражение – и поэтому следующие конфликты были неизбежны; европейцы же должны были каким-то образом поддерживать репутацию главной силы в регионе, внушать ужас врагам и отбирать чужие земли. Кровопролитие было неизбежно.

II

Знаковой стало англо-ашантийская война 1873–1874 годов. Британские силы возглавлял генерал Гарнет Джозеф Вулзли, настоящая акула британского империализма, опытный и жёсткий офицер. Его биография показательна для империи времён расцвета. Он прошёл Бирму и Индию (где принимал участие в подавлении восстании сипаев), затем был участником британской экспедиции в Китай, проходившей на фоне опиумных войн, в ходе которых Британия навязывала китайцам потребление наркотика.

Затем его перебросили в Канаду – там он возглавлял экспедицию, которая вошла в историю под названием экспедиции Уолсли. На территории провинции Манитоба восстали канадские метисы – этническая группа, сформировавшаяся в результате смешения европейских колонистов (прежде всего французских и английских) с индейскими женщинами. Негласно восстание поддерживалось США, так что перед Вулзли стояла сложная задача. Однако само восстание закончилось раньше, чем Вулзли успел приступить к карательным действиям.

Прибытие такого человека на Западное побережье Африки означало только одно: британцы намерены всерьёз взяться за ашанти. Так и было. Вулзли подошёл к решению этого вопроса с гораздо большей основательностью, чем любой из его предшественников. Он начал со строительства хорошей и широкой дороги в направлении Кумаси, столицы империи Ашанти. От Кейп-Коста до Кумаси было больше 260 километров, к тому же территорию ашанти от контролирующейся британцами прибрежной полосы отделяли ещё и реки – так что необходимо было заниматься и строительством мостов.

Империя – это дороги; так повелось ещё с римлян. Англичане на Золотом Береге смотрели на проблему таким же образом. Британские военные инженеры строили по 16 километров дороги каждый в день, вечером строя на месте стоянки укреплённый военный лагерь, вырубая вокруг него деревья – чтобы иметь возможность увидеть приближение врага. Элементы для строительства моста через реку Пра были привезены из Британии. На сооружение всего половины дороги у англичан ушло примерно три месяца – и они уже находились у аванпостов ашанти.

В начале 1874 года британские войска вторглись на территорию империи Ашанти. В конце января состоялась битва при Амоафуле. Шотландский батальон «Черный дозор» шёл с винтовками в штыковую атаку и пугая ашанти игрой на волынках и барабанами. Ашанти были вооружены ружьями (примечательно, что британские производители продавали и поставляли оружие обеим сторонам конфликта). Шотландцы пели:

«The Campbells are coming Ho-Ro, Ho-Ro!

The Campbells are coming Ho-Ro, Ho-Ro!

The Campbells are coming to bonnie Lochleven

The Campbells are coming Ho-Ro, Ho-Ro!»

Ашанти разгромно проиграли сражение и массово бежали с поля боя. Уже через несколько дней, 4 февраля, британцы вошли в оставленную населением столицу – Кумаси. Британцы ходили по императорскому дворцу и изумлялись роскоши его убранства и огромному количеству книг, стоявших на полках. Впрочем, всё это не остановило европейцев от следующих шагов: они взорвали дворец и подожгли город.

Королю Ашанти пришлось подписать унизительный договор с Британией: речь шла не только о выплате значительной суммы денег золотом, но и признание зависимости от Великобритании – ашанти обязались обеспечить свободную торговлю с англичанами и не пытаться закрыть или уничтожить дорогу, которая вела от Кейп-Коста до Кумаси (и по которой всегда могли прийти британские солдаты и напомнить об условиях договора в случае непокорности ашанти).

Такие поражения и лишают страны независимости. Нельзя сказать, что всё закончилось в один час: империя просуществовала ещё почти два десятилетия. Но нанесённый удар был настолько силён, что государство начало понемногу оседать и рассыпаться. Союзные племена начали переходить под патронаж англичан. Территории, принадлежавшие ашанти на протяжении десятилетий (или даже столетий – как было с завоёванным ашанти фортом Эльмина), переходили к англичанам. Ашанти слабели, утрачивали позиции в регионе, влияние и уважение – и этим постоянно пользовались англичане, в какой-то момент уже предложившие ашанти оформить сложившееся де-факто положение и стать протекторатом британской короны. Ашанти были готовы пойти на большое количество уступок англичанами, но независимость терять не хотели.

В 1895 году началась очередная англо-ашантийская война; англичане, впрочем, в своих официальных заявлениях называли её экспедицией – дескать, европейцы пошли войной на африканское варварство, заключавшееся в работорговле и человеческих жертвоприношениях. Британские силы возглавлялись офицерским дуэтом – полковником Фрэнсисом Скоттом, который наступал на непокорных африканцев с пулемётами и артиллерией, и майором Робертом Баден-Пауэллом, еще одной важной фигурой в истории британского империализма и будущим основателем скаутского движения.

Война не была кровопролитной, хотя поход и унёс жизни 18 англичан, в том числе и принца Генриха Баттенберга, члена королевской семьи – он заболел малярией и вскоре скончался. Британские войска добрались до Кумаси к февралю и поставили ашантийского монарха перед фактом – необходимо было капитулировать и признать свою страну британским протекторатом. Номинально монарх оставался правителем ашанти, но в своих действиях он уже не был свободен.

Ашанти, конечно, ещё пытались сопротивляться, тайно готовя восстание против иноземных захватчиков. В 1900 году оно началось – поводом стало некорректное поведение губернатора Золотого Берега при ашантийском дворе: он решил сесть на Золотой Табурет (или Трон), символ монаршей власти у ашанти. Он хотел забрать его с собой:

«Где Золотой Трон? Я представляю верховную власть. Почему я сижу на простом стуле? Почему по случаю моего приезда в Кумаси вы не принесли Золотой Трон, для того чтобы я сидел на нём? Однако, будьте уверены, что пусть сейчас Золотой Трон не принадлежит правительству, оно будет управлять вами так же беспристрастно и справедливо, как если бы вы были его гражданами».

Восстание, которое началось после этого, возглавляла ашантийская королева-мать Яаа Асантева. Это была сильная и уверенная в себе женщина, настоящий военный лидер, которая так обращалась к своим соплеменникам:

«Сейчас я вижу, что некоторые из вас боятся идти вперёд и бороться за нашего правителя. Во времена Осей Туту, Окомфо Аноки и Опоку Варе начальники не позволили бы захватить их правителя без единого выстрела. Ни один белый не мог себе позволить говорить с лидерами Ашанти так, как говорил губернатор этим утром. Неужто действительно храбрости Ашанти больше нет? Я не верю. Этого не может быть. Я должна сказать следующее: «Если вы, мужчины Ашанти, не пойдёте вперёд, то это сделаем за вас мы». Мы – женщины, сделаем это. Я призову наших женщин. Мы будем бороться с белыми мужчинами. Мы будем стоять на поле боя до последнего».

Вскоре после этих слов в страну вернулся и монарх, до того находившийся в изгнании после предыдущей войны.

Война Золотого Трона – это отчаянная кампания, которая затянулась дольше, чем планировали те, кто её начал: у восставших не было сил штурмовать британский форт в Кумаси, поэтому они взяли его в осаду, но вскоре к англичанам пришло подкрепление из Кейп-Коста и разбило ашанти. Лидеров восстания сослали на Сейшелы, а само государство вскоре полностью аннексировали, включив в состав колонии Золотой Берег. Но ашанти сумели спрятать Золотой Трон и не уступили его англичанам, а также, несмотря на превращение в колонию, смогли сохранить значительную долю автономии в пределах своей бывшей империи.

Но история государства Ашанти закончилась.

III

Британский колониальный аппарат был в основном заинтересован в Золотом Береге как источнике ресурсов: золото и какао, два главных местных товара (в Гане даже была своя «золотая лихорадка в начале XX века, когда сюда приезжало много предпринимателей в надежде сказочно разбогатеть).

И золото, и какао были довольно дорогими и ценными товарами, поэтому Золотой Берег имел большое значение для британцев. Некоторые местные предприниматели и политики решили использовать этот фактор в свою пользу – они стали посылать своих детей учиться в английские школы (или приглашали преподавателей прямо в Гану); для англичан в дальнейшем это проникновение западного знания в африканскую страну обернётся серьёзными проблемами. Впрочем, надо отметить, что западное образование было доступно не только элите, но и бедноте. Например, будущий первый лидер независимой Ганы Кваме Нкрума происходил из довольно бедной семьи, но путь на Запад ему помогла проложить Католическая церковь, которая помогла ему и с начальным образованием, и с поиском денег для поездки в Англию и США.

Местные жители удивительно быстро адаптировались к новому положению и смогли найти стратегию, которая позволяла бы оппонировать колониальному режиму. Обычные практики подавления и вовлечения в имперский механизм оказывались неэффективными, а мировые войны оказывали на ганских солдат, вернувшихся домой, неожиданный для англичан эффект – ветераны ощущали своё братство, выживших на войне, мощной силой, которая должна противопоставлять себя местным порядкам. Более того, взгляды ганцев на мироустройство тоже сильно менялись из-за участия в имперских войнах – они совершали моральную эволюцию и приходили к мысли, что человек не должен угнетаться человеком.

И, что немаловажно, две мировые войны довольно сильно подорвали широко распространённое представление о том, что британцы (и европейцы в целом) – это сверхлюди. Нет, они оказались такими же как и все – страдающими, больными, плачущими, собирающими собственные кишки после того как им разворотило живот, умирающими. А имперский механизм (особенно в случае Британской империи) держится не только и не столько на штыках, а на ощущении психологического превосходства, доминирования, которое имперская власть должна вызывать у своих вассалов и партнёров. Британский же авторитет сильно пошатнулся во время войны: японцы, например, целенаправленно его подрывали в Азии: после падения Сингапура в японском плену оказалось множество англичан, которых японцы заставляли работать на сложных подсобных работах и преодолевать большие расстояния пешком – чтобы местное население понимало, что белый человек больше не всевластен.

С Африкой ситуация была тем более сложной, потому что метрополия, оказавшаяся в чрезвычайно сложном положении, была вынуждена обратиться за помощью к своим колониям, поставив себя в зависимость от них. Британия нуждалась в алюминии и золоте, железе и марганце, какао и табаке. Африканцы призывались на фронт, жертвовали своими жизни за интересы далёкого от них Лондона. Всё это, конечно, с одной стороны, показывало самим колониям их важность и значимость, а с другой стороны, заставляло задумываться об ином политическом пути.

После войны многие африканские молодые интеллектуалы стали возвращаться в родные страны. Золотой Берег не был исключением – в стране появился Объединённый конвент Золотого Берега; организация, ставившая своей целью добиться независимости в самые короткие сроки. Лидеры движения (Уильям Офори Атта, Эбенезер Ако-Аджеи, Эдвард Акуфо-Аддо, Джозеф Данква, Кваме Нкрума, Эммануэль Обецеби-Лампти) сформировали так называемую «Большую шестёрку» ганской политики – у всех них был долгий опыт учёбы и работы за пределами страны – в США и Великобритании.

Кваме Нкрума был одним из наиболее радикальных участников Конвента – он упорно вёл страну к независимости, поддерживал протесты и столкновения с колониальными властями (одно из крупнейших произошло в 1948 году – тогда ганцы-ветераны начали требовать у властей улучшения своего финансового положения, повышения пенсий и пособий, но их требования не были восприняты всерьёз британцами). Нкрума продвигал в массы идеи социализма и панафриканского национализма, постоянно подталкивал британцев к обсуждению всё большей и большей автономии страны и становился всё популярнее в народе и местных элитах.

Путь Нкрума к власти был непростым, но триумфальным. В 1951 году его Народная партия конвента набрала больше 90 % голосов на местных выборах; в этой ситуации у колониальных властей было довольно мало вариантов дальнейших действий – надо было готовиться к провозглашению независимости Золотого Берега. Так и произошло – 6 марта 1957 года Гана стала первой страной южнее Сахары, которая получила независимость от метрополии.

Речь Нкрума в день независимости Ганы начиналась так:

«Наконец-то битва закончилась! Наконец Гана, наша любимая страна, свободна навсегда! И я хочу воспользоваться возможностью, чтобы поблагодарить руководителей и народ нашей страны, молодежь, крестьян, женщин, которые так благородно сражались и выиграли эту битву».

Независимость Ганы была для Британии интересным экспериментом: Золотой Берег занимал одно из самых высоких мест среди колоний по уровню дохода населения (примерно сравнимый с мексиканским и южнокорейским), был неплохо экономически развит. Там был высокий уровень образования и развитая социальная инфраструктура. Успех или неуспех развития Ганы мог бы значительно повлиять на будущее других британских колоний. Многим казалось, что, имея такие бонусы на старте независимого существования, успеха будет достичь несложно – достаточно будет использовать лучший и показательный европейский опыт, внедряя прогрессивные институты.

Но гладким всё было только на бумаге. На практике же западные демократические и экономические институты начали довольно быстро преломляться самым удивительным образом – не только в Гане, но и в других африканских странах, получивших независимость на рубеже 1950-х – 1960-х годов.

Гана не была исключением. Нкрума, который начинал как демократ, борющийся за благополучие собственного народа, свободу и процветание, сделал слишком много шагов, которые отдалили Гану от популистского идеала.

Довольно много ошибок было сделано при управлении экономикой. В первые несколько лет независимости правительство постоянно перерасходовало бюджетные средства, в среднем расходы превышали доходы бюджета на 10 %. Подобное было возможно из-за наличия фондов и ресурсов, оставшихся еще со времён колониальной зависимости, но эта политика оказывала пагубное влияние на фискальную систему и бюджетное планирование. Валютный кризис 1961 года подтолкнул страну в направлении закрытой экономики – были введены ограничения на внешние операции частных банков. Роль государства же в экономике только росла – это отчасти было связано со взглядами Нкрума, который, разочаровавшись в либеральных экономических реформах, решил, что стране необходим социализм.

Другой бедой, которая ударила по Гане, было падение мировых цен на какао. Незадолго до этого правительство Нкрума (который к этому моменту уже превратился из премьер-министра в президента) обложило торговлю какао дополнительными налогами. Несмотря на изменившуюся рыночную конъюнктуру, фермеры не получили серьёзной государственной поддержки и начали разоряться.

Если бы экономическая нестабильность была единственным серьёзным фактором, влиявшим на ситуацию, то, может быть, ещё не всё было бы плохо. Однако страшнее экономических передряг оказались политические перемены, проводимые Нкрума. В 1960 году Нкрума стал президентом страны, в 1961-м – пожизненным председателем правящей партии, затем он также занял пост министра иностранных дел, а в 1964 году Нкрума стал пожизненным президентом и ввёл однопартийную систему правления; делал он, это, конечно, не просто так, а обращаясь к воле народа (который поддержал референдум по этим вопросам 99 % голосов).

Проблемы начались у его бывших соратников по борьбе за независимость, членов той самой «Большой шестёрки»: в 1962 году по обвинению в причастности к покушению на Нкрума были арестованы Эбенезер Ако-Аджей и Эммануэль Обецеби-Лампти (вскоре он скончался в тюрьме), за год до того был арестован Джозеф Бояке-Данкуа – его обвиняли в заговоре с целью государственного переворота (он умрёт через несколько лет в заключении – его добьют проблемы с сердцем).

Нкрума же объявил об ориентации на социалистический путь: в стране началась национализация многих отраслей экономики – от внешней торговли до сельского хозяйства. Успехи такой политики были весьма сомнительными. Страна была в кризисе и в 1966 году обратилась за помощью в Международный банк: там были готовы помочь, но требовали небольшой либерализации экономики.

Но этого не произошло. Нкрума был свержен в 1966 году во время визита в Пекин – власть в стране захватила группа пробритански настроенных офицеров, выходцев из небольших племён. Больше отец-основатель ганского государства на родину не возвращался – он жил в изгнании в Гвинее. А Гана погрузилась в череду переворотов и восстаний, которые происходили с удивительной частотой на протяжении следующих 15 лет.

IV

В 1947 году, когда члены «Большой шестёрки» еще не рассорились и не начали сажать друг друга, а, напротив, вместе объявляли бойкот британским товарам и бились с английскими солдатами, в Аккре родился мальчик, которого назвали Джерри Джон Ролингс. Его отец был шотландцем, который оказался в столице Золотого Берега из-за профессии – он работал здесь химиком в британской United Africa Company, которая занималась импортом и экспортом различных товаров, а кроме того, производила в Африке пальмовое масло. Джерри Джон был рожден вне брака – у его отца уже была жена, а с его матерью у него был лишь роман.

Важным фактором, повлиявшим на дальнейшую судьбу Ролингса, было то, что его мать принадлежала к политически незначимым народам – Нзима и Эве. Это означало, что на его жизнь мало влияло давление племени, у него было заранее заданного пути, по которому Ролингсу было предписано идти в дальнейшем.

Ролингс учился в Ачимоте – школе-интернате, основанной в 1927 году одним из губернаторов Золотого Берега Гордоном Гуггисбергом. Школа, созданная для повышения интеллектуального уровня наиболее талантливых представителей жителей колонии и реформирования местной образовательной системы, оказалась настоящей кузницей кадров для независимой Ганы – её окончил и Нкрума, и его соратник и ещё один президент Эдвард Акуффо-Адо, и, конечно, Джерри Джон Ролингс. Впрочем, надо сказать, что среди её выпускников немало представителей и других африканских стран, которые были заметными фигурами в политической жизни Чёрного континента.

Окончив школу, Ролингс на короткий срок отправился в Великобританию и изучал там экономику, но решил, что это не для него. Поэтому он вернулся на родину и пошёл служить в армию – Ролингс хотел стать пилотом. Джон был образцовым студентом, блестящим пилотом, налетавшим не одну сотню часов на советском истребителе «Су-7». В 1970-х Ролингс получил звание флайт-лейтенанта (сравнимо, со званием капитана ВВС в России).

Пока Ролингс делал военную карьеру, политическая жизнь в Гане продолжала оставаться пространством абсолютной нестабильности. Экономическое положение ухудшалось каждый год – страна, которая начинала как лидер континента по уровню доходов и ВВП, к концу 1970-х была уже давно не на первых позициях – она переместилась в третий десяток по сравнению с другими странами. Это было прямым следствием постоянных переворотов, происходивших в столице. После того, как в 1966 году был свергнут Нкрума, Гана вошла в бесконечный цикл переворотов.

Три года (с 1966 по 1969) страной управлял Национальный совет освобождения, состоявший из военных. Затем три года прошли под знаком второй ганской республики и правления гражданских – во главе правительства стоял оксфордский выпускник, профессор Кофи Абрефа Бусиа. Но значительная часть реальной власти все равно была в руках у военных, которые в 1972 году решили вернуть себе всю её полноту и захватили руководство Ганой, создав Совет национального спасения. Все ключевые посты в правительстве занимали военные.

С 1972 по 1978 год лидером совета был подполковник, бонвиван и мот Игнатиус Куту Ачампонг. Он, как и все его предшественники, постоянно использовал государственные ресурсы для поддержания своей политической коалиции и добиваясь лояльности как от элитных групп, так и от племён и населения: типичный авторитарный режим. Важные части ганской экономики попадали под чей-то контроль не в целях повышения эффективности, а для упрочения политической лояльности. Экономика от этого, конечно, пребывала в полном упадке, а страна всё больше и больше зависела от щедрости международных организаций, которые могли помочь, выделив транш. Инфляция в Гане зашкаливала, безработица, голод и неравенство стали уже чем-то самим собой разумеющимся. Иностранные же инвесторы попросту перестали доверять нестабильной ганской экономике и практически не инвестировали в страну.

В 1978 году Ачампонга отстранили от власти его же соратники – он терял популярность в народе, а это означало возможные проблемы для всей элитной группы (и потенциально могло привести к потере экономических привилегий). Его сменил генерал-лейтенант Фредерик Акуффо, который пообещал оздоровить экономику и передать власть в руки гражданской администрации.

Молодой офицер Ролингс не мог не видеть происходившего со страной. Более того, он мог, в силу своего положения в армии, видеть жизнь правителей страны – и сравнивать её с тем, как живёт большинство населения Ганы. В армии было немало таких как Ролингс – разочарованных в том, как идут дела и не видящих особых перспектив у Ганы, кроме как быть погребённой в результате невообразимой коррупции и экономической неэффективности. И в 1979 году эти офицеры заставили о себе говорить.

V

«Товарищи ганцы, как вы заметили, мы не исполняем государственный гимн. Другими словами, произошедшее – это не государственный переворот. Это не что иное, как революция – это что-то, что изменит социальный и экономический порядок в этой стране. Граждане, теперь вам решать, каким путём страна пойдёт начиная с сегодняшнего дня. Мы просим лишь власти, которая поможет организовать эту страну таким образом, чтобы власти не могли ничего сделать без согласия и полномочий, определённых народом. Иными словами, народ, фермеры, полицейские, солдаты, рабочие, богатые или бедные, вы все должны принимать участие в процессе принятия решений в этой стране».

Из выступления Джерри Ролингса 31 декабря 1981 года

15 мая 1979 года лейтенант Ролингс возглавил группу офицеров ганской армии, которая предприняла попытку свержения Высшего военного совета. Есть основания полагать, что Джон выполнял волю более высокопоставленных офицеров; этим можно было бы отчасти объяснить ту настойчивость, с которой Ролингс брал на себя публичную ответственность за переворот. После неудачной попытки переворота Джона отправили в тюрьму и начали судить – свои выступления Ролингс использовал для обращения к народу Ганы и к другим заговорщикам-офицерам.

Но спустя две недели его освободили – оставшиеся на свободе соратники всё-таки смогли взять власть в стране в свои руки. Ролингс объявил о начале чисток – по его мнению, необходимо было избавиться от коррумпированных политиков и бизнесменов. Для этой цели новые власти сформировали Революционный совет вооруженных сил.

Первым делом было решено расправиться с восемью бывшими членами высшего военного совета, в том числе с тремя бывшими главами государства. Акваси Африфа, Игнатус Ачампонг и Фред Акуффо были расстреляны по приказу Ролингса – что само по себе было довольно беспрецедентно для Ганы: уровень политического насилия обычно был довольно низким, а расправы над бывшими руководителями вообще были экстраординарным событием.

Этим расстрелом Ролингс пытался послать сигнал обществу, страдавшему от нехватки еды и самых базовых товаров народного потребления – новые власти будут бороться с коррупцией и чёрным рынком (которые всеми считались главной причиной общей бедности). Проблема на самом деле была гораздо глубже – огромное влияние оказывала несбалансированная экономическая политика всех предшественников Ролингса.

Тем не менее Ролингс не хотел останавливаться лишь на расправах с виновными – он смотрел дальше. К удивлению многих, пришедшие к власти военные сообщили, что намереваются провести выборы и передать власть законно избранному правительству страны. Это был не блеф – выборы прошли в срок, международные и местные наблюдатели практически не отмечали нарушений, так что голосование было всеми признано честным, свободным и справедливым. Победа была за Народной национальной партией во главе с Хиллом Лиманом. Власть перешла к нему и во время инаугурации нового лидера лейтенант Ролингс посоветовал тому «…не забывать о новом сознании народы Ганы».

Ролингс надеялся, что Лиман продолжит курс на борьбу с коррупцией и упадком экономики. Но Лиман оказался не очень хорошим лидером. Как и многие предыдущие лидеры Ганы, раньше он был дипломатом и долго жил и работал за границей: это уже ослабляло его как политика, потому что ему было непросто поддерживать свой имидж у населения. К тому же его партия, которая и привела его к власти, не была монолитом – это был конгломерат различных групп интересов и этнических меньшинств, которые расходились в целях и задачах, которых они хотели достичь при помощи политической власти в стране. Экономике становилось все хуже и хуже, люди бежали из страны, дороги разваливались, в стране был дефицит всего и зрело недовольство.

В какой-то момент Роулингсу надоело наблюдать за этим, и он устроил очередной переворот – в ночь с 31 декабря 1981 года на 1 января 1982 года. Именно тогда он заявил о начале революции и войны против предыдущего правящего класса. Он обвинял Лимана в том, что он превратил экономику страны в руины, а в правительство привел кучку преступников. Ролингс обещал очистить страну от коррупции любой ценой – «при помощи Бога или дьявола». Страной теперь должен был управлять Временный Совет национальной обороны во главе с самим лейтенантом.

Ролингсу было 34 года, это был пятый переворот в Гане за 24 года независимости – неудивительно, что поначалу никто не отнёсся к произошедшему очень серьёзно. Такое уже происходило раньше и не приводило к каким-то особенным изменениям.

Ролингс не скрывал, что во многом вдохновлялся действиями полковника Муаммара Каддафи, свергшего короля Ливии Идриса. Для Ганы Ролингс мечтал о таком же процветании, какого удалось добиться (если сравнивать с другими африканскими странами) при власти Каддафа. Новоиспечённый лейтенант-диктатор в те годы вовсю щеголял левыми лозунгами и жонглировал цитатами из Ленина. При этом, он всё равно подходил к решению ганских проблем не с экономической точки зрения и не с технократической, во главу угла он ставил мораль, считая, что лишь она может помочь коренным образом изменить настроение и движение нации.

Всё это могло бы остаться только словами, если бы сама ситуация не вынуждала Ролингса действовать. Политических рисков, потенциальных угроз, которые могли уничтожить его режим, было огромное количество. При этом, он не мог отгородиться от них сильным и мощным госаппаратом. То, что в политологии обычно называют термином political capacity – способность политического режима, государства осуществлять свои функции, в Гане в начале 1980-х было на невероятно низком уровне (доказательством чего служили бесконечные военные перевороты и невероятная фрагментированность элитных групп).

Тем более что Ролингс сам своим примером показал, насколько легко можно организовать переворот в стране, где зарплату не платят чиновникам и военным; он, свергнув и расстреляв своих предшественников, обозначил возможный итого своего правления. Таким образом, ему не оставалось ничего кроме движения к реформам, которые действительно могли вывести страну из дурной бесконечности бедности и переворотов.

То, с чего он начал, было повторением на новый лад ошибок всех его предшественников. Было решено усилить контроль за импортом и экспортом продовольствия и основных сельскохозяйственных товаров, мобилизовать население через серию политически мотивированных экономических программ и принудить (зачастую силой) торговцев к продаже основных товаров по фиксированным ценам. Режим, установленный Ролингсом был довольно жестким – он не чурался насилия и угроз, требуя от других принять свою точку зрения. Доходило даже до уничтожения городских рынков – власти надеялись, что таким образом можно будет победить чёрный рынок и дефицит.

Словом, Ролингс решил начать с расширения роли государства в экономике – с того, что делал практически каждый руководитель Ганы, начиная с Нкрума. Неудивительно – пришедшие к власти военные придерживались крайне левых взглядов на экономику и надеялись, что честная работа по претворению левых идей в жизнь окажет благотворной эффект на всю страну.

Пойдя по этому пути, и преследуя тех, кто высказывался против него, Ролингс преследовал определённые цели. Во-первых, он и правда до какого-то момента верил в то, что подобные реформы могут изменить страну. Во-вторых, он надеялся, что СССР и страны Варшавского договора заметят смену вектора в стране и помогут ей деньгами.

Однако Москва довольно быстро объяснила Ролингсу, что она сейчас не может помочь режиму деньгами – Советский Союз увязал в Афганистане, тратя на каждый день войны колоссальные деньги, одновременно с этим продолжая разогнавшуюся гонку вооружений с США и пытаясь тушить то тут, то там вспыхивающие пожары среди своих социалистических союзников. Словом, Гану подталкивали к тому, чтобы обратиться за помощью к Западу и МВФ, согласившись на те условия, что предложат они.

Кто знает, что было бы дальше, если бы ещё не одно «но»: в какой-то момент Ролингс и его сподвижники поняли, что их предложения не работают, а громкие популистские лозунги про мобилизацию населения, радикальные перемены и переход власти к народу не представляют собой чёткой экономической программы или платформы. Об этом начали писать даже ганские газеты, которые обычно следовали за линией правительства.

Особенно зримым отсутствие чёткого плана стало в 1983 году: в стране разразилась засуха, буш горел, стране не хватало еды, а ещё, как будто всего остального было мало, Нигерия отправила в Гану около миллиона ганцев, которые там работали и жили нелегально.

Это была критическая точка. В апреле 1983 года Ролингс решил начать с чистого листа.

VI

«Мы достигли критической стадии в нашей истории, и нам нужно задать себе серьезные вопросы: почему в нашей стране стало настолько выгодно заниматься лишь торговлей, а не производством? Почему самые продуктивные и трудолюбивые люди обычно самые бедные? Почему мы делаем так, что для людей менее выгодно производить кукурузу здесь, чем получить импортную лицензию на импорт её из-за границы? Праздность и паразитизм вознаграждаются в нашей экономике, чем производительный труд… Настало время обратить этот процесс вспять».

Джерри Ролингс, 1983 год

Ролингс может казаться идеалистом (и до какой-то степени он им и являлся), но его определяющей стороной был прагматизм – возможно, здесь роль играла военная среда, в которой лейтенант жил и работал.

Жизнь вынуждала Ролингса стать рыночником – и он отложил в сторону свои левые взгляды (характерные, впрочем, не только для него, но и для многих африканских лидеров того времени) и заговорил на непривычном для себя языке. Десятилетиями в Гане считалось, что для улучшения и оздоровления экономики необходимо участие государства, которое должно быть большой нянькой для всей страны в целом. Теперь нужно было заканчивать с этим подходом – и то, что Ролингс решился на это, а не только сделал вид, сильно отличает его от других лидеров африканских стран.

Ролингс начал всерьёз готовиться к тому, чтобы начать переговоры с МВФ, Международным банком и другими международными институциями: он готовил широкую программу приватизации и хотел сильно сократить государственные расходы. Конечно, это не нравилось многим, даже среди ближайшего окружения Ролингса: они расценивали это как сигнал слабости, прогиб под «империалистские институты», да и кроме того, не верили, что Ролингс, который столь малого смог добиться в экономике за два года, сможет что-то изменить. В конце концов, на протяжении многих лет ганские интеллектуалы исходили из того, что нищета и бедность страны являются результатом эксплуатации Ганы «международной компрадорской буржуазией». Путь, предложенный Ролингсом, подразумевал, что дело не в этом – и, конечно, это многих раздражало; к тому же он ставил перед режимом чисто политические риски – из-за разработанной МВФ программы реформ был свергнут в начале 1970-х президент Бусиа.

Но у Ролингса был козырь – реальная народная поддержка, которой не было практически ни у кого из его потенциальных оппонентов. За время своего правления Ролингс смог задавить в зародыше несколько готовившихся против него заговоров. Кроме того, в его пользу играл также тот факт, что продолжение политики предшественников по усилению роли государства в экономике было невозможно – это был обанкротившийся курс, который провалился столько раз, что верить в него было нельзя.

Смена Ролингсом курса удачно совпала с переменами в стратегическом подходе руководства Всемирного банка – в начале 1980-х там было принято решение о выделении значительных средств на финансирование реформ в африканских странах. Гана выглядела как идеальная точка для старта нового подхода.

В 1983 году был дан старт программе экономического восстановления Ганы, за её проведением следил специальный комитет во главе с министром финансов Квеси Ботчвей, выпускником юридической школы Йельского университета. На первом этапе правительство хотело добиться экономической стабилизации и снижения инфляции: на практике это означало серьёзное сокращение государственных расходов и ограничение роли государства в экономике и внешней торговле, сокращение государственных субсидий, повышение платы за пользование природными ресурсами и государственными услугами (например, здравоохранением и образованием).

За 4 года действия программы были достигнуты заметные успехи – инфляция упала с 70 % до 20 %, а экономика росла по 6 % в год. Серьёзно вырос объём финансовых средств, который поступал в страну в качестве помощи; более того, Гана начала расплачиваться с кредиторами, которым задолжала ещё до 1966 года – и это обнадежило новых потенциальных инвесторов. К концу программы объём иностранной и международной помощи Гане перевалил за миллиард долларов и правительство начало готовиться к следующему этапу – приватизации крупных государственных предприятий, девальвации валюты и увеличению инвестиций.

Далеко не всё шло гладко: безработица в стране оставалась крайне высокой (и этой проблеме хунта уделяла крайне много внимания), в Гане вырос уровень неравенства (а перераспределение доходов при помощи фискальной политики работало неидеально), постоянно возникали проблемы в коммуникации между страной и Всемирным банком. А главное, всё громче звучали голоса тех, кто требовал вернуться к конституционному правлению и прекратить ситуацию, при которой страной правят никем не избранные военные, нарушающие закон и жестоко подавляющие любые попытки протеста – студенческого или рабочего. В этой ситуации режиму было непросто сохранять власть – необходимо было выстраивать широкую и многосоставную группу поддержки, что было крайне непросто, потому что давление со стороны общества постоянно оказывало давление на военную хунту.

Вообще отдельный и большой вопрос сводится к тому, удались ли бы Ролингсу в принципе неолиберальные экономические реформы, подразумевавшие постоянные уступки МВФ и Всемирному банку, если бы в стране не был установлен авторитарный военный режим? Вопрос риторический, но понятно, что это сильно способствовало удержанию власти при проведении болезненных реформ.

Но у любого режима есть свой ресурс – и в случае Ганы он был почти исчерпан. Становилось понятно, что для дальнейшего выживания режиму Ролингса необходимо вновь приспосабливаться к внешним обстоятельствам и переходить от автократии к демократии: этого требовали внутри и вовне страны.

В начале своего правления он пытался создать не демократический, а революционный тип представительства – Комитеты народной обороны, что-то вроде советов; позднее начался эксперимент по созданию Окружных ассамблей. Но всё это были скорее совещательные органы – у различных групп населения Ганы практически не было возможности серьёзно повлиять на тот или иной политический курс в стране.

Постоянное давление оппозиции и международных институтов всё-таки привело к тому, что Ролингс решился на возвращение к демократии. Народу это было преподнесено как переход «революции» на новый этап. Но сам Ролингс позднее вспоминал об этом шаге как о настоящей жертве, которую он принёс ради Ганы по требованию Госдепа США.

Ролингс снял военную униформу и спрятал её в шкаф. Свою политическую коалицию он трансформировал в партию – Национальный демократический конгресс – и повёл её на первые за 13 лет демократические выборы. Оппозиция, впрочем, отказалась участвовать в электоральной кампании, протестуя против того, что на них пошёл Ролингс.

Сначала, в начале ноября 1992 года, прошли президентские выборы. Ролингс набрал 58 % голосов, опередив своего главного конкурента, историка Альберта Аду Боахена, который заручился поддержкой 30 % избирателей (около 7 % набрал свергнутый в 1981 году Хилла Лиман). Боахен обвинил Ролингса в фальсификации результатов и тоже отказался участвовать в парламентских выборах. Бойкот показал себя неудачной тактикой – в итоге из 200 мест нового парламента партия власти заняла 189.

Если в 1980-е основной заботой Ролингса была экономическая стабильность, то в 1990-е на повестке дня стояло уже не только укрепление экономики, но и развитие демократических процедур. Поначалу было непросто – практически безальтернативные выборы, приведшие к власти тех же, кто был у неё уже больше десяти лет, не казались большим шагом вперёд. Но законодательство понемногу либерализировалось, страна привыкала к новым вещам вроде прозрачных урн для голосования и большей автономии судов от властей.

Политическая либерализация дополнялась постоянным экономическим ростом – каждый год ВВП на душу населения в Гане подрастал на несколько процентов (в среднем – от 3 до 5); этому немало способствовали постоянно растущие цены на какао.

Оппозиция изменила тактику – вместо демонстративного бойкота следующих выборов она начала готовиться к ним, занимаясь агитацией и стараясь привлечь на свою сторону представителей властной коалиции и важных групп населения. Этому сильно способствовало то, что Ролингс старался играть по правилам – демократический порядок не нарушался, представители оппозиции не преследовались. Страна управлялась не штыками, а законами – хотя, конечно, парламенту сильно недоставало дискуссий.

Выборы 1996 года были большим шагом вперёд для ганской политической системы. Конечно, не всё было идеально – государственные медиа поддерживали Ролингса и его однопартийцев, на избирательных участках не обошлось без фальсификаций. Главным оппонентом Ролингса был Джон Куфуор, давний участник ганской политической жизни – он был министром еще при Бусии в 1970-х, а затем долгое время был одним из лидеров либерально-демократической оппозиции. При самом Ролингсе он был одним из членов комиссии, которая договаривалась об условиях помощи со Всемирным банком, а затем был министром по делам местного правительства.

Выборы дались Ролингсу непросто; его репутация была немного подмочена секс-скандалами в его окружении и слухами о коррупции. Но всё-таки он набрал примерно тот же процент голосов (57,4 %), что и в предыдущий раз, но в целом всё было гораздо ближе ко второму туру, чем в 1992 году – Куфуор набрал почти 40 %. На парламентских выборах правящая партия потеряла сразу 56 мест и хотя сохранила контроль над парламентом, Новая патриотическая партия, ведомая Куфуором, теперь начала играть серьёзную роль в ганской политике.

Но дело было не только в этом – впервые в истории независимой Ганы власть получила мандат на продолжение правления не в результате переворота или силового удержания постов, а в ходе выборов, результат которых при этом был признан оппозицией и международными наблюдателями.

Во второй половине 1990-х экономика Ганы продолжала расти, несмотря на то что новые и новые реформы нередко приводили к общественному недовольству, а введение НДС, например, и вовсе пришлось отложить из-за начавшихся в столице протестов. Вообще экономические достижения Ролингса были впечатляющими – особенно, если учитывать откуда ему пришлось стартовать. Экономика продолжала сильно зависеть от продажи сырья и товаров, но эта зависимость снизилась. В 1977 году сельское хозяйство давало 56 % ВВП, а в 1999 – 36 %; развивалась и диверсифицировалась добывающая промышленность, золото– и нефтедобыча. Долги выплачивались, государственные предприятия приватизировались, а городское население начало активнее потреблять.

Но это не значит, что в стране началась лёгкая жизнь – по-прежнему в Гане оставались высокими безработица и уровень неравенства, а молодёжь зачастую не могла найти своего места в жизни. Больше 70 % ВВП приносила торговля какао и золотом, но цены на них были переменчивы – и это означало, что экономика Ганы неустойчива.

В 2000 году подошёл к концу второй срок Джерри Ролингса на посту президента Ганы. Выдвигать свою кандидатуру он уже не мог; вместо него, вполне в соответствии с американской политической традицией, на выборы пошёл его вице-президент Джон Атта Миллс. Главным конкурентом был всё тот же Куфуор, который строил свою избирательную кампанию на постоянных встречах с простыми ганцами: он спрашивал их о том, довольны ли они результатами двадцатилетнего правления Ролингса, считают ли они, что нужно продолжать идти вперёд с бывшими представителями военной хунты, сменившими форму на пиджаки?

Ответ, который дала нация на выборах, был довольно однозначным. Поддержанный Роллингсом Миллс проиграл: в первом туре Куфуор набрал 48 %, а Миллс 44 %, а во втором Куфуор набрал примерно 56 %. Триумф ждал и партию Куфуора – она выиграла выборы, а Национальный демократический конгресс Ролингса перешёл в оппозицию.

Это было ещё более знаменательное событие: впервые за почти 50 лет независимости Ганы власть перешла от одного избранного президента к другому. Мирно, без эксцессов и волнений, без восстаний и вооруженного сопротивления. Джон Ролинг, военный, совершивший два переворота и правивший страной 20 лет (причем половину этого срока – без всякой конституции), привёл страну к свободным и демократическим выборам – и ушёл.

VII

Нельзя сказать, правда, что он ушёл очень далеко. Ролингс сохранил большое влияние в силовых ведомствах; он продолжал пользоваться популярностью в народе. Многим нравился суровый, брутальный внешний вид «Папы Джея» (так прозвали ганцы из-за его инициалов – Джерри Джон) – им импонировал образ крепко сбитого мужчины с военной выправкой и толстенной шеей. Когда в 2008 году президентом Ганы был всё-таки избран его бывший вице-президент Миллс, многие говорили о том, что за его спиной стоит Ролингс, отдавая приказы и принимая решение о назначениях.

Он постоянно высказывался по тем или иным вопросам ганской политики, критикуя то одних, то других и претендуя на роль пастора нации, морального авторитета, который неустанно следит за политическим классом. Некоторые называли его угрозой для ганской демократии – ведь у него уже был опыт переворотов и постоянные инвективы против чиновников и президентов могли расцениваться как подготовка к перевороту. Но бывший президент никого не вёл на президентский дворец – и, кажется, не собирался.

Споры о его наследии не утихают. Одни считают, что он предал свои ранние идеалы, пойдя на поклон к международным институтам; такие критики справедливо указывают на то, что характер экономики страны всё равно, по сути, остался колониальным и благополучие Ганы зависит от экспорта ресурсов. Построенная Ролингсом неолиберальная экономика с самого начала страдала от множества перекосов и диспропорций, которые пришлось исправлять уже тем, кто вставал у руля страны после него.

Другие не могут простить ему жестокости и насилия, которыми было отмечено его правление в качестве военного лидера; особенно часто ему припоминают это родственники расстрелянных им коррумпированных генералов.

Но в памяти многих Ролингс стоит где-то рядом с Нкрума: он считается настоящим президентом, поднявшим Гану на новую высоту и не дававшим спуска тем, кто пытался препятствовать ему на этом пути. Ролингса награждают, его приглашают в почётные советы и выдают почётные степени мировых университетов. Его любят и ненавидят, о нём спорят и не могут сойтись. Наверное, таким и должен быть сильный лидер из страны воинов – неоднозначным и загадочным, сильным и харизматичным, жестоким, но внутренне справедливым.

Пожалуй, в качестве иллюстрации того, как изменилась Гана при Ролингсе, можно привести случай, произошедший в феврале 2019 года. Застряв в пробке на одной из дорог Аккры, Ролингс припарковал машину, вышел из неё и занялся регулировкой движения. Африканских президентов, которые могут позволить себе роскошь обычной жизни после окончания своего правления, крайне мало. И Ролингс сам построил политическую реальность, в которой такое возможно.

«Белокурая бестия» нисходит в ад

I

Это может показаться неожиданным, но в годы Второй мировой войны, когда нацисты уже несколько лет осуществляли холокост в Восточной и Западной Европе, в Советском Союзе, на Балканах – словом, всюду куда они могли дотянуться – в столице Третьего рейха и многих других немецких городах продолжало жить и работать некоторое количество евреев – по разным оценкам, от 5 до 7 тысяч человек. Конечно, официально Берлин, как и весь рейх, считался judenrein (очищенным от евреев), но не стоит удивляться: это был далеко не первый раз, когда практика расходилась у нацистов с пропагандистскими заявлениями.

Гестапо должно было разработать план по выявлению всех оставшихся в Германии евреев – как тех, кто продолжал жить в стране легально, так и тех, кто перешел на нелегальное положение (на сленге гестаповцев нелегалов называли «подводными лодками»). К тому времени гестапо уже не один год использовало невероятно широкую сеть осведомителей, шпионов, разнообразных помощников и наводчиков – с их помощью удавалось не только получать информацию о еврейском подполье, но и ловить нелегалов, перенаправляя их после этого в лагеря смерти.

Операцией по поиску скрывавшихся в Берлине евреев руководил Вальтер Добберке – сотрудник гестапо и гауптшарфюрер СС. Несмотря на не самое высокое звание, именно Добберке поручили разработать план по отлову и высылке берлинских евреев. Свою штаб-квартиру Добберке расположил в пересыльном лагере на Гроссе Гамбургер-штрассе – в бывшем здании еврейского дома престарелых. Эта улица в центре Берлина, идущая от Огюст-штрассе до Ораниенбургер-штрассе, до прихода нацистов к власти скорее считалась символом религиозной терпимости – на небольшом пространстве здесь располагались храмы различных религий и центры католической, протестантской и иудейской жизни (тем более что неподалеку от улицы располагается Новая синагога).

Но все это славное прошлое было отброшено нацистами – и Гроссе Гамбургер-штрассе стала одним из самых страшных мест на карте Берлина. Впрочем, она была не одинока – ужаса в те годы в Берлине было немало.

Положение на фронтах для Германии было критическим. В начале февраля под Сталинградом немцы были разгромлены, а 6-я армия капитулировала и сдалась в плен – вместе со своим руководителем, новоиспечённым фельдмаршалом Паулюсом. Вскоре после этого советские войска освободили Курск, Ростов и Харьков. Сражение в Северной Африке было практически проиграно – после поражения под Эль-Аламейном и высадки американских и британских войск в Марокко, Алжире и Тунисе. На Касабланкской конференции в январе 1943 года страны-союзницы потребовали от Германии безоговорочной капитуляции.

В этой обстановке 18 февраля 1943 года министр пропаганды Йозеф Геббельс выступил с одной из своей самых знаменитых речей. Выступая в Берлинском дворце спорта, Геббельс объявил о том, что Германия должна начать тотальную войну – иначе её сотрут с лица земли большевики и англосаксы.

Через девять дней после выступления Геббельса началась операция по аресту и вывозу евреев из Германии; в документах гестапо она получила название Großaktion Juden (Большая операция с евреями), но в истории она закрепилась под другим названием – Fabrikaktion (Фабричная операция), так как большинство евреев, продолжавших жить в Германии, работали тогда на фабриках и заводах.

Среди тех, кому в те дни повезло чуть больше, чем всем остальным, была Стелла Кюблер и ее мать Тони Гольдшлаг. Утром 27 февраля, услышав шум грузовиков, приближающихся к заводу, где они обе работали, женщины решили спрятаться в подвале. Там они переждали бурю. Когда грузовики уехали, женщины вышли из укрытия и покинули фабрику, показав охране своё рабочее удостоверение той стороной, на которой не было буквы «J» – она ставилась на документы евреев. Отчасти можно сказать, что их спасла внешность – обе женщины были блондинками, а у Стеллы вдобавок были голубые глаза. Охранники ничего не заподозрили. Это была большая удача, потому что семья Гольдшлаг жила на нелегальном положении ещё с лета 1942 года – тогда им тоже удалось бежать, а знакомый выправил им поддельные документы.

Так что после февраля 1943 года Стелла и её мать продолжили вести жизнь «подводных лодок». Так удалось прожить весну, а возможно, и часть лета. Но все хорошее заканчивается. Гестапо вышло на их след – и в жизни Стеллы началась новая страница. Крайне мрачная, крайне болезненная и удивительно отвратительная. Но чтобы рассказать о ней, придётся немного отмотать историю назад и рассказать о самой Стелле.

II

Стелла Гольдшлаг родилась в Берлине в 1922 году в весьма обеспеченной и сильно ассимилированной еврейской семье. Это было время бурных неурядиц для Веймарской Германии: страну захлестывала гиперинфляция, политики метались между нуждой в иностранных займах и необходимостью выплачивать огромные репарации странам-победительницам Первой мировой.

В стране было неспокойно – политические манифестации и забастовки вспыхивали в разных частях страны; год спустя в Мюнхене нацисты во главе с Гитлером и генералом Людендорфом организовали Пивной путч, а коммунисты, ведомые Эрнстом Тельманом, попытались захватить власть в Гамбурге. Обе попытки провалились – к счастью для властей. Но они служили четкими сигналами поляризованности германского общества, его нестабильности и неустойчивости всего послевоенного социального порядка.

Берлин в те годы был подходящим местом для того, чтобы следить за свежими веяниями моды. Столица Веймарской Германии была настоящим метрополисом; городом, находившимся на авангарде перемен – здесь находилось место и для откровенных кабаре, и для авангардных художников, музыкантов и писателей. Здесь зажигались звёзды кинематографа, здесь бурлила общественная жизнь, совершалась сексуальная революция. Все это было весьма непривычно для Берлина: обычно в континентальной Европе жизнь бурлила в Париже, но после войны Берлин ненадолго получил пальму первенства. Перемена была непривычной ещё и потому, что до войны Берлину на такое не приходилось и рассчитывать: кайзер Вильгельм всегда раздражался, что его многочисленные родственники из британской королевской семьи, навещая континент, всегда первым делом ехали в Париж, а не в Берлин, который им казался скучным городом, с малым количеством развлечений и невыразительной архитектурой.

Значительная часть евреев, живших в Германии до 1933 года, принадлежала к среднему классу – и это не только давало им возможность приобщаться к мировой культуре и комфорту современного города; многие из них были напрямую заняты тем, что создавали новые произведения культуры и двигали Берлин вперёд. Придя к власти, нацисты начали постоянно выпускать пропагандистские заявления, в которых клеймили культуру Веймарской Германии как «еврейскую». Для нацистов это был и пропагандистский трюк, позволявший провозгласить наступление новой эры, и способ обратить общественное мнение против евреев, которые, по словам нацистов, мечтали о разрушении немецких традиций и культуры. Пропагандистская мишура нацистского режима, искавшего еврейский заговор везде, где только можно, нас не очень интересует. В отличие от положения, которое занимали до 1933 года семьи вроде той, в которой родилась Стелла.

До прихода нацистов в Германии жило около 600 тысяч евреев – и еще значительное количество (цифры варьируются от 130 до 600 тысяч) ассимилировавшихся евреев, порвавших со своими корнями и религией. И многие из них (по разным оценкам – до двух третей) были представителями среднего класса и буржуазии. Меньшую часть представляли в основном Ostjuden – евреи, переселившиеся в Германию из местечек Восточной Европы и с территории бывшей Российской империи.

Это неудивительно – на протяжении многих поколений евреи в Германии жили в городах и в основном работали в тех сферах, которые христиане находили недостойными – искусство, банковское дело и торговля. Хотя после объединения Германии в 1871 году большая часть легальных ограничений на профессиональную деятельность для евреев была снята, но за 50 лет далеко не все успели перестроиться – тем более что у многих не было никакой экономической мотивации заниматься чем-то другим.

Около 60 % евреев в Веймарской Германии работали в сфере торговли и финансов (около 80 % больших и сетевых магазинов в стране принадлежали предпринимателям-евреям; равно как и самые известные магазины Берлина), банковском деле. Гораздо меньше евреи были представлены в германской промышленности – вероятно, это одна из тех причин, по которым среди 10 богатейших людей Германии того времени был лишь один еврей – барон Максимилиан фон Гольдшмидт-Ротшильд.

И, конечно, евреи были чрезвычайно успешны в любой культурной деятельности: из шести самых успешных театральных драматургов той эпохи трое были евреями (Эрнст Толлер, Карл Штернхайм, Франц Верфель); Макс Либерман был самым известным немецким импрессионистом своего времени; Фриц Ланг и Эрнст Любич снимали на студии UFA ярчайшие картины своего времени и соревновались с Голливудом; Арнольд Шёнберг, Курт Вайль и Бруно Вальтер были крупнейшими музыкальными авангардистами; в литературе царили экспрессионисты – и среди них были Альфред Дёблин, Стефан Цвейг и Якоб Вассерман.

Евреи, активно участвовавшие в немецкой культурной жизни в 1920-е годы, обогащали её, делали её интереснее и глубже. Музыканты, писатели, режиссеры и драматурги были всемирно известны. Тем не менее ни в коем случае не стоит принимать на веру нацистские измышления о том, что в культурной жизни Германии доминировали исключительно – это как раз та самая неправда, о которой Геббельс говорил, как о необходимом ингредиенте для идеальной пропаганды. Ни один из экспрессионистов не мог соперничать в популярности с Томасом Манном, а левые драматурги – с Бертольдом Брехтом; Хиндемит и Гропиус в музыке были не менее авангардны чем Шёнберг. Но и отрицать, что у евреев в Веймарской Германии было свое место, свой голос, свое положение – попросту невозможно.

III

Стелле и её семье повезло – Гольдшлагов почти не затронули бури и кризисы германских «ревущих двадцатых». Её отец, Герхард Гольдшлаг родился в богатой семье – его отец был адвокатом. Мать Стеллы, Тони Гольдшлаг, выросла в Кракове, но ещё в юности переехала в Берлин, где стала концертной певицей. Большой славы она не достигла, но была достаточно известна. Родители души не чаяли в Стелле и заботились о ней как о маленькой принцессе.

В годы, предшествовавшие приходу нацистов к власти, отец Стеллы занимал довольно ответственный пост – он был шеф-редактором берлинского офиса французской кинокомпании Gaumont; его главной сферой ответственности были отбор и подготовка новостных репортажей, которые показывались в кинотеатрах перед киносеансами. После 1933 года нацисты стали требовать увольнения евреев с руководящих постов, но Герхарду удалось продержаться до 1935 года – спасало то, что Gaumont была иностранной компанией. Но в итоге и она уступила давлению.

Оставшись без работы (и без особых надежд на то, чтобы найти новую), Герхард решил посвятить себе второй страсти всей своей жизни – музыке. Еврейский культурный союз попросил его написать еврейскую музыку, но он отказался – Герхард мечтал писать лирическую и романтическую музыку. Он написал больше 200 песен, но они редко исполнялись на концертах Еврейского культурного союза – так что в большей степени он писал их для себя. Семье пришлось переехать в маленькую и неуютную квартирку – старую они больше не могли себе позволить.

Питер Вайден, автор самой важной биографической книги о Стелле Гольдшлаг, был её одноклассником – в те годы его звали Петер Вайденрайх. Его семье повезло больше, чем семье Гольдшлагов – в 1937 году они смогли получить визу и уехать в США. Общаясь о Стелле с теми, кто знал её в детстве, он узнал о том, что до 1933 года мать Стеллы всегда одевалась по последней моде – и такую же одежду покупала дочери; вообще дочь занимала первое место во всех разговорах Тони Гольдшлаг – о чём бы и с кем бы она ни общалась.

«Стелла была Мэрилин Монро нашей школы: высокая, стройная, длинноногая, крутая, с бледно-голубыми глазами, белыми зубами и бледной шелковистой кожей. Ее короткие светлые волосы, казалось, танцевали, когда она двигалась. Ее осанка была настолько идеальной, что ее было нетрудно представить в качестве памятника Красоты на пьедестале, вдали, в тишине, в высших сферах – шедевр, неприкасаемый, мечта растущего мальчика и желанный образ, который я не мог забыть» – в таких выражениях описывал её Вайден в своей книге.

Она действительно была такой – принцессой из ассимилированной еврейской семьи; знакомые и друзья семьи сравнивали ее с Ширли Темпл – и Стелле нравилось это сравнение. Или, как тогда говорили, из «семьи германских граждан иудейской веры». Но все это закончилось после того, как канцлером Германии стал Адольф Гитлер.

В 1935 году евреям в Германии запретили учиться в государственных школах – и Стелле пришлось поступить в частную школу Гольдшмидт. Она была основана в том же году Леонорой Гольдшмидт и смогла просуществовать до 1939 года – после чего учителя и 80 учеников уехали в Британию и заново открыли там свою школу в городке Фолкстон. Для Стеллы переход в эту школу был неприятным событием – она, одаренная своими родителями совсем нееврейским именем, стеснялась своих корней, а теперь насильно была вынуждена их признать. К тому же школа была довольно дорогой, и Стелла бы не смогла в ней учиться без стипендии – осознание собственной бедности было болезненным.

Стелле не нравились одноклассники, не нравилось признавать себя еврейкой – и она врала соученикам, что ее мать – христианка, хотя все прекрасно знали, что это не так, равно как и то, что мать Стеллы поёт в синагоге.

Одновременно с этим Стелле хотелось блистать. Её регулярно сравнивали то с Марлен Дитрих, то с другими знаменитыми дивами 1930-х годов; она обожала джаз, танцы и мечтала о карьере в кино. Всё это подстегивало ее сексуальность – она приносила в школу фривольные (или считавшиеся такими) романы, рассказывала подругам термины из сексуальной сферы и всячески фраппировала девушек из школы Гольдшмидта – до такой степени, что некоторые избегали общения с ней из-за дискомфорта, который они испытывали при разговоре на подобные темы. Единственной постоянной подругой Стеллы в ту пору была Лили Бауманн, тоже тяжело переживавшая свое положение – в предыдущей школе ее бывшая лучшая подруга и соседка по парте перестала с ней общаться, сказав, что от Лили «воняет еврейской кровью».

Родители Стеллы в это время постоянно пытались уехать из Германии. Но сделать это было не так-то просто – для этого не только требовалось довольно много (потому что немецкие власти накладывали огромные налоги на отъезжающих, стараясь их оставить без денег, активов и собственности), но ещё и потому что получить визу без родственников за рубежом, способных помочь встать на ноги в новой стране, было довольно непросто. В итоге у Гольдшлагов уехать не получилось.

Стелле не повезло. В отличие от родителей будущего биографа Стеллы Петера Вайденрайха; в феврале 1937 года семья Вайденрайхов села на корабль «Вашингтон» и отправилась в США. И, как оказалось, очень вовремя.

IV

7 ноября 1938 года 19-летний Гершель Гриншпан пришел в немецкое посольство в Париже и пять раз выстрелил в третьего секретаря посольства Эрнста фон Рата – молодого немецкого дипломата-аристократа с огромным шрамом от мензур-дуэли на правой щеке. Пули попали в селезенку, желудок и поджелудочную железу. Раны были смертельными, но несмотря на это Гитлер решить отправить своего личного врача Карла Брандта на помощь фон Рату (именно Брандт спустя несколько лет будет руководить программой Т4 по умерщвлению инвалидов, душевнобольных и людей с особенностями развития – и за это будет повешен в 1948 году). Но врачи фон Рату не помогли – и он скончался 9 ноября в Париже.

Основным мотивом убийства считалась месть – 12 тысяч евреев (среди них родители Гриншпана) в августе 1938 года были насильственно и жестоко депортированы в Польшу. Еврейская община во Франции, опасаясь, что в Германии начнут мстить евреям, поспешила заявить о невменяемости Гриншпана. Германия же сперва потребовала экстрадиции, планируя устроить публичный процесс, но Гриншпан заявил о том, что состоял с фом Ратом в гомосексуальной связи (врачи подтвердили, что фон Рат был гомосексуалистом и болен гонореей). Позднее, после разгрома Франции в 1940 году, Гриншпан был вывезен в Германию, но от идеи публичного процесса вновь отказались.

У выстрелов в Берлине было прямое и немедленное последствие – Хрустальная ночь. Нацисты уже давно ждали удобного случая для такой атаки, даже пытались подготовить провокацию – но в итоге им невольно помог Гриншпан. По всей стране 9 и 10 ноября прокатилась серия погромов – евреев избивали и убивали, витрины их магазинов разбивали, люди атаковали синагоги и пытались поджечь дома в тех районах, в которых жили евреи.

В день погрома Стеллу раньше отпустили из школы – из-за беспорядков. Стелла не сразу поняла, что происходит – осознание пришло только когда она увидела разбитую витрину еврейского магазина и почуяла запах гари – неподалёку горела синагога. На улицах творилось что-то ужасное: всюду было рассыпано стекло от разбитых витрин; люди играли в футбол шляпами, украденными из магазина одежды, принадлежавшего евреям, другие носились по улицам, размахивая бюстгальтерами и рубашками. Стелла поспешила домой; отца не было – он прятался где-то в городе вместе с друзьями-американцами. Дома пришлось затаиться – обе женщины не зажигали свет, ходили по квартире в одних чулках и очень аккуратно. В Германии в эти часы шли аресты – около 20–30 тысяч евреев были арестованы и отправлены в концлагеря.

V

Примерно через год после еврейских погромов началась Вторая мировая война. Германия оккупировала Польшу; на Западном фронте продолжалась «Странная война», которая превратится в обычную только в конце весны 1940 года.

Стелла же словно старалась не замечать происходящего вокруг неё. Она училась в школе искусств Feige and Strassburger, училась создавать иллюстрации моды для журналов и подрабатывала натурщицей, позируя обнажённой для художников. Кроме того, она пела в еврейском джаз-банде, а выходные проводила вместе с друзьями в доме предпринимателя Кюблера. Фронтменом группы был сын Кюблера – Манфред: красивый, высокий голубоглазый блондин, отлично игравший на аккордеоне, гитаре и саксофоне. Отец Манфреда дружил с семьей Гольдшлаг уже давно.

В будние дни их джаз-банд репетировал новые композиции на квартире у одного из участников; по выходным же они выступали на вечеринках у знакомых евреев. Сами вечеринки носили полулегальный характер – официальные лица Третьего рейха критиковали американскую музыку в целом и джаз в частности. Но, как ни странно, джаз при этом не был запрещён – он был просто «нежелателен». Несмотря на то что нацисты боролись с еврейскими музыкантами, джазом и авангардными движениями в музыке (вроде додекафонии) цензурирование музыки в Третьем Рейхе не было всеохватным. НСДАП и ее деятели не предлагали конкретных программ по управлению музыкой и контроль за творчеством музыкантов и композиторов оставался довольно децентрализованным и хаотическим.

Даже в случае с джазом, который подвергался персональной критике министром пропаганды Йозефом Геббельсом и президентом Музыкальной палаты Петером Раабе, партии не удалось одержать победу. Любая попытка по ограничению доступа к музыке встречала на своём пути столь сильное общественное сопротивление, что в итоге правительство отступило от своих антиджазовых мер – чтобы не допустить роста недовольства населения.

Для еврейских вечеринок же джаз был желанен ещё и потому, что его пытались запретить и цензурировать нацисты. И Стелла была настоящей звездой этих вечеринок. Группа разучила множество композиций: Stardust, In the Still of the Night, St. Louis Blues, Me and My Shadow, Jeepers Creepers и Toot-toot-Tootsie. Новые пластинки добывались на чёрном рынке; главным продавцом был Ганс Бутнер, торговавший в подвале музыкального магазина Alberti.

Для Стеллы же джаз был важен не только как способ игнорировать политический режим со всеми его устремлениями и пожеланиями. Она надеялась, что джаз спасёт её и вытащит из Германии в настоящую жизнь – конечно же, в Америку. Стелла всерьёз надеялась на то, что у неё получится уехать вместе с Манфредом – она готовилась к этому, налаживала связи с США и усердно учила английский язык. Она понимала, что на деле в «стране джаза» есть не только фильмы с танцующими Фредом Астером и Джинджер Роджерс. Но и находиться в Германии ей больше не хотелось – её еврейское происхождение, которое она ненавидела, постоянно отравляло ей жизнь. К тому же отец Стеллы не выносил джаза – и из-за этого они частенько ссорились.

VI

1939–1940 годы был временем массовых еврейских отъездов – Германию покинуло около 100 тысяч человек. И отец Стеллы, пытаясь уехать, всё время терпел неудачу: забронированные с большим трудом места на пароходе из Лиссабона не удалось использовать, а в Палестину не удалось уехать из-за того, что места на пароходе предлагались только сионистам – Герхард же честно ответил, что сионистом он не является.

Все многочисленные попытки провалились. А потом было уже поздно.

1 сентября 1941 года, спустя 2 года после начала войны, был подписан указ, обязывавший германских евреев носить на одежде нашитую жёлтую звезду Давида; согласно закону её нельзя было закрывать другими предметами одежды. Отказ от звезды Давида грозил серьёзным денежным штрафом или тюремным заключением на срок до шести недель. Закон вступил в силу 19 сентября – теперь каждый еврей был вынужден купить 4 звезды Давида в специально созданном магазине, причем стоили эти унизительные нашивки крайне не дёшево.

Стелла ненавидела эту звезду – она постоянно напоминала об отрицаемом ею самой еврействе. Манфреда же даже как-то остановила полиция и спросила, почему он носит звезду – настолько нееврейской была его внешность.

В октябре Стелла и Манфред поженились – это была тихая и скромная свадьба; вместо медового месяца – поездка к отцу Манфреда в тюрьму, где его держали за попытку купить масла на чёрном рынке.

Вскоре после свадьбы Стелла решила носить жёлтую звезду только на работе – это был ее личный бунт против унижения. Джаз к тому времени уже закончился – Стеллу, как и ещё 20 тысяч берлинских евреев, направили работать на завод и крепить экономическую и военную мощь рейха (и, в случае Стеллы, компании Siemens). Работа была тяжёлой, тупой и изматывающей, рационы питания были низкими – неудивительно, что евреи на заводе старались держаться друг друга и по возможности иногда давать отпор своим мучителям. Но Стелла не стала участвовать в этой борьбе. Ей не нравилось на заводе, но не меньшее отвращение у нее вызывали её соработники. От реальности, впрочем, было не убежать, и Стелла постоянно наблюдала, как знакомых становится всё меньше – из Берлина постоянно депортировали евреев, большая часть которых была уничтожена в Освенциме.

Так прошло почти два года. Затем наступил февраль 1943 года, «фабричная акция» и арест большинства евреев. Стелле и её матери отчасти повезло – они ушли на нелегальное положение и стали «подводными лодками». Мужа Стеллы же отправили в Освенцим – оттуда он не вернулся.

VII

Огромный город, полный людей, для которых ты, в лучшем случае, нежелательное лицо, а в худшем – враг. Город, в котором тебя разыскивают – и если найдут, то жди беды. Неизвестно, что было бы со Стеллой, если бы не удачный случай. В конце весны 1943 года она встретилась в очереди в магазин с её поклонником ещё со времен художественной школы Гюнтером Роговым, защитником обездоленных и спасителем потерянных.

На самом деле его звали по-другому – Самсон (или просто Сёма) Шёнхауз. Его родители приехали в Берлин из Минска в 1920 году; отец Самсона служил в Красной Армии, но дезертировал. Сам Самсон родился спустя два года. В середине 1920-х семья переехала в Палестину, но уже год спустя вернулась в Берлин. Самсон учился в художественной школе, а в 1941 году его отправили работать на завод. Летом 1942 году семью Шёнхауз должны были отправить в концлагерь Майданек, но Самсону удалось сбежать и остаться в подполье.

Тогда он занялся тем, что стал подделывать документы, – и делал это мастерски. Большая часть еврейского подполья Берлина ходила с фальшивыми паспортами, изготовленными Самсоном. А параллельно даже подрабатывал в Берлинской опере статистом.

Самсон (или, как он стал звать себя в подполье, Гюнтер) помог и Стелле, надеясь, что сможет её уберечь от гестапо. Но ей не повезло. В начале июля Стелла сидела в кафе на Миттельштрассе – она идёт параллельно Унтер-ден-Линден. Вдруг внутрь зашла Инге Люстиг, знакомая Стеллы из прошлой жизни. Она узнала Стеллу и помахала ей рукой; та ответила. Инге тут же вышла из заведения, а вместо неё зашли гестаповцы. Инге работала на них «ловцом» – искала в Берлине прячущихся евреев и сдавала их властям.

Гестаповцев интересовала не столько сама Стелла, сколько Гюнтер, который к тому времени стал самым разыскиваемым подпольщиком и подделывателем документов. На документах Стеллы был обнаружен почерк Рогова. В здании гестапо на Бургштрассе Стеллу начали страшно пытать; спустя годы она так рассказывала о том, что с ней происходило:

«Они так били меня по голеням, что едва не сломали их; они старались бить по одному и тому же месту по спине. У меня шла кровь изо рта, ушей и носа, и я не могла есть несколько дней. Они хотели задушить меня. Трижды они снимали предохранитель с пистолета и приставляли его к моему виску. Полностью разбитая, я лежала без сознания на полу. А они продолжали бить меня ногами».

После этого «допроса» Стелле понадобилась медицинская помощь – у нее невыносимо болели зубы. Стоматология при полицейском участке охранялась очень слабо – и Стелле удалось сбежать. Свободы хватило на 12 часов – после этого девушку снова схватило гестапо. И пытки продолжились – а после пыток её помещали в камеру-одиночку. Но Стелла не сдавалась: в конце августа здание гестапо серьезно пострадало во время авианалета – и вновь побег.

Стелла брела по Берлину, над которым кружили британские и американские бомбардировщики, и лихорадочно пыталась решить, что делать. Все её тело было покрыто синяками, она с трудом передвигала ноги, она чувствовала себя невообразимо плохо. Побродив по городу полтора часа и дождавшись окончания бомбежки, она пошла и сдалась, решив начать сотрудничество с гестапо и признав, что её документы были изготовлены Гюнтером Роговым.

Рогову повезло: поняв, что на него началась полномасштабная охота, он сделал себе поддельные солдатские документы, включая отпускные документы, и на велосипеде уехал из Берлина в Швейцарию (помогли давние связи с Исповедующей церковью, протестантстким движением Сопротивления нацистам). В Швейцарии он и жил до самой смерти в 2015 году.

Вальтер Добберке из пересыльного лагеря на Гроссе Гамбургер-штрассе был в восторге от возвращения Стеллы: она обладала идеальной «нееврейской» внешностью, у нее была прекрасная память на имена, лица, даты и адреса. Сам Добберке был ничем не выдающимся и не примечательным человеком: он вступил в партию довольно поздно – в 1937 году; его послужной список был невыразительным. Добберке любил крепко выпить и хорошо поесть – это казалось ему очень важным делом. Но притом он был хорошим служакой, он словно чувствовал тех, кто может пригодиться ему в деле. Он сразу же предложил Стелле (скорее, даже поставил перед фактом) сразу же сделать следующий шаг – и стать «ловцом» (Greifer), таким же, какой была Инге Люстиг, указавшая на Стеллу гестаповцам. В обмен на услуги Добберке пообещал, что ее родителей не отправят в Освенцим.

Стелла согласилась.

VIII

Для гестапо Стелла была ценным кадром – она с юности отличалась великолепной памятью; помнила мелочи, неважные на первый взгляд детали, адреса, лица и имена. Все это могло пригодиться гестаповцам в их борьбе с еврейским подпольем.

Для Стеллы это сотрудничество тоже казалось выгодным. Статус «ловца» подразумевал некоторые привилегии: Стелле не надо было носить жёлтую звезду, она могла спокойно выходить из пересыльного лагеря в любое время – и свободно возвращаться в него. К тому же новая жизнь Стеллы началась с ещё одного знаменательного события: в октябре гестапо поймало её любовника Рольфа Исааксона и также склонило его к сотрудничеству. Они стали часто работать парой.

Стелла отлично снабжала гестапо информацией. Уже осенью 1943 она сдала нацистам почти всех знакомых, которые посещали джазовые вечеринки в 1942 году на одной квартире на Моммзен штрассе, где, естественно, регулярно бывала Стелла; не сдала лишь одну девушку, да и ту, по всей видимости, спасла собственная застенчивость – на вечеринках она чаще всего молчала, так что, по всей видимости, Стелле не запомнились еёимя и внешность.

О том, что Стелла перешла на сторону врага, довольно быстро стало известно всему еврейскому подполью – по крайней мере тем, кто сохранил какие-то контакты с внешним миром (бывали и такие, которые полностью обрезали бывшие социальные связи). Её появление внушало ужас: одна знакомая Стеллы, прятавшаяся в небольшом домике на берегу озера в Ванзее, увидела белокурую еврейку рядом со своим убежищем.

Казалось, что она пропала, но спасла нелепая случайность – Стелла приехала туда не на охоту, а для того, чтобы провести ночь с любовником-солдатом (которому, конечно, она не сообщила о своём еврейском происхождении). Впрочем, не стоит думать, что Стелла не заметила знакомую – спустя несколько недель она направила гестапо в домики у озера, там были схвачены более 60 евреев.

Некоторым удавалось вырваться из расставленных Стелой ловушек. Герд Эрлих, мастер подпольной жизни, фланировал по Берлину в униформе гитлерюгенда. Он жил в меблированных комнатах, меняя их каждый день, ходил в кино, ухлёстывал за девушками – и постоянно прислушивался к тому, что происходило вокруг; у Герда было развито что-то вроде шестого чувства – он остро чувствовал даже минимальную угрозу. Но в целом игра, которую он вёл, была смертельно опасна: его отчасти спасала «арийская» внешность, совсем не похожая на те карикатурные изображения евреев, которые печатались в нацистской прессе. С другой стороны, из-за юного возраста Герду постоянно грозила проверка полицией или эсэсовцами, которые могли счесть его уклонистом от призыва.

Однажды в октябре 1943 года он шёл по улице и услышал, как его зовут по имени:

– Привет, Герд, как дела? – спрашивал женский голос.

Его настоящее имя было известно очень небольшому количеству людей; никому из них не принадлежал этот голос. Герд обернулся. Он сразу же узнал Стеллу Гольдшлаг, Стеллу Кюблер, Стеллу, которая работает на нацистов и сдаёт людей в гестапо. Неподалёку от неё стоял человек в униформе – не СС, хуже – СД. Решение пришло в голову Герда моментально.

– Я не знаю вас, фрау, – сказал Герд. – Вы, наверное, обознались.

Человек в форме СД пристально всматривался в Герда. Тот не стал медлить – он оттолкнул Стеллу, проскользнул мимо гестаповца, пробежал через всю улицу, запрыгнул в трамвай и скрылся в ночи.

IX

Сложно сказать, что думала о своих занятиях сама Стелла. Она начала заниматься этим из-за страха: за себя и своих родителей, из-за страха пыток, из-за страха боли и насилия. Наверное, именно спасением жизни родителей она долгое время оправдывала для себя свои поступки – тут уже не до выбора средств, когда на кону стоят жизни самых близких людей. Родители, конечно, знали о том, чем занимается их дочь: в лагере на Гроссе Гамбургер-штрассе об этом знали все – молва говорила, что в Освенцим и Терезиенштадт идут целые составы, забитые евреями, пойманными Стеллой. Это, конечно, было преувеличением, но Стеллу боялись и не любили; так боятся дикого и опасного животного.

Какие бы ни были отговорки для себя у самой Стеллы, но в феврале 1944 года они должны были перестать действовать – родителей Стеллы отправили в Освенцим, а оттуда в Терезиенштадт. Это событие долго откладывалось, Добберке влиял на то, чтобы Тони и Герхарда Гольдшлаг не включали в очередную партию смертников. Но этот период подошёл к концу.

Стеллу это не остановило. Она со своим напарником Рольфом продолжала скользить по Берлину, отыскивая евреев. У неё были свои любимые места: посольства (прежде всего швейцарское и португальское), кофейни, кинотеатры, дорогие гостиницы – словом, те места, куда могли отправиться изгои общества, надеясь хотя бы ненадолго почувствовать себя снова живыми. Впрочем, Стелла не гнушалась и местами скорби – она исправно посещала похороны членов смешанных «арийско-еврейских» семей, надеясь увидеть кого-нибудь, кого можно было бы сдать своим хозяевам.

Рольф тоже был ей под стать. Достаточно и одной истории для того, чтобы понять, что это был за человек. До войны в Берлине жили тетя и дядя Рольфа – Юлиус и Гертруда Исааксоны. Гертруда была портниха, но из-за антиеврейской политики у неё не было заказов и средств к существованию. В начале 1939 года Исааксоны отправили свою шестилетнюю дочь Дорит в Брюссель, Бельгия, там жила сестра Гертруды, Анна Кауфман. В мае 1940 года Германия вторглась в Бельгию, и Гертруда и Юлиус вернули себе Дорит в 1941 году. Исааксонов отправили работать на государственные заводы – Гертруду на кожевенный, а Юлиуса – на лесопилку. 27 февраля 1943 года Исааксоны сбежали во время облавы и спрятались у своего племянника Рольфа в Берлине – точнее, там остался Юлиус, а Гертруда с Дорит жили где придётся. В октябре 1943 года Рольф сдал родного дядю в гестапо. Он погиб в лагерях.

Но Стелла чувствовала себя в Берлине 1944 года удивительно свободным человеком – она могла идти куда ей заблагорассудится, не носить жёлтой звезды и не возвращаться в лагерь на ночь. А любой полицейский, остановивший её, сразу же скучнел лицом, как только она показывала ему значок гестапо. Стелла чувствовала себя всесильной. Вокруг неё разыгрывались жуткие сцены: как-то раз она увидела одноклассника-еврея в театре. Тот безвылазно сидел в какой-то заброшенной комнатушке в Берлине на протяжении нескольких месяцев – и всё-таки не выдержал, сорвался, решил рискнуть и побывать в опере. Он тут же попал в лапы Стеллы, которая, увидев его, закричала «Гестапо, гестапо!» Такой была её жизнь и работа.

Правда, уже ближе к концу 1944 года Стелла смогла убедить своё руководство, что она больше не может работать ловцом – дело было не в усталости или, скажем, эмоциональном выгорании, нет. Просто её уже слишком хорошо знали на улицах и застать кого-то врасплох для неё было уже почти невозможно. Теперь она стала «ищейкой» – она обходила квартиры, где раньше жили евреи, ходила по адресам, по которым они могли жить и скрываться, проверяя всё сама.

Её хватало на многое: на скромные интриги с руководством лагеря – интриги, которые приводили её недругов в могилу; на секс с незнакомцами; на новые встречи. У неё появился новый любовник – Хайно Майссль; с Рольфом, впрочем, она не рассталась. А в начале 1945 года Стелла поняла, что забеременела – но она ни капли не испугалась, а скорее обрадовалась. При этом ее отношения с Рольфом катились в никуда и рассыпались на глазах, а сама Стелла, если чего и боялась, так это прихода союзников – либо Советов, либо американцев. Она понимала, что ей в любом случае придётся непросто – и в этот момент Стелла была уже не так активна, как в былые времена.

Ситуация на фронтах была уже катастрофической – даже самым закоренелым нацистам было понятно, что война проиграна. Причём проиграна разгромно. В руководстве нацистской Германии ещё после попытки переворота 20 июля 1944 года нарастали мрачные настроения – на первый план вышли министр пропаганды Геббельс и шеф СС Гиммлер; если Геббельс был верующим нацистом до конца (или по крайней мере хотел казаться таковым хотя бы самому себе), то Гиммлер был себе на уме – он постоянно будет держать в голове послевоенные перспективы, и он же первым попытается договориться с Западом о будущем Германии после войны.

В конце января 1945 года Гиммлера назначат руководить свежесозданной группой армий «Висла» – название было комичным, потому что после советского наступления в середине января линия фронта проходила уже не по Висле, а практически по Одеру. Решение было больше политическим, чем военным – Гиммлер ничего не смыслил в военной тактике; с таким же успехом его можно было назначить главой Генштаба. Несмотря на локальный конец света, в нацистской верхушке тем не менее продолжали плести интриги, строить долгоиграющие планы, отдавать и исполнять приказы, разоблачать шпионов и казнить предателей. Но несмотря на все обстоятельства, Гиммлер был доволен назначением и даже строил какие-то планы, представляя себя в качестве спасителя Берлина.

Берлин, как известно, не удалось спасти ни Гиммлеру, ни Гитлеру, ни Геббельсу, ни Герингу. Кончили они по-разному: Гитлер застрелился в бункере рейхсканцелярии в Берлине, Геббельс вскоре после этого отравил детей, застрелил жену и себя, Геринг в последний момент перед крахом призвал к капитуляции и был разжалован фюрером со всех постов (после чего Геринг сдался американцам и встретил свой конец в 1946 году незадолго до казни – отравился ядом, который пронёс адвокат), Гиммлер попытался сбежать по поддельным документам, но был задержан англичанами – бывший всесильный шеф СС не стал дожидаться прибытия старших офицеров и разгрыз ампулу с цианистым калием, которая была вшита в его зуб.

Пока в Берлине происходили макабрические танцы и смерть врывалась в каждый дом, не разбирая чинов и званий, Стелла сражалась за свою жизнь. Чудом избежав казни во врем финальных дней существования нацистской Германии (а вероятность этого была совсем немаленькой – ликвидация лагерей перед приходом Красной Армии чаще всего оборачивалась массовыми расстрелами всех заключённых). Добберке, руководивший лагерем, то ли не успел, то ли решил не уничтожать заключённых. Впрочем, в последние недели перед концом войны у него были заботы поважнее – он размышлял об отходных путях из Германии – больше всего ему нравилась идея пересечь линию американских войск с поддельными документами, которые бы гласили, что он наполовину еврей. Впрочем, плану было не суждено сбыться – Добберке простудился и умер (хотя долгие годы ходили слухи, что на самом деле его то ли застрелили, то ли повесили русские).

X

После падения Берлина беременная Стелла сбежала в Либенвальде, небольшой городок под столицей. Тихий и древний немецкий городок повидал на своём веку многое: когда-то он был вотчиной бранденбургских курфюрстов, но во времена Стеллы главным местным властителем был Герман Геринг, шеф люфтваффе и любитель искусства, чьё огромное поместье Каринхалл располагалось неподалёку отсюда – в лесу Шорфхайде.

Стелла понемногу осваивалась в Либенвальде, всё время ожидая, когда на помощь ей придёт ей любовник Хайно. Но он всё не ехал и не ехал – и, как стало понятно вскоре, не приехал бы, так как отправился к родственникам в Баварию. А вовсе не к Стелле: во многом по той причине, что он сильно сомневался в том, что он является отцом её ребёнка. Но Стелла узнала об этом только в июне, когда пешком прошла путь до Берлина и пообщалась со знакомыми Хайно. На следующий день ей пришлось проделать весь путь обратно – опять пешком, но это было не так страшно, как те тяжелые новости, что ей сообщили в Берлине.

Стелле могло казаться, что жизнь застыла в одной точке и уже неважно, что будет дальше. Но у жизни были другие планы – она и не думала останавливаться. После мая 1945 года Германия перестала существовать. Такой страны больше не было на карте – только 4 оккупационных зоны, судьба которых была не предрешена. Бывшим нацистам, впрочем, не рады были ни в одной из зон – тех, кто что из себя представлял или умел выполнять полезные, с точки зрения оккупационных властей, задания, еще могли найти применение. Но Стелла не была нацистской шишкой или хитроумным шпионом с массой контактов – она… А кто она, собственно, была к тому моменту? Не раз переломанная судьбой женщина, которая, служа злу, так глубоко в него погрузилась, что её кожа и волосы пропитались им насквозь – не отличишь, где наносное, а где своё.

В октябре у Стеллы родилась дочь – она получила имя Ивонн. Но им не суждено было долго быть вместе. Вскоре за Стеллой пришли – нет, не из гестапо, а из полиции – она еще действовала. Сама она считала, что стукнул кто-то из знакомых той семьи, в которой она жила в Либенвальде – дескать, Стелла где-то в очереди сказала, что люди из НКВД хуже, чем гестапо. Верить здесь Стелле не стоит – за ней вполне могли прийти адресно, изучив документы из архивов гестапо и разыскивая ловцов евреев. Дочку Стелле пришлось оставить у приютивших её в Либенвальде людей.

Местные полицейские слабо представляли себе, кто такая Стелла – даже если им что-то и говорили в НКВД, то, видимо, мало. О прошлом Стеллы они не знали почти ничего – кроме того, что она еврейка – и посчитали необходимым перевести её в Берлин. Там лучше знают. Стелле это не сулило ничего хорошего.

Поначалу она пыталась юлить – на допросах в берлинской полиции заявила, что она еврейка, скрывавшаяся от зверств гестапо в Берлине. Полицейские были дотошны и отвезли Стеллу в офис Еврейского сообщества на Ораниенбургер-штрассе: там собирали заявления от немногочисленных евреев, переживших войну в Берлине и его окрестностях, оказывали посильную помощь, направляли. Стелле каким-то образом хватило отваги не признаться полицейским в обмане – может быть, она думала, что там её никто не узнаёт?

Если так, то напрасно. Большинство сотрудников центра сами прошли лагеря смерти, чудом там выжили – а среди посетителей было много берлинцев, которые прекрасно помнили «белокурую бестию». Их было не провести – они начали кричать, трясти кулаками, хватать Стеллу за одежду. Они оттеснили полицейских, скрутили Стеллу, немного побили – а затем состригли её белые волосы, её славу и проклятие.

Теперь Стеллой занялись всерьёз. Её допрашивал криминальный комиссар Жан Бломе, вытаскивая из неё детали и мелочи, стараясь выяснить всё о её неприглядных делах. А выпытав всё, направил её в военный трибунал, который занимался таким вопросами – НКВД было недосуг.

От того процесса осталась знаменательная фотография. 16 марта 1946 года: Стелла в центре кадра, её строго допрашивает мужчина в очках (мы не видим его лица, но это и есть комиссар Бломе). Стелла в шляпке – волосы, видимо, ещё не отросли, и ей не хочется их показывать. Она не похожа на запуганного человека – смотрит на комиссара скорее с угрозой во взгляде, нежели со скорбной миной. За спиной Стеллы мы видим несколько человек – все они смотрят на Стеллу с презрением. Неудивительно – это свидетели обвинения по делу Стеллы Исаксон (она же Кюблер, она же Гольдшлаг).

Суд был скорым. Стеллу приговорили к десяти годам трудовых лагерей. В советской зоне оккупации их было десять – всеми управляло НКВД; злая ирония судьбы заключалась в том, что чаще всего это были бывшие нацистские лагеря, которые теперь достались победителям. Два года Стелла провела в лагере Заксенхаузен, восемь лет в Торгау (прекрасном городке, где в апреле 1945 года впервые встретились советские и американские войска), а под конец срока она работала в госпитале. Другие заключённые относились к ней настороженно – дело было не только в репутации предательницы (те, кто сидел в лагерях НКВД, нередко имели за плечами не меньший послужной список прегрешений на службе у нацистов), но и в том, что в лагере она активно сотрудничала с администрацией – попросту «стучала». По крайней мере так считали все вокруг – но кто знает, что из этого было правдой? Кроме того, что в лагере она дополнительно убедилась, что во всех её личных бедах и страданиях виноваты не только нацисты и русские, но ещё и евреи, которые, как она считала, предали её и отняли у неё ребёнка.

В 1956 году Стелла вышла на свободу. Ей было 34 года – из них 10 она провела в лагере, а до того почти три года работала на гестапо.

XI

Стелла, конечно, не хотела оставаться в ГДР – и переехала в ФРГ. Нельзя сказать, что там ей был кто-то рад. Уже в апреле 1956 года в газете берлинской еврейской общины появилась заметка о том, что в город вернулась Стелла Исааксон-Кюблер-Гольдшлаг, повинная во множестве преступлений против евреев и сотрудничестве с нацистами. Нашлось немало желающих суда над некогда смертельно опасной блондинкой.

Процесс действительно начался – нашлось 34 человека, готовых стать свидетелями и публично обвинить Стеллу в убийстве двух тысяч евреев. Почти все свидетели были теми, кого Стелла отправила в лагеря смерти – но они выжили там и вернулись, чтобы рассказать правду о произошедшем. Первое заседание состоялось 20 июня в 1957 года в зале суда района Моабит.

Наверное, в том процессе было даже больше справедливости и воздаяния за грехи, чем в том советском, который её приговорил к 10 годам лагерей; в конце концов, тем судом руководили русские, которые осудили Стеллу на основании суммы обвинения против неё – как очередную нацистскую пособницу. На процессе же 1957 года среди свидетелей обвинения было немало тех, кто знал Стеллу с детства, дружил с её семьей, знал семью Исааксона. Там были её школьные знакомые, приятели из мира музыки и моды. Люди, которые успешно скрывали свою национальность в Берлине даже в 1944 году (иногда благодаря чистой удаче, иногда – благодаря покрывавшему их работодателю), но которым не повезло не вовремя встретить на берлинской улице Стеллу.

Выяснялись страшные подробности тех времён, когда Стелла ежедневно вела охоту на евреев. Кого-то из знакомых она встречала на улице, шла к ним домой, а потом из их же квартиры звонило в гестапо, закладывая без каких-либо шансов на спасение. Кому-то угрожала пистолетом – о да, нацисты не боялись выдавать своим «ловцам» оружие, видимо, зная, что те не посмеют поднять его против своих угнетателей. Много, очень много было тех, кто попадал в лапы Стеллы в опере и театре – минутная слабость, желание отвлечься от ежедневной смертельной ходьбы по канату, натянутом над пропастью, оборачивались для них крушением.

По всей видимости, суд был до такой степени впечатлён прошлым Стеллы, о котором свидетельствовало так много людей, что не оставалось никакого другого выхода, кроме как назначить психиатрическую экспертизу и принять решение о вменяемости или невменяемости Стеллы. Врачом, который занимался освидетельствованием Стеллы, был известный берлинский врач – коронёр и психиатр – Вальдемар Вейман; его часто привлекали в качестве судмедэксперта, в том числе и по громким делам – он был психиатром в деле Элизабет Кузиан, берлинской медсестры, которая убила и расчленила двух человек в 1949 году, а части их тел отвезла в другую часть города.

Выводы Веймана были предсказуемыми: он отметил закрытость Стеллы, её жёсткость и настороженность, склонность к театральности и блестящую память. В целом, он признал её здоровой и вменяемой, но, конечно, страдающей «шизоидной психопатией» – в пользу такого диагноза говорила безэмоциональность Гольдшлаг и чрезмерная эгоистичность поступков.

В суде Стелла умоляла пощадить её – говорила о своей дочери, которую у неё отняли; оправдывалась тем, что хотела спасти родителей; ссылалась на свою незрелость и неопытность. Зрители в судебном зале негодовали, а прокурор, выслушав все эти рулады, потребовал осудить Стеллу на 15 лет лишения свободы. Суд приговорил её к 10 годам – а так как она уже отсидела такой срок в лагерях НКВД, то после рассмотрения апелляции Стеллу освободили из-под ареста.

Она снова была на свободе. Она снова была в Берлине.

В городе она осталась не просто так: единственное, что её манило (и, вероятно, поддерживало в живых все эти годы) – это была её дочь Ивонн.

Путь, который к тому времени прошла Ивонн, тоже был не из лёгких. В детстве она поскиталась по больницам и сиротским приютам, много и тяжело болела. В конце концов она попала в еврейский приют, руководил которым педагог Зигфрид Барух: он стал законным опекуном Ивонн, стал отцом, которого у неё никогда не было. Барух был строгим, требовательным педагогом, прошедшим через Освенцим и потерявшим там жену. Свою любовь он дарил Ивонн – но не забывая и о воспитании: как убежденный сионист, Барух был намерен передать всем воспитанникам приюта чувство еврейской идентичности доверенным.

Очередная ирония судьбы: у Стеллы, отрицавшей собственное еврейство, ненавидевшей евреев и способствовавшей их уничтожению во время войны, подрастала дочь-сионистка, мечтавшая о скором переезде в Израиль. В начале 1950-х Ивонне помогли найти приёмных родителей – Натана и Урсулу Цельник. Натан был довольно богатым юристом и предпринимателем – он импортировал в Берлин фарфор, торговал антиквариатом и успешно распоряжался семейным капиталом, доставшимся ему от отца. Приёмную дочь он полюбил всей душой и часто баловал её игрушками и подарками.

Стелла, конечно, разыскала Ивонн. И однажды оказалась на пороге у семьи Цельников, сообщив Ивонн, что она её мать. После этого началось долгое и беспощадное сражение за родительские права на дочь Стеллы. Несмотря на сопротивление органов опеки, Стелла отчасти добилась восстановления своего материнства – такой она была целеустремлённой. Правда, Ивонн была довольно сильно шокирована тем, что в её жизни неожиданно появилась мать – она уже давно жила в семье приёмных родителей и была уверена, что матери у неё просто нет. Тем более с таким богатым и мрачным прошлом за спиной.

Впрочем, в те годы сомнительное прошлое было почти у всех. Ивонн, которая мечтала стать врачом, работала в начале 1960-х медсестрой в одной из берлинских больниц. Как-то раз на приём пришёл пациент. Вскоре вошёл врач, он представился – и в этот же миг на него посмотрел пациент. Он побледнел, сказал: «Вы работали в лагере…», после чего убежал. И это не было чем-то из ряда вон выходящим для ФРГ 1950-х – 1960-х годов.

Возвращение Стеллы никому не принесло счастья. Ивонн не любила свою мать, она была ей отвратительна, равно как и взгляды, которые она не стеснялась выражать публично. Она все больше отдалялась от неё, пока в 1966 году не порвала отношения вообще и не перестала отвечать на письма Стеллы.

Больше они никогда не общались.

XII

Имя Петера Виденрайха (он же Петер Вайден) уже несколько раз звучало выше, но его, конечно, надо повторять ещё и ещё. Вероятно, что без него мы не знали бы эту историю в таких деталях и подробностях.

Послевоенная жизнь Стеллы тоже была полна разных событий – уже не таких масштабных, как в годы войны, но все равно интересных. Она вышла замуж в третий раз, потом развелась. Её вновь и вновь пытались осудить за её работу на гестапо, но каждый раз медицинское освидетельствование показывало, что Стелла слишком нездорова и её судить нельзя. Она меняла место жительства, переезжая из города в город, выдумывая себе новое имя и скрывая свой домашний адрес. Многие пытались её найти, чтобы сделать интервью, но это было очень непросто. Соседи обычно отзывались о Стелле как о доброй и отважной женщине – она всегда старалась помогать ближним и вступаться за соседей в любых конфликтах. О своём прошлом она, конечно, не сообщала.

Она страдала от одиночества. Её муж умер, её дочь не общалась с ней; отчасти утешение она находила в религии – в какой-то момент она стала довольно фанатичной христианкой. Всё такая же антисемитка, считающая евреев виновными во всех своих личных бедах – да и не только в них. Её здоровье было подорвано десятью годами лагерей, поэтому она не могла работать.

Когда Вайдену всё же удалось разыскать её адрес, то сначала он ей отправил открытку, в которой вспоминал о тех далёких временах, когда они вместе ходили в школу, бегали за трамваями и играли в школьные игры. Питер был совершенно не уверен, что Стелла ему ответит, но, видимо, её одиночество было настолько всепоглощающим, что даже вестник из давно забытого позапрошлого мира был приятным событием. Она рассказала ему о себе: написала о своей жизни и о том, как она выживает на пособие в 238 марок в месяц (тогда это было примерно 130 долларов). Питер отправил её немного денег – прикрепил к следующей открытке чек на 50 долларов, чем вызвал невероятный прилив радости со стороны Стеллы. Правда, вскоре он узнает, что 238 марок – это не все деньги, которые получает его бывшая одноклассница; ежемесячно она получала больше 1000 марок – в качестве ренты, оставленной покойным мужем. Зачем же она врала о своей зашкаливающей бедности? Хотела вызвать жалость и сочувствие? Нет ответа.

Петер шёл по следу, оставленному Стеллой, общаясь с людьми, которые её знали раньше. В Швейцарии он нашёл талантливого подделывателя документов Гюнтера Рогова – тот тоже какое-то время искал Стеллу после войны, но так и не нашёл. О её гестаповском прошлом он не подозревал, а узнав, назвал бывшую любовь ведьмой. Наконец, в 1990 году Вайден встретился со Стеллой. Это был тяжёлый и мрачный разговор-прощание: Петер вспоминал о былом, ворошил неприглядное прошлое и постоянно спрашивал Стеллу, не жалеет ли она о том, что причинила стольким людям боль, а многих отправила на верную смерть.

Она ни о чём не жалела.

А спустя примерно четыре года после этого разговора, вскоре после своего дня рождения, она выпрыгнула с балкона своего дома. Стеллы Гольдшлаг не стало в 1994 году. Так закончилась история девушки, которая мечтала покорять Голливуд и петь джаз, а оказалась талантливым и беспощадным агентом гестапо – это был настоящий пик её карьеры и жизни.

Перебежчики: холодная война и забеги по всему миру

Длинный язык до Лэнгли доведёт

«У разведчика, как правило, нет моральных принципов, за исключением одного – он должен оправдывать свою работу достигнутыми результатами».

Джон Ле Карре, «Шпион, пришедший с холода»

Бывают истории настолько неоднозначные и запутанные, что и спустя многие годы и десятилетия они остаются неразгаданными – что это было, зачем, почему? В тех же случаях, когда речь идёт о разведке, нам и вовсе приходится вглядываться в заполненную туманом темноту – настолько мало у нас информации о точных причинах тех или иных событий. И лишь по расходящимся кругам на воде мы можем попытаться предположить, что же, всё-таки произошло. История советского перебежчика Анатолия Голицына именно из таких. Попробуем же изучить круги.

Камень брошен

Здание американского посольства в Хельсинки находится в Кайвопуйсто, рядом с огромным парком (в честь которого район и получил название). Парк, расположенный на берегу Финского залива, окружён дорогими виллами и коттеджами – место всегда считалось престижным и даже аристократическим.

Дом, в котором находилась американская миссия, был построен с учетом специфики: архитектором был знаменитый Хэрри Линдеберг, «американский Лаченс», автор множества замечательных загородных домов в США. Строя в 1938 году особняк в георгианском стиле в Хельсинки, он вдохновлялся зданием усадьбы на плантации в Вестовере, Вирджиния: солидный кирпичный дом, от основного здания отходят в разные стороны два крыла. Всё производит впечатление буржуазного достатка, силы и процветания.

В дверь этого здания в снежную холодную ночь постучал в декабре 1961 года «Иван Климов» – советский дипломат, недавно направленный на работу в советское посольство в Финляндии. Имя ненастоящее – оперативный псевдоним майора КГБ Анатолия Голицына. К американцам он пришёл с единственной целью – сдаться и перейти на другую сторону. Голицын просил американцев о политическом убежище, взамен обещая выдать завербованных агентов, раскрыть тайные связи советской резидентуры и планы на будущее. От такого предложения в ЦРУ отказываться не стали. Так началась одиссея Голицына – ему было что рассказать о Советском Союзе.

У Голицына были и свои условия – он сразу же решил обозначить себя как важную фигуру, а не мелкую сошку, поэтому потребовал, чтобы его допросы проводил не кто иной как Джеймс Джизес Энглтон, шеф контрразведки ЦРУ на протяжении 20 лет – с 1954 года по 1974 год.

Энглтон был известен своей озабоченностью вопросами безопасности, доходящей порой до паранойи. Этот заядлый курильщик, страстный рыбак и умелый садовод, полагал, что всё ЦРУ, да что там – всё американское общество опутано паутиной коммунистических агентов. Он подозревал многих в работе на КГБ, а своим сотрудникам очень любил читать стихотворение Томаса Стернза Элиота «Стариканус» («Геронтион»), в котором его восхищал образ «пустыни зеркал»:

Они прибегают к тысяче мелких уловок,

Чтобы продлить охладелый бред свой,

Они будоражат остывшее чувство

Пряностями, умножают многообразие

В пустыне зеркал. Разве паук перестанет

Плести паутину? Может ли долгоносик

Не причинять вреда?

Энглтон был буквально помешан на поиске двойных агентов. Наверное, для контрразведчика подобная особенность мышления – профессиональное требование, но Энглтон заходил довольно далеко. Его становление в профессии совпало со Второй мировой войной: он долго работал в Великобритании, наблюдая за работой британских разведчиков; затем и сам контролировал своих агентов по всей Европе. Увиденное укрепило его убеждение в том, что западные демократии находятся в постоянной опасности – им угрожает многоопытная и коварная советская разведка, постоянно фабрикующая сеть дезинформации и вербующая западных политиков, бизнесменов и разведчиков.

Вообще глава контрразведки был неплохо знаком с историей работы советской разведки (и это определяло его систему мировоззрений). Например, идея о сложной системе дезинформации родилась у него после знакомства с данными о советской операции «Трест», в ходе которой ГПУ мастерски организовала дискредитацию части белогвардейского и монархического движения за рубежом.

Контрразведка в эти годы стала чрезвычайно мощным и автономным отделом ЦРУ – и это часто вредило работе. Многочисленные проверки Энглтона похоронили не одну карьеру; тех, кому они просто испортили послужной список, было ещё больше. Но, главное, что они сильно осложняли оперативную работу – вербовку агентов и кураторство над ними; Энглтон исходил из того, что почти каждый потенциальный агент – это дезинформатор на службе у КГБ, который будет водить американских резидентов за нос. В первые годы работы Энглтона такой подход был во многом оправдан, и лишь со временем его заточенность на поиске агентов начала быть контрпродуктивной.

В Голицыне Энглтон обнаружит человека, который подтвердит все его самые глубокие страхи, покажет, что его паранойя – не беспочвенный бред безумца, а чистая правда.

Круги начинают расходиться

Финляндия 1960-х – нейтральная страна, при этом в значительной степени зависимая от СССР. Советского перебежчика надо вывезти отсюда как можно скорее. Вместе с семьёй Голицына спешно отправляют через Швецию на американскую военную базу в ФРГ.

Такая спешка была связана не только с желанием опередить возможные действия советское стороны, но ещё и с тем, что сразу после появления Голицына на пороге американского посольства, резидент ЦРУ в Финляндии Фрэнк Фрайберг сообщил о произошедшем в США. Там провели работу и выяснили детали о пожаловавшем в посольство майоре. Выяснилось, что ещё в 1954 году, другой перебежчик из КГБ – майор Пётр Дерябин, руководивший советскими спецслужбами в Вене, – говорил о Голицыне (который работал тогда в Вене), как о человеке, чья лояльность советской системе находится под большим вопросом. Дерябин так описывал его:

«Впервые я встретил Голицына в Москве в 1952 году, когда он работал в американском отделении Центра, а затем год спустя в Вене, где мы оба работали в резидентуре. Он держался закрыто и не был популярен; на самом деле я был одним из его немногих друзей и помог ему найти комнату в гранд-отеле для него и его жены, на которой он женился незадолго до направления. Что меня больше всего поразило в Голицыне, так это то, что он казался вечным студентом, а не практиком и управленцем, которым он должен был быть. Он много треплется и склонен выдумывать истории, которые придают ему важный вид».

В тот момент Голицын и стал для ЦРУ кандидатом на вербовку – и, вероятно, это было причиной отзыва Голицына из Вены в 1954 году и направления его в Финляндию под вымышленным именем. Теперь же американцы могли и не тянуть ни за какие ниточки, чтобы добраться до Голицына – он сам пришёл к ним.

Причины перебежки смутны, показания и мотивы Голицына разнятся. Несколько раз он сообщал о том, что разочаровался в СССР после 1956 года, когда советские танки подавили революцию в Венгрии. Но Дерябин говорил о его нелояльности ещё в 1954 году. А при первом знакомстве с американским резидентом в Хельсинки Голицын неосторожно рассказал о том, что размышлял о бегстве в течение года, а окончательно решился из-за конфликта с советским резидентом в Финляндии.

Последняя версия казалась американским разведчикам наиболее вероятной: Голицын был неприятным, заносчивым, высокомерным человеком, который постоянно пытался преувеличить своё значение, словно чувствуя слабость своей позиции. И, по всей видимости, о конфликте с руководством он тоже не врал: в отчёте КГБ о бегстве Голицына ему давались не самые лестные характеристики:

«В середине 50-х годов он болезненно реагировал на понижение в должности: он не мог терпеть, когда ему указывали на его грубые ошибки. Подчёркивая свою исключительную квалификацию, он говорил, что только невезение помешало ему стать очень успешным офицером при Сталине. В 1961 году Голицын предпринял настойчивые попытки узнать содержание написанного о нём для Москвы отчёта, который был отрицательным. Резидентура [Хельсинки] считает, что они поняли его суть. Голицын, понимая, что впереди его может ждать серьёзный разговор с руководством и понижение в должности, решил перейти к США».

Оправдательный тон этого отчёта может настораживать и вызывать оправданное недоверие; но всё-таки и в нём слышны отзвуки каких-то старых конфликтов Голицына с коллегами по разведке.

Как бы там ни было, Голицын заявлял, что он расскажет страшную правду о реальном влиянии КГБ. И у него нашёлся преданный слушатель – Джеймс Энглтон.

Круг первый

О чём же рассказывал майор с дворянской фамилией? Сотрудники ЦРУ в своих отчётах описывали, что большую часть полезной информации они получили от Голицына в течение года после его перехода к американцам. Судя по их записям, данных было негусто.

Во-первых, Голицын очень подробно и поимённо описал состав советской резидентуры в Финляндии (даже рассказал о завербованной финке, работавшей в британском посольстве); эта информация была ценной и объёмной, но не сногсшибательной. Во-вторых, он помог установить личность советского двойного агента по кличке «Саша», работавшего в Берлине; им оказался Александр Копацкий – время от времени он выполнял заказы ЦРУ, но штатным сотрудником никогда не являлся. В-третьих, Голицын довольно смутно описал советскую работу по линии НАТО – у него был доступ к информации, поступавшей из резидентуры КГБ в Париже, но ничего конкретного (даже оперативных псевдонимов он назвать не мог). В-четвёртых, рассказал о некой секретной информации, которая поступила в Москву из ЦРУ и могла попасть только из самого руководства американской разведки. Ничего более конкретного он сообщить не мог.

После дополнительных проверок полученных данных в ЦРУ решили перевести бывшего советского разведчика в США: общий объём информации был невпечатляющим, сама она была достоверной – и это означало, что с Голицыным надо продолжать работать. Уже в феврале 1962 года начался новый раунд разговоров с ним – на базе ЦРУ в Мэриленде.

Энглтон следил за ситуацией с самого начала и сам общался с Голицыным. Тот же начал раскачиваться. Сначала он продолжал делиться расплывчатыми знаниями о советской работе по вербовке руководства НАТО, а также довольно подробными сведениями об организационных принципах работы КГБ – от вербовки до кураторства. Всё это было довольно познавательно для американских контрразведчиков, но в этом по-прежнему было крайне мало нового.

И в этот момент Голицын начал делиться более подробными историями. Считается, что о работе на советскую разведку Кима Филби, самого известного члена «Кембриджской пятёрки», сообщил именно Голицын. Впрочем, с уверенностью говорить об этом сложно: Голицын, по всей видимости, не знал ни оперативного псевдонима Филби, ни тем более его настоящего имени и должности. Всё, чем он мог поделиться – это информация, почерпнутая из его донесений и, возможно, какие-то представления о том, какую должность занимал агент. К тому же разоблачение Филби к началу 1960-х было уже и так делом почти решённым: внутри британской разведки было слишком много подозрений по поводу Филби, которые лишь укрепились в середине 1950-х, когда два его подопечных (тоже члены «Пятёрки») сбежали в СССР. Филби был выпровожен на почётную пенсию, а многие его бывшие коллеги посчитали это компромиссом – доказать работу на СССР было сложно, но вероятность её была крайне высока. И сообщения Голицына помогли подтвердить несколько нерешённых вопросов по поводу Филби и сложить весь пазл. После этого Киму не оставалось ничего другого, как сбежать в СССР, где он и жил до самой смерти, неумеренно выпивая и требуя, чтобы костюмы ему шил его любимый портной с Сэвил-Роу в Лондоне.

Раскрытие Кима Филби, члена знаменитой «Кембриджской пятёрки», с которым Энглтон был довольно долго знаком, сыграло значительную роль в укреплении взглядов шефа контрразведки на мир вокруг него. И, что немаловажно, это помогло Голицыну завоевать дополнительное доверие у шефа контрразведки ЦРУ.

Бывший майор КГБ решил не останавливаться на этом и развивать успех. Он рассказывал об агентах КГБ, засевших в Конгрессе США (что не могло не радовать Энглтона, который вообще считал Конгресс для себя и своей работы бо`льшим врагом, чем даже СССР), намекал на огромное количество советских агентов в Госдепе, руководстве Демократической и Республиканской партии, крупном американском бизнесе. Затем он потребовал, чтобы ему организовали встречу с президентом США Джоном Кеннеди. Но в руководстве ЦРУ сочли, что это нецелесообразно, однако решили, что встреча с Робертом Кеннеди вполне возможна.

В кабинете у брата президента Голицын вёл себя немного развязно: продолжал рассказывать об обступивших западный мир агентах КГБ и в какой-то момент предложил (едва ли не в ультимативной форме) организовать институт по борьбе с коммунистическими агентами с бюджетом в 15 миллионов долларов. Америке было не привыкать к борьбе с «красной угрозой» – различные комиссии, разоблачавшие людей, уличённых в «антиамериканской» деятельности, существовали ещё с 1930-х годов. Но давать карт-бланш на подобные действия подозрительному перебежчику никто не собирался.

Какое-то время Голицын попробовал пошантажировать американских политиков и спецслужбистов доступом к каким-то тайнам, о которых знал только он. Но это был слабый ход: ФБР потеряло к нему интерес, сочтя, что он будет рассказывать какие-то небылицы.

По сути, единственным верным слушателем в США у него остался Энглтон. Чтобы сохранить его расположение, Голицын убедил его, что все последующие беглецы из СССР будут провокаторами и двойными агентами. Это сыграло потом злую шутку с сотрудником КГБ Юрием Носенко (сыном бывшего советского министра тяжёлого машиностроения Ивана Носенко и знакомым убийцы Кеннеди Ли Харви Освальда): после того как он в 1964 году сбежал в США, его допрашивали и даже пытали, подозревая в том, что он двойной агент. Что, впрочем, не подтвердилось.

Подобные случаи заставляли относиться американских разведчиков со всё меньшим доверием к словам Голицына. Зато у него нашлись слушатели за рубежом.

Французский круг: «Мартель» и Хичкок

Рассказывая об агентах КГБ, пронизывающих западные государства, Голицын упомянул некого «крота», сливающего информацию о самых секретных планах НАТО – по всей видимости, какого-то высокопоставленного руководителя организации. Голицын не мог назвать ни его имени, ни даже примерного направления работы. Всё, что он знал (и в чём всё равно не был до конца уверен), сводилось к тому, что агент говорил по-французски.

О возможной утечке было доложено Кеннеди. Услышанное его так обеспокоило, что он решил обратиться напрямую к президенту Франции Шарлю де Голлю. Отношения США и Франции были в тот момент довольно напряжёнными и непростыми: де Голль воевал в Алжире и мечтал восстановить Францию в качестве полноценного независимого центра силы. Поэтому необходимость прогибаться под правила НАТО его утомляла – он регулярно выступал с критикой американской позиции. Кроме того, он предпринимал и практические действия – в начале 1962 года он приказал французской разведке пресекать работу британских и американских разведчиков во Франции.

Однако, если среди французских военных был предатель, он представлял угрозу всему западному военно-политическому блоку. Кеннеди от руки написал письмо с кратким описанием информации, полученной от Голицына, и отправил его со специальным посланником во Францию – тот должен был передать сообщение лично в руки де Голлю.

Письмо пришло в неурочный час: де Голль, начавший борьбу с иностранными разведчиками, опасался каких-то ответных действий со стороны ЦРУ. Он даже подозревал, что именно американцы поддерживают ультраправых террористов из ОАС, взрывавших пассажирские поезда во Франции и замышлявших убийство самого президента. И письмо от Кеннеди было им воспринято как провокация с целью дискредитировать французские спецслужбы и армию в глазах де Голля.

Но проверить сведения было необходимо. Де Голль поручил одному из офицеров разведки заняться этим делом; вскоре целая команда французских разведчиков отправилась в Америку, чтобы пообщаться с Голицыным. В тот момент его личность была строго засекречена (его имя обнародуют только летом 1963 года) и французам было сообщён лишь его псевдоним – «Мартель».

Проверки «Мартеля» дали неоднозначные результаты. С одной стороны, «Мартель»-Голицын действительно видел некоторые натовские отчёты и безошибочно определял их, отличая от фальшивых, которые ему подкладывали французы, проверяя степень его знаний. Голицын знал о внутренней реорганизации французской разведки, которая имела место в конце 1950-х годов и была тайной. Это подтверждало наличие серьёзных утечек в руководстве французской армии и разведки.

Но говоря о «кроте», Голицын мог только поведать о смутных намёках и сомнительных догадках. Никакой конкретики он сообщить не мог: либо он указывал на двойных агентов, о существовании которых французской разведке было известно годами, либо намекал, что завербован почти каждый член правительства Франции, а также большая часть парламентариев.

Если последние заявления Голицына были уже скорее выдумкой (у французов даже появились подозрения, что «Мартель» был советским провокатором, планирующим рассорить французов и американцев при помощи дезинформации), то информация о «кротах» в НАТО точно была правдой. И хотя сведения были расплывчатыми, рассказы Голицына были подтверждены позднее, когда британская и американская контрразведки смогли идентифицировать двойного агента – им оказался канадец Хью Хэмблтон, экономист и советский агент. Раскрыть, правда, его удалось лишь в конце 1970-х – то есть через 15 с лишним лет после заявлений Голицына.

Но у этой истории были и иные последствия – прежде всего для французско-американских отношений. Де Голль, посчитавший произошедшее американской провокацией, направленной против намерений страны вернуть себе былое влияние и статус мировой державы, прервал обмен разведданными с американской и британской разведкой на три года. Он пойдёт дальше: начнёт относительное сближение с Советским Союзом, а в 1966 году Франция прекратила участвовать в военном командовании НАТО (продолжив участвовать в работе альянса на политическом уровне); из-за этого штаб-квартира военного союза вынужденно была перемещена из Парижа в Бельгию. Де Голля спрашивали, не хочет ли он отправить восвояси не только живых американских военных, но и 50 тысяч мёртвых, погибших при освобождении Франции? Де Голль, впрочем, на такие вещи не реагировал.

Франция вернулась к военному участию в НАТО лишь спустя полвека – в 2009 году, уже при президенте Саркози. А вот подробности интриги с «Мартелем» стали известны гораздо раньше: французский разведчик Филипп Тиро де Восжоли, принимавший непосредственное участие в работе с Голицыным, ушёл со службы из-за того, что отчасти поверил его словам о том, что в руководстве французской разведки есть немало советских агентов. В 1968 году он решил придать историю огласке – и рассказал о деталях журналу Life.

А за год до того приятель де Восжоли писатель Леон Урис опубликовал роман «Топаз», сюжет которого отчасти был основан на этой же истории. В романе рассказывалось о французском разведчике Андре Девро, который в 1962 году узнаёт о том, что СССР и Куба готовятся к переброске ядерных ракет на Остров свободы. Но руководство Девро, узнав об этом, ничего не предпринимает, что заставляет отважного французского разведчика понять – наверху действует тайный советский агент.

Книга Уриса ненадолго стала бестселлером и привлекла внимание крупных голливудских студий. Одна из них буквально навязала проект Хичкоку, который в спешке начал снимать одноимённый фильм. Французского разведчика играл Фредерик Стаффорд, постоянно снимавшийся в шпионских фильмах; русского перебежчика – шведский актёр-эпизодник Пер-Аксель Аросениус. Фильм откровенно не получился – оказался слишком затянутым и сырым; публика его тоже не оценила, хотя некоторые критики и отмечали некоторые неплохие моменты.

Так или иначе, это неважно. Важно то, что Голицын оставил свой след в кинематографе, который останется заметным спустя десятилетия.

Британские круги: заговоры, убийства и попытки переворота

Люди, готовые слушать рассказы Голицына, нашлись и в другой европейской стране. В феврале 1963 года Голицын с женой отправились в Великобританию; в ЦРУ в нём нуждались уже не очень сильно – там посчитали, что большую часть информации он уже сообщил; Энглтон не смог настоять на том, что Голицын ему был необходим. В Лондоне чету Голицыных встречал руководитель департамента контрразведки MI5 Артур Мартин. Он надеялся, что всё-таки какую-то информацию русский перебежчик приберёг для него.

Майор КГБ поведал, что незадолго до своего побега, он общался с людьми, занимавшимися организацией убийств за рубежом. От них он услышал разговоры о том, что КГБ планировал убить какую-то крупную политическую фигуру, чтобы помочь продвинуть советского агента вверх по политической лестнице. По мнению Голицына, речь шла о бывшем лидере Лейбористской партии Великобритании Хью Гейтскелле – ярком и харизматичном политике, который был очень популярен и, вероятно, выиграл бы парламентские выборы и возглавил правительство. Но я январе 1963 года он скоропостижно скончался, угаснув буквально за несколько недель от последствий впервые возникшего аутоиммунного заболевания – волчанки.

По словам Голицына, смерть Гейсткелла была не случайностью, но спланированным КГБ убийством (причем за несколько недель до смерти Гейсткелл ездил в СССР, где встречался с Никитой Хрущёвым). А соответственно, советским агентом, ради продвижения которого старались советские спецслужбы, был Гарольд Макмиллан – оппонент Гейтскелла, возглавивший лейбористов после смерти последнего и уверенно шедший к победе на приближавшихся парламентских выборах. Это было не всё, что имел сказать майор КГБ: он поведал и о «кротах» в самой британской разведке – по его словам был завербован директор MI5.

Эта информация не только запустила в британских спецслужбах механизмы поиска предателей и двойных агентов, но и обеспечила безбедное существование самому Голицыну: ему стали ежемесячно выплачивать 10 тысяч фунтов и организовали неплохое жильё в Лондоне.

В MI5 же тем временем энергично шли по следу, на который указал бывший советский разведчик. Как и в ЦРУ, в контрразведке MI5 была небольшая группа офицеров, полностью уверенная в том, что агенты КГБ проникли на все уровни власти. Информация, переданная Голицыным, была воспринята ими как абсолютная правда, не нуждающаяся в каких-то дополнительных доказательствах и аргументах. По их мнению, перед страной всерьёз замаячила угроза тайного советского «вторжения» – агент КГБ в кресле премьер-министра.

Этой группе было плевать на то, что большая часть британских разведчиков были уверены в том, что обвинения против Уилсона несостоятельны и ничем не подкреплены; они обнаружили союзника в лице шефа контрразведки ЦРУ Энглтона и начали энергично копать под Уилсона.

Голицын покинет Великобританию летом 1963 года – об этом позаботится его патрон Джеймс Энглтон, который нуждался в майоре КГБ для подтверждения собственных страхов и опасений. Переезд Энглтон организовал элегантно – слив в британскую прессу информацию о том, что в Лондоне живёт высокопоставленный перебежчик Голицын; после этого Анатолию не оставалось ничего, кроме как вернуться в США (где, честно говоря, мало кто ему был рад кроме Энглтона).

Но посеянные Голицыным ростки паники со временем переросли в настоящую паранойю, которая влияла на политическую жизнь Великобритании ещё многие годы спустя. Небольшая группа офицеров контрразведки, уверенная в предательстве премьер-министра, саботировала нормальную работу Гарольда Уилсона. Нелояльные министру разведчики не только годами собирали досье на премьера и следили за каждым его шагом, не только сливали прессе и другим политикам конфиденциальную информацию, но, по всей видимости, как минимум дважды готовили государственный переворот.

Важную роль в их разработке играл лорд Маунтбеттен, дядя наследника престола принца Чарльза и последний вице-король Индии. Поддержку ему оказывали как консервативные круги – политики, предприниматели и медиамагнаты, – так и левые. Уилсон отчасти понимал, что происходит, и потому никогда не чувствовал себя в безопасности. Он знал, что его разговоры – как частные, так и рабочие – прослушиваются спецслужбами; он не доверял даже ближнему окружению и вынужден был постоянно балансировать между публичными ожиданиями от деятельности правительства и смутными, тайными намерениями части политического истеблишмента.

Лишь спустя годы после окончания премьерства Уилсона станет известно, что все проверки разведчиков не смогли найти хоть сколько-нибудь убедительного свидетельства сотрудничества премьера с КГБ. Всё, о чём говорил Голицын, было сомнительным рассказом: в архивах КГБ имя Уилсона встречалось – во время поездки в СССР в 1940 году в составе торговой делегации он общался с советским дипломатом и сотрудником спецслужб, и информация об этом разговоре сохранялась в архивах советских спецслужб; вот и всё сближение Уилсона с советской агентурой.

А Голицын, запустивший эту лавину, вернулся в США. Несмотря на то что врачи и психологи, общавшиеся с ним, сигнализировали в своих отчётах о том, что доверять ему попросту опасно. В одном из документов сообщалось, что «в обмен на принятие и поддержку со стороны ЦРУ Голицын делает заманчивые и интригующие заявления. Хотя очевидно, что информация о Гейтскилле и Уилсоне далека от реальности, у рассказов Голицына могут быть далеко идущие последствия». Но Энглтона все эти сигналы мало интересовали – он хотел продолжать работу с Голицыным, используя его для разоблачения врагов, пробравшихся внутрь ЦРУ.

Новые «кроты», новая охота

Каждое новое заявление Голицына приводило к новому витку охоты на затаившихся двойных агентов. Высказывания майора КГБ воспринимались некритически, а Энглтон, набравший очень серьёзный аппаратный вес, готов был начинать охоту на ведьм чуть ли не по одному слову Голицына.

Перебежчик решил, что наступило самое время для того, чтобы начать думать по-крупному – и заявил о том, что большая часть руководства ЦРУ тоже завербована КГБ, равно как и руководство крупных и важных резидентур. Голицын сыпал именами: заместитель руководителя MI5? Агент! Глава миссии ЦРУ в Мексике? Агент! Убийца Кеннеди Ли Харви Освальд? Завербован в Минске (причём наверняка не обошлось без «фальшивого» перебежчика Юрия Носенко). Руководитель департамента ЦРУ по советскому направлению? Агент и предатель!

Энглтон начал настоящую охоту. Он запускал всё новые и новые проверки агентов ЦРУ, подозревал всех и каждого – и, что самое поразительное, начал доверять Голицыну настолько, что показывал ему совершенно секретные внутренние документы ЦРУ с важной информацией о работе управления.

Для многих американских разведчиков такая зацикленность Энглтона на измене стала проблемой. Например, шеф контрразведки был убеждён, что офицер разведки Вася Гмиркин – сын белогвардейского офицера, родившийся в Китае в 1926 году – был советским агентом. Гмиркин им не был – наоборот, придя на службу в ЦРУ в 1951 году, он довольно быстро стал одним из наиболее успешных молодых офицеров и достиг больших успехов в оперативной работе на Ближнем Востоке. Но в глазах Энглтона на него падало подозрение – и хотя Гмиркин неплохо сблизился с самим Голицыным, его продвижение по службе застопорилось, шеф контрразведки всячески не советовал давать ему новые назначения.

От подозрения не был защищён никто. Аверелл Гарриман, бывший посол США в СССР, был заподозрен в работе на советскую разведку; Голицын сообщал, что его оперативный псевдоним «Динозавр», причём вербовка была связана с тем, что советские спецслужбисты шантажировали Гарримана – якобы у того был сын от некой москвички.

Всему советскому отделу ЦРУ во второй половине 1960-х – начале 1970-х годов пришлось несладко. В нём работало много опытных сотрудников, блестяще владевших русским и закалённых оперативной работой. Но после слов Голицына на них всех была брошена тень обманщиков и потенциальных предателей; к тому же перебежчик из КГБ раз за разом повторял, что все остальные сотрудники КГБ, которые последуют его путём и перебегут, будут провокаторами. На практике означало, что все советские агенты, завербованные ЦРУ – потенциальные дезинформаторы, поэтому доверять оперативным сведениям не стоит.

Фактически это парализовало работу всего советского отдела: он не мог осуществлять операции, каждый его шаг подвергался суровой критике со стороны контрразведки, а данные, добытые с большим трудом, не рассматривались всерьёз. Главу резидентуры ЦРУ в Москве убрали с должности и отправили протирать штаны на Тринидад, где не происходило ровным счётом ничего. Вся работа советского отдела в начале 1970-х сводилась к постоянным проверкам и перепроверкам сотрудников ЦРУ – причём наводки для проверок давали, конечно же, Энглтон и Голицын.

В какой-то момент одержимость Голицына проверками собственных сотрудников начала переходить все разумные границы. Он стал отдавать абсолютно незаконные приказы о прослушивании и слежке за обычными гражданами, которых он по тем или иным причинам считал потенциальными агентами. В ЦРУ были обеспокоены происходившим и начали внутреннюю проверку деятельности Энглтона. Офицеры, занимавшиеся ею, применили в работе вполне себе «энглтоновский» метод работы: если двойные агенты и провокаторы рассредоточились по всему государственному аппарату, то почему шеф-контрразведки не может быть одним из них?

Крушение Энглтона неразрывно связано с финалом политической карьеры президента Никсона, чьи амбиции были полностью уничтожены Уотергейтским скандалом, который, в свою очередь, вытекал из-за нелегальной слежки за политическими оппонентами и возможной политической коррупции. Точку в карьере Энглтона тоже поставило журналистское расследование: автор The New York Times Сеймур Хёрш опубликовал материал о том, как Энглтон организовывал слежку за антивоенными и другими протестными активистами. В атмосфере американской политической жизни после Уотергейта подобные обвинения были достаточными для того, что похоронить карьеру публичного политика и тем более кадрового разведчика.

Охота на ведьм в ЦРУ закончилась. Начиналась новая эпоха.

Затухающие всплески

Для Голицына потеря покровителя означала многое. Прежде всего, потерю влияния на работу сотрудников ЦРУ – новая власть и новые руководители хотели исправить ошибки прошлого, радикально перестроить работу разведки, и поэтому Голицын со своими фантастическими историями и был совсем не нужен. Его карьера консультанта закончилась; а вот оклеветанный им перебежчик Юрий Носенко, напротив, был очень востребован – и стал активно консультировать ЦРУ по широкому кругу вопросов, касающихся СССР и работы КГБ.

Фактически майор КГБ вышел на пенсию. И как у большинства людей, вышедших на покой, у Голицына было много свободного времени, которое он мог тратить на свои увлечения и хобби. В 1984 году, при поддержке Джейса Энглтона, он опубликовал книгу New Lies For Old, которую он по какой-то причине посвятил «совести и душе русской литературы» – Анне Ахматовой.

Концепция, которую он излагал в своей многословной и довольно путаной работе, была довольно простой. По словам Голицына, глава КГБ Александр Шелепин ещё в 1958 году разработал секретный план, направленный на разрушение Запада. Эта стратегия предполагала, что в Советском Союзе начнётся либерализация и сближение с Западом, которые на самом деле будут обманом – реальной целью сближения будет использование ресурсов капиталистических государств для их же уничтожения. Голицын предостерегал:

«“Либерализация” будет впечатляющей. Монополия, КПСС очевидно, будет ограничена. Будет введено явное разделение полномочий между законодательной, исполнительной и судебной властями. Верховный Совет получит большую власть, а посты руководителя СССР и генерального секретаря партии будут разделены. КГБ будет «реформирован». Диссиденты будут амнистированы; а тем, кто находится в изгнании за границей, будет разрешено вернуться, причём некоторые займут руководящие посты в правительстве».

Голицын говорил, что советско-китайский конфликт – шарлатанство и дымовая завеса, что КГБ готовится к либерализации настолько основательно, что готово и диссидента Сахарова сделать чуть ли не премьер-министром СССР; рассказывал, что профсоюзное движение «Солидарность», сотрясавшее польский коммунистический режим, на самом деле было придумано Кремлём с целью формирования более демократического с виду режима в Польше и распространения влияния на Латинскую Америку; даже война Ирака с Ираном рассматривалась как ещё одна ступенька в грандиозном коммунистическом плане по захвату мира. В конечном счёте, по расчётам Голицына, СССР сможет наводнить своими агентами Европарламент, сделать Европу полностью зависимой от себя, разрушить влияние США на Латинскую Америку и через Китай установить контроль над Азией.

Хотя эта книга многими действительно воспринимается как предсказание перестройки, которая началась через год после предсказаний Голицына, всерьёз к ней относиться сложно: исторические факты перевираются довольно вольно, а предсказания либо крутятся вокруг возможных исходов долгих конфликтов (вроде крушения Берлинской стены, которое было предметом для обсуждения со времени её постройки в 1961 году), либо попросту абсурдны (вроде предполагаемого советского военного вторжения в Африку). К тому же, похожие предсказания делали в те годы и другие авторы: советские и чешские диссиденты-эмигранты, перебежчики из спецслужб социалистического блока.

Впрочем, интерес к книгам-предсказаниям Голицына был подогрет в середине 1990-х: он тогда выпустил очередную книгу о том, что вся перестройка и распад СССР были частью планов коммунистов по введению в заблуждение всего мира – в ней он писал, что события 1991 года должны были стать новым «мировым Октябрём» и снести власть по всему миру.

Но внимание привлекла не она. А так называемый архив Митрохина – документы, переданные бывшим архивистом КГБ Василием Митрохиным британской разведке: в них раскрывались имена сотен агентов советской разведки, в разное время занимавшие различные посты в западных странах: от посла Коста-Рики в Италии (который на самом деле был советским нелегалом Иосифом Григулевичем) до сотрудников спецслужб Великобритании и США.

Но с уходом коммунизма в прошлое, стремительно сократилось количество людей, которые были готовы изучать тайные планы коммунистов и КГБ. Время шло вперёд, казалось, что после крушения Берлинской стены и отмены постоянной угрозы ядерной войны размышления беглого советского агента будут пользоваться всё меньшим спросом. Так и выходило. В основном его с интересом читали люди правых взглядов, и без того подозревавших коммунистический заговор во всём, везде и всегда. Другими поклонниками теорий Голицына оказались многие бывшие советские диссиденты. Но в остальном… Голицын, скончавшийся в 2008 году, запомнился на Западе как автор странных заявлений о политической элите, паникёр и фантазёр, помогший, впрочем, раскрыть нескольких настоящих советских агентов. А кроме того, эпизодический персонаж не самого удачного фильма Хичкока и ещё более эпизодический герой первого фильма из серии «Миссия невыполнима».

Так и прошла жизнь говорливого агента-перебежчика, смутившего сразу несколько разведок.

Воспетый антигерой

Огромный пустой проспект. По нему едет автобус с одним-единственным пассажиром. Это крепко сложенный, крупный, высокий мужчина в очках. Он немолод, одет просто и неброско. Мужчина курит и поглядывает в окно, и, проезжая мимо монументальной скульптуры, говорит по-английски с явным американским акцентом: «Серп – обозначает власть крестьян, молот – рабочих, а кисть – интеллигенцию».

Автобус едет по Пхеньяну и мужчина, который курит и описывает герб Трудовой партии Кореи – это американец Джеймс Дрезнок, один из тех, кто во время холодной войны решил сменить стороны – и сбежал с Запада на Восток. Причём решил не мелочиться – и забрался сразу на Дальний.

Как всё начиналось

Детство Дрезнока не назовёшь счастливым. Он родился в Норфолке в 1941 году, и его родители развелись, когда ему было всего 10 лет. Какое-то время он жил с отцом, постоянно с ним конфликтуя; а мать и своего младшего брата он больше никогда не видел – да и те не особо рвались с ним общаться. В школе он учился плохо, и в конце концов, отец от него отказался – Дрезнок попал в детский дом. Вскоре после того как ему исполнилось 17 лет, он бросил школу и записался в армию.

Правда, незадолго до начала армейской службы Дрезнок женился на 19-летней девушке из Нью-Йорка. По словам самого Дрезнока, он был действительно влюблён в неё и надеялся, что ему удастся построить с ней настоящую семью.

Но у жизни были другие планы. В 1959 году Дрезнока отправили служить в ФРГ. А его жена осталась в США. Всё вместе это сильно ударило по Джеймсу: тяготы военной службы, одиночество, вынужденное расставание с только что обретённой женой, чужая страна. Он чувствовал себя неуютно, спорил с начальством и со всё большим раздражением относился к тому, как проходит его жизнь.

Дополнительный удар ему нанесло возвращение на родину. Отслужив два года, Дрезнок отправился домой к жене. И выяснил, что она уже довольно давно находится в отношениях с другим мужчиной. Этот разрыв дался Джеймсу непросто; сам он позднее говорил, что его удержало на плаву только то, что он не успел завести с женой детей – потому что, помня своё несчастливое и одинокое детство, он дал себе обещание никогда не бросать в будущем своих детей.

На гражданке Дрезнока ничего не держало: брак распался (хотя официально с женой он не разводился), идти учиться или искать работу ему не хотелось, будущее выглядело смутно и туманно. Поразмыслив, Джеймс принял решение вернуться в армию: может быть там тоже было не очень здорово, но, по крайней мере, там были понятные правила, сносные условия, деньги; кроме того, армейская служба позволяла освободить голову от тяжёлых размышлений на тему того, что делать дальше. Хотя бы на какое-то время.

Теперь его направили на службу в Южную Корею. Корейская война, первый «горячий» конфликт холодной войны, закончилась почти за десять лет до того. Противостояние американцев и англичан с одной стороны и русских с китайцами – с другой, закончилось ничьей, несмотря на грандиозные потери с обеих сторон (за время войны погибло около 3 миллионов человек).

На севере был установлен коммунистический режим Ким Ир Сена (который лишь со временем трансформируется в коммунистическую наследную монархию), а на юге американцы поддерживали авторитарный режим Ли Сын Мана. Северная и Южная Кореи не заключили мирного договора, остановившись лишь на перемирии; всё, что удерживало обе стороны от конфликта – это демилитаризованная зона вокруг демаркационной линии, прошедшей по 38-й параллели. По обе стороны границы были скоплены грандиозные силы, готовые в случае разморозки конфликта обрушатся друг на друга со всей мощью. Впрочем, там и так было неспокойно – диверсанты с Юга и Севера пересекали границу, убивали какое-то количество солдат противника или пытались совершить диверсию.

Дрезноку здесь не понравилось. Его всё раздражало – Корея, сослуживцы, командиры, погода и сама служба. Он начал много выпивать и частенько захаживать к проституткам. Это-то его и подвело: в какой-то момент его поймали на подделке подписи командира в увольнительной – на самом деле Дрезнок просто сам расписался в документе, чтобы провести ночь с проституткой. За это его должны были судить военным трибуналом.

В этот момент Дрезнок понял, что он дошёл до точки, где надо определяться с будущим. Журналистам позднее он так описал своё настроение в те дни: «Я был сыт по горло моим детством, моим браком, моей военной жизнью, всем. Я был опустошён. Мне осталось только одно. 15 августа 1962 года, в полдень, посреди бела дня, когда все обедали, я отправился в путь. Да, я боялся. Выживу я или умру? И когда я ступил на минное поле (проходившее по границе между Северной и Южной Кореями) и увидел его своими глазами, я начал потеть. Я перешёл, стараясь найти новую жизнь».

На той стороне

Вслед Дрезноку, пошедшему по минному полю в Северную Корею, кричали его сослуживцы, умоляя его вернуться обратно; в ответ Дрезнок пострелял из автомата поверх их голов. Каким-то чудом добравшись до другой стороны, Джеймс был окружён северокорейскими солдатами. Они обступили его со всех сторон, то ли собираясь застрелить, то ли запугать. В конце концов, находившийся здесь же офицер приказал задержать Дрезнока и предоставить решать его судьбу высшему руководству.

Джеймса повезли в Пхеньян на допросы. Он жил в холодном неотапливаемом помещении, без конца отвечал на одни и те же вопросы – и понятия не имел, что же ждёт его впереди.

Однажды утром он проснулся и увидел, что на него смотрит европейское лицо. Он понятия не имел, что в Северной Корее есть вообще хоть кто-то, кроме корейцев. А гость к тому же оказался не просто белым, но и американцем. Его звали Ларри Аллен Абшир, и он тоже был дезертиром – он сбежал на север в мае того же года; как и Дрезнок, он стремился спастись от военного трибунала.

Корейцы, по всей видимости, и сами не очень представляли поначалу, что им делать с американскими дезертирами. Но в конце концов было решено использовать их как элемент пропаганды – как американцев, которые сознательно сбежали из капиталистической Америки и от ужасов американской военщины в Северную Корею. Портреты Дрезнока и Абшира печатались на плакатах и журналах, их показывали в пропагандистских новостных короткометражках, о них рассказывали по северокорейскому радио. Более того – записанные обращения Дрезнока и Абшира транслировались на американские позиции в демилитаризованной зоне: два дезертира рассказывали, что тех, кто сбежит в Северную Корею, ждёт отличная жизнь, много женщин, еды и свободного времени.

За три следующих года количество американских дезертиров в Северной Корее и правда увеличилось. Правда, добавилось всего двое: капрал Джерри Пэрриш и сержант Чарльз Дженкинс. Пэрриш никогда не рассказывал о реальных причинах своего бегства (упоминая только, что его отчим убил бы его, вернись Пэрриш домой). Дженкинс же перешёл то ли случайно (во время ночного патрулирования границы), то ли специально (из-за страха гибели во время одного из патрулирований) – но именно он является основным источником о жизни четырёх американцев в Северной Корее, потому что в 2002 году он покинул страну и впоследствии написал книгу о том, что происходило с ним всё это время.

Несмотря на то что четверо американцев стали героями пропаганды, жизнь их была совсем не такой прекрасной, как на картинке с плаката и в агитационных обращениях. Четверо молодых мужчин (Дрезнок был старшим из всех, ему на момент побега был 21 год, а всем остальным – по 19) были поселены вместе, в небольшой и совсем не отапливаемой комнатке. Дженкинс так вспоминал свою первую встречу с товарищами по бегству:

«Первое, что они хотели узнать, это причины по которым я перешёл границу. Все они были военнослужащими, у которых были проблемы с армейской службой и они не могли представить, почему сержант, которого никто не собирался судить или наказывать, пересек демилитаризованную зону. Я сказал им, что не хочу, чтобы меня отправили во Вьетнам. Дрезнок покачал головой и просто сказал: «Ну, возможно, ты сразу попал из огня да в полымя».

Холод, голод и побег

В целом Дрезнок был прав. Жизнь четырёх солдат была не то чтобы невыносимой, но ужасно скучной. Они жили в разных небольших домах, куда их переводили время от времени, но все они были похожи друг на друга как две капли воды: небольшие кирпичные домики, удобства чаще всего были на улице, и зимой в них было очень и очень холодно. У американцев был свой руководитель, который не только следил за каждым их шагом (а все их разговоры между собой, естественно, записывались), но и помогал в качестве переводчика. Все четверо ничего не понимали в корейской жизни, не были коммунистами и не очень интересовались идеями Чучхе и планами построения коммунизма.

Однако с коммунистическим учением ознакомиться им всё же пришлось. Их руководитель обучал их коммунистической самокритике – каждое своё действие за день необходимо было оценить критически, проанализировать и сказать, что в нём было неправильного и как поступил бы на их месте Ким Ир Сен.

Но хуже всего была не эта зубрёжка, а постоянный голод и необходимость выживать. Как-то раз, когда прикреплённый к ним руководитель отсутствовал дома, Дрезнок подначил остальных своровать немного дёгтя и угля и продать его крестьянам, чтобы купить что-нибудь есть. Мероприятие было рисковое и потребовало немало усилий, но в итоге не увенчалось успехом.

В другой раз Дрезнок и остальные обыскивали дом, пока руководителя не было, и обнаружили множество микрофонов, ведущих в каждую комнату. Они вырвали их все, закопали в огороде, а вернувшегося руководителя поставили перед фактом – либо он привозит им вино и получает микрофоны обратно, либо никогда не узнает, что они с ними сделали. Руководитель, скорее боясь за себя, согласился с условиями своих пленников-подопечных.

Но в другой раз он оказался менее сговорчивым: когда он услышал, что Абшир назвал северокорейскую партию и партийцев «собаками», он вывел его во двор, позвал солдат с АК-47 и сказал, что расстреляет американца на месте, если он не извинится. Абшир смог выдавить из себя извинение, и конфликт был исчерпан. Хотя, вероятнее всего, никого бы не расстреляли в любом случае – Ким Ир Сен заявил в какой-то момент, что один такой американец стоит ста корейцев, поэтому пленных берегли.

Хуже было другое. В какой-то момент рацион питания начал стремительно сокращаться: однажды снабженец сообщил, что тушёнка больше не входит в паёк – её нет на складах. Начались перебои с рисом и овощами, даже с лезвиями для бритья и мылом. Американцам пришлось мастерить себе сети и ловить ими рыбу, которой, впрочем, все равно приходилось делиться с руководителем, солдатами и другими партийцами.

Постоянный голод и холод всё больше раздражал американцев, они ссорились между собой. Как-то вечером они поймали американскую радиопередачу; диктор читал повесть Стейнбека «О мышах и людях», одним из двух главных героев которой был умственно отсталый сезонный рабочий по имени Ленни. После этого Дрезнок, дразнясь, стал называть Дженкинса «Ленни», а когда тот обижался и требовал перестать, Джеймс избивал Дженкинса. О последнем, впрочем, известно только со слов Дженкинса, а Дрезнок в более поздних интервью отрицал, что подобное имело место.

В 1966 году все четверо во второй раз отправились в Пхеньян – они хотели пожаловаться на условия своего содержания в Трудовую партию Кореи. Выслушав их претензии, чиновник сказал, что ему нужно посовещаться с руководством; американцы же на время были предоставлены сами себе.

Они вышли на улицу и увидели, что неподалеку от них находится советское посольство. Дрезнока посетила идея попробовать попросить политического убежища и помощи от СССР; товарищи-дезертиры зашли в посольство и стали ожидать в приёмной; они объяснили кто они и попросили спасти их. Служащий посольства угостил их советскими сигаретами и хорошим кофе, а затем попросил подождать – якобы ему нужно было позвонить в Москву и уточнить некоторые факты. Вернувшись, он сообщил, что ему нечем обрадовать американцев – Советский Союз не будет им помогать. Услышав это, все четверо поняли, что они никогда не покинут Северную Корею.

Инцидент не привёл ни к какому серьёзному наказанию для американцев. Вскоре они переехали в другой дом; их предыдущее жилище оказалось в зоне наводнения, и властям потребовались все дома в округе, в том числе и тот, где жили американцы. Новый домик был построен неподалёку от лагеря военнопленных южнокорейцев.

Одновременно с этим северокорейцы решили использовать таланты американцев по части плетения сетей: руководитель привозил им кучу нейлона и требовал, чтобы они делали рыболовецкие сети – в итоге большую часть дня американцы только этим и занимались.

Кроме того, корейцы решили всёрьез заняться образованием своих подопечных – они намекали, что если американцы будут прилежно учить корейский, постигать азы марксизма и Чучхе, то со временем смогут получить северокорейское гражданство и быть свободными людьми. Дрезноку, Абширу, Пэрришу и Дженкинсу было глубоко плевать на идеи коммунизма, но они надеялись, что это и правда может помочь им улучшить свои жизненные условия. Впрочем, учёба всё равно шла туго: решения пятого съезда ТПК плохо запоминались, а многостраничные брошюры с партийных конференций вызывали тошноту.

Корейцы видели отчаяние американцев и, по всей видимости, решили форсировать процесс. В 1972 году все четверо должны были сдать экзамен; за месяц до этого им выдали билеты. Там было много самых разнообразных вопросов. Что является основной задачей для сельского хозяйства? А для промышленности? Как люди будут достигать партийных целей по выработке электричества? Добыче угля? Строительству гидроэлектростанций? Как партия улучшит права женщин? Американцы прилежно зубрили ответы.

В июне 1972 года им объявили о том, что экзамен сдан успешно. Теперь они являлись северокорейскими гражданами и могли начать новую жизнь.

Дома, женщины и северокорейский Голливуд

Северокорейцы не обманули – после получения гражданства жизнь и правда пошла на лад. Государство занялось ими всерьёз: оно не только дало им работу – в основном связанную с преподаванием английского; оно продолжало требовать от них изучать корейский язык и идеи Чучхе. Но оно же дало им собственные дома, зарплату, повышенный рацион. А также жён.

На протяжении многих десятилетий Северная Корея занималась похищением иностранных граждан: чаще всего жертвами становились корейцы с юга, но далеко не только они. Жёны, которых подобрали американцам корейцы, тоже, скорее всего, были из числа украденных из других стран. Дрезнок женился на румынке Дойне Бумбеа. Румыния несколько раз обращалась к Северной Корее с вопросом о том, как румынская гражданка оказалась в Пхеньяне, но ответа не получила.

Пэрриш женился на ливанке по имени Сихам, Абшир – на тайке Аноче Панджой (она работала проституткой и массажисткой в Макао, но была выкрадена северокорейскими агентами). Дженкинс – на японке Хитоми Сога, которую корейцы похитили из Японии вместе с матерью.

Американские перебежчики получили работу, какой-никакой доход, семью – всё это, по замыслу их северокорейских хозяев, должно было заставить их если не полюбить страну, то хотя бы меньше думать о побеге из неё. Похищенные жёны должны были внести спокойствие и размеренность в жизнь беспокойных американцев.

Вообще Северная Корея регулярно осуществляла похищения иностранных граждан (правда, страна признала лишь небольшое количество подобных преступлений); самой громкой и известной была история с известным южнокорейским режиссёром Син Сан Оком и его супругой, актрисой Чхве Ын Хи. Их похитили по личному распоряжению Ким Чен Ира, сына правителя Северной Кореи и страшного киномана. Ким Чен Ир мечтал о построении мощной киноиндустрии и решил, что Син Сан Ок сможет помочь ему претворить планы в жизнь. Режиссёр провел в Пхеньяне 8 лет (с 1978 по 1986 год), при этом половину этого срока он провёл в тюрьме. За следующие 4 года он снял 7 фильмов – в том числе «Пульгасари», историю про «коммунистическую Годзиллу». В 1986 году Син Сан Оку удалось сбежать во время гастролей в Вене.

Любовь Ким Чен Ира к кинематографу была всеобъемлющей и масштабной. В книге Пола Фишера «Кинокомпания «Ким Чен Ир» представляет» так рассказывалось о страсти наследника северокорейского коммунистического престола:

«Ким Чен Ир мечтал о западном кино, которое по большей части не шло в кинотеатрах по эту сторону железного занавеса, тем более в далёкой Северной Корее. Ким Чен Ир принялся добывать их всеми возможными способами: он создал пиратскую контрабандную сеть. Перебарщивая, как всякий одержимый киноман, он нарёк свою «сеть дистрибьюции» Ресурсодобывающей операцией № 100. По указанию первого заместителя министра иностранных дел Йи Чон Мока, который не мог ослушаться сына вождя, но, вероятно, недоумевал, отчего должен тратить время на кинопиратство, северокорейские посольства по всему миру, от Вены до Макао, обзавелись профессиональным оборудованием для копирования и дублирования фильмов. Сотрудники посольств брали напрокат 35-миллиметровые копии новейших фильмов якобы для частных посольских киносеансов и не глядя (поскольку глядеть было запрещено) их копировали. Так добывались все новые фильмы, какие можно было добыть – от голливудского кино до японских эпосов про якудза, от комедий до мягкой эротики – в таком количестве, что посольства задыхались под этой лавиной, и пришлось организовывать копировальные мощности в Праге, Макао и Гуанчжоу».

В 1973 году Ким Чен Ир даже написал программную партийную работу, посвящённую вопросу о том, каким должен быть кинематограф – «О киноискусстве». В результате получился этакий манифест соцреализма и авторского кино по-корейски: Ким писал, что изображение должно быть реалистичным, темой должна быть повседневная жизнь, а режиссёр должен быть таким же командиром съёмочного процесса, как Ким Ир Сен – руководителем страны:

«Задача, стоящая перед кинематографом сегодня, состоит в том, чтобы способствовать превращению людей в истинных коммунистов и содействовать революционизированию и перестройке всего общества по образцу рабочего класса. Успешное решение этой исторической задачи требует, прежде всего, революционной трансформации практики режиссуры, которая является руководящей и контролирующей деятельностью кинопроизводства. Революция управления означает полное уничтожение всех капиталистических элементов и всего остального догматизма, а также создание новой вдохновленной идеями чучхе системы и методов управления».

В 1978 году американским перебежчикам приказала принять участие в съемках масштабного северокорейского шпионского сериала «Безымянные герои». Мнение самих американцев по этому вопросу не учитывалось (Дженкинса, например, и вовсе оторвали от беременной жены). Действие в сериале разворачивалось на фоне Корейской войны и по сюжету в нём неизбежно должны были появиться американцы и англичане; но в стране их не было – кроме четырёх солдат-перебежчиков.

Все четверо относились к актерской карьере по-разному: Дрезноку, например, очень нравилось сниматься в кино. Он называл себя Джоном Уэйном Северной Кореи и с радостью заводил новые знакомства – не только в киносреде, но и среди дипломатов, которых тоже часто привлекали к съёмкам в ролях иностранцев.

Дженкинс позднее вспоминал, что в съёмочном процессе по-корейски его больше всего удивляло неумение рационально планировать смены: вместо того чтобы проводить съёмки в том порядке, который наиболее удобен с точки зрения логистики, корейцы снимали всё в хронологическом порядке, затрудняя, замедляя и удорожая производство.

Американцев привлекали не только к исполнению ролей в фильмах и сериалах, но и к другим работам в киноиндустрии. Они переводили голливудские фильмы и мультфильмы на корейский – причём им не доверяли ленты целиком, а только нарезанные на куски аудиодорожки к фильмам.

Такой была жизнь перебежчиков. В ней было место прекрасному – любви, семье, интересной работе. Но в целом почти для всех из них это было удивительно скучное время, которое можно было разукрашивать лишь покупками в небольших магазинах, прогулками по городу, общению с иностранными предпринимателями (их было особенно много в 1980-е – прежде всего из Японии, но встречались и торговые представители ГДР, Вьетнама и других социалистических государств).

Дрезноку, впрочем, здесь нравилось. Он обрёл здесь всё то, чего был лишен дома – семью, работу, постоянство и перманентную заботу; государство, как неусыпный сторож, следило за всеми его нуждами и заботами, выдавало ему зарплату, обеспечивало жильём, а его детей – образованием. Более того, когда в 1997 году жена Дрезнока умерла от рака лёгких, он попросил, чтобы партия ему нашла новую – и ему подобрали супругу – тоголезскую дипломатку.

Дрезнок пил, курил, работал – и, кажется, чувствовал себя счастливым человеком.

Конец парада

Первым из четвёрки умер Абшир; это случилось быстро, практически в один момент – сердечный приступ во время семейного ужина. Жена Абшира позвонила Дженкинсу и позвала его на помощь, но когда тот прибыл, было уже поздно. Жену Абшира Аночу вскоре после этого власти выдали замуж за восточногерманского предпринимателя, работавшего в Пхеньяне.

И их осталось трое. Хотя в середине 1980-х в Северную Корею сбежал ещё один американский военнослужаший, корейцы не стали его знакомить с американцами-старожилами (по слухам, он вскоре то ли утонул, то ли пострадал в аварии и был разбит параличом).

Благодаря знакомству со многими дипломатами и предпринимателями, у американцев была какая-никакая возможность следить за событиями в западном мире и даже смотреть иностранные фильмы: за наглухо закрытыми шторами они смотрели Бондиану, «Титаник» и «Крепкие орешки». Пэрриш даже сам приобрёл себе на чёрном рынке видеомагнитофон и стал смотреть фильмы у себя дома – кассеты он покупал с рук у немногочисленных корейских фарцовщиков, которые, в свою очередь, чаще всего добывали копии фильмов в Китае.

Но в 1997 году Пэрриш начал сильно болеть – всплыли старые проблемы с почками, которые впервые проявили себя ещё в 1960-х, когда Пэрриш вплавь пересекал границу между двумя Кореями. Его самочувствие становилось хуже с каждым днём, врачи разводили руками и перевозили из одного госпиталя в другой. В августе 1998 года он скончался.

В Северной Корее остался только Дрезнок (чьи дети уже вовсю готовились к тому, чтобы стать северокорейскими дипломатами) и Дженкинс. Оба они уже привыкли к Корее, обросли семьями (у Дженкинса было две дочери) и были уверены, что вся оставшаяся им жизнь пройдёт здесь и что умрут они тоже в Пхеньяне. Их жизнь была не самой плохой – будучи иностранцами (хоть и с корейским гражданством), они считались привилегированной группой населения; государство снабжало их всех необходимым даже в момент самого жесточайшего продовольственного кризиса в 1990-е, когда по всей стране голодали люди.

Но у этого голода были последствия, которые всё же коснулись американцев. Из-за массового голода и ужасного экономического положения северокорейскому режиму пришлось пойти на уступки Западу – такими были условия получения экономической и продовольственной помощи. В 2002 году Ким Чен Ир признал, что Северная Корея в разные годы похитила больше 30 японских граждан и пообещал вернуть домой тех из них, кто ещё жил в Корее.

Жена Дженкинса попала в их число – в том же году спецрейсом её отправили в Токио вместе с четырьмя другими жертвами режима. Изначально предполагалось, что у Хитоми будет возможность вернуться обратно в Пхеньян, если она захочет (мужа и дочерей с ней никто не отпустил). Но в Токио решили лишить этой возможности всех вернувшихся в Японию – и Дженкинс оказался без жены. Он начал много пить и вообще вёл себя так, словно не хотел жить: однажды на новогодней вечеринке он напился и стал называть собакой Ким Чен Ира. Но кураторы Дженкинса предпочли не обращать на это внимание.

Ушло два года на то, чтобы Пхеньян и Токио договорились о воссоединении семей и Дженкинсу разрешили покинуть Северную Корею. Уже в Японии ему пришлось предстать перед военным трибуналом за дезертирство (ему присудили 30 суток, из которых он отсидел 23). После этого он жил в Японии вместе с женой и дочерьми, работал в пекарне и приветствовал туристов, приезжавших поглядеть на необычного человека. Дженкинс скончался в декабре 2017 года.

А Дрезнок остался. Он всё больше болел, но продолжал плевать на все советы врачей – много пил и курил. Изредка он давал интервью немногочисленным западным журналистам, добиравшимся до Пхеньяна (а иногда даже политикам левого толка). Он рассказывал о том, как он полюбил Северную Корею и государство, которое даёт ему всё, что ему нужно, и будет заботиться о нём до последнего вздоха. В 2006 году до него добралась целая команда кинематографистов – именно в их работе «Crossing the Line» был снят кадр, описанием которого открывается эта глава.

Он ни о чём не жалел и с благодарностью вспоминал тот день, когда побежал по минному полю. Дрезнок скончался в ноябре 2016 года. Ему было 75 лет – и он был счастлив, несмотря на все болезни и невзгоды.

«Я чувствую себя как дома. Я действительно чувствую себя как дома. Я не обменял бы это ни на что другое».

Два идеалиста бегут от ядерной войны

«Мы хотим объяснить нашим родным, друзьям и другим лицам, которые могут этим интересоваться, мотивы, побудившие нас просить гражданства Советского Союза. С начала работы в Национальном агентстве безопасности, с лета 1957 года, мы убедились в том, что правительство Соединённых Штатов сознательно делает ложные и вводящие в заблуждение заявления, как для оправдания своей собственной политики, так и для осуждения действий других государств.

Нам также стало известно, что правительство США иногда тайно использует деньги и оружие для попыток свержения правительств, если оно полагает, что эти правительства недружественны Соединённым Штатам. Наконец, нам стало известно, что правительство США давало деньги шифровальщику, работающему в посольстве одной из стран-союзников в Вашингтоне, за информацию, которая помогла расшифровать зашифрованные телеграммы этого союзника. Такие действия убеждают нас в том, что правительство Соединённых Штатов неразборчиво в средствах, хотя оно обвиняет в этом правительство Советского Союза».

Так начиналось обращение, опубликованное в газете The New York Times 7 сентября 1960 года. Его написали два молодых человека – 31-летний Уильям Мартин и 29-летний Бернон Митчелл. Оба – молодые и успешные криптографы, сотрудники Агентства национальной безопасности (АНБ), занимающегося радиоэлектронной разведкой. Пройдут годы, и о делах АНБ будет рассказывать другой перебежчик – Эдвард Сноуден. Но пока у нас на дворе 1960 год и до новой эры ещё далеко.

Сами, впрочем, Митчел и Мартин не могли в тот день прочитать первую полосу главной американской газеты. Потому что они сбежали в СССР и давали там пресс-конференцию – так что к их услугам была передовица «Правды».

Но как они оказались в СССР? И чего они хотели? И причём тут загадочная лавандовая угроза?

Первое знакомство

Уильям Мартин и Бернон Митчелл были не только сверстниками, но и вообще были довольно похожи друг на друга. Уильям Мартин изучал математику в Вашингтонском университете в Сиэтле, а Митчелл бросил колледж после первого года, ушёл в армию – и именно там уже стал криптологом; отслужив, он получил степень в Стэнфорде.

В армии они и познакомились. Они служили на флоте в одно время (с 1951 по 1954), оба были заняты в работе военно-морской разведки в Японии. Мартин увлекался коллекционированием ножен для японских мечей. Митчелл был страшным библиофилом и запоем читал книги – это увлечение было с ним с самого детства.

Два молодых человека быстро сошлись, проводили друг с другом почти всё свободное время и, судя по всему, начали романтические отношения. То, что они вообще были, никогда не было доказано – но в восприятии многих Митчелл и Мартин были связаны именно такими отношениями, и это впоследствии сыграло определенную роль в их (да и не только их) судьбе.

Служба закончилась в 1954 году. Оба они продолжили обучение в Штатах – и хотя они были далеко друг от друга, они продолжали поддерживать дружеские отношения. Вновь встретились они уже только в 1957 году, когда их обоих пригласили на работу в Агентство национальной безопасности. Митчеллу пришлось непросто: на интервью его спрашивали о том, не склонен ли он к «сексуальным извращениям»; пришлось признаться в том, что в детстве он экспериментировал с собаками и цыплятами, а кроме того, у него был гомосексуальный опыт. Хотя гомосексуалов не брали на военную и государственную службу в США (в силу того, что считалось, что их проще шантажировать и вербовать вражеским разведчикам), комиссия сочла разовый опыт в прошлом не слишком серьёзной проблемой.

Секретная служба и страшная правда

АНБ в тот момент было совсем новым и абсолютно секретным ведомством. Агентство сформировали внутри Министерства обороны в 1952 году, осознав, что в ходе холодной войны радиоразведка становится одним из ключевых направлений для разведывательной работы. Это была уже не первая радиоразведывательная служба в истории США, но самая основательная и масштабная. Аналогичные службы к тому времени существовали уже во многих странах: например, британская GCHQ (Центр правительственной связи) с 1919 года занимался радиоэлектронной разведкой на постоянной основе.

Но создание новой службы американцам было необходимо форсировать ещё и по той причине, что появилось ощущение отставания от СССР. Когда США разработали и испытали ядерную бомбу в 1945 году, научные и военно-политические элиты были уверены, что ядерная гегемония у страны сохранится ещё как минимум лет 10–15: британские союзники были оттеснены от тайны ядерного оружия и пошли своим путём, а советская экономика казалась абсолютно разрушенной войной, попросту неспособной к созданию такого дорогостоящего и сложного оружия.

Но первое испытание советской атомной бомбы произошло уже в 1949 году – и в США об этом узнали только отследив содержание радиоактивных частиц в атмосфере. Это означало, что у американской разведки серьёзные недоработки на ключевом, советском направлении. Закрутились бюрократические шестерёнки, и США перешли в атаку. Серьёзность, с которой США относились к угрозе этой войны, очевидна даже по зданию, которое было выстроено под штаб-квартиру АНБ: Форт-мид, мрачный параллелепипед из черного стекла, возвышающийся над пустынным пространством в штате Мэриленд.

1950-е годы были временем стремительно разогревающейся холодной войны: конфликт в Корее в 1950–1953 годах (когда американский адмирал Макартур всерьёз предлагал перейти к атомной бомбардировке Китая), волнения в Берлине, подавление восстания в Будапеште, стремительная разработка всё более мощных ядерных бомб. Казалось, что мир катился к войне. И Митчелл с Мартином находились в центре разведслужбы, в которую стекалась информация почти обо всех случаях невидимых потерь в этой ещё не грянувшей войне.

Одним из важных американских орудий в сражении против СССР была аэроразведка. Вербовка ключевых людей из научной и производственной сферы была сложным и опасным делом, в то время как фотосъёмка Советского Союза с воздуха была сравнительно несложной и почти неопасной. Советское ПВО не всегда справлялось с американскими самолётами-разведчиками, нередко они летали на высоте, недоступной для советских лётчиков и зенитчиков. Время от времени разведчиков, конечно, сбивали (в советской прессе писали «самолёт удалился в сторону моря»), но информация, которая добывалась в ходе подобных операций, была настолько ценной, что никто не думал прекращать вылеты.

Инциденты происходили постоянно, с нарастающей частотой. Авиаразведчики наглели – они не только проводили фотосъёмку, серьёзно заходя в глубь страны, но и забрасывали шпионов на территорию страны. В 1956 году США запустили операцию HOMERUN: на протяжении трёх месяцев американские самолёты ежедневно заходили в воздушное пространство СССР, перелетая через Северный полюс, долетали до Урала и возвращались обратно в Штаты. Операцию прекратили только после разгневанной дипломатической ноты советского правительства.

Все эти операции проводились под руководством ЦРУ и АНБ, по прямому приказу президента США, но без ведома американского Конгресса. Сотрудники ЦРУ вообще нечасто появлялись перед американскими парламентариями в 1950-е: о делах разведки публично говорилось мало, а сами цэрэушники не спешили раскрывать суть своей работы.

Но правда неизбежно выплывала наружу. 2 сентября 1958 года американский C-130 Hercules вылетел с турецкого аэропорта в Адане и вошёл в воздушное пространство СССР. Советские лётчики справились с угрозой: самолёт-разведчик был сбит над территорией Армении, все 17 членов экипажа погибли. Первое время американские власти не давали никакого доступа к информации о разбившемся самолёте; сотрудникам АНБ и ЦРУ было запрещено об этом говорить, и даже Госдеп был не в курсе и потратил полгода на официальные запросы в советские инстанции; там отвечали, что самолёт просто разбился в горах. Американские власти решили выступить с ответной атакой: они опубликовали записи переговоров советских лётчиков, сбивших американцев, и заявили, что американский самолёт оказался в СССР из-за ошибки навигации.

Митчелл и Мартин прекрасно знали о том, чем занимаются американские разведчики; причём они были в курсе происходящего ещё до прихода в АНБ. Во время службы на флоте они регулярно работали с данными, полученными в ходе разведвылетов. Они регулярно получали информацию о сбитых над Советским Союзом самолётах, постоянных нарушениях воздушного пространства – всё это не только напрямую касалось их повседневной работы, но регулярно становилось предметом обсуждения с другими сотрудниками АНБ.

Но случай с самолётом, сбитым в Армении, стал, по всей видимости, той каплей, которая переполнила чашу терпения двух криптографов. Они оба знали, что судно было отправлено в Советский Союз не случайно, а с целью нелегального шпионажа и записи показаний советских радаров. Более того, Мартин и Митчелл понимали, что в атмосфере нервозности и атомного шантажа подобный инцидент может быть использован «ястребами» в США как провокацию против СССР и начать третью мировую войну, нанеся удар первыми.

Этого два друга не хотели допустить – и решили действовать.

Поход за правдой

Первое, что пришло им в голову – это поход в Конгресс. Американские депутаты, кричавшие о том, что Советский Союз без каких-либо причин атаковал самолёт из США, делали это, не зная об истинных причинах полёта (по крайней мере так казалось Митчеллу и Мартину). А значит, им нужно было сообщить неприятную, но важную правду и остановить возможный конфликт.

Конгрессменом, к которому они решили обратиться, был Уэйн Хейс, многолетний представитель штата Огайо от демократов (в Конгрессе он работал с 1949 года). Он не был самым сведущим в вопросах разведывательной деятельности политиком, но Мартин и Митчелл и не ждали от него этого. Дело было в другом: Хейс был одним из наиболее влиятельных членов парламента – он возглавлял комитет, отвечавший за надзор за работой всей палаты представителей, был в хороших отношениях с большинством других конгрессменов и, кроме того, входил в комитет по международным отношениям.

Его слово имело значение и вес. Несмотря даже на то, что подчас слово это было скабрезным и грубым. Про Хейса ходило много легенд и историй, в которых воспевалась его способность не лезть лишний раз за словом в карман. Например, однажды он входил в состав американской делегации, которая наносила официальный визит в Гану; там их встречал первый премьер-министр и президент страны Кваме Нкрума. Встреча с премьер-министром Кваме Нкрумой. Один член американской делегации, желая польстить президенту, заявил: «Каждую ночь в Чикаго на коленях стоят 250 000 африканцев, молящихся за успех вашего великого демократического эксперимента». А Хейс решил вмешаться и добавил: «Вы получили образование в Соединенных Штатах, господин премьер-министр, и, возможно, вы знаете, что, если в Чикаго по ночам на коленях стоят 200 негров, они не молятся за Гану, они играют в кости».

Как бы там ни было, два молодых криптографа оказались в кабинете влиятельного конгрессмена. Тот слабо понимал из какой именно спецслужбы к нему пришли (Хейс решил, что визитёры работают в ЦРУ). Тем не менее он внимательно их выслушал и записал их рассказ об истинных причинах уничтожения американского самолёта. Мартин и Митчелл отдельно отметили, что, сообщая это политику, они сильно рискуют – за разглашение этой информации им могло грозить по 10 лет тюремного заключения. Хейс в ответ сказал, что он прекрасно понимает серьёзность и значение полученных данных и заявил, что обязательно постарается добиться каких-то зримых результатов.

Жизнь полна неожиданных совпадений. Стоило двум криптографам покинуть его кабинет, как Хейсу позвонил помощник государственного секретаря США по связям с конгрессменами Уильям Макомбер и попросил его воздержаться от дальнейших публичных комментариев по поводу сбитого самолёта. Его звонок был чистой случайностью – властям очень хотелось замять историю, ссылаясь на интересы государственной важности, а Хейс был одним из тех людей, чьё молчание могло бы им помочь в достижении этой цели. Но во многом именно этот случайный, необязательный звонок определил дальнейшую судьбу Мартина и Митчелла.

Хейс просто решил проигнорировать полученную информацию – звонок из Госдепа охладил его полемический задор; когда речь идёт о вопросах большой политики, то даже самые влиятельные люди зачастую предпочитают промолчать. Два криптографа тщетно ждали хоть каких-то последствий от своего похода в Конгресс – проходили дни и недели, а никакой реакции не было.

Судьба ещё воздаст Хейсу, проигнорировавшему двух взволнованных молодых людей, оказавшихся в 1959 году в его кабинете. Многолетняя карьера конгрессмена будет уничтожена в 1976 году, когда ФБР, а затем и прессе станет известно о том, что он нанял на работу профнепригодную секретаршу исключительно для того, чтобы заниматься с ней сексом. Хейсу придётся покинуть свой пост, позорно выйти в отставку и доживать свой век на ферме в Огайо.

Но всё это будет потом. А тогда, в 1959 году, Мартин и Митчелл поняли, что раз их не готовы услышать в родной стране, то стоит попытаться достучаться до политиков по другую сторону океана.

Они решили бежать.

Вечный отпуск и советская сторона

Детали планы были обговорены ими на Кубе, куда они отправились в декабре 1959 года. Остров свободы был уже год как под контролем Фиделя Кастро, но он ещё не стал тем задорным и боевым коммунистом, каким он войдёт в историю – всё ещё надеялся наладить отношения с Вашингтоном. Бурная дружба с Советским Союзом начнётся чуть позже. Но, вероятно, первые контакты с советскими спецслужбами криптографы установили именно там.

Совместная поездка не вызвала подозрения у непосредственного руководства двух криптографов: оба они были на хорошем счету в АНБ, а Мартин даже выиграл значительную стипендию на учёбу в Университете Иллинойса в 1959 году (оставаясь штатным сотрудником Агентства).

Учёба Мартина в Иллинойсе закончилась в июне 1960 года. Теперь можно было приступать к осуществлению задуманного: Митчелл и Мартин получили разрешение на трёхнедельный отпуск, в ходе которого они якобы намеревались на машине доехать до западного побережья США и провести там время с родителями. По крайней мере, такую версию они сообщили начальству. Возражений там не возникло.

На самом же деле 25 июня они сели на авиарейс из Вашингтона в Новый Орлеан, добрались оттуда до Мехико, а затем вылетели в Гавану. Там всё было готово к их приезду: Мартин и Митчелл сели на торговое судно и отправились в СССР.

АНБ и ЦРУ хватилось их только через месяц. Агенты вломились в квартиры Мартина и Митчелла; в доме последнего был обнаружен ключ от банковской ячейки. Вскрыв её, спецслужбисты обнаружили текст того самого обращения к родным и близким, коллегам и соотечественникам, который цитировался выше. Быстро стало понятно, что произошло ЧП – два сотрудника одной из самых секретных спецслужб сбежали из страны и, по всей видимости, отправились за железный занавес (к такому выводу в Госдепе и АНБ пришли уже в начале августа). АНБ попыталось сделать хорошую мину при плохой игре и предпочло не заявлять публично о произошедшем; на закрытом заседании Конгресса представитель АНБ сообщил, что сбежавшие – всего лишь два «молодых математика», не имевших доступа к серьёзным тайнам.

Но уже далеко не всё зависело от желания проштрафившихся разведчиков. Информация разошлась в слишком широких кругах. А кроме того, слишком многие в ЦРУ были недовольны произошедшим – и они готовы были на многое, лишь бы не дать замолчать эту историю. Они снабжали информацией конгрессменов, а те стали обвинять руководителей АНБ во лжи – Мартин и Митчелл вовсе не были малозначимыми сотрудниками, не имевшими серьёзного доступа. Напротив, их знания были очень и очень важны – особенно в условиях постоянного конфликта с СССР: они оба работали по советскому направлению, были в курсе разведывательной информации, стекавшейся в агентстве, и оба неплохо владели русским.

6 сентября 1960 года произошло то, чего боялись многие в США: Мартин и Митчелл дали совместную пресс-конференцию в Москве, в Центральном доме журналиста. Выступая там, Мартин и Митчелл начали с того, что зачитали всё то же обращение, которое ЦРУ обнаружило в банковской ячейке Митчелла. В нём они разоблачили «обманчивые» заявления США о своих действиях на международной арене, разоблачили попытки свергнуть «правительства, которые считаются не дружественными по отношению к Соединенным Штатам», и рассказали о многочисленных случаях вербовки иностранных дипломатов. К этому криптографы добавили немного феминизма: рассказали, что в СССР таланты женщин поощряются обществом в большей степени, чем в Соединенных Штатах.

На этом они не остановились: следующим пунктом программы был рассказ об АНБ. Деятельность самой секретной службы США была расписана в деталях. Они раскрыли информацию о бюджете АНБ (около 500 миллионов долларов в год при 10 000 сотрудников). Рассказали о том, как агентство собирало разведывательную информацию не только о своих противниках, но и почти обо всех странах мира (включая союзников по НАТО вроде Франции и Италии), регулярно меняясь информацией с Великобританией и Канадой.

В деталях были описаны аэроразведывательные операции США в отношении СССР, при этом Мартин и Митчелл не умолчали о том, что Конгресс находится в неведении о действиях разведки. И именно бездействием конгрессменов Мартин и Митчелл объяснили своё бегство – они сочли СССР более честной стороной, не замешанной в «грязных провокациях», и решили придать правду огласке с его помощью.

В СССР торжествовали. Передовица «Правды» гласила: «Очередной провал американской разведки».

Что было после?

Пресс-конференция двух перебежчиков вызвала настоящую бурю эмоций в западных странах – в первую очередь в США. Бывший президент Гарри Трумэн заявил, что перебежчиков надо было бы пристрелить. В Пентагоне сообщили, что заявления о прослушке союзников – абсолютная ложь и чепуха.

Широко обсуждалась в прессе (с подачи некоторых американских политиков) гомосексуальная связь Мартина и Митчелла: в таблоидах, равно как и в серьёзных газетах, регулярно писали о «двух предателях-гомосексуалов» и «команде любовников», а в Time обращали внимание на то, что Митчелла и Мартина следовало показать психиатру.

Вообще, обсуждение гомосексуальности как угрозы для национальной безопасности шло в США ещё с конца 1940-х; эту тему продвигали те же люди, что запугивали страну «красной угрозой» и руководили Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности (примечательно, правда, что помощник сенатора Маккарти и протеже Эдгара Гувера, адвокат с мрачной репутацией Гарри Кон, и сам был гомосексуалом). Вместе с «красной угрозой» обсуждалось существование «лавандовой угрозы» – тайного проникновения гомосексуалов в органы власти, и их влияния на общественную атмосферу.

Комиссия начала подробное расследование причин побега двух криптографов, но выводы, к которым она пришла спустя 13 месяцев, больше напоминали примитивную пропаганду, а не результаты серьёзного анализа: конгрессмены писали о коммунизме, атеизме, гомосексуализме и бездуховности – именно это, по их мнению, сбило с верного пути двух молодых людей.

В АНБ тоже проводили расследование – но уже всерьёз. Спецслужбисты поняли, что внутри агентства отвратительно поставлен контроль за сотрудниками: поездка на Кубу и близкие личные отношения стали неожиданностью для всех сотрудников АНБ. В ходе расследования было опрошено 450 человек – от близких друзей и родственников сбежавших до случайных знакомых и официантов. Результатом расследования стала полномасштабная проверка сотрудников агентства – в результате был раскрыт многолетний советский шпион (передававший информацию в СССР за деньги), а четырёх сотрудников уволили, обнаружив, что их дипломы Гарварда – поддельные.

Мартин и Митчелл же тем временем обживались в СССР. Как выяснится сильно позднее, им не так уж много было что рассказать – большую часть того, что они знали, они выдали во время пресс-конференции, а конкретные данные о том, какие шифры и коды советских коммуникаций взломаны в АНБ они попросту не знали. В КГБ были разочарованы, а вот руководители АНБ находились в ужасе, опасаясь, что русским станут известны все тайны разведки (лишь спустя десятилетие урон, нанесённый побегом, удастся оценить – и он окажется совсем незначительным).

Жизнь не стояла на месте. И Мартин, и Митчелл переехали в Ленинград и вскоре женились на русских девушках. Мартин отучился в аспирантуре ЛГУ и после этого работал в институте Стеклова, расстраиваясь, что в СССР ему не доверяют серьёзной и ответственной работы. В конце 1970-х он попросился обратно в США – но в консульстве ему отказали. Более того, вскоре его лишили американского гражданства и отказали даже в туристической визе.

Иногда он общался с американцами. Однажды джазовый музыкант Бенни Гудман приехал в Ленинград, чтобы дать несколько концертов. Днём он прогуливался по городской улице с другом и случайно встретил Мартина. Как позже Гудман сообщал репортерам: «Я сказал ему, кто я такой, а он ответил: “Ну и дела. Извини, но мне не нравится твоя музыка”».

Митчелл женился на преподавательнице фортепиано из Ленинградской консерватории – её звали Галина. Бернон работал программистом сначала в Электромеханическом институте связи имени Бонч-Бруевича, затем на химическом факультете того же университета. У него были отличные отношения с коллегами, но жизнь в социалистической стране ему не нравилась: он столкнулся с неидеальностью советской системы и не мог закрывать на неё глаза.

Мартин всё-таки вырвался из СССР в 1987 году – он был тяжело болен и уехал умирать в Мексику. А Митчелл пережил и крушение СССР, и распад страны, и даже 1990-е годы. Он умер в ноябре 2001 года в своей петербургской квартире напротив Никольского собора.

Так закончилась история двух романтичных перебежчиков, которые хотели спасти мир – и даже попытались это сделать.

Коллаборационисты уже за углом: почему не так просто отличить хороших людей от плохих?

Как известно, художник Пабло Пикассо не стал покидать оккупированный нацистами Париж, он остался в нём вместе со своими работами и студией. Его фигура неизменно вызывала большой интерес у оказавшихся в Париже немцев, многие из которых были почитателями его искусства. А он довольно охотно с ними общался, а с некоторыми даже дружил – несмотря на радикальную разницу во взглядах.

Однажды в его студию пришли офицеры вермахта, мечтавшие познакомиться со звездой. Они ходили по его студии и осматривали картины. В какой-то момент один из них увидел эскиз «Герники» и решил уточнить у художника, его ли это картина. Он спросил:

– Это вы сделали?

Пикассо сказал, подумав:

– Нет, это сделали вы.

В оккупированной Франции такое отношение к немцам мог позволить себе, наверное, только он – ну, может быть, ещё несколько человек, имевших статус суперзвезды. В остальном противостояние немцам во времена нацистской оккупации было делом опасным и неблагодарным – шутки оккупантами не очень ценились, а к французской культуре они относились одновременно с презрением и благоговением.

Эти сложные двусторонние отношения немцев и французов особенно интересно изучать на примере отношений между оккупантами и интеллектуальной элитой страны. Отношения власти и интеллектуалов часто представляют собой все противоречия какой-то эпохи в концентрированной форме.

Об оккупации Франции нередко говорят как об архетипическом примере оккупированной страны, покорители которой установили и навязали несправедливый режим, которому служат исключительно предатели. Многим, собственно, и представляется, что во Франции Вторая мировая была исключительно временем столкновения двух противоположностей: коллаборационистов, сотрудничавших с нацистами, и отважных борцов Сопротивления. На самом деле всё было несколько сложнее и границы между этими группам были гораздо более прозрачными, чем может показаться со стороны. Пример Франции многое объясняет нам и о том, как устроен коллаборационизм и почему любые люстрации после свержения несправедливого режима всегда будут несправедливы в той же степени, сколь и заслуженны.

Что такое коллаборационизм? Откуда он берётся? И куда ведёт? Можно ли наказать всех плохих и наградить всех хороших? Попробуем в этом разобраться на примере Франции в годы Второй мировой войны. А о том, как менялось представления об отношения военного времени, мы разберёмся, изучив взгляд и отношение историков на французское общество времен оккупации.

I

Уже всего через две недели после подписания перемирия с нацистской Германией, 10 июля 1940 года, Национальное собрание Франции провозгласило фактически новую конституцию и объявило о том, что в стране произошла национальная революция. События, последовавшие за этим, раскололи французское общество – не только в переносном, но и буквальном смысле: немцы оккупировали северную часть Франции, а на юге Франции была создана так называема Свободная зона, более известная всем как вишистская Франция. Власть в ней была передана фельдмаршалу Петену, прославленному французскому военачальнику, герою Первой мировой войны. Именно он и стал номинальным руководителем этого осколка Третьей французской республики – и сделал своё имя почти синонимом термина «коллаборант» (аналогичная метаморфоза ждала фамилию норвежского коллаборанта Квислинга).

Во Франции были провозглашены новые ценности: отказ от республиканства, отказ от парламентаризма и провозглашение идеи о необходимости создания консервативной нации, поддержания традиционных отношений в семье, в религии и в политической. Мнение общества по этим вопросам не учитывалось – оно было поставлено перед необходимостью принять новые взгляды на жизнь.

Сотрудничество с врагом и Сопротивление врагу были двумя полюсами социальной, политической и культурной жизни Франции во время оккупации; между ними, впрочем, существовало огромное множество различных вариантов существования, не требовавших от человека каких-то радикальных действий.

Четыре года под германским правлением различные авторы называют по-разному: некоторые, как Джулиан Джексон, предпочитают использовать термин «темные годы», но есть и те, кто называет эти годы «франко-французской войной»: между коллаборационистами и теми, кто предпочел уклониться от сотрудничества. Впрочем, зачастую провести жёсткую границу между коллаборацией и сопротивлением не так уж и просто, особенно когда речь идёт о поведении интеллектуалов и творческой элиты.

Казалось бы, что сложного? Почти сразу после войны Жан Поль Сартр заявил, что во время оккупации у французов было всего два выбора и задача тех, кто не стал сотрудничать, заключалась в том, чтобы «сказать французам, что немцы не будут нами править».

Один из историков, специализировавшихся на истории Франции в XX веке, Патрик Баерт, следуя за мыслью Сартра, предложил самый простой подход, представив эти два явления в чрезвычайно упрощённом виде:

«Под интеллектуалами-коллаборационистами мы понимаем группу авторов, которые в целом поддержали <…> режим Виши и сотрудничество с Германией. <…> Под антиколлаборационистами мы подразумеваем группу писателей, которые глубоко критиковали Виши и публиковались подпольно, борясь с режимом Виши и немецкой оккупацией».

Но и самому Баерту было понятно, что такое определение – слишком узкое и недостаточное. Оно не в состоянии было охватить значительное количество интеллектуалов, которые предпочли отстраниться от политической жизни, замолчали и отказались от каких-либо политических действий. А среди тех, кто сотрудничал с новыми властями, было немало тех, кто поддерживал отличные отношения с интеллектуалами-оппонентами, которые вроде бы должны были ненавидеть немцев и правых всей душой.

Кроме того, такое строгое противопоставление было неточно даже в своих предпосылках, ведь значительное количество французских интеллектуалов решили вообще не участвовать в этом противостоянии и эмигрировали из Франции. Среди них было много очень известных людей, начиная с Генриха Манна и заканчивая Жаном Ренуаром и Клодом Леви-Строссом. Большинство из них уехали в США, где часть из них занялась помощью родине: они организовывали концерты в пользу Сопротивления, собирали средства, призывали иностранные государства оказать помощь Франции.

Поскольку работа Баерта, в которой он давал строгое определение коллаборационистам, посвящена заключительному этапу войны, это позволяет рассмотреть не только период оккупации, но и изучить меры, предпринимавшиеся против коллаборационистов после войны – чистки или, если говорить по-французски, epuration. Баерт обнаружил интересную параллель: послевоенные действия французского правительства во многом напоминали действия правительства Виши, но только при немцах в качестве объектов для атаки избирались левые интеллектуалы, а после войны – правые.

Уже летом 1940 года правительство Виши и немецкие оккупационные власти составили список Отто (Otto List) – список нежелательных интеллектуалов, которые были отвергнуты новым режимом по причинам политических и художественных взглядов, профессиональных отношений и этнического происхождения.

Эти люди не только потеряли свои рабочие места, но и подвергались нападкам в прессе – часто со стороны других публичных интеллектуалов (Робер Бразийак был особенно усерден – он обвинял своих противников в том, что они евреи, и призывал к их казни или убийству). Однако уже в 1941 году подпольный организационный комитет французских писателей начал составлять список коллаборационистов с режимом. После войны эти люди были арестованы (в некоторых случаях взяты в плен) и осуждены.

Интересно, что проблемы, встававшие в ходе чисток у вишистов, и у послевоенных властей, были схожими. Например, и для оккупационных властей, и для послевоенных французских чиновников было непросто определиться в своём отношении к издателям и определить тех, кто должен был быть наказан. Ведь многие издатели публиковали писателей разных политических ориентаций; степень их ответственности оказалось непросто определить.

Впрочем, об ответственности тогда спорили много: члены Сопротивления считали, что талантливые люди, пошедшие на сотрудничество с немцами, виновны ещё и по тому, что наличие способностей и таланта наделяет человека дополнительной ответственностью за свои действия, ведь он может служить примером для значительной части нации. А вот многие коллаборационисты смотрели на ситуацию совсем по-другому, заявляя, что их действия были не предательством, просто выражением их мнений и политических взглядов. Некоторые даже заявляли, что послевоенные процессы над коллаборационистами напоминают им суд над поэтом и журналистом Андре Шенье во времена термидорианского террора.

Как бы там ни было, но подход к определению коллаборационизма как к простой дихотомии (либо сотрудничал, либо нет), работает плохо. Он упрощает сравнение членов Сопротивления и явных коллаборационистов, но из-за этого упрощения упускаются из виду многие важные элементы интеллектуального сотрудничества и сопротивления: история французского крайне правого движения, множественность факторов, которые влияли на интеллектуальную деятельность во время оккупации, а также чисто географическое местонахождение – ведь поведение людей и цензурные ограничения на оккупированном Севере и на чуть более свободном Юге, различались довольно сильно.

II

Другой подход к определению того, что происходило во французском обществе в годы войны, был предложен историком Робертом Пакстоном. Его книга об истории вишистской Франции была одной из первых работ, в которых была пересмотрена роль довоенной французской политической жизни. У Пакстона была возможность использовать множество немецких документов, недоступных предыдущим исследователям, что значительно углубило его понимание механизма работы режима Виши. Роль интеллектуалов в том, что происходило во Франции во время оккупации, не была приоритетным направлением для исследования Пакстона, но он рассматривал интеллектуалов как неотъемлемый элемент всех процессов, связанных с сотрудничеством и сопротивлением.

По мнению Пакстона, само появление вишистской Франции стало и результатом, и продолжением процесса французской гражданской войны 1934–1937 годов. Этим звучным термином Пакстон пытался описать довоенное ожесточённое противостояние между французскими левыми и правыми. Левые, ориентировавшиеся на Советский Союз, стремились к большей социальной справедливости во Франции. Правые презирали республику, её деятелей, считали их коррумпированными, нечестными и отрицающими всё то, что важно для консерваторов и правых.

Это политическое столкновение привело сначала к кризису 6 февраля 1934 года (который некоторые посчитали попыткой переворота), а затем – к победе Народного фронта на выборах 1936 года и фактическое исключение крайне правых политиков из политической жизни Франции. В результате французы крайне правых взглядов стали считать своим главным внешним врагом не Германию, а Россию, а во внутренней политике – коммунистов и Народный фронт. Пакстон замечал, что:

«Поражение в 1940 году вызвало шок во всем французском обществе, заставив раскрыться старые трещины, проходившие через всё общество ещё, по крайней мере, с 1789 года. <…> Самым важным из этих ставших явными расколов в 1940 году был разрыв между представлением о соотношении между “порядком” и “революцией”».

Именно поэтому Пакстон называл создание Виши Францией «местью меньшинств». Фактически, существование режима Виши было необходимо людям, отвергнутым Третьей республикой. Например, для интеллектуалов правых взглядов – самыми яркими представителями этой группы были Пьер Дриё ла Рошель, Люсьен Ребате, Робер Бразийак. Они активно участвовали в различных правых движениях ещё с середины 1930-х годов; они были очарованы фашизмом и образом «эпического фашистского человека», они презирали коммунизм. Поэтому сотрудничество с Виши, и с немцами было обусловлено их прежним отношением к французской политике, их презрением к республиканским ценностям.

К тому же все они были возмутителями спокойствия ещё в довоенной Франции. Например, Дриё ла Рошель, писатель, был настоящим панком: он отрицал любые литературные ориентиры, буквально плевал на могилы заслуженных авторов и в довольно грубой форме писал о том, как его раздражает официальная иерархия довоенной французской культуры. Поэтому он принял нацизм, окунулся в него с головой. Дошло до того, что он согласился возглавить главный французский литературный журнал «Новое литературное обозрение», который превратил в пронацистское, пронемецкое издание. Вся троица (Ребате, Ла Рошель. Бразийак) участвовала в создании журнала Je suis partout («Я везде») – ультраправого, пронацистского издания, некоторые статьи в котором уместнее было бы назвать доносами.

Интересно, что дальнейшая судьба этих трёх ярких правых интеллектуалов, была разной, а отношение к ним в послевоенной Франции часто было связано не столько с тем, сотрудничали они или нет, а с тем, какая репутация у них была среди других интеллектуалов. Например, Ребате после войны испытывал серьёзные финансовые трудности, не мог найти работу и почти на десять лет он выпал из французского общества, из французской культурной элиты. Затем он смог вернуться и стал кинокритиком в журнале Cahiers du cinéma, оказав большое влияние на молодых режиссёров и критиков (например, на Франсуа Трюффо).

Робер Бразийак после войны был казнён, – по всей видимости, из-за того, что к нему относился плохо лично Шарль де Голль: он небезосновательно считал, что именно Бразийак виновен в гибели нескольких его близких друзей. Бразийак действительно призывал к расстрелу некоторых деятелей Сопротивления во время оккупации.

А вот Пьер Дриё ла Рошель в конце концов покончил с собой, хотя многие его друзья, левые интеллектуалы (в том числе и Андре Мальро, будущий министр культуры Франции) предлагали ему помощь, возможность записаться в Сопротивление уже на последних месяцах оккупации и очистить своё имя. Но он отказался и покончил с собой.

При этом, по мнению Пакстона, вишистскую Францию не стоит воспринимать лишь как Францию, захваченную «протофашистскими организациями» – вроде «Аксьон Франсез» Шарля Морраса или «Народной партии» Жака Дорио. Довоенные фашисты были не единственными фигурами, отвергнутыми политическим режимом Третьей республики, но поддержавшими Виши.

Многие представители левых, социалистических и пацифистских движений решили поддержать режим Виши. Их объединяла враждебность к Третьей республике, вера в слабость демократического режима и убежденность в его неспособности принести пользу народу; наиболее ярким примером перехода с левого фланга на правый является Марсель Деа, бывший социалист и член Французской секции Международного Интернационала, который решил сотрудничать с Виши, основал большую коллаборационистскую партию и даже стал министром в вишистском правительстве.

Коллаборационисты здесь предстают не просто предателями без мотива, которые предают исключительно по той причине, что они плохие. Нет, коллаборационисты – это ситуативный союз традиционалистов, изгоев, ультралевых и ультраправых политиков, аристократов и богемы – словом, всех тех, кому не находилось места в политической жизни довоенной Франции. Годы оккупации и вишистской Франции были для них временем реванша, временем, когда они могли реализоваться и наплевать на стандартные для Франции буржуазные политические предрассудки.

Сам Сартр вспоминал, что «в 1939–1940 годах нам было страшно умирать за то, что мы презирали – за отвратительную Францию, коррумпированную, неэффективную, расистскую, антисемитскую, управляемую богатыми для богатых – никто не хотел умирать за это, пока, ну, пока мы не поняли, что нацисты были хуже».

В то же время те интеллектуалы, которые осознанно присоединились к движению Сопротивления, оказались в не менее сложной и драматической ситуации. Дело даже не столько в конфликте с нацистскими властями, сколько во внутреннем конфликте движения. Оно постоянно находилось в состоянии внутреннего раскола – из-за нерешительности и разделённости лидеров, из-за репрессий со стороны немецкой армии или правительства Виши. Кроме того, Сопротивление страдало от острой нехватки людей; число членов движения в самые пиковые времена не превышало 300 или 400 тысяч человек (показатель, основанный на послевоенных свидетельствах), что примерно равно 1,5–2 % взрослого населения Франции. Получалось так, что влияние Сопротивления на политическую жизнь Франции почти до конца войны было ограниченным и мало способствовало крушению немецкого правления.

Сопротивление (которое Сартр называл «Республикой молчания») не смогло трансформироваться в послевоенную власть – и союз католиков, социалистов и коммунистов распался. Сопротивление не стало доминирующей силой в послевоенной Франции, а значительное количество бюрократов, бизнесменов и экспертов, работавших на Виши, избежали послевоенных чисток и испытаний (а Франсуа Миттерран, например, начинавший свой путь в государственное управление именно при Виши, даже стал президентом). Поэтому часто единственное, что оставалось борцам Сопротивления – это сведение счётов с теми интеллектуалами, которые сотрудничали с немцами и Виши.

В целом взгляд Пакстона гораздо более комплексный и глубокий. Он уделяет внимание и тем факторам, которые предшествовали Второй мировой, более того – они являются для него ключом для понимания феномена сотрудничества интеллектуалов. Кроме того, его понимание деятельности интеллектуалов во время оккупации далеко не дихотомично – он рассматривает этот период не как столкновение двух противоположных образов поведения, а как сосуществование большого числа коллаборантов и молчаливого недовольного меньшинства. А сама нацистская оккупация предстаёт здесь не только внешней силой, навязывающей чуждый режим, но и силой, которая высвобождает множество внутренних противоречий, пронизывающих всё общество.

III

Границы между коллаборационизмом и Сопротивлением зачастую были размыты – так говорят историки. Но что это означает на практике? Как эти границы раздвигались? И как осуществлялся переход из одного модуса в другой? Не так уж сложно. Опишем это на примере жизни одного яркого авантюриста, немало преуспевшего благодаря оккупации.

Предприниматель Жозеф Жоановичи, еврей из Кишинева, родился в 1905 году. В 1925 году он эмигрировал во Францию, где вскоре преуспел. Он занимался бизнесом разной степени сомнительности: начал со сбора лома и старья и так хорошо на этом поднялся, что уже к 1929 году его называли «королем лома». У Жоановичи появились связи во французской элите, с помощью которых он подключился к выполнению контрактов для строительства линии Мажино. И это все притом, что Жоановичи был практически неграмотным, а говорил на смеси русского, румынского, идиш и французского.

В дальнейшем его фирма открыла свои представительства в Голландии и Бельгии, а еще позже у нее завязались отношения с нацистской Германией – и через третьи страны цветной металл потёк в Германию. Тогда же, ещё до войны, у Жоановичи появились друзья в гестапо. Чем он и не преминул воспользоваться, когда Франция оказалась разделённой и оккупированной немцами.

По условиям перемирия с немцами вишистская Франция была обложена солидными репарациями, что давало возможность немецким предпринимателям начать выкачивать из страны ресурсы. Жоановичи стал посредником между немецким капиталом и Францией, которую немцы хотели хорошенько пограбить. В 1941 году Жозеф стал главным поставщиком рейху нежелезистого металла. В руководимом абвером «бюро Отто» – с оборотом в сто пятьдесят миллионов франков в день – он числился заместителем начальника отдела кожи и металла. А ещё Жоановичи вместе с главой французского гестапо Анри Лафоном (расстрелян в 1944 году – Сопротивлению его выдал все тот же Жоановичи) открыл фирму, в которую нанимали исключительно евреев.

Рассказывают, что как-то раз Лафон и Жоановичи выпивали в баре и Лафон сказал своему бизнес-партнеру: «В конце концов, Иосиф, ты же просто грязный жид!». На что Жоановичи ответил, отпив шампанского из бокала: «А сколько стоит перестать им быть, гауптштурмфюрер?» В конечном счете, Жоановичи получил статус почетного арийца.

При этом Жоановичи следил за тем, как менялась ситуация, и вовремя установил контакты с Сопротивлением. Он финансировал отряды Сопротивления и одновременно давал деньги и грузовики французским гестаповцам. В ходе парижского восстания в августе 1944 года Жоановичи помог оружием и грузовиками восставшим участникам Сопротивления. Он же выкупил племянницу де Голля из гестапо. И он же сдал своего бывшего бизнес-партнера-гестаповца Лафона и его коллегу Пьера Бони, пытавшихся с семьями сбежать в Испанию. Обоих расстреляли; Лафон незадолго до смерти сказал: «Ну, хоть раз Жозеф сделал что-то».

На всем этом Жоановичи не забывал зарабатывать – 11 августа 1942 года он снял в банке по одному-единственному чеку двадцать три миллиона. 22 декабря 1942 года – выплатил подрядчикам триста двадцать два миллиона. Его состояние оценивали в сумму от одного до четырёх миллиардов. Но на суде в 1949 году он признался, что за годы оккупации заработал жалкие двадцать пять миллионов: и это притом что во время войны он мог за вечер в карты проиграть несколько миллионов франков.

Активность Жоановичи сделала непростым его осуждение после войны. Процесс тянулся долго, и в 1949 году его приговорили к 5 годам лишения свободы. В 1952 году он был освобожден, Франция пыталась отправить его в СССР или Румынию, но те отказались; сам Жоановичи пытался репатриироваться в Израиль, но получил отказ в своей просьбе (чрезвычайно редкий случай – Жоановичи один из трёх евреев в истории, которым отказали в применении Закона о возвращении). Он безуспешно пытался восстановить свой бизнес, но былого размаха достичь не смог. В октябре 1957 года был повторно арестован, уже за налоговые преступления. Скончался Жозеф в 1965 году – в бедности и одиночестве.

IV

Такие истории позволяют понять, насколько непросто было устроено французское общество времён войны – и как нелегко отделить подчас коллаборационистов от борцов и сторонников Сопротивления.

Понимание этих деталей сильно трансформировало представление историков о том, как трактовать те или иные политические и социальные процессы времён Виши. Подход историка Джулиана Джексона частично продолжает линию, намеченную Пакстоном, но Джексон идёт дальше, практически стирая границы между коллаборационистами и антиколлаборационистами. Кроме того, он добавляет в эту систему влияние внешнего фактора – интереса Германии к французскому обществу и культуре.

Прежде всего, он отмечает, что подавляющее большинство видных интеллектуалов, которые выступали против фашизма и нацизма в предвоенные годы, выбрали изгнание и покинули Францию – это был путь Жана Ренуара, Жана Габена, Марка Шагала, Фернана Леже, Антуана де Сент-Экзюпери и многих других. Самой заметной фигурой, оставшейся во Франции, был Пикассо, который намеренно вернулся в Париж. Однако он выбрал стратегию молчания, а не сопротивления. Это значительно уменьшило способность Сопротивления представлять себя как серьёзную интеллектуальную и культурную силу в борьбе против нацистов и правительства Виши. Особенно на ранней стадии, когда Виши все ещё воспринимали как продолжение предыдущей Французской республики, а члены Сопротивления и голлисты воспринимались как изгои.

Во-вторых, Джексон придает большое значение географическому фактору, отмечая, что строгость цензуры и возможности для интеллектуального самовыражения значительно различались на севере, оккупированном Германией, и на юге, в Республике Виши. Те интеллектуалы, которые остались в Республике Виши, имели возможность публиковать свои произведения, в которых метафорически, в завуалированной форме они могли выразить недовольство ситуацией. Например, Луи Арагон сделал это в своих стихах, в которых он говорил о том, что скорбит о своих друзьях, погибших в мае, и эту фразу можно было считать печальным воспоминанием о французах, погибших во время немецкого вторжения в мае 1940 года. Но на самом деле Арагон имел в виду коммунистов, расстрелянных в 1942 году, его друзей.

В то же время на севере Франции цензура и ограничения были гораздо более жёсткими, а возможностей для хотя бы ограниченного сопротивления и свободного выражения идей и мыслей было гораздо меньше, чем на юге. В отличие от нацистской Германии или фашистской Италии в вишистской Франции не было сформированной идеологической программы – за исключением консервативных семейных ценностей.

В-третьих, наиболее важным элементом концепции Джексона является его замечание о полном размытии границ между соавторами и соавторами. Он показывает, что ситуация была намного сложнее, чем конфронтация между двумя или тремя группами. Например, он отмечает, что некорректно записывать разных интеллектуалов в коллаборационисты или борцы с режимом исключительно в зависимости от их сотрудничества (или несотрудничества) с коллаборационистскими газетами и журналами. Многие из интеллектуалов шли на компромисс, и не всегда это было просто – но это не значит, что они были ярыми нацистами. Например, поэт Клодель, который сначала поддерживал Петена и написал в честь него оду, в дальнейшем от своих взглядов отказался. Нацистов он не поддерживал, а фельдмаршал Петен вызывал у него настоящее уважение.

Другой пример: Жан-Поль Сартр, французский философ и писатель, который всем, конечно, известен как скорее антифашист, левый и явный противник нацистов, в своё время публиковал свои первые статьи и пьесы в журналах, которые тогда в Париже считались скорее сотрудничающими с немцами. Конечно, поклонники прочитывали их как завуалированное выражение антинацистского протеста. Но они были одобрены к печати немецкими цензорами, а немецкие офицеры были рады присутствовать на премьерных представлениях. В целом на репутации Сартра это не сказалось, и никто никогда не считал Сартра активным коллаборантом. Однако такие противоречия дополнительно подчёркивают, как сложно однозначно описать кого-то как коллаборациониста или антиколлаборациониста.

Пример с возвращением Пикассо во Францию – того же рода. Хотя Пикассо и был явным противником нацистов, но он жил в Париже, встречался с послом Германии, а также с некоторыми представителями немецкой армии.

Во время оккупации многие публичные интеллектуалы почти не имели возможности свободно выражать свои взгляды и мнения, поэтому они либо ничего не делали, либо тем или иным образом приходилось приспосабливались к новым правилам – удаляя политически неприемлемые отсылки из своих произведений или добавляя некоторые идеи, которые были важны для власти Виши Франции.

Джексон отмечает, что двойственное отношение немецких властей к французской культуре сыграло важную роль в интеллектуальных процессах во Франции. С одной стороны, многие люди из немецкой военной администрации были франкофилами и страстно обожали французскую культуру. К ним относились, например, посол Германии во Франции Отто Абетц и многие другие дипломаты из посольства Германии в Париже, военный командующий оккупированной Франции Отто фон Штюльпнагель, популярный и знаковый немецкий писатель Эрнст Юнгер. По этой причине они поддерживали многих французских писателей и художников.

С другой стороны, немецкая франкофилия была комплексным явлением, потому что многие немцы любили французскую культуру и в то же время считали её декадентской и депрессивной, полагая, что она ведёт к деградации общества в целом. Джексон пришёл к выводу, что:

«Немцы придерживались принципа «хлеба и зрелищ», согласно которому культурные развлечения будут делать население счастливым. За этим прагматизмом их реальное отношение к французской культуре было шизофренической смесью ревности и презрения: ревности к культурному господству Франции; презрения к французскому художественному упадку».

Уже это делало жизнь интеллектуала в оккупированном Париже двойственной. С одной стороны, французам дозволялось оставить многое из довоенной культуры, считая, что это только ускорит дегенерацию французского народа. С другой стороны, проблемы, которые могли последовать за какими-то выступлениями в прессе, музыке, и кино, могли повлечь за собой гораздо более печальные последствия, не исключая ссылки в концлагерь или смертной казни.

История французского кинематографа отлично может послужить примером двойственности интеллектуальной жизни Франции. До войны Франция была одним из лидеров мирового кинематографа, снимала огромное количество картин и имела очень мощный кинорынок. И во время войны французская киноиндустрия не погибла, а расцвела.

Аудитория кинотеатров росла, кино снималось: показательно, что ещё в довоенном 1938 году во французские кинотеатры пришло около 220 миллионов посетителей, а в 1941-м их уже было 300 миллионов. Конечно, киноиндустрия, как и все другие культурные отрасли, пострадала от оккупации, прежде всего в связи с тем, что немцы запретили работать евреям, многим из которых пришлось эмигрировать, или скрываться.

Но в остальном французское кино времён оккупации работало на полную катушку, снимались даже одни из самых знаменитых французских фильмов, как, например, «Ворон» Клузо или «Ангелы греха» Брессона. Прибыль росла, и самое интересное, что немецкий кинематограф не вызывал большого интереса у французов, хотя во время оккупации его и стало гораздо больше.

Фильмы времён оккупации снимались так, словно ничего важного со страной не произошло. За редкими исключениями, мы не видим даже улиц, мы не видим людей, мы не видим немецких солдат, только в очень редких фильмах мы можем увидеть что-то подобное. В центре внимания многих французских режиссёров времён оккупации – материнство, консервативные отношения в семье, религия, социальный порядок, иерархия и какие-то правильные, морально и консервативно выверенные устои. Вот так, например, приходилось выживать представителям киноиндустрии, и самое интересное, что большинство из них вполне успешно работали и после окончания оккупации.

V

История французской интеллигенции во время оккупации – это сложное переплетение многих политических, социальных, исторических и личных факторов. Позиции интеллектуалов часто менялись, они не были фиксированными; люди перемещались из лагеря в лагерь. Здесь нет ничего похожего на строгое противопоставление, а границы между сотрудничеством/не сотрудничеством чаще всего оказываются очень смутными и размытыми и часто зависят от того, как к этим людям относились их друзья и знакомые по интеллектуальной элите. В конце концов, Франция времён оккупации – это пространство, где были возможны практически любые, сколь угодно причудливые союзы.

Живым примером этой парадоксальности политического и общественного пространства в оккупированной Франции могут служить личные истории. Выше мы упоминали путь Жозефа Жоановичи, но он был далеко не единственным примером парадоксальности существования в оккупированной стране.

Ещё одним сомнительным «героем» времён войны был Мандель Школьников. Он тоже был выходцем из Российской империи, хотя сведения о его этническом и религиозном происхождении довольно смутные – сам он в разные моменты своей жизни он называл себя караимом, религиозным иудеем, атеистом, православным, католиком и даже протестантом.

В довольно молодом возрасте стал заниматься бизнесом – в 1916 году он поставлял ткань для русской армии (сам он, правда, любил говорить о том, что в Москве он был поставщиком двора, что, конечно, не было правдой). Вскоре после революции он с женой покинул Россию. Пожил в Литве и Польше, занимался ростовщичеством, но без особого успеха. После банкротства уехал в Бельгию, где был судим за мошенничество. В конце концов, в начале 1930-х Школьников и его родственники оказались во Франции. Там он тоже начинал с того, что был мелким старьевщиком, но потом дело пошло в рост и Школьников превратился в крупного торговца тканями.

Настоящий же расцвет в жизни Школьникова начался вскоре после оккупации Франции Германией – он, как и Жоановичи, установил контакт с нацистами ещё до начала войны. Его главным клиентом стал германский военно-морской флот, которому он поставлял ткань и продукты питания. Помимо этого, Школьников активно занимался скупкой за бесценок еврейского бизнеса (сам он прикрывался женой-немкой) и перепродажей его немцам; не гнушался даже сдавать конкурентов в гестапо или направлять полицию на их нелегальные склады с товаром. В какой-то момент Школьников стал одним из «королей» чёрного рынка в оккупированной части Франции, заработав столько денег, что стал серьёзно вкладываться в покупку самых дорогих французских отелей на Ривьере – Лувр и Виндзор в Монако, Le Plaza в Ницце, в Majestic в Экс-ле-Бен, гранд-отели в Биаррице и в Париже (гранд-отель де Пари).

Он скупал все – лавки, рестораны, банки, фирмы. В этом ему помогали не только друзья из кригсмарине, но и из СС – их он тоже начал финансировать вскоре после оккупации. В целом, по разным оценкам, состояние Школьникова под конец войны составило около 6 миллиардов франков (примерно полмиллиарда евро по нынешним ценам), жил он на очень широкую ногу в собственном шале. Под конец войны он начал потихоньку перемещать себя и бизнес в Испанию – в итоге в мае 1944 года он взял с собой ювелирных украшений на 800 миллионов франков и уехал в Испанию.

17 июня 1945 года его обгоревший труп нашли поблизости от Мадрида в сожжённом автомобиле. Пьер Абрамович, биограф Школьникова, указывал на несоответствия при опознании тела, могила на кладбище Эль-Молар на самом деле – массовое захоронение, а банковский счёт Школьникова в Буэнос-Айресе был активен до 1958-го. На всякий случай, в мае 1950 года французский суд заочно приговаривает Менделя Школьникова к смертной казни.

Жизнь, как всегда, парадоксальнее и сложнее любых концепций. И при разговоре о таких непростых явлениях, удачнее всего, в конце концов, обращаться к художественной литературе. В повести Веркора «Молчание моря», одном из главных антинацистских произведений времён войны, немец, поселившийся в доме главного героя, рассуждает об отношениях покоренной Франции и её немецких завоевателях таким образом:

«Крепкий союз – союз двух великих. Есть прелестная детская сказка, которую читал я, читали вы, читали все. Я не знаю, как она называется у вас, у нас она называется: Das Tier und die Schone – Красавица и Чудовище.

Бедная Красавица! Бессильная пленница, она во власти Чудовища, которое беспощадно терзает её своим присутствием. Красавица горда, она с достоинством переносит свои страдания… Но Чудовище лучше, чем кажется. О, оно, конечно, очень неотёсанно! Оно неуклюже, грубо и особенно уродливо рядом с Красавицей, такой изысканной. Но у Чудовища есть сердце, да, у него есть душа с высокими стремлениями. Если бы только Красавица захотела! Но нет. Красавица не хочет!

Идут дни, долгие дни, и понемногу, постепенно что-то открывается Красавице: она начинает замечать во взгляде ненавистного тюремщика, в глубине его глаз что-то похожее на мольбу, на любовь. Она уже не так остро ощущает давящую лапу Чудовища, легче переносит свои оковы… Она уже больше не испытывает ненависти, её трогает его постоянство, она протягивает ему руку… И вдруг – рушатся колдовские чары, грубая оболочка падает. Чудовища нет – перед ней прекрасный рыцарь: красивый и чистый, мягкий и воспитанный. Каждый поцелуй Красавицы украшает его новыми сияющими добродетелями… Высокое счастье озаряет их брак. Их дети, одаренные всеми талантами родителей, – самые прелестные из всех, когда-либо рожденных на земле…

Вам не нравится эта сказка? Я всегда её любил. Я её читал и без конца перечитывал. Я плакал над ней, особенно меня трогало Чудовище, я так хорошо понимал его муки. Даже сегодня я волнуюсь, когда говорю о нём».

Так выглядят завоеватели в глазах завоёванных.


home | my bookshelf | | Великие авантюры эпохи |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу