Book: Дни, полные любви и смерти. Лучшее



Дни, полные любви и смерти. Лучшее
Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Р. А. Лафферти

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

R.A. Lafferty

THE BEST OF R.A. Lafferty

Edited by Jonathan Strahan

Copyright © 2019 by The Locus Science Fiction Foundation

All introductions and afterwords are copyright © 2018 by their respective authors and are used with permission

All rights reserved


Публикуется с разрешения наследников автора и JABberwocky Literary Agency, Inc. (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)


© С. В. Гонтарев, перевод, 2021

© А. Э. Графов, перевод, 1986

© В. С. Кулагина-Ярцева, перевод, 1994, 1997

© М. Д. Лахути, перевод, 2021

© М. А. Литвинова, перевод, 2021

© М. Д. Литвинова (наследник), перевод, 2021

© И. Г. Почиталин (наследник), перевод, 1971

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

В Талсе, штат Оклахома, жил да был писатель, который одно время был самым лучшим автором короткой прозы в мире. Звали его Р. А. Лафферти.

Нил Гейман

Лафферти наделен силой зажигать у нас в мозгу огонь. А мы только рады и просим еще.

Роджер Желязны

Р. А. Лафферти уникален в старом, неиспорченном значении слова. Гений настолько необузданный, радостный, восхитительный и непредсказуемый рождается раз в столетие. Берегите его. Если бы Лафферти не было, у нас не хватило бы воображения, чтобы его выдумать.

Майкл Суэнвик

Настоящим читателям, которые прочли хотя бы один рассказ Рафаэля Алоизиуса Лафферти, не надо объяснять, что он самый оригинальный из наших писателей. Практически все, что выходит из-под его пера, наполнено весельем и остроумием. Но при всей игривости и занимательности его прозы, ее никак не назовешь легким чтением: всегда есть пласт аллегории, пласт мифологии и что-то еще – что-то невыразимое… Может быть, он самый оригинальный не только из наших писателей, но и во всей истории литературы.

Джин Вулф

До сих пор никто из фантастов не испытывал реальной потребности раздвинуть, подобно Лавкрафту, границы жанра – весьма, впрочем, зыбкие. Быть может, единственным исключением будет один странный, очень странный писатель – Р. А. Лафферти. Иногда возникает впечатление, что Лафферти пишет не столько научную, сколько философскую фантастику: только у него одного онтологическая мысль занимает более важное место, чем социологические, психологические или моральные проблемы.

Мишель Уэльбек

Лафферти – человек значительный, и его проза – самого высокого полета. Не просто грамотная – образцовая.

Харлан Эллисон

Лафферти – наш североамериканский непризнанный Маркес, кудесник слова, творящий в противофазе с нынешней стилистикой воинствующего минимализма; старый хитрец выдает притчи возмутительнее библейских, излагая их в жанре словесного торнадо…

Терри Биссон

Пусть рыдают трактирщики, мы же ликуем: рассказы Лафферти полны вакхического тепла, вспоминаемого на трезвую голову, – в них эйфория, товарищество, ностальгия и неисчерпаемая вера в то, что вот-вот случится чудо.

Деймон Найт

Р. А. Лафферти – самый безумный, колоритный и неожиданный автор из ныне живущих. Ближайшей аналогией (хотя любые аналогии в его случае, разумеется, бесполезны) будут «Путешествия Гулливера»: истории Лафферти можно читать как захватывающие приключения, или как язвительную сатиру, или как глубоко продуманное философское размышление о человеческой природе. Другими словами, как и со Свифтом, все зависит от оптики восприятия.

Теодор Старджон

Р. А. Лафферти – один из самых оригинальных фантастов в природе. Он испытывает жанровые рамки на разрыв, а то и вовсе их игнорирует, он потешается над серьезными вещами и воспевает гротеск. И плюс к этому – поистине необузданное воображение.

Терри Карр

Р. А. Лафферти – типичный возмутитель спокойствия и нарушитель порядка. Проза Лафферти насквозь пронизана юмором, но обычно, похохотав, я осознаю, что смеялся сам над собой.

Сэмюел Дилэни

…тонкость и необузданность, трагичность и поэтичность, громокипящая мелодрама и погружение в бездны человеческого духа, разговор с ангелами и демонами… Лафферти всегда был абсолютно уникален.

Пол Андерсон

Лафферти… единственный в своем роде. Таких больше нет. Его проза искрится, завораживает и пьянит, он настолько уникален, что, возможно, стоило бы придумать отдельный жанр: «лаффертитура». Лафферти знаменит… неизменным невероятием своих идей и необычностью подачи материала. Его проза узнаваема сразу, его не спутаешь ни с кем…

Майкл Бишоп

Настоящее чудо, что серьезные философские мысли могут быть представлены так увлекательно, красочно и лирично.

Джудит Меррил

В сжатую форму сказки-небылицы автор вкладывает невообразимо много. Некоторые космические оперы не втиснули бы столько событий даже в трилогию! Космическая опера, в лучшем своем проявлении, – всего лишь подражание: это лишь коммерческая система доставки читателям самых необычных ситуаций, описанных в произведениях научной фантастики. У Лафферти же традиционные темы фантастов – контакты с инопланетянами, вторжение пришельцев, исследование космоса – как драгоценности, спрятанные под перевернутыми выщербленными чашками: пусть читатель гадает, где скрыто истинное сокровище. Но будьте осторожны – если вдруг догадаетесь, где оно, и поднимете чашку, сокровище, скорее всего, изменит форму, у него вырастут ноги, оно спрыгнет со стола и поскачет прочь.

Джефф Вандермеер

Рассказы Лафферти – как, например, и Филипа Дика – невозможно спутать ни с чьими другими.

Фред Саберхаген

Такое странное сочетание красоты, неизъяснимого ужаса и чуда встречается только в снах.

Джеймс Блейлок

Разве автор настолько оригинальный может считаться «ведущим»? А вот незабываемым – да, может! Открыв его однажды для себя, вы останетесь с ним навсегда. Его колдовские чары странного свойства, но, хоть раз попав под их влияние, вы уже никогда не очнетесь.

Терри Биссон

По большому счету Лафферти несопоставим ни с кем, и, даже проведя всевозможные параллели, по прочтении рассказа ты по-прежнему недоумеваешь: что это было? Что сейчас со мной произошло? Почему эти истории навсегда западают в душу, как воспоминания детства, как сказки, которые будоражили и подчас пугали? Наверное, потому, что рассказы Лафферти и есть сказки – философские сказки для взрослых.

Джек Данн

Решительно невозможно описать эту странную личность! Тем более не поддается рациональному анализу еще более «неописуемое» творчество Лафферти. Но с тем, что без этого автора современная фантастика заметно поблекла бы, сегодня согласны все. В причудливой вселенной Лафферти все не так, как в нашем мире, даже если рассказ писателя и был опубликован под ярлычком «мейнстрим». Потому что Лафферти – фантазер в душе, а не холодный ремесленник, пишущий фантастику. А еще он – заразительный юморист, хотя и не сказать, что светлый и легкий. И изощренный мифотворец. И глубокий, не без религиозной истовости, философ. И отличный стилист и рассказчик.

Владимир Гаков

Когда пишешь о Рафаэле Алоизиусе Лафферти, велико искушение пустить в ход его же инструменты: начать заигрывать с парадоксами и противоречиями, ослеплять безумными придумками и острым юмором, сумбурно излагать тонкие идеи посредством вызывающе примитивных фразеологизмов. Однако заниматься этим значит заведомо обречь себя на провал: мало того, что Лафферти на его поле не обыграешь, так еще и выглядеть будешь дурак дураком. С таким же успехом можно снять все деньги со счета в банке и пойти играть в наперстки. Ежу понятно, чем все закончится.

Поэтому я обойдусь без тонкостей. Как можно топорней представлю несколько фактов…

Во-первых, Лафферти – один из лучших авторов, когда-либо работавших в направлении научной фантастики и фэнтези.

Во-вторых, оригинальней его в этой сфере никого не было и нет.

Лафферти, наряду с Джеймсом Джойсом и Амосом Тутуолой, принадлежит к группе уникальных писателей, которые с нуля создали собственный литературный язык. Джойс, понятное дело, был автором образованным, и сильное влияние на него оказывали античные тексты. Тутуола – носитель племенной культуры, и определить, что породил его собственный гений, а что он позаимствовал у народа, сумеет лишь тот, кто знаком с традициями йоруба. Лафферти постоянно заимствовал из устной традиции американских баек, у писателей, которых забыли или на которых не обращают внимания, и из источников, которые еще предстоит занести в анналы литературной истории. Для критиков он подлинная золотая жила, вот только открыть бы им его для себя.

Майкл Суэнвик

Поразительная изобретательность… Авантюрный дух, скрещенный с глубоким остроумием и приперченный характерным лаффертиевским безумием с нотками подлинного кошмара.

Сэмюел Дилэни

Когда-нибудь литературоведам, этим неутомимым маньякам классификации, придется расширить линейку жанров: фэнтези, мелодрама, вестерн, лаффертитура, научная фантастика, детектив…

Теодор Старджон

Р. А. Лафферти был гением, сумасбродом, безумцем. Его истории не имеют аналогов. Если с кем-то его и можно сравнить, то разве что с Флэнном О’Брайеном, отпустившим всякие тормоза, – но любые сравнения бессмысленны. Во всем мире найдется место лишь для одного Лафферти. Старого, мудрого рассказчика уморительных баек, не похожих ни на что на свете. Лафферти узнается немедленно, по любой отдельно взятой фразе. Он никогда не ощущал себя уютно в жанровых рамках научной фантастики, хоррора или фэнтези, однако публиковался в соответствующих журналах и получил премию «Хьюго» и «Всемирную премию фэнтези». Он был сам себе жанр, и его рассказы не похожи ни на чьи другие: завиральные байки, стартовавшие в Ирландии и прибывшие в Талсу, штат Оклахома, с пересадками на Небесах и на дальних звездах.

Нил Гейман

Как может вымысел отображать структуру реальности правдивее, чем сама реальность? Р. А. Лафферти легко вам это объяснит, а может, уже и объяснил. Рафаэль Алоизиус Лафферти обдумал, сформулировал и зафиксировал больше причудливых идей, чем кто бы то ни было в фантастическом жанре за все времена, и сама его карьера служит наглядным примером бесповоротного размывания жанровых рамок. Да, несомненно, он фантаст, но также несомненно, что вы сойдете с ума, пытаясь определить, какого рода фантастику он пишет.

Альгис Будрис

Велико искушение сравнить Лафферти с Борхесом. Но я всеми силами удерживаюсь от такого искушения, потому что Лафферти несводим к сравнениям: его гений уникален. Гений – то есть дух, по определению одушевляющий единственную личность, или место, или вещь (Сократ называл такого духа «даймоном»).

Безусловно, Лафферти был бы куда лучше известен, если бы жил и творил где-нибудь далеко, предпочтительно в Южном полушарии. Я не хочу этим сказать, будто Борхес, Гессе и т. п. – плохие писатели; напротив, они великолепны. Я только хочу сказать, что есть немало англоязычных авторов сходного масштаба и характера, не получающих и сотой доли того внимания, которого заслуживают.

Как Борхес очевидно является персонажем собственного рассказа, так же и Р. А. Лафферти – персонаж рассказа, написать который не мог бы никто, кроме самого Лафферти.

Джин Вулф

Р. А. Лафферти – натуральный одержимец, необузданный талант. Мир его не всегда уютен, ведь особое удовольствие Рафаэлю Алоизиусу доставляет едва уловимое, тончайшее выкручивание языковой ткани, так что незаметно меняется само значение слов. Его мир восхитительно абсурден и щетинится булавками, от которых лопаются мыльные пузыри самых надутых святынь…

A Reader’s Guide to SF

Что за особые фокусы вытворяет Лафферти? Простой и привычный ответ – языковые. Ну и что с того – мало, что ли, у нас фантастов, умеющих вывернуть фразу кучеряво да поэтично? А теперь слушайте правильный ответ: все дело в том, что истории Лафферти звучат как народные сказки. Нет, он не пользуется языком народных сказок и почти не воспроизводит их характерного ритма. Но он до такой степени вжился в свое творение, что его язык – особенно сочетание чуть архаичной речи персонажей, напоминающей народную, и несусветной этимологии – звучит как язык, на котором кто-то когда-то вроде бы говорил. В свое время Евгений Замятин разработал концепцию «прозаической стопы», управляющей внутренним ритмом прозы[1]. Напоминая читателю таким образом о некоем предыдущем эпизоде, автор добивался своего рода «хоральной связности» – еще одного способа скрепить произведение плюс к сюжетной механике. В точности этим методом пользуется и Лафферти. По сути, он изобрел постмодернистский эквивалент гомеровского эпитета[2]. А теперь, когда я раскрыл вам природу фокуса, попробуйте поймать фокусника за руку. Упс, опять не вышло!

На схожесть с народными сказками у Лафферти работают еще два приема. Во-первых, у него часто действуют дети, рассматриваемые сквозь призму памяти. В отличие от Брэдбери с его ностальгическим нагромождением визуальных деталей а-ля Норман Рокуэлл, Лафферти воспроизводит характерный для воспоминаний о детстве безумный темп событий. Дети и крепко пьющие юноши в его рассказах функционируют в мире, сгущенном памятью до плотного концентрата, и мы тоже пытаемся ускориться, чтобы уловить мимолетные мгновения. А во-вторых, Лафферти берет какой-нибудь смутный, малоизвестный элемент индоевропейской мифологии (смутный для рассудка, но кристально ясный для глаз души) и представляет его нам как историю из детства.

Дон Уэбб (SF Eye)

Лафферти часто обвиняли в упоенности кровавым гротеском, но смерть у него символизирует перерождение, как в личном, так и вселенском плане, и ключ к этой символике – в классической работе Бахтина «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса». Бахтин писал, что Рабле «требует для своего понимания существенной перестройки всего художественно-идеологического восприятия». Так же и с Лафферти: его фантастика саморефлексивно описывает механизм восприятия, необходимый для такой «существенной перестройки».

В научно-фантастическом сообществе Лафферти часто вызывал недоумение, и к таким недоумевающим применимы слова Бахтина: «Очень многих Рабле отталкивал и отталкивает. Огромное же большинство его просто не понимает. В сущности, образы Рабле еще и до сегодняшнего дня во многом остаются загадкой». Параллели между Рабле и Лафферти можно множить до бесконечности, и работа Бахтина – бесценный источник для понимания того, откуда происходит эстетика Лафферти.

Для Лафферти, как и для Рабле, «весь мир представляется смешным, воспринимается и постигается в своем смеховом аспекте, в своей веселой относительности». Но прежде чем постигать в этом аспекте мир, его надо сперва создать. Именно в фантастике Лафферти нашел жанр, как никакой другой приспособленный для творения и разрушения миров, – своего рода лингвистическую лабораторию, где он мог экспериментировать с человеческим восприятием сколько угодно.

Фантастика для него – жанр, обладающий неисчерпаемым потенциалом перерождения; и все же столь многие авторы создают новый мир лишь для того, чтобы его поверхность однообразно эксплуатировали однообразные персонажи. В тот самый миг, когда фантастике следует быть наиболее активной, когда, говоря словами Бахтина, «существующий мир оказывается вдруг чужим» и «раскрывается возможность подлинно родного мира, мира золотого века, карнавальной правды», фантастика слишком часто отворачивается от громоподобного космического смеха карнавального сознания.

Эндрю Фергюсон. «Лафферти и его мир»[3]

Лафферти – это Velvet Underground научной фантастики: у него не было ни одного бестселлера, но все, кто его читал, тоже стали писателями.

Как его охарактеризовать? Блестящий и неповторимый стилист. Юморист высшей пробы. Человек, видевший мир сквозь призму теологии, мастерски живописавший чертей, грехи и онтологические провалы, что подстерегают нас на каждом шагу, и тонкими штрихами намечавший в окружающей тьме хрупкий мостик, что ведет к спасению.

Какой канон может его вместить? Христианской фантастики (К. С. Льюис, Дж. Р. Р. Толкин, Джин Вулф)? Ирландской литературы, упоенной игрой слов (Джонатан Свифт, Лоренс Стерн, Джеймс Джойс)? Современной христианской беллетристики (Грэм Грин, Фланнери О’Коннор)? Проповедников и мистиков (Тереза Авильская, Джон Донн, Томас Мертон)? Постмодернизма и психоделического юмора (Джон Кеннеди Тул, Хантер Томпсон, Томас Пинчон)? Лафферти отлично вписывается в любой из этих канонов.

Benedictinstitute.org

Рассказы представляются мне куда значительнее, чем романы. Я исповедую ту теорию, что хорошие рассказы пишутся сами, иначе говоря, они являются независимыми и представляют собой какие-то сущности (или даже живых существ), которые время от времени являются людям. Иногда это люди, обладающие свойством резонировать на все необычное, что им является и что проникает в них помимо их воли; как раз с помощью таких людей эти неведомые нам сущности проявляют себя – так и остальные узнают об их существовании. Вы уже догадались, что эти «резонантные» люди называются писателями. И я не могу не испытывать радости оттого, что несколько таких рассказов-сущностей когда-то явились не кому-нибудь, а именно мне.



Р. А. Лафферти

Не говоря уж о Лафферти: очень личное предисловие[4][5]

Нил Гейман

Объективность, бесспорно, прекрасная вещь. Благодаря ей мы доверяем критикам, обозревателям и комментаторам. Собственно, именно она делает критика хорошим критиком, а обозревателя – хорошим обозревателем. И тогда мы верим их мнениям о книгах и фильмах, о музыкантах и писателях.

Честно, не знаю, можете ли вы верить тому, что я скажу о Р. А. Лафферти. Ведь я абсолютно необъективен. Это все равно как спросить у струны, настроенной на ноту соль, что она думает о струнах нижней октавы: ты слушаешь их – и вдруг звучит еще одна соль, и тебя охватывает радость узнавания. Да, так оно и бывает. Только так.

Мне было девять, и у нас дома откуда-то взялся сборник «Научная фантастика 12»[6] под редакцией Джудит Меррил. Не знаю, кто его принес, возможно мой отец. Но чья бы ни была эта книга, я утащил ее к себе, начал читать, и мир для меня перевернулся. Уильям Берроуз, Сэмюел Дилэни, Кэрол Эмшвиллер, Кит Рид, Брайан Олдисс, Харви Джейкобс, Джон Апдайк, Тули Купферберг, Дж. Г. Баллард, Хилари Бэйли, Соня Дорман и Томмазо Ландольфи – произведения этих авторов уж точно не предназначены для девятилетних мальчишек, но меня это не волновало. Я читал и впитывал все, что мог понять. У меня появились новые любимые писатели. И новые представления о том, какой может быть фантастика. Например, рассказ Брайана Олдисса «Слияние» – самый настоящий словарь. А один из рассказов Р. А. Лафферти – учебная программа.

Я имею в виду «Начальное обучение камиройцев», где описывается система образования инопланетной расы: детей там, помимо прочего, учат, как создавать жизнь и управлять целыми планетами. Рассказ невероятно меня заинтересовал, а главное, задел за живое: вот бы и у нас была такая школа, вот бы и нас этому учили.

Второй рассказ, «Узкая долина», на мой взгляд, один из лучших в том сборнике и один из самых любимых мною по сей день. По сути, это небылица, байка о живописной долине – прекрасной, но, увы, очень уж узкой. Из этого рассказа я узнал многое об Америке, о коренных американцах, об ученых, о разных взглядах на мир и даже о магии, которую я буквально ощущал, – и она наполняла мою душу радостью.

Через год отец привез мне из Америки три сборника серии «Лучшая мировая фантастика», составленные Терри Карром и Дональдом Уоллхеймом. Тогда я прочитал «Девятьсот бабушек» и «Безлюдный переулок». А потом: «Как мы сорвали планы Карла Великого». И окончательно влюбился.

Мне здорово повезло. До сих пор не могу понять, откуда в библиотеке маленького городка в Сассексе, где я вырос, взялись все книги Лафферти, выпущенные в Великобритании в твердой обложке издательством «Деннис Добсон и компания». Видимо, у того, кто их заказал для библиотеки, был очень хороший вкус. Я прочитал и полюбил «Четвертую обитель» (роман о тайных обществах, животных и людях с волосатыми ушами), «Рифы Земли» (о детишках-инопланетянах, застрявших на нашей планете) и «Космические саги» (об Одиссее, скитающемся в космосе). (Эти мои короткие описания в лучшем случае неполны, а в худшем – сбивают с толку.) Помню один потрясающий момент: я обнаружил, что оглавление «Рифов Земли» зарифмовано, название каждой главы – стихотворная строка, и все вместе они складываются в небольшую поэму. Просто восторг!

В Лондоне на Берик-стрит в магазине «Были они смуглые и золотоглазые»[7] я купил собственный экземпляр первого сборника Лафферти – «Девятьсот бабушек» в мягкой обложке. И заставил всех друзей прочитать его. Я был абсолютно убежден, что Лафферти – самый лучший, самый интересный писатель на свете. Мне нравилось, как он обращается со словами. Я наслаждался мелодикой его текстов – они поют, они танцуют! – и, казалось, чувствовал тот восторг, с которым автор играет словом.

На Рождество 1978 года родители подарили мне «Энциклопедию научной фантастики» под редакцией Питера Николса и Джона Клюта. Тогда я еще не знал, что и Питер, и Джон станут, каждый по-своему, моими близкими друзьями и что в соавторстве с Джоном Клютом я напишу статью о Лафферти для второго издания «Энциклопедии». Но я узнал, что Лафферти, оказывается, написал множество книг, которых я не читал и, более того, понятия не имел, что они вообще существуют. Долгие годы я воодушевленно на них охотился, не подозревая, что они хоть и написаны, но еще не изданы, – думаю, это открытие привело бы Клюта и Николса в замешательство.

В двадцать один год я не знал точно, чем буду заниматься в жизни, но у меня уже возникло смутное желание стать писателем. Единственный рассказ, который я написал к тому времени, был явным подражанием Лафферти. В дальнем зале все той же библиотеки в нашем городке хранился толстый том «Кто есть кто в литературе». Я начал листать его в полной уверенности, что Лафферти не найду, но обнаружил почтовый адрес в городе Талса, штат Оклахома. Писать агенту или издателю я бы не осмелился, но этот адрес выглядел как домашний.

В общем, я написал письмо и отправил вместе с рассказом.

Как оказалось, Лафферти к тому времени переехал, но мое письмо переслали по новому адресу. Он получил его и, к моему величайшему изумлению, ответил. Поблагодарил за «очень приличный пастиш, или пародию, или что-то в этом роде; конечно, это не рассказ, хоть и назван рассказом на титульной странице. Возможно, его даже кто-нибудь напечатает, хотя это зависит от причудливых особенностей вашего книжного рынка. Хороший текст, как кто-то заметил, всегда пробуждает в душе искру узнавания и принятия. Ваш текст, безусловно, пробуждает во мне очень особую искру». И добавил: «Почему бы вам не написать еще пару вещей? Ведь это весело, а другой причины и не требуется».

Мой любимый писатель сказал мне: пиши. И я повиновался.

Я хотел опубликовать статью о нем, но в то время никто не жаждал ее печатать. Мы продолжали переписываться, я задавал ему дерзкие вопросы о писательском труде и его собственной работе, а он терпеливо на них отвечал.

Есть писатели – их очень немного, – которые меня просто радуют. Есть те, что заставляют меня думать, тревожиться (в хорошем смысле), волноваться за судьбы их героев. Все это относится к Лафферти в высшей степени. Но он дает гораздо, гораздо больше. Едва открыв его книгу, я сразу расплываюсь в улыбке чистого удовольствия: так действует голос повествователя, его манера преподносить свои волшебные истории.

Вряд ли Лафферти можно с кем-то сравнить. Аврам Дэвидсон тоже писал блестящие и самобытные рассказы, знал невероятно много об окружающем мире, но его произведения непохожи на небылицы, которые рассказывают с абсолютно серьезным лицом. Ирландский романист Флэнн О’Брайен (он же Майлз на Гапалинь, настоящее имя – Бриан О’Нуаллан) умел рассказывать небылицы с серьезным лицом, но никогда не уводил читателя далеко за пределы нашего мира. Джин Вулф, пожалуй, так же глубок, как Лафферти, но редко бывает по-настоящему забавным.

Я читал у Лафферти все, что мог найти. Я следовал за ним и когда он начал писать мрачнее, и когда его истории стали более личными. Я читал книги, выпущенные сперва крупными издательствами, потом мелкими, потом чуть ли не в самиздатовских брошюрах. Я читал то, что понимал, и то, чего не понимал, – думаю, иногда он писал для аудитории, которая ограничивалась им одним, – но все равно, даже не понимая, я получал огромное удовольствие от того, как он складывал слова и строил мир. Я даже видел дверь кабинета Лафферти[8] в музее в Талсе!

Что еще вы хотели бы узнать? Пока писал всю эту лирику, понял, что пропустил биографические данные – важную информацию, которую читатель, безусловно, захочет видеть в предисловии.

Рафаэль Алоизиус Лафферти (друзья называли его Рэй) родился в Оклахоме, в городе Талса. Получив образование инженера-электрика, проработал в электрической компании до ухода на пенсию в сорок пять лет. После чего зарабатывал на жизнь только писательским трудом, пока не отошел от дел. Он был католиком («Католицизм играет важную роль в моей жизни. Без него я бы давно уже валялся в канаве, а сейчас стою в ней только одной ногой») и алкоголиком («Выпивка дурно влияет на мою писанину. Я алкоголик и не должен употреблять спиртное вообще. Но раз или два в год забываю об этом, и результат обычно плачевен. Алкоголь в большей степени разрушал мои тексты, нежели вдохновлял их. И все же всегда оставалась слабая надежда – „искать, но опять не найти“: должен же где-то существовать волшебный эликсир, раздвигающий границы воображения! Такие заблуждения – часть нашей жизни. В молодые годы спиртное дарило мне хорошую компанию и много веселья, но все-таки не творческий импульс»).

Во время Второй мировой войны он служил в армии. Его отправили в южную часть Тихого океана, но, как он всегда подчеркивал, «в двадцать восемь лет ты уже слишком стар для того, чтобы получать удовольствие от такого приключения – вот если бы на десять лет раньше, тогда другое дело».

Свой первый научно-фантастический рассказ «День ледника» он опубликовал в сорок шесть лет, в 1960 году, в журнале «Ориджинал сайнс-фикшн сториз». «Я добился кое-какого успеха, – говорил он позже о своей писательской карьере. – На главную улицу не вырулил, но в переулках для меня всегда горел зеленый свет».

В 1973 году он получил премию «Хьюго» за неплохой рассказ «Матушка Эвремы», но другие его рассказы, которые были на порядок лучше, проигрывали, а некоторые самые замечательные и вовсе прошли мимо тех, кто занимается выдвижением на премии. В 1984 году он оставил творчество, успев опубликовать более двухсот рассказов и двадцати романов.

В 1994-м Лафферти пережил инсульт и в последние годы страдал болезнью Альцгеймера. Писатель умер в 2002 году в доме престарелых в Броукен-Эрроу, в двадцати минутах езды от Талсы.

Свое фото, опубликованное в 1985 году в книге Пэтти Перрет «Лица научной фантастики», он сопроводил коротким комментарием: «В сорок пять лет я решил, что буду писателем. И стал лучшим в мире автором рассказов. Двадцать лет я толковал об этом людям, но некоторые не поверили».

Я поверил.

Возможно, прочитав эту книгу, поверите и вы.

Тихая ночь со вторника на среду

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Slow Tuesday Night» завершен в сентябре 1964 г. и опубликован в журнале «Galaxy Magazine» в апреле 1965 г. Включен в авторский сборник «Nine Hundred Grandmothers» («Девятьсот бабушек», 1970).

Предисловие[9]

Майкл Дирда

Хотя Лафферти обычно относят к писателям-фантастам, на самом деле его точно характеризует крылатое латинское выражение sui generis: он уникален, он – единственный в своем роде. Сюрреалистические сюжеты его историй с их неожиданными, захватывающими дух поворотами приправлены невероятными происшествиями и удивительными отступлениями, заключенными в скобки. Поклонники Лафферти обычно представления не имеют, что их ждет за углом и куда приведет очередное хитросплетение небылиц. Ну и что с того? Маршрут неизвестен, но мы наслаждаемся путешествием.

Вспомните своего «самого первого» Лафферти. Возможно, это рассказ «Страна Больших Лошадей», объясняющий происхождение цыган и включенный в классическую антологию «Опасные видения» Харлана Эллисона. Или «Матушка Эвремы» из сборника «Лауреаты премии „Небьюла“». А может быть, в благотворительной книжной лавчонке вы случайно наткнулись на «Бумеровы Отмели» – историю о том, как трое именитых ученых отправились на поиски недостающего звена эволюции в некий техасский затон, где обнаружили волосатых гигантов, прекрасную девушку Лангустию Сом, расу почти бессмертных людей и космического путешественника по имени Комета.

Лично я знакомством с произведениями Лафферти обязан Джину Вулфу. Дело было в начале восьмидесятых, я брал у Вулфа интервью о только что законченной им «Книге Нового Солнца» и ненароком спросил, кем из современных авторов он восхищается. Не раздумывая, Вулф ответил: «Лафферти». Немедленно после нашей беседы я направился в книжный магазин и купил сборник «Девятьсот бабушек» в серии «Эйс сайнс-фикшн спешиал». Почему-то первым я начал читать рассказ «Тихая ночь со вторника на среду», – наверное, название зацепило. И все. Я погиб. Испытал такой же восторг, как в подростковом возрасте, когда впервые открыл «Джоркенс вспоминает Африку» лорда Дансени или «Избранное» С. Дж. Перельмана. Наверное, вам знакомо это чувство: читаешь, а тебе хочется вскочить и запрыгать от удовольствия; ты то смеешься себе под нос, то бормочешь: «Ну ничего себе… как же здорово!»

Никакие слова не способны передать блистательного размаха «Тихой ночи со вторника на среду». Лафферти соединяет велеречивую манеру изъясняться с именами, будто взятыми из комиксов, постоянно обманывает читательские ожидания и постепенно разворачивает картину мира, до боли знакомого нам сегодня. Рассказ был впервые опубликован в 1965 году в «Гэлакси», и очевидно, что Лафферти уже высмеивал одержимость американцев скоростью, наше преклонение перед богатством, статусом, «звездностью». Читая рассказ в наши дни, понимаешь, что автор неведомым образом предсказал и вирусную культуру интернета.

В самом начале рассказа попрошайка останавливает на улице прогуливающуюся парочку. «Храни нас и спаси нынче ночью! – начал он, вежливо приподняв шляпу. – А не могли бы вы, добрые люди, ссудить мне тысчонку, чисто поправить финансы?» Его манера речи напоминает изысканную вежливость знаменитого комика У. К. Филдса. Или даже Дж. Веллингтона Уимпи, мультипликационного героя и вороватого дружка матроса Попая («Я с огромной радостью заплачу вам во вторник за сегодняшний гамбургер»). И попрошайка, и парочка к просьбе дать тысячу долларов относятся как к чему-то само собой разумеющемуся. Вскоре мы понимаем почему. После того как в мозгу был устранен «блок Абебайоса», люди обнаружили: «На что раньше уходили месяцы и годы, теперь требуются всего лишь минуты и часы. За восьмичасовой отрезок времени можно сделать весьма затейливую карьеру, и не одну».

И тут же все – абсолютно все – начинает раскручиваться очень быстро, а значит, ничто не продолжается долго. Попрошайке – его зовут Бэзил Багельбейкер – «через полтора часа… предстояло сделаться самым богатым человеком в мире. За восемь часов он сколотит и утратит четыре состояния, и не какие-нибудь мелкие состояньица, доступные обычному человеку, – нет, он провернет операции титанического масштаба».

За один вечер Ильдефонса Импала, самая красивая женщина в городе, несколько раз выходит замуж и разводится. Ее медовый месяц с новоиспеченным богачом-изобретателем Фредди Фиксико – апофеоз китча: «Подсвеченная золотом вода струилась в замкнутом цикле всемирно известных водопадов. Скалы вокруг работы Рамбла, а в отдалении – горы по эскизам Сполла. Пляж – точная копия Меривэйльского, и популярный напиток первой половины ночи – голубой абсент».

Медовый месяц «де-люкс» продолжается час, после чего Ильдефонса, сверившись с «индикатором трендов», выясняет, что изобретение Фредди очень скоро выйдет из моды и ее муж лишится состояния. Естественно, она тут же разводится. «За кого бы теперь выйти замуж?» – спрашивает себя Ильдефонса в эту долгую-долгую ночь.

Тем временем Бэзил делает дела на Денежном рынке. «В результате рухнули несколько созданных за предыдущие два часа промышленных империй, и Бэзил объединил их обломки к немалой для себя выгоде». Разумеется, его жена Джуди «вошла в десятку самых роскошно одетых женщин на пятиминутке моды около двух ночи».

В этом стремительном мире пьесы и фильмы длятся не больше шести минут, и «Стэнли Скалдаггер вышел в топ актеров-имаго середины ночи». Максвелл Маузер решает написать глубокое философское исследование и посвящает этому целых семь минут своего времени. В этом ему помогает «указатель идей», затем он устанавливает «активатор на нужное количество слов», а чтобы придать индивидуальность, включает «миксер небанальных аналогий с дополнительной тонкой настройкой оригинального подхода и личностной сигнатуры». Получившееся произведение вмиг становится мегапопулярным – «одним из величайших достижений философской мысли начала и середины ночи», – но к рассвету оно уже забыто и никому не нужно.

В «Тихой ночи со вторника на среду» Лафферти – набожный католик и человек консервативных взглядов – изображает общество бессмысленных стремительных перемен, где нет «вечных городов»[10] и начисто отсутствует всякая духовность. Люди живут одним моментом, ничто не имеет ценности или значения, ни одно сердце не разбивается навсегда. И все эти детали складываются в простую блестящую идею: если придать миру ускорение, он в итоге начнет напоминать кульминацию очередной фарсовой серии про «Кистоуновских полицейских»[11].

В рассказе «Семь дней ужаса» Лафферти пишет о гостиничном номере, который «по царящему в нем беспорядку напоминал опочивальню пьяного султана». Превосходное сравнение и к тому же отличный пример блистательно-метафоричного языка автора. Мы любим Лафферти за чистую радость, которую дарит его слово, за уникальную ироничную манеру изложения, за головокружительные повороты сюжета, за умное лукавое подмигивание. Ожидать от него какой-либо логики, кроме логики Страны чудес, – значит лишить себя великого удовольствия. В конце концов, как говорит герой-раблезианец из рассказа «Одним днем», «сказка несовместима с рациональностью и реализмом».



Уверен, Лафферти согласился бы со своим героем.

Тихая ночь со вторника на среду[12]

Поздним вечером в темном переулке к неторопливо прогуливающейся парочке обратился попрошайка.

– Храни нас и спаси нынче ночью! – начал он, вежливо приподняв шляпу. – А не могли бы вы, добрые люди, ссудить мне тысчонку, чисто поправить финансы?

– Я тебе в прошлую пятницу давал тысячу, – сказал молодой человек.

– Было дело, – согласился попрошайка, – а я тебе к полуночи вернул с курьером в десятикратном размере.

– Правда, Джордж, вернул, – вмешалась девушка. – Милый, одолжи ему. По-моему, он человек надежный.

Так что молодой человек дал попрошайке тысячу долларов. Попрошайка снова приподнял шляпу в знак благодарности и отправился поправлять финансы.

У входа на Денежный рынок ему встретилась Ильдефонса Импала – первая красавица города.

– Ильди, выйдешь за меня этим чудным вечерком? – бодро поинтересовался он.

– Ой, Бэзил, вряд ли, – ответила Ильдефонса. – Я за тебя часто выхожу, но сегодня даже и не знаю. Сделай мне подарок, что ли, с первой или там второй прибыли. Подарки я люблю!

Они разошлись каждый в свою сторону, и тогда Ильдефонса задумалась:

– Так за кого же мне сегодня замуж пойти?

Попрошайку звали Бэзил Багельбейкер, и через полтора часа ему предстояло сделаться самым богатым человеком в мире. За восемь часов он сколотит и утратит четыре состояния, и не какие-нибудь мелкие состояньица, доступные обычному человеку, – нет, он провернет операции титанического масштаба.

С тех пор как из человеческого мозга удалили блок Абебайоса, люди стали принимать решения намного быстрее – а то и лучше. Как будто излечились от мысленного заикания. Как только выяснили, что это за часть мозга такая, и установили, что она не выполняет никакой полезной функции, ее стали удалять путем несложной операции сразу после рождения.

Теперь транспорт и промышленность работают практически мгновенно. На что раньше уходили месяцы и годы, теперь требуются всего лишь минуты и часы. За восьмичасовой отрезок времени можно сделать весьма затейливую карьеру, и не одну.

Вот, к примеру, Фредди Фиксико только что изобрел манус-модуль. Фредди – никталоп, а для них такие модули крайне типичны. В зависимости от природных склонностей человечество разделилось на аврориан, гемеровианцев и никталопов – иначе говоря, рассветников, у кого наибольшая активность приходится на промежуток от четырех утра до полудня; дневников, занявших время от полудня до восьми вечера; и ночников, чья цивилизация процветает от восьми вечера до четырех утра. У всех трех народов культура, наука, торговля и развлечения заметно различаются. В этот тихий вторничный вечер Фредди, будучи никталопом, едва только начал свой рабочий день.

В восемь вечера Фредди снял помещение для офиса и заново его обставил. Это заняло одну минуту – переговоры, оформление документов, доставка и установка мебели совершились почти мгновенно. На изобретение манус-модуля ушла еще минута. Запустил в производство, развернул рекламную кампанию, и через три минуты товар был доставлен ключевым закупщикам.

Новинка имела успех. Модуль получился довольно симпатичный. В первые тридцать секунд хлынул поток заказов, а в десять минут девятого все, кто что-нибудь значит, стали владельцами новых манус-модулей. Сложился тренд. Модули продавались миллионами экземпляров. Это стало одним из интереснейших увлечений той ночи – или как минимум вечера.

Никакого практического применения манус-модули не имели, так же как и стихи Самеки. Приятные на вид, психологически привлекательного размера и формы, их можно было вертеть в руках, поставить на стол или в стенную нишу для модулей.

Фредди, натурально, купался в деньгах. Ильдефонса Импала, первая красавица города, всегда интересовалась недавно разбогатевшими личностями. Она посетила Фредди около половины девятого. Решения теперь принимались быстро, и к Фредди Ильдефонса пришла уже с готовым решением. Он тоже мгновенно решился, оформил в Суде малых тяжб развод с Джуди Фиксико, и они с Ильдефонсой отправились в свадебное путешествие на курорт Параизо-Дорадо.

Это было волшебно, как и все замужества Ильди. Дивный пейзаж в сиянии мощных прожекторов. Подсвеченная золотом вода струилась в замкнутом цикле всемирно известных водопадов. Скалы вокруг работы Рамбла, а в отдалении – горы по эскизам Сполла. Пляж – точная копия Меривэйльского, и популярный напиток первой половины ночи – голубой абсент.

Но красивый пейзаж – хоть в первый раз, хоть в сотый – поражает, когда его увидишь, и только. Долго разглядывать – надоедает. Мгновенно выбранные и тут же приготовленные деликатесы съедаются быстро и с удовольствием. Голубой абсент заканчивается так же скоро, как восхищение его новизной. У Ильдефонсы и ее избранников любовь происходит стремительно и безоглядно, а возвращаться к прошлому незачем. К тому же они с Фредди выбрали свадебное путешествие класса люкс продолжительностью один час.

Фредди был не прочь и дальше поддерживать отношения, но Ильдефонса глянула на индикатор трендов. Манус-модуль продержится на волне популярности первую треть ночи, не дольше. От него уже отказались те, чье мнение имеет вес. А стабильный успех Фредди Фиксико в принципе не дается. Ему хорошо если раз в неделю случается сделать полноценную карьеру.

Они вернулись в город и в девять тридцать пять уже развелись в Суде малых тяжб. Остатки манус-модулей пошли в продажу по сниженной цене, а что не купят даже так, разберут за бесценок рассветники – эти все сметают не глядя.

«За кого бы теперь выйти замуж? – призадумалась Ильдефонса. – Затишье сегодня, как посмотрю».

– Багельбейкер покупает, – пронесся слух по Денежному рынку, но не успели еще затихнуть разговоры, как Багельбейкер уже начал распродавать акции.

Бэзил Багельбейкер делал деньги с удовольствием. Любо-дорого посмотреть, как он стоит в центре Денежного рынка и через губу роняет распоряжения курьерам. Вмиг набежали помощники, содрали с него рванье попрошайки и нацепили взамен манатки финансового магната. Одного курьера он отправил вернуть долг в двадцатикратном размере той парочке, что ссудила ему тысячу долларов. Другого курьера погнал с куда более весомым подарком к Ильдефонсе Импале – Бэзил дорожил их отношениями. Выкупив систему индикации трендов, он внедрил некоторое количество дезинформации. В результате рухнули несколько созданных за предыдущие два часа промышленных империй, и Бэзил объединил их обломки к немалой для себя выгоде. Прошло несколько минут, а он все еще оставался самым богатым человеком в мире. Отяжелев от денег, он больше не мог лавировать с прежней легкостью. Бэзил превратился в жирный куш, и вокруг уже кружила стая биржевых волков, примериваясь, как бы половчее вцепиться в горло.

Вскорости он лишился своего первого за вечер состояния. Секрет Бэзила Багельбейкера заключался в том, что ему доставляло удовольствие разом потерять прорву денег.

Тем временем задумчивый человечек по имени Максвелл Маузер написал фундаментальный труд из области актинической философии, затратив на это ровно семь минут. При написании философских работ авторы нынче пользуются гибкой схемой основных тем и алфавитными указателями идей. Устанавливаешь активатор на нужное количество слов для каждого подраздела; опытным мастерам также служат подспорьем справочники парадоксов и миксер небанальных аналогий с дополнительной тонкой настройкой оригинального подхода и личностной сигнатуры. На выходе автоматически получаются произведения наивысшего качества. Надо полагать, и у Маузера вышла отличная работа.

– Посыплю еще орешков поверх глазури, – сказал Максвелл, нажал соответствующую кнопку, и трактат припорошило изрядной толикой таких слов, как «хтонический», «эвристика» и «прозимеиды», чтобы уж никто не сомневался, что перед ними философский труд.

Максвелл Маузер отправил произведение в несколько издательств, и каждый раз текст ему возвращали не более как через три минуты с критическим разбором и обоснованием отказа, – дескать, все то же самое уже делали раньше и лучше. Получив за полчаса десяток отказов, Максвелл заметно упал духом. Но тут ему повезло.

Десять минут назад Ладион опубликовал работу, которая произвела много шума, и критики единодушно пришли к выводу, что монография Маузера может послужить ей ответом и в то же время дополнением. В первые пять минут авторы критических отзывов еще соблюдали осторожность в формулировках, а затем начался настоящий бум. Трактат Маузера стал одним из величайших достижений философской мысли начала и середины ночи со вторника на среду. Многие утверждали, что он не утратит своей актуальности до утра и даже заинтересует завтрашних рассветников.

Натурально, Максвелл разбогател, и, само собой, около полуночи его посетила Ильдефонса. Максвелл, будучи ниспровергателем основ, рассчитывал на свободные отношения, но Ильдефонса настаивала на женитьбе. Поэтому Максвелл развелся с Джуди Маузер в Суде малых тяжб и уехал с Ильдефонсой.

Эта самая Джуди хоть и не могла затмить Ильдефонсу красотой, зато превосходила всех скоростью реакции. Она всегда выбирала мужчину момента и неизменно успевала его ухватить даже раньше Ильдефонсы. Ильдефонса считала, что отбивает мужчин у Джуди, а Джуди говорила – Ильди за ней подбирает объедки, только и всего.

– Я его первая забрала! – насмехалась Джуди, в очередной раз пробегая через Суд малых тяжб.

– Вот же вертихвостка сопливая! – вздыхала Ильдефонса. – Она и прически мои раньше меня поносить успевает.

Максвелл Маузер с Ильдефонсой Импалой провели свадебное путешествие на горном курорте Музыкальная Шкатулка. Там было чудесно! Горные вершины отделаны зеленым снегом по проекту Данбара и Фиттла (тем временем на Денежном рынке Бэзил Багельбейкер сколачивал свое третье и самое значительное состояние за ночь со вторника на среду – пожалуй, поболее, чем его же четвертое состояние за предыдущий четверг). На курорте шале для гостей были такие шалеистые, каких нет и в самой Швейцарии, и в каждой комнате имелись живые козы (а тем временем Стэнли Скалдаггер вышел в топ актеров-имаго середины ночи). Самыми популярными напитками середины ночи были булькотайзер, «Сова в трико» и рейнское с розовым льдом (а тем временем ведущие никталопы собрались на полуночный перекус в клубе «Верхушка»).

Поездка была волшебная, как и все замужества Ильдефонсы, но Ильди не особо увлекалась философией и потому заказала всего лишь тридцатипятиминутное свадебное путешествие по разряду «Особое обслуживание». На всякий случай проверив индикатор трендов, она выяснила, что популярность ее нынешнего мужа миновала и его трактат в насмешку называют «Осечка Маузера».

Состав клуба «Верхушка» постоянно менялся. Необходимым условием членства в клубе был успех. Багельбейкера от трех до шести раз за ночь принимали в клуб, избирали президентом, а потом выгоняли как жалкого нищеброда. В клубе состояли только люди значительные – или те, кто на мгновение стал значительным.

– Я, наверное, просплю период рассветников, – промолвил Оверколл. – Может, на часок загляну в то новое заведение, «Космополис». Там, говорят, хорошо. Ты, Бэзил, где спать будешь?

– В ночлежке.

– А я, пожалуй, посплю один час по методу мадианитян[13], – сказал Бернбаннер. – У них шикарная новая клиника. Еще час, может, по системе Прасенки и час по Дормидио.

– Крэкл спит по естественному методу – один час за период, – заметил Оверколл.

– Я недавно такое пробовал, – отозвался Бернбаннер. – Полчаса проспал. Я считаю, часа на это многовато будет. Бэзил, ты пробовал естественный метод?

– Только им и пользуюсь. Естественный метод и бутылка красноглазки.

Стэнли Скалдаггер сделал самую стремительную лицедейскую карьеру за целую неделю. Натурально, разбогател, и около трех утра его посетила Ильдефонса.

– Я его первая забрала! – издевательски прозвенел голосок Джуди Скалдаггер, оформляющей развод в Суде малых тяжб.

Ильдефонса с малышом Стэнли умчались в свадебное путешествие. Всегда приятно завершить период с известным лицедеем. Есть в них этакая трогательная подростковая невоспитанность.

К тому же это реклама, а Ильдефонса обожала рекламу. Мельница слухов работала вовсю. Сколько у них продлится – десять минут? Полчаса? Час? Не будет ли это один из тех редких случаев, когда брак между никталопами сохраняется до утра? А то вдруг и до следующего вечера, такое тоже бывало!

На сей раз брак продержался около сорока минут – почти до конца ночного периода.

Ночь со вторника на среду выдалась тихая. Две-три сотни новых товаров завоевали рынок и отжили свое. Наделали шума десяток-другой театральных постановок, трехминутных и пятиминутных драм, несколько затяжных, шестиминутных, любовных историй. Самой популярной пьесой стала «Ночная улица, девять» – весьма достойное по своей унылой омерзительности произведение, если только в оставшийся до утра краткий промежуток не появится нечто еще более впечатляющее.

Стремительно вырастали стоэтажные здания, заселялись, устаревали и шли под снос, уступая место более современным постройкам. Только жалкие обыватели соглашаются жить в домах, построенных накануне дневниками или, паче того, рассветниками, и тем более никталопами прошлой ночи. За восьмичасовой период город полностью перестраивается как минимум трижды.

Ночь близилась к завершению. Бэзил Багельбейкер, самый богатый человек в мире, полновластный президент клуба «Верхушка», веселился в компании приятелей. Его четвертое за сегодня состояние вознеслось бумажной пирамидой на недосягаемую высоту, но Бэзил только посмеивался, с наслаждением вспоминая махинацию, на которой все это базировалось.

Твердой поступью в зал вошли трое вышибал клуба.

– Пошел вон, поганый бродяга! – сурово сказали они.

Сорвали с Бэзила роскошные шмотки и, кривясь в три издевательских рта, швырнули ему отрепье попрошайки.

– Все ушло? – спросил Бэзил. – Я думал, еще минут на пять хватит.

– Все ушло, – сказал курьер с Денежного рынка. – Девять миллиардов утекли за пять минут и много народу заодно потопили.

– Гоните нищеброда в шею! – завопили Оверколл, Бернбаннер и другие кореша.

– Бэзил, погоди, – сказал Оверколл. – Давай сюда президентский жезл, пока мы тебя не спустили с лестницы. Что уж там, завтра все равно еще не раз его получишь.

Восьмичасовой период заканчивался. Никталопы разбредались в клиники сна и досуговые убежища. Теперь за дело возьмутся аврориане, то бишь рассветники.

Тут все пойдет совсем по-другому! Рассветники быстро принимают решения, ничего не скажешь. Эти не будут целую минуту возиться, разворачивая новый бизнес.

По дороге к месту дневного отдыха Ильдефонсе встретился сонный попрошайка.

– Храни нас и спаси нынче утром, Ильди! – сказал он. – Выйдешь за меня завтра вечером?

– Пожалуй, что и выйду, Бэзил, – ответила Ильдефонса. – Ты сегодня женился на Джуди или как?

– Не помню. Ильди, одолжишь два доллара?

– Ни в коем случае. Вроде я слышала, некая Джуди Багельбейкер вошла в десятку самых роскошно одетых женщин на пятиминутке моды около двух ночи. А зачем тебе два доллара?

– Доллар на ночлежку и доллар на красноглазку. Я ж тебе два миллиона отправил со второй прибыли.

– Это разные вещи, я их не смешиваю. На, держи доллар, Бэзил. И вали отсюда! Еще увидит кто, как я разговариваю с убогим попрошайкой.

– Спасибо, Ильди! Пойду куплю красноглазку, а поспать и в переулке можно. Сохрани нас и спаси нынче утречком!

Багельбейкер побрел прочь, насвистывая «Тихую ночь со вторника на среду».

Рассветники уже приступили к утру среды.

Узкая долина

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Narrow Valley» завершен в марте 1966 г., доработан в апреле 1966 г. и опубликован в журнале «The Magazine of Fantasy and Science Fiction» в сентябре 1966 г. Включен в авторский сборник «Nine Hundred Grandmothers» («Девятьсот бабушек», 1970).

Предисловие[14]

Майкл Суэнвик

«Узкая долина» – пожалуй, самая понятная и близкая к обыденной человеческой жизни небылица Рэя Лафферти. Наверняка вы были бы не против, окажись у вас в соседях ее герои: конечно же, Кларенс Малое Седло и его отец Кларенс Большое Седло; но и толстяк из земельного отдела тоже сгодится, равно как и фермер мистер Даблин, который обожает шутки ради постреливать из винтовки в своих друзей. Разумеется, и таинственно-вездесущий Вилли Макджилли, и не одна, а целых две очень умных девчушки. (Братья у них тоже смекалистые, но у Лафферти был особый дар изображать именно умных девочек.) Правда, Роберт Рэмпарт – не слишком приятный персонаж, но в семье из семи человек он один такой, а это уже хорошо. Честно, я даже не помню, скольких знакомых превратил в страстных поклонников Лафферти, вручив им сборник «Девятьсот бабушек» и ткнув пальцем в «Узкую долину»: «Вот, прочитай для начала это!»

Этот рассказ легко полюбить.

Именно «Узкую долину» надо благодарить за то, что прозе Лафферти начали приписывать сильное влияние американского фольклора и народных сказок. Безусловно, один из его самых эффектных приемов – невозмутимое повествование о самых невероятных событиях. И да, внутреннюю жизнь героев он почти всегда игнорирует, – нет, он не Генри Джеймс. Если персонажа Лафферти ограбили, автор даст ему встать, открыть рот, сообщить, что случилось, и громко пожаловаться на жизнь. А если женщина заскучает, то она прямо так об этом и скажет. Так что утверждение насчет влияния сказок отчасти верно.

И все же современные сказки писали и пишут многие, но никто не сумел даже приблизиться к «Барду из Талсы». Взять хотя бы «лирические отступления» вроде речи Кларенса Малое Седло об индейском военном головном уборе или лекцию об огромной Луне на горизонте. Или изящное использование диалектных слов. Или очаровательные смешные шутки, или восхитительную пародию на ученые речи. Сказки всегда просты и прямолинейны. «Узкая долина» – совсем наоборот. Это сложная, тонкая работа, выполненная очень непростым человеком.

Можно многое сказать об авторе по тому, чью сторону он принимает. За этим рассказом стоят невеселые события прошлого, и Лафферти, который знал историю Оклахомы вдоль и поперек, прекрасно понимал, о чем пишет. В начале семнадцатого века шестьдесят тысяч индейцев пауни владели огромными землями, а в 1893 году… что было дальше, прочитаете сами в первом же абзаце. Тем не менее, как ни парадоксально, «Узкая долина» – один из самых светлых и радостных рассказов Лафферти, ода стойкости и человеческому достоинству.

Ну и, как я уже сказал, его легко полюбить. Сами увидите.

Узкая долина

В 1893 году оставшиеся индейцы пауни – всего числом восемьсот двадцать один – получили в собственность личные земельные наделы. Каждому досталось по сто шестьдесят акров, и ни акром больше. Предполагалось, что пауни, осевшие на земле, будут платить в казну налог.

– Киткехахке![15] – чертыхнулся Кларенс Большое Седло. – Сто шестьдесят акров! Да тут и собаку пнуть негде! Еще и налог! Сроду не слыхал ни о каких налогах.

Он выбрал себе чудесный зеленый участок, один из тех шести, которые с давних пор считал своими. На участке построил летний вигвам, потом обложил его дерном, и получилось жилище на все времена года. Но, конечно, никакого земельного налога он платить не будет – ишь чего захотели!

Кларенс разжег огонь, бросил в него кору с листьями и произнес заклинание.

– Будь моя земля всегда зеленая и цветущая. И широкая-преширокая, – говорил он нараспев, как все индейцы пауни. – А сунутся чужаки, стань земля тесной расщелиной.

У него не было под рукой коры пихты, и он бросил в огонь немного кедровой. Не было бузины – бросил пригоршню дубовых листьев. Но слово-то он забыл, а заклятье без слова не действует. И Кларенс, рассчитывая обмануть богов, крикнул во всю глотку:

– Питахауират![16]

И тихонько добавил про себя:

– Это слово такое же длинное, как и в заклятье.

И все же он сомневался.

– Я что, безмозглый дурак? Белый человек? Конь с колючками в хвосте? Поверить, что заклятье подействует?! Даже самому смешно! Впрочем, ничего не поделаешь.

Бросил в огонь остатки коры с листьями, снова прокричал обманное слово. И вдруг ему в ответ небо озарила яркая летняя молния.

– Скиди![17] – изумился Кларенс Большое Седло. – Сработало! Вот уж не думал!

Кларенс Большое Седло много лет прожил на своей земле. Никогда не платил налогов, и никто чужой к нему не вторгался. Участок три раза пытались продать, но никто на него не позарился. В конце концов его внесли в земельный реестр как свободную землю. Несколько раз отводили поселенцам, но никто не смог на нем обосноваться.

Прошло полвека. И вот однажды Кларенс Большое Седло кличет своего сына.

– Я устал от жизни, мой мальчик, – сказал он. – Пойду домой и помру.

– Ступай, отец, – ответил его сын Кларенс Малое Седло. – А я спешу в город на «Т»[18]: хочу покатать шары с дружками. Вернусь к вечеру и похороню тебя.

Так Кларенс Малое Седло стал наследником этой земли. Он тоже прожил на ней много лет и тоже не платил налога.

Как-то в здании местного суда поднялся переполох. Можно было подумать, в суд ворвались грабители. Но это была всего лишь семья – мужчина, женщина и пятеро детей.

– Я Роберт Рэмпарт, – представился мужчина. – Нам нужен земельный отдел.

– Я Роберт Рэмпарт-младший, – сказал долговязый парень лет девяти. – Он нам очень нужен, черт побери, и как можно скорее.

– По-моему, у нас нет такого отдела, – пожала плечами девушка за конторкой. – Но, помнится, много лет назад что-то подобное было.

– Незнание не оправдывает бестолковости, моя дорогая, – вступила в разговор восьмилетняя Мэри Мейбл Рэмпарт, которой можно было дать и восемь с половиной. – Вот напишу жалобу, и посмотрим, кто будет завтра сидеть на вашем месте.

– Вы, видно, заехали не в тот штат или ошиблись столетием, – сказала девушка.

– Закона о поселенцах еще никто не отменял, – настаивал Роберт Рэмпарт. – В этом округе есть свободный участок. И я хотел бы, чтобы его отвели мне.

Толстяк за дальним столом призывно подмигнул Сесилии Рэмпарт, и она порхнула к его столу.

– Привет, – сказала она с придыханием. – Я Сесилия Рэмпарт, мое сценическое имя Сесилия Сан-Жуан. Или семилетние, по-вашему, не могут выступать в амплуа инженю?

– К вам это не относится, – любезно ответил толстяк. – Позовите-ка сюда ваших родителей.

– Вы знаете, где находится земельный отдел?

– Конечно. Четвертый левый ящик моего стола. Это самый маленький отдел в нашем суде. Мы очень редко в него заглядываем.

Рэмпарты ринулись к толстяку. А он уже доставал бумаги из ящика.

– Вот проспект этого участка… – начал было Роберт Рэмпарт. – А, вы его уже нашли? Как вы догадались?

– Я давно здесь работаю, – ответил толстяк.

Документы оформили быстро. И Роберт Рэмпарт с семьей стали поселенцами.

– Но вы не сможете жить на этой земле, – предупредил толстяк.

– Это почему же? – спросил Рэмпарт. – С моим участком что-то не так?

– Похоже на то. На нем еще никто не смог поселиться. Заколдованное место.

– Что ж, постараюсь расколдовать. И либо поселюсь на нем, либо дознаюсь, где собака зарыта.

– Вряд ли это возможно. Последний поселенец записал эту землю на себя лет десять назад, но осесть на ней так и не смог. И толком не объяснил, что этому препятствовало. Помучился дня два и махнул рукой. Ну и лица у них потом бывают, скажу я вам!

Рэмпарты покинули здание суда, погрузились в автофургон и поехали искать свой участок. Остановились у дома Чарли Даблина, владельца скотного двора и пашни. Даблин, явно уже предупрежденный, встретил их широкой улыбкой.

– Я вас провожу, если не возражаете. Лучше идти пешком через мое небольшое пастбище. Ваш участок строго на запад.

Идти до забора было недалеко.

– Меня зовут Том Рэмпарт, – завел по дороге разговор шестилетний Том. – Но мое настоящее имя Рамирес. Я плод опрометчивого поступка моей матери, когда она несколько лет тому назад ездила в Мексику.

– Мальчик любит шутить, мистер Даблин, – произнесла в свою защиту Нина Рэмпарт. – Я никогда не была в Мексике. Но иной раз кажется, так бы и сбежала на край света.

– Понятное дело, миссис Рэмпарт. А как зовут парня помладше? – поинтересовался Чарли Даблин.

– Жиртрест, – ответил пятилетний Рэмпарт.

– Это, конечно, не настоящее имя?

– Одифакс, – буркнул Жиртрест.

– Одифакс, значит. Ты, Жиртрест, тоже любишь пошутить?

– Он делает успехи на этом поприще, мистер Даблин, – ответила Мэри Мейбл. – А ведь всего неделю назад он был одним из близнецов. Второго звали Скелет. Маман ушла промочить горло и бросила детей без присмотра. А поблизости отирались бродячие собаки. Когда мама вернулась под градусом, знаете, что осталось от Скелета? Две шейных косточки и одна лодыжка. И все.

– Бедняга, – покачал головой Даблин. – Ну вот, Рэмпарт, за этим забором заканчивается моя земля и начинается ваша.

– А эта канава на моей земле? – показал рукой Рэмпарт.

– Эта канава и есть ваша земля.

– Прикажу ее засыпать. Она такая глубокая, хоть и узкая. Это опасно. А второй забор за ней очень неплох. Держу пари, нас ожидает за ним отличный кусок земли.

– Нет, Рэмпарт, земля за вторым забором принадлежит Холистеру Хайду. Ваша земля тем забором и заканчивается.

– Постойте, постойте, Даблин! Это какая-то чепуха. Мой участок – сто шестьдесят акров земли, значит одна его сторона должна быть полмили, не меньше. Ну и где мои полмили?

– Между двумя заборами.

– Но тут и восьми футов нет.

– Это видимость, Рэмпарт. Возьмите камень – вон их сколько – и бросьте на ту сторону.

– Бросать камни – мальчишеская забава! – взорвался Рэмпарт. – А мне нужна моя земля!

Детям, однако, забава пришлась по вкусу. Они набрали камней и давай швырять через расщелину. Камни вели себя очень странно. Летя в воздухе, уменьшались, а сделавшись размером с гальку, падали в расщелину, не достигнув противоположного края. Никто не сумел перебросить через нее ни одного камня. А уж швырять камни дети умели.

– Вы и ваш сосед поделили между собой свободную землю и втихую переставили свои заборы, – обвинил Рэмпарт Даблина.

– Ничуть не бывало, – добродушно улыбнулся Даблин. – Моя земля отмерена точно. Как и земля Хайда. Да и ваша тоже, если б вы могли ее измерить. Все это похоже на топологические трюки, ну, картинки с оптическим обманом. Отсюда дотуда – те самые полмили, но взгляд как-то где-то плутает. Это и есть ваша земля. Перелезайте через забор и осмотритесь.

Рэмпарт перелез через забор и приготовился прыгнуть в расщелину. Но передумал, увидев ее глубину. Вширь же она была не более пяти футов.

У забора лежало тяжелое бревно, заготовленное для углового столба. Рэмпарт с трудом поднял его за один конец. Подтащил к краю и перекинул через расщелину. Но бревно, не достав противоположного края, сорвалось вниз. Это было странно. Бревно длиной восемь футов должно было перекрыть пятифутовый проем. Но оно упало в расщелину и стало вращаться. Такое впечатление, что катится вперед, а на самом деле летит строго по вертикали вниз. Зацепившись за каменный выступ, бревно остановилось. Оно казалось так близко, что Рэмпарт мог бы, нагнувшись, коснуться его рукой. Выглядело оно теперь не больше спички.

– Что-то неладное с этим бревном. Или со всем миром? Или с моими глазами? Хотя голова вроде не кружится…

– Мы тут с соседом Хайдом придумали игру. Подходим каждый к своему забору. У меня с собой ружье на крупную дичь. Он стоит на своей стороне, вроде бы в каких-то восьми футах отсюда. Целюсь ему в лоб, а я меткий стрелок. Стреляю, даже слышу свист пули. И я бы его убил, если бы то, что видят глаза, соответствовало действительности. Но никакой опасности для Хайда нет. Пуля всегда попадает вон в то место, футах в тридцати ниже. Оно все в выщерблинах. Я вижу брызги осколков, а секунды через две слышу, как они погромыхивают о камни.

В небе кружил козодой – в народе его еще зовут ночным соколом. Прямо над расщелиной он взмыл, потом спикировал вниз и оказался ниже ее краев. Сперва козодой был хорошо виден на фоне противоположной стены. Но становился все меньше, неразличимее, словно до него ярдов триста-четыреста. Белые полоски на крыльях стали невидимы, да и сама птица почти исчезла. Она была глубоко у другой стороны расщелины, ширина которой – всего-то пять футов.

За вторым забором появился человек. Это был, по словам Даблина, Холистер Хайд. Он шел улыбаясь и приветственно махал рукой, что-то кричал, но слов было не разобрать.

– Мы с Хайдом научились читать по губам, – сказал Даблин. – Так что довольно легко можем переговариваться через эту канаву. Ребятки, хотите сыграть в «кто первый струсит»? Хайд бросит в кого-нибудь увесистый камень. Кто отпрыгнет или присядет – трус.

– Я, я хочу! – закричал Одифакс.

И Хайд, крупный мужчина с сильными руками, швырнул устрашающего вида зазубренный камень в голову пятилетнего мальчика. Он бы, конечно, размозжил ее, если бы то, что видят глаза, соответствовало действительности. Но камень на лету уменьшился до размера гальки и упал в расщелину. Это было непонятно и странно. По обе стороны предметы имели свойственные им размеры, но, как только оказывались в воздухе над расщелиной, уменьшались в разы.

– Мы все будем играть? – спросил Роберт Рэмпарт-младший.

– Играйте, если хотите. Но, оставаясь здесь, внизу не окажешься, – сказала Мэри Мейбл.

– Кто не рискует, тот не получает удовольствия, – сказала Сесилия. – Это из рекламы одной эротической комедии.

И все пятеро младших Рэмпартов бросились в расщелину. Посыпались туда, как горох. Казалось, они бегут по отвесной стене. Возможно ли это? Расщелина шириной не больше двух шагов. Она их уменьшила, поглотила живьем. Вот каждый из них уже размером с куклу. С желудь. Прошло три минуты, пять, а они всё бегут в расщелине шириной пять футов. Чем ниже уходят, тем меньше становятся.

Роберт Рэмпарт перепугался и закричал. Его жена Нина зарыдала. Потом вдруг перестала.

– Что это я разревелась? – укорила она себя. – По-моему, это весело! Помчусь-ка я вдогонку!

Она нырнула вслед за детьми, уменьшилась, как они, в размерах и побежала, покрыв сотню ярдов в расщелине шириной пять футов.

А Роберт Рэмпарт, не тратя времени зря, поднял бучу. Вызвал к расщелине шерифа и дорожную полицию. Канава похитила у него жену и пятерых детей, стенал он, и, возможно, убила их! А если кто-то вздумает смеяться над ним, произойдет еще одно убийство! Он воззвал к полковнику, возглавляющему местное управление Национальной гвардии, и возле расщелины организовали сторожевой пост. Прилетели даже два самолета. У Роберта Рэмпарта было одно качество: когда он начинал причитать во весь голос, людям ничего не оставалось, как спешить ему на помощь.

Он зазвал репортеров из города на «Т» и пригласил именитых ученых – доктора Великофа Вонка, Арпада Аркабараняна и Вилли Макджилли. Эта троица всегда была под рукой: вечно они первыми оказываются там, где происходит что-то интересное.

Именитые ученые накинулись на феномен со всех четырех сторон, исследовали как внутренние, так и внешние его свойства. Если у плоскости каждая сторона равна полумиле и они представляют собой прямые линии, в середине непременно должно что-то быть.

Были проведены аэрофотосъемки. Снимки показали, что Роберт Рэмпарт владеет самым прекрасным в стране участком площадью сто шестьдесят акров. Бо́льшую его часть занимает тучная зеленая долина. И находится участок именно там, где и полагается. Снимки с уровня земли показали красивую, шириной около полумили полосу земли между усадьбами Чарли Даблина и Холистера Хайда. Но человек не фотокамера. Собственными глазами никто из ученых этой полосы не видел. Где же она?

Впрочем, сама долина не имела никаких странностей. Она была шириной полмили и от краев полого снижалась к центру. Перепад составлял футов восемьдесят, не больше. Внизу было тепло и привольно, свежие луга и пашни ласкали глаз.

Долина очень понравилась Нине и детям. Но кто-то на их земле уже поставил небольшое строение. Не то жилище, не то сарай. Его стен никогда не касалась малярная кисть. Хотя его покрасить – только испортить. Оно было сооружено из расколотых повдоль бревен, гладко зачищенных с помощью топора и ножа и склеенных между собой белой глиной. Снизу до половины строение было обложено дерном. Рядом с ним стоял бессовестный посягатель на чужую землю.

– Эй, послушайте! Что вы делаете на нашей земле? – спросил у мужчины Роберт Рэмпарт-младший. – Немедленно убирайтесь, откуда пришли! О, вы к тому же еще и вор. Вся ваша скотина наверняка краденая.

– Только вон тот теленочек, черный с белым, – ответил Кларенс Малое Седло. – Виноват, не смог удержаться. А все остальные мои. Думаю, мне следует ненадолго остаться и помочь вам устроиться.

– А дикие индейцы здесь есть? – спросил Пончик Рэмпарт.

– Как вам сказать. Я раз в квартал напиваюсь и тогда становлюсь чуточку диким. Да еще братья осейджи[19] из бара «Серая кобыла» шумят время от времени. Вот, пожалуй, и все, – ответил Кларенс Малое Седло.

– Надеюсь, вы не собираетесь выдать себя за индейца? – произнесла с вызовом Мэри Мейбл. – Потому что ничего не выйдет. Мы люди ушлые.

– Девочка, с тем же успехом ты можешь сказать этой корове, что она никакая не корова, – раз вы такие ушлые. А она знает, что она короткорогая корова и зовут ее Сладкая Вирджиния. А я индеец пауни по имени Кларенс. Хоть убейте меня, а это так.

– Если вы индеец, где ваш головной убор из перьев? Что-то я не вижу ни одного пера.

– От кого ты слышала про эти головные уборы? Кстати, еще ходят слухи, что у нас перья вместо волос между… Рассказал бы одну смешную историю, да не могу при такой маленькой девочке. А ну-ка ответь: чем докажешь, что ты белая девочка, раз у тебя на голове нет железной короны Ломбардии?[20] Или ты ждешь, что я без этой короны поверю, что ты белая девочка? И что твои предки приехали сюда из Европы пару столетий назад? Есть шестьсот индейских племен, но только сиу носят военный головной убор, причем только главные вожди, от силы двое-трое за раз.

– Ваше сравнение хромает, – укорила его Мэри Мейбл. – Мы встречали индейцев во Флориде и Атлантик-Сити. Они носят головные уборы из перьев, и я не думаю, что они – вожди сиу. А вчера в мотеле мы смотрели по телику, как массачусетские индейцы надели на президента головной убор из перьев и назвали его Великий Белый Отец. Или вы хотите сказать, все это обман? Так кто же будет смеяться последним?

– Если вы индеец, где ваш лук и стрелы? – спросил Том Рэмпарт. – Держу пари, вы даже стрелять не умеете.

– Вот тут ты прав, – согласился Кларенс. – Всего раз в жизни я стрелял из этой штуковины. В городе на «Т», в Боулдер-парке, было стрельбище для лучников. Кто хотел, брал напрокат лук со стрелами и стрелял в набитый сеном мешок. Я содрал всю кожу с руки и палец чуть не сломал, когда натянул тетиву и выстрелил. Совсем не умею обращаться с луком. И не верю, что из него вообще можно стрелять.

– Ладно, дети, хватит болтать, – обратилась к своему выводку Нина Рэмпарт. – Надо это строение очистить от мусора, чтобы можно было вселиться. Скажи, Кларенс, как-нибудь можно сюда пригнать наш автофургон?

– Ну конечно. Сюда ведет отличная грунтовая дорога. Она гораздо шире, чем кажется сверху. У меня в вигваме заныкана пачка банкнот в старом ночном горшке. Пойду заберу капусту и заодно наведу порядок. Дом не мыли и не убирали, наверно, лет семь, с тех пор, как приходили предыдущие новые владельцы. Но я сперва провожу вас наверх. И вы доставите сюда ваш фургон.

– Эй ты, старый индеец, ты все врешь! – крикнула из вигвама Сесилия Рэмпарт. – У тебя, оказывается, есть военный головной убор! Можно я его возьму?

– Я и не думал врать. Просто забыл про него, – сказал Кларенс Малое Седло. – Мой сын Кларенс Голая Спина прислал мне его из Японии. Шутки ради, много лет назад. Конечно, можешь его взять.

Дети принялись выносить мусор из дома и жечь на костре. А Нина Рэмпарт и Кларенс Малое Седло отправились к краю долины по грунтовой дороге, которая была гораздо шире, чем казалась сверху…

– Нина, ты вернулась! Я думал, что больше никогда тебя не увижу. – Роберт Рэмпарт чуть не разрыдался от счастья. – А где же дети?

– Как – где? В нашей долине. То есть в этой узкой расщелине. Ты опять меня нервируешь. Я вернулась за фургоном. Его надо перегнать туда и разгрузить. Роберт, нам нужна твоя помощь. И перестань, пожалуйста, болтать с этими нелепыми джентльменами.

И Нина поспешила к дому Даблина за фургоном.

– Легче верблюду пролезть в игольное ушко, чем этой смелой женщине въехать на машине в столь узкий проем, – сказал именитый ученый доктор Великоф Вонк.

– Знаете, как верблюд это сделал? – спросил Кларенс Малое Седло, взявшийся неизвестно откуда. – Он просто зажмурил один глаз, прижал уши к голове и пролез. Верблюд становится совсем маленький, когда зажмурит один глаз и прижмет уши. К тому же иголка в этом номере обычно с очень большим ушком.

– Откуда взялся этот псих? – подпрыгнув чуть не на ярд, возопил Роберт Рэмпарт. – Из земли начинает появляться черт-те что. Хочу мою землю! Хочу к моим деткам! Хочу к жене! Уф! Вон, кажется, она едет. Прошу тебя, Нина, не пытайся въехать в расщелину на груженом фургоне. Ты погибнешь или опять исчезнешь!

Нина Рэмпарт направила фургон к краю узкой расщелины на довольно большой скорости. Скорее всего, она зажмурила один глаз. Фургон уменьшился и покатил вниз. Он стал меньше игрушечной машинки, но поднял облако пыли, покрыв расстояние в несколько сот ярдов в расщелине шириной пять футов.

– Видите ли, Рэмпарт, это явление сродни феномену, когда что-то кажется большим и грозным, только наоборот, – стал объяснять именитый ученый Арпад Аркабаранян и, размахнувшись, бросил через расщелину камень.

Камень полетел в воздухе, завис в самой высокой точке, уменьшился до размера песчинки и упал в полуметре от края. Никто не может перебросить камень через участок, ширина которого восемьсот метров, пусть даже на глаз кажется, что всего полтора.

– Вспомните, Рэмпарт, – продолжал именитый ученый, – как иногда восходит Луна. Она выглядит огромной, кажется, покрыла треть горизонта, а на самом деле заняла всего полградуса. Чтобы заполнить весь окоем горизонта, требуется поместить бок о бок семьсот двадцать таких Лун, и сто восемьдесят, чтобы соединить горизонт и точку зенита. В это просто трудно поверить. И точно так же трудно поверить, что этот участок в тысяча двести раз больше того, что видят наши глаза. Но деваться некуда – зафиксировано фотосъемкой.

– Хочу мою землю. Хочу к детям. Хочу к жене, – уныло затянул Роберт Рэмпарт. – Какая-то чертовщина, я опять ее упустил…

– Знаете, что я вам скажу, Рэмпарт, – не выдержал Кларенс Малое Седло. – Мужчина, который дважды упустил свою жену, попросту ее недостоин. Даю вам сроку до вечера. Не вернете жену – можете с ней распрощаться. Мне по сердцу пришлись ваши детки. Сегодня вечером один из нас будет локти кусать.

В конце концов вся компания отправилась в небольшую харчевню, что на дороге между Кливлендом и Осаджем. До нее было всего полмили. Протянись участок не на запад, а на восток – он бы находился в двух шагах от нее.

– Это явление – психический нексус в виде удлиненного купола, – начал именитый ученый доктор Великоф Вонк. – Он сохраняется благодаря бессознательному сцеплению по крайней мере двух мозгов, один из которых, более сильный, принадлежит человеку, умершему много лет назад. Этот нексус существует, по-видимому, чуть менее века. На протяжении следующих ста лет он постепенно будет слабеть. Нам известно из европейского, а также камбоджийского фольклора, что подобные зачарованные образования редко живут более двухсот пятидесяти лет. Человек, воплотивший в жизнь подобную вещь, обычно теряет к ней интерес, как и к другим мирским вещам, в течение ста лет после своей смерти. Это предельный танатопсихический срок. Как тактический прием, краткосрочный психонексус неоднократно применялся в военных целях. Покуда нексус в состоянии поддерживать собственное бытие, он порождает групповые иллюзии. Но, в общем, все это достаточно просто. Такой нексус не может обмануть ни птицу, ни кролика, ни камеру. Только человека. Погодные условия здесь ни при чем. Это чистая психология. Я очень рад, что сумел дать научное объяснение этому феномену, иначе лишился бы покоя.

– Это явление – геофизический дефект вкупе с ноосферическим, – высказал свое мнение именитый ученый Арпад Аркабаранян. – Ширина долины действительно полмили и в то же время всего пять футов. Если мы измерили верно, у нас получился двойственный результат. Разумеется, дело здесь в погодных условиях. Все явления в мире, включая сны, зависят исключительно от погоды. Обманулись именно камеры и животные, поскольку измерение им несвойственно. Только человек способен постичь истинную двойственность. Это должно быть довольно частое явление вдоль всего тектонического разлома, где земля либо приобретает, либо теряет полмили, которые непременно должны где-то возникнуть. Не исключено, что эффект наблюдается вдоль всей полосы Кросс-тибер[21] от юго-востока Канзаса через центральную Оклахому до Техаса. Одни деревья наблюдаются дважды, другие не наблюдаются вообще. Человек в соответствующем состоянии ума сможет возделывать землю на этой полумиле, разводить скот, но на самом деле этой полумили не существует. Очень похоже на один район в германском Шварцвальде[22] – называется Luftspiegelungthal. То он есть, то отсутствует, в зависимости от обстоятельств и отношения к нему наблюдателя. Или Безумная гора в Моргане, штат Теннесси, она тоже иногда исчезает. А возьмите мираж Литтл-Лобо к югу от Пресидио в Техасе. Два с половиной года качали из него воду, пока он опять не обрел свойства миража. Двадцать тысяч баррелей воды выкачали! Я очень рад, что сумел дать научное объяснение этому феномену, иначе не видать мне покоя как своих ушей.

– Не понимаю, как ему это удалось, – пожал плечами именитый ученый Вилли Макджилли. – Кора кедра, дубовые листья и слово «питахауират». Это же невозможно! Когда мы в детстве делали себе тайное укрытие, то брали кору сизой ели, листья бузины и произносили слово «Боадицея»[23]. Но здесь-то все три элемента неправильные. Я не могу найти научного объяснения. И это не дает мне покоя.

Вся компания двинулась обратно к расщелине. Роберт Рэмпарт продолжал канючить: «Хочу мою землю. Хочу к детям. Хочу к жене».

Нина Рэмпарт выехала в фургоне из узкой щели, сквозь воротца дальше вдоль забора.

– Ужин готов, мы заждались, Роберт, – сказала она. – Какой из тебя поселенец! Боишься ступить на свою землю! Идем сейчас же, надоело ждать.

– Хочу мою землю. Хочу к детям. Хочу к жене, – канючил Роберт Рэмпарт. – Это ты, Нина? Ты вернулась. Никуда больше тебя не отпущу. Я хочу мою землю! Хочу к детям! И хочу знать, что весь этот ужас значит.

– Пришло время решить, кто в этой семье носит штаны, – твердо сказала Нина.

Она подняла мужа, перекинула через плечо, поднесла к фургону и затолкала внутрь. Потом с грохотом захлопнула дверцу (как будто десяток дверей сразу!), села за руль и на полной скорости покатила вдоль узкой расщелины, которая становилась с каждой минутой все шире.

Ух ты, расщелина явно приобретала нормальный вид! Скоро она совсем разгладилась, вытянулась в ширину и длину, как и положено долине. Психонексус в виде продолговатого купола приказал долго жить. Геофизический дефект вкупе с ноосферическим глянул правде в глаза, и ему тоже пришлось сдаться.

Семейство Рэмпарт наконец-то обрело свой надел. И узкая расщелина стала обычной зеленой долиной.

– Я потерял свою землю, – запричитал Кларенс Малое Седло. – Это была земля моего отца Кларенса Большое Седло, и я думал, что она станет землей моего сына Кларенса Голая Спина. Она выглядела такой узкой, что люди не видели, какая она на самом деле. И даже не пытались ступить на нее ногой. И вот теперь я ее потерял.

Кларенс Малое Седло и именитый ученый Вилли Макджилли стояли на краю Узкой долины, приобретшей истинные размеры – полмили в ширину. Всходила Луна. Она была такая большая, что заполняла собой треть небосвода. Чтобы соединить горизонт и зенит, самую высокую точку над головой, потребуется сто восемь таких монстров. Это невозможно себе представить. Однако вы сами можете в этом убедиться, поглядев на восход Луны и сделав расчеты.

– Держать за хвост енота и упустить его! – сокрушался Кларенс. – У меня была земля, прекрасная, бесплатная, но я потерял ее. Я вроде дурачка-простофили в комиксах или библейского Иова. Жизнь моя кончена.

Вилли Макджилли огляделся украдкой. Они были одни на краю долины шириной полмили.

– Давай-ка попробуем еще раз, – сказал он.

Они взялись за дело. Разожгли огонь и стали в него бросать – что бы вы думали? – всего-навсего кору вяза. Кто сказал, что она не подействует?

Подействовала! Дальняя сторона участка приблизилась ярдов на сто, и из долины донеслись встревоженные возгласы.

Подбросили в огонь листьев рожкового дерева, и участок стал еще уже.

Из расщелины уже слышались отчаянные вопли детей и взрослых. А счастливый голос Мэри Мейбл воскликнул: «Землетрясение! Землетрясение!»

– Будь всегда моя земля цветущая и зеленая – травой и деньгами. И всегда широкая-преширокая, – говорил Кларенс нараспев, как говорят индейцы пауни. – А если сунутся чужаки, стань расщелиной и раздави их, точно букашек!

Люди добрые, участок был теперь в ширину не больше сотни футов! И к воплям подземных жителей добавилось истерическое чихание заводимого мотора.

Вилли и Кларенс бросили в огонь остатки листьев и коры. Но слово? Слово?! Кто вспомнит слово?

– Корсиканатехас! – проорал во всю глотку Кларенс Малое Седло, надеясь провести богов.

Ответом ему была не только яркая молния – загремел гром, и полил проливной дождь.

– Чахикси![24] – возблагодарил богов Кларенс Малое Седло. – Сработало. Этого я не ожидал. Все теперь наладится. А дождь сейчас ох как нужен!

И долина опять превратилась в расщелину шириной пять футов.

Фургон кое-как выехал из Узкой долины через воротца. Его сплющило так, что он стал не толще листа бумаги. И его пассажиры, вопящие дети и взрослые, превратились в одномерных существ.

– Она сию минуту захлопнется! – голосил Роберт Рэмпарт, превратившийся в картонного человечка.

– Нас раздавило, как букашек, – вторили ему сыновья. – Мы теперь тоньше бумаги.

– Mort, ruine, ecrasement![25] – декламировала Сесилия Рэмпарт, чувствуя себя величайшей трагической актрисой.

– На помощь! На помощь! – сипела Нина Рэмпарт, но, увидев Вилли с Кларенсом, подмигнула и сделала хорошую мину при плохой игре. – Это нас после застолья так плющит, сами знаете, новоселье!

Но Мэри Мейбл не забыла предупредить:

– Никогда не выбрасывайте бумажных кукол. Вдруг окажется, что это мы, Рэмпарты?

Автофургон еще почихал немного и, подпрыгивая, выехал на земную поверхность. Но вечно это продолжаться не могло, и машина понемногу начала увеличиваться в размерах.

– Уж не перестарались ли мы с тобой, Кларенс? – спросил Вилли Макджилли. – Что сказал один плоскоземелец другому?

– Никаких слухов насчет размерности не ходило, – сказал Кларенс. – Не волнуйся, Вилли, все в порядке. Смотри, фургон уже шириной дюймов аж восемнадцать. А выедет на шоссе, и все они опять станут такими, как были. Ну а я в следующий раз знаешь что сделаю? Брошу в огонь прессованные опилки. Интересно, кто тогда будет смеяться последним?

Ни острова из камней в небесах

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Nor Limestone Islands» завершен в сентябре 1970 г. и опубликован в антологии «Universe 1» под редакцией Терри Карра в 1971 г. Включен в авторский сборник «Does Anyone Else Have Something Further to Add?» («Кто-нибудь хочет что-то добавить?», 1974).

Предисловие

Майкл Бишоп

Читаешь Лафферти и сразу понимаешь: он sui generis – единственный в своем роде. Таких больше нет. Его проза искрится, завораживает и пьянит, он настолько уникален, что, возможно, стоило бы придумать отдельный жанр: «Лаффертитура».

Возьмем хотя бы первый абзац рассказа «Ни острова из камней в небесах» – рассказа, выросшего из интереса автора к геологии, минералогии, работе с камнем, изучению легенд, к архитектурным и литературным лапидариям. (Его глубокие познания во множестве всевозможных наук, теорий и практик поистине обезоруживают.) Итак, абзац гласит: «Лапидарий – это мастер, который занимается огранкой, шлифовкой и гравировкой небольших камней. Также это может быть писец, который работает в несколько сумбурной манере, украшая свои произведения мозаикой из каменной крошки».

С помощью этого поэтического описания наш эльф из Оклахомы не только дает определение термина, который знаком далеко не всем, но еще и сравнивает сложную, почти ювелирную технику создания архитектурной мозаики с литературным методом, который использовал он сам, когда писал этот рассказ.

Что говорит продавец известняка городским чиновникам? «Мы гостям всегда рады, да только почти никто к нам не заглядывает. В настоящее время моя страна [Небесная Штуцамуца] находится милях в трех отсюда» [курсив мой].

Этот пассаж напоминает мне «Путешествие в Лапуту», третью часть моей самой любимой книги – «Путешествия Гулливера». Летающие острова Лапуты, управляемые магнитами, впервые поразили мое голодное подростковое воображение в Талсе, штат Оклахома; и было это около 1958 года.

Возможно, еще и поэтому, составляя в 1984 году антологию «Годы световые и темные: научная фантастика и фэнтези нашего времени»[26], Лафферти я представил рассказом «Ни острова из камней в небесах». Предисловие там было такое:

«Может ли девчонка весом в сто пять фунтов за шесть часов соорудить Розовую пагоду в тридцать миллионов тонн? На этот вопрос ответит Р. А. Лафферти в своей захватывающей „статье“ о летающих известняковых островах и бесстрашной мисс Фосфор Маккейб, чьи поразительные фотографии Небесной Штуцамуцы (см. илл. I–XXII), к сожалению, не представлены.

Лафферти знаменит – точнее сказать, злополучно знаменит – неизменным невероятием своих идей и необычностью подачи материала. Его проза узнаваема сразу, его не спутаешь ни с кем, чего, к сожалению, не скажешь о многих других писателях. Казалось бы, столь яркая индивидуальность должна вызывать желание написать на него пародию. Но работы Лафферти настолько оригинальны, что любая попытка его пародировать превращается в бледное копирование его стиля – то есть в своего рода дань уважения автору.

Новая волна? Старая волна? Какая разница! Лафферти взлетел на такой высокий и причудливо изогнутый гребень волны, справиться с которым способен только он сам».

Сегодня я могу сказать почти то же самое. Есть и те, кому удается написать нечто лучшее и большее, чем сносная пародия-подражание или дань уважения Лафферти, – например, Нил Гейман. Но для этого автор должен понимать, как же сложно создавать такие рассказы и почему никто даже не пытается следовать путем нашего уникального Рафаэля Алоизиуса Лафферти.

Ни острова из камней в небесах[27]

Лапидарий – это мастер, который занимается огранкой, шлифовкой и гравировкой небольших камней. Также это может быть писец, который работает в несколько сумбурной манере, украшая свои произведения мозаикой из каменной крошки.

А как назвать человека, занимающегося обработкой громадных камней?


Возьмем, к примеру, небольшой lapillus, то есть камень:

Возникновение живописи в Греции связано с определенными историческими личностями, между тем как происхождение скульптуры теряется в тумане мифов. Подлинная история этого вида искусства начинается около 600 г. до н. э. Считалось, что его подарили людям боги, поскольку принято было утверждать, будто первые статуи упали с неба.

«Statuaria Ars. Скульптура». Харперовский словарь классической литературы и древностей

Поставим на место этот краеугольный камушек, хоть в нем и содержится неточность: на самом деле с неба упали не завершенные статуи, а нечто иное.

Теперь установим еще один камушек (точной цитаты нет, высказывание принадлежит Чарльзу Форту[28] или кому-то из подражателей):

«Некий ученый отказывался верить, что с неба упали куски известняка, хотя двое фермеров видели, как они падают. Это невозможно, утверждал ученый, поскольку в небе нет известняка. (А спроси его о китах в небе, что бы он стал делать?)».

Положим этот камушек мудрости в отведенный ему уголок и посмотрим, какие еще у нас найдутся камушки.


Торговец известняком представил свое предложение на рассмотрение городской закупочной комиссии. Представил он его плохо, поскольку был плохим торговцем. В его пользу говорили только цена (вдесятеро с лишним ниже рыночной) и превосходное качество. Однако внешне торговец известняком не производил благоприятного впечатления. Грудь его была открыта взорам (и притом невероятно объемиста). Всю его одежду составляли коротенькая распашная безрукавка сверху и запахнутая на талии ткань снизу. Ноги его были обуты в крепиду, иначе говоря – сандалии, как у Гермеса, сшитые, по всей видимости, из буйволовой кожи; нелепое пижонство. Кожа и волосы у него потемнели от солнца почти до черноты, но, судя по корням волос и кожи, прежде и то и другое было светлым. Золотистая борода (как и весь торговец, впрочем) была припорошена мелкой не то меловой, не то каменной пылью. Человек сильно потел, и от него разило. Разило известняком, и острозаточенной бронзой, козами, клевером, и медом, и озоном, чечевицей, и простоквашей, и навозом, и острым сыром.

– Нет, мы не желаем с вами торговать, – сказал мэр города. – Есть другие фирмы, солидные, с долгой историей.

– У нашей фирмы долгая история, – отвечал торговец. – Мы торгуем, э-э… с того же самого лотка уже девять тысяч лет.

– Ерундистика! – возмутился уполномоченный по канализации и уборке улиц. – Вы даже адрес фирмы не указали и не подали официальную заявку!

– Наш адрес – Штуцамуца, – сказал торговец. – Другого дать не могу. Нет у нас другого адреса. Официальную заявку я подам, вы мне только покажите, как это делается. Предлагаю триста тонн лучшего мрамора, по размеру, указанному заказчиком, с доставкой и установкой, белый или многоцветный, наивысшее качество гарантировано. Срок доставки – один час, и всего за триста долларов или триста бушелей дробленого зерна.

– Соглашайтесь, соглашайтесь! – вскричала мисс Фосфор Маккейб. – Джентльмены, мы вас для того и выбирали, чтобы заключать от нашего имени выгодные сделки. Умоляю, не упустите такой прекрасный случай!

Мисс Фосфор была фотографом и притом к каждой бочке затычкой.

– Помолчите, девушка, не то вас выведут из зала! – оборвал ее уполномоченный по паркам и детским площадкам. – Ждите спокойно своей очереди и не лезьте в чужие дела. Боюсь представить, что начнется, когда мы будем рассматривать вашу заявку! Что же это такое, откуда столько психопатов на нашу голову?

– Репутация у вас подкачала, господин хороший, – заметил уполномоченный по финансам. – И это учитывая, что о вас и вообще мало кто слышал. Поговаривают, что мрамор ваш ненадежен – тает, словно льдинки. Ходят слухи даже, что вы каким-то образом причастны к позавчерашнему страшнейшему граду.

– А, так это у нас праздник небольшой случился, – ответил торговец. – Доставили партию камня в Арканзас, получили за него пару дюжин бутылок тонтитаунского вина и все разом уговорили. Градом никого не побило, и ущерба тоже никакого не было. О, градины были размером с баскетбольный мяч, скажите, да? Но мы же смотрели, куда бросаем. Сами посудите: когда это бывало, чтобы такой сильный град ничего не повредил?

– Мы не допустим, чтобы нас выставили дураками! – сказал уполномоченный по учебным заведениям и внешкольной работе. – Нас и так за последнее время не раз выставляли дураками, и не всегда по нашей вине. И мы не можем себе позволить покупать известняк для такого масштабного проекта неизвестно у кого.

– А не могли бы вы мне достать сто двадцать тонн хорошего розового гранита? – спросил, улыбаясь, розоватый человечек.

– Нет, это совсем другой остров, – ответил торговец известняком. – Я им передам, если встречу.

– Мистер Чалупа, я вообще не понимаю, что вам сегодня здесь понадобилось, – строго сказал мэр улыбающемуся розоватому человечку. – По крайней мере, ждите своей очереди, а в чужие дела не суйтесь. Что-то к нам на открытые заседания зачастили всякие ненормальные.

– Вы-то кругом в выигрыше будете, – убеждал комиссию торговец. – Я камень и привезу, и на место поставлю. Если не устроит – оставлю вам камень бесплатно или с собой заберу, как скажете. Только в случае вашего полного одобрения вы мне выплатите триста долларов – или триста бушелей дробленого зерна.

– Я хочу с вами поехать в вашу страну! – выпалила мисс Фосфор Маккейб. – То, что я о ней слышала, меня крайне заинтересовало. Хочу написать об этом статью с фотографиями для журнала «Географическое наследие». Далеко сейчас ваша страна?

– Ну хорошо, – сказал торговец. – Я вас подожду. Отправимся, как только я закончу сделку и вы уладите свои дела. Мы гостям всегда рады, да только почти никто к нам не заглядывает. В настоящее время моя страна находится милях в трех отсюда. Последний шанс, джентльмены: я вам предлагаю мрамор высокого качества по самой благоприятной цене, дешевле нигде не найдете, хоть двести лет проживите. А я вам всем от души желаю дожить до двухсот. Мы всем рады и всем желаем двести лет прожить, самое меньшее.

– Категорически нет! – сказал мэр. – Над нами весь штат смеяться будет. Что это за страна такая, до которой всего три мили? Категорически нет. Вы попусту тратите свое и наше время, господин хороший.

– Не-не-не, и речи быть не может! – сказал уполномоченный по канализации и уборке улиц. – Что напишут в газетах, если станет известно, что мы покупаем мрамор чуть ли не у инопланетян с летающих тарелочек?

– Отказать, отказать! – подхватил уполномоченный по паркам и детским площадкам. – Нас избирали, чтобы мы вели дела города экономно и с достоинством!

– Ладно, ладно, – сказал торговец. – Не всякий стилобат с первого раза продать получается. Доброго вам дня, господа уполномоченные. А вы, барышня, не спешите, я вас подожду.

Торговец вышел за дверь, и казалось, что за ним тянется шлейф каменной пыли.


– Ну и денек! – простонал уполномоченный по учебным заведениям и внешкольной работе. – Что за вереница скоморохов! Но уж этот всех переплюнул.

– Я в этом не так уверен, – буркнул мэр. – Следующая-то на очереди – мисс Фосфор Маккейб.

– Ах, я не отниму у вас много времени, – воскликнула Фосфор. – Мне всего лишь нужно разрешение построить пагоду на холме в тридцать акров, который мне достался в наследство от дедушки. Мешать она никому не будет, и коммуникации к ней подводить не нужно. Зато красиво!

– А зачем вам пагода? – поинтересовался уполномоченный по канализации и уборке улиц.

– Фотографировать! И еще мне просто хочется построить пагоду.

– Какую именно пагоду? – осведомился уполномоченный по паркам и детским площадкам.

– Розовую.

– Какого размера? – спросил уполномоченный по учебным заведениям и внешкольной работе.

– На тридцать акров. А высотой – четыреста футов[29].

– Зачем такую здоровенную? – удивился мэр.

– Чтобы она была в десять раз больше Черной пагоды, которая в Индии. Будет очень красиво, настоящая достопримечательность.

– А деньги на строительство у вас есть? – спросил уполномоченный по канализации и уборке улиц.

– Нет, денег у меня практически нет. Если в «Географическом наследии» опубликуют мою иллюстрированную статью «С фотоаппаратом и каноэ по небесным высотам Штуцамуцы», кое-что заработаю. А еще я уже несколько минут щелкаю ваши, господа, фотопортреты в непринужденной обстановке. Может, получится их продать в «Комик уикли», только нужно сочинить забавные подписи. Что касается денег на строительство, так я уж что-нибудь придумаю.

– Мисс Маккейб, ваша заявка будет отозвана, или заморожена, или как там еще говорится; в общем, отложена в долгий ящик, – объявил мэр.

– Что это значит?

– Сам не знаю. Уполномоченный по вопросам права сегодня отсутствует, но он всегда так говорит, когда мы хотим немного придержать денежки.

– Это значит, мисс Маккейб, приходите снова через недельку, – объяснил уполномоченный по канализации и уборке улиц.

– Ладно, – согласилась мисс Фосфор Маккейб. – Все равно я до тех пор не начну строить Розовую пагоду.


Теперь приспособим в еще один угол такой вот камушек необычной формы:

Когда в семнадцатом веке простые моряки открыли острова Полинезии, то вообразили, будто им явилась Земля обетованная. Зеленые острова, синее море, золотые пляжи, золотое солнце и смуглые девушки! Бесподобные фрукты, бесподобная рыба, жареный поросенок и запеченная птица немыслимой вкусноты, хлебные деревья, вулканы, всегда идеальная погода, райские девы, о каких говорится в Коране, песни, лютни и музыка прибоя! Поистине, райские острова.

Но и они меркнут по сравнению с менее известным, раньше начавшимся и по сей день еще не завершенным открытием куда более отважными путешественниками Летучих островов (они же Травертиновые)[30]. Девушки на Летучих островах более светлокожие (за исключением черных красавиц с Нефритовых Доломитов). К тому же они отличаются от полинезиек острым умом, и с ними намного интересней общаться. Притом они красивее и крепче физически, и народ их более склонен к искусству. И нравом они живее. Ох, намного! А природа Летучих островов просто не поддается описанию. Ни Полинезия, ни Эгейские, ни Антильские острова не сравнятся с ними яркостью красок и красотой пейзажа. При этом жители Травертиновых островов настолько дружелюбны! Может, и к лучшему, что о них почти ничего не знают. Пожалуй, знакомство с ними нам не по силам.

Гарольд Блотер. Фактическая основа легенды о рае

Присмотритесь к этому камушку, прежде чем мы двинемся дальше. Вы уверены, что как следует разглядели его форму?

И еще один, совсем крошечный камушек – поместим его вот сюда, а то тут как-то пустовато. Всего лишь цитата:

Высекая надпись на камне, мы не слишком скрупулезно придерживаемся истины.

Доктор Джонсон[31]

Мисс Маккейб в самом деле побывала на родине торговца известняком и написала об этом иллюстрированную статью «С фотоаппаратом и каноэ по небесным высотам Штуцамуцы». У нас нет возможности привести здесь потрясающие, ослепительные, радующие душу цветные снимки, но вот по крайней мере несколько отрывков сопроводительного текста:

«Штуцамуца – известняковая страна такой невероятной белизны, что глаза болят от восторга. Рядом с этой сверхбелизной все прочие цвета воспринимаются особенно ярко. Нет и не может быть больше нигде такого синего неба, как то, что окружает Штуцамуцу каждый день, за редкими исключениями (см. илл. I и II). Не бывает таких зеленых лугов и воды такой серебристой (илл. IV и V). Водопады сияют всеми оттенками радуги, и ярче всех – Закрайный водопад, обрывающийся круто вниз (илл. VI). Нигде больше не найдешь таких разноцветных скал – синих, черных, розовых, рыжих, красных, зеленых, и все это – на той же основе, белее белого (илл. VII). И солнца такого не найти. Нигде больше не светит оно так, как здесь.

По причине средней высоты расположения Штуцамуцы (у читателей глаза на лоб полезут, когда я поясню, отчего речь идет именно о средней высоте), здешние жители, как мужчины, так и женщины, отличаются увеличенным объемом грудной клетки. Они – словно персонажи мифов и преданий. Редкие гости извне единодушны в своем изумлении. „О! – восклицают чужестранцы. – Таких девушек просто не может быть!“ И тем не менее они есть (см. илл. VIII). „И давно все это происходит?“ – спрашивают приезжие. Письменная история Штуцамуцы насчитывает девять тысяч лет, а происходит все это столько, сколько существует мир.

Обитатели Штуцамуцы великолепно поют – быть может, благодаря объему грудной клетки. Поют они звучно, от души, и чарующе прекрасно. Излюбленные музыкальные инструменты – обычные флейты и волынки (мощные легкие позволяют извлекать поразительные звуки из волынок), также лиры и бубны, а кроме того – громовой барабан (илл. IX) и тринадцатифутовая труба (илл. X и XI). Едва ли жители других мест смогли бы выдуть музыку из такой трубищи.

Возможно, благодаря все тому же увеличенному объему грудной клетки жители Штуцамуцы так пылки. От их поистине олимпийского жизнелюбия захватывает дух – и в то же время сам начинаешь дышать полной грудью. Я, тщедушная девчонка, с изумлением наблюдала блистательные, полнокровные взаимоотношения их мужчин и женщин (илл. X–XIX). Вдобавок здешние жители мудры, остроумны и неизменно приветливы.

Говорят, поначалу на Штуцамуце совсем не было почвы. Жители обменивали первоклассный известняк, мрамор и доломит на равное количество почвы, пусть даже бесплодной глины и песка. Почву они насыпали в расщелины и там высаживали растения. За несколько тысяч лет на Штуцамуце зазеленели бесчисленные террасы, холмы и долины. Сейчас здесь в изобилии произрастают виноград, оливки и клевер. Вино, масло и мед радуют сердца людей. На лугах чудесного сине-зеленого клевера (см. илл. XX) кормятся пчелы и пасутся козы. На острове есть две породы коз. Луговых коз разводят ради молока, сыра и шерсти, на более крупных диких горных коз охотятся и употребляют в пищу их мясо, отличающееся своеобразным вкусом. Жители Штуцамуцы шьют одежду из шкур, а также вяжут из козьей шерсти. Здесь не принято слишком кутаться, хотя при внезапном увеличении высоты бывает весьма прохладно.

Зерновые на Штуцамуце почти не выращивают, зерно больше выменивают. Основное занятие здешних жителей – добыча камня. В громадных карьерах порой находят удивительные окаменелости – например, целую окаменевшую тушу кита (вымершего базилозавра, он же эоценовый кит) (см. илл. XXI).

„Если это правда кит – значит здесь когда-то было море?“ – сказала я одному из своих широкогрудых друзей. „Конечно! – ответил он. – Известняк образуется только в океане“. – „А как же тогда все это поднялось на такую высоту?“ – „Это пусть геологи и гифологи[32] разбираются“, – ответил мой новый друг.

Самое замечательное свойство водоемов на Штуцамуце – изменчивость. Озеро может возникнуть за один день, а на другой день – просто вылиться из-за наклона местности. Если жители возьмут курс на дождь, может случиться сильнейший ливень. Съемка внезапно переполненных, бурлящих рек – чистый восторг для фотографа. Порой за несколько минут Штуцамуца покрывается льдом. Все ликуют, кроме гостя, который не догадался запастись подходящей экипировкой. Красиво до невероятности и так же невероятно холодно. Лед раскалывают на огромные глыбы и сбрасывают вниз, просто для забавы.

Но все прочие красоты забываешь вмиг, когда видишь водопады, играющие в лучах солнца. И удивительней всех – Закрайный водопад. Ах, увидеть, как он рушится вниз со Штуцамуцы (см. илл. XXII), в практически бесконечном падении – тридцать тысяч футов, шестьдесят тысяч, превращаясь в туман, дождь, снег или град, в зависимости от погоды… Увидеть радугу в брызгах, исчезающую далеко-далеко у тебя под ногами!

Есть одна особенно живописная скала розового мрамора у северной оконечности острова (временно северной оконечности). „Нравится? Забирай!“ – сказали мои новые друзья. К этому я и вела, и на это надеялась».


Да-да, мисс Фосфор Маккейб написала отличную статью для журнала «Географическое наследие», и снимки у нее вышли замечательные. Однако статью в журнале не приняли. Редактор сказал: выводы мисс Фосфор Маккейб совершенно неприемлемы.

– На самом деле место, где я побывала, неприемлемо, – ответила мисс Фосфор. – Я провела там шесть дней, сделала снимки и составила подробный рассказ.

– А у нас такие штуки не пройдут, – сказал редактор.

Отчасти его отпугнули пояснения мисс Фосфор Маккейб по поводу того, что имеется в виду под средней высотой расположения Штуцамуцы (весьма немаленькой) и что означают слова «внезапное увеличение высоты».


И вот еще один камушек нелепой формы. На первый взгляд кажется, его никак не пристроишь в оставшийся свободным промежуток. Но это обман зрения: камушек отлично укладывается на место. Человек преклонного возраста вспоминает о том, что наблюдал в течение своей долгой жизни синоптика.

Еще мальчиком я увлекался облаками. Мне чудилось, что иные из них сохраняют свою форму, появляясь вновь и вновь, и что одни облака плотнее, вещественнее других.

Позже, в университете, я взялся изучать метеорологию. У одного нашего студента были на первый взгляд безумные воззрения. Он придерживался теории, что некоторые облака на самом деле не состоят из мельчайших капель воды, а представляют собой каменные острова, парящие в небе. Он полагал, что всего таких островов около тридцати и большинство их состоит из известняка, хотя кое-какие – из базальта, песчаника и даже сланца. По крайней мере один, – так он утверждал, – состоит из жировика, или мыльного камня.

Этот студент говорил, что летучие острова бывают иногда огромными. Один из них не меньше пяти миль в длину. Ими искусно управляют, маскируя под природные явления. Так, известняковые острова путешествуют вместе с массами белых кучевых облаков, базальтовые – с грозовыми тучами, и так далее. Иногда такие острова спускаются на землю – у каждого якобы имеются несколько гнездовий в малонаселенных местах. Он уверял, что на летучих островах живут люди.

Мы немало веселились за счет нашего чудака-студента, Полоумного Энтони Тамли. Говорили между собой о том, как безумны его идеи. Энтони и правда в конце концов поместили в психиатрическую лечебницу. Печальная история, но ее трудно вспоминать без смеха.

Однако спустя более пятидесяти лет работы синоптиком я пришел к выводу, что Энтони Тамли был во всех отношениях прав. Теперь об этом знаем и я, и еще несколько ветеранов-синоптиков, но открыто признаться боимся, даже самим себе. Мы выработали нечто вроде условного кода. «Киты в небе» – кодовое название данного исследования. Мы делаем вид, будто все это в шутку.

Над нашей страной постоянно курсируют примерно тридцать каменных островов (а всего их в мире, возможно, более сотни). Их можно засечь радаром, время от времени их кто-нибудь видит. Форма островов порой меняется (насколько мы поняли, от них иногда отделяют некоторое количество камня и каким-то образом перемещают его на землю). Острова эти известны, и у них есть названия.

Их даже время от времени посещают люди, отличающиеся особыми чертами характера: тут требуется некое сочетание простоты, готовности верить в необычное, ум и своеобразное духовное сродство. В сельской местности отдельные жители и даже целые семьи посредством летучих островов переправляют друг другу послания и грузы. Одно время вызывало удивление, что в болотистых районах Луизианы люди мало пользуются баржами Берегового канала[33] для доставки товаров на рынок. «Чем эти баржи лучше привычных нам каменных островов? – спрашивали в ответ местные жители. – Ходят ненамного чаще и ненамного быстрее и не оказывают таких же услуг за центнер риса. К тому же островитяне – наши друзья, кое-кто даже породнился с нами, каджунами»[34]. Подобное сотрудничество встречается и кое-где еще.

Многих островитян прекрасно знают в местностях, где пролегает их постоянный маршрут. Эти люди очень красивы мощной, несколько грубоватой красотой, добродушны и жизнерадостны. Они ведут торговлю камнем, обменивая строительный камень выдающегося качества на зерно и другие продукты.

Наука не в состоянии объяснить, каким образом каменные острова летают по небу. Но они летают, и это не тайна по крайней мере для миллиона человек.

Сейчас я слишком богат, чтобы меня могли упрятать в сумасшедший дом (хотя состояние нажил, занимаясь довольно-таки безумной торговлей; расскажи кому, мало кто поверит). И смеяться в открытую над стариком не станут, разве что улыбнутся моим чудачествам. Работу синоптика, много лет служившую мне прикрытием, я оставил (однако по-прежнему люблю эту профессию).

Что знаю, то знаю. Есть многое на высоте пятнадцати миль над уровнем моря, друг Горацио, что и не снилось вашим мудрецам.

Хэнк Погожий. Воспоминания о пятидесяти двух годах работы синоптиком (опубликовано за счет автора, 1970)

Мисс Фосфор Маккейб написала для «Географического наследия» еще одну статью с потрясающими фотографиями и броским заголовком: «Тогда объясните, как мне это удалось, или Строительство Розовой пагоды».

«Розовая пагода уже построена полностью, не считая разных дополнений, которые я намерена добавлять, когда захочется и когда мои друзья высокого полета окажутся поблизости. Эта пагода – самое большое здание в мире и, по моему глубокому убеждению, самое красивое. Притом на вид оно не кажется тяжеловесным, наоборот – выглядит легким и воздушным. Приходите взглянуть! Все приходите! Если не сможете приехать лично, полюбуйтесь цветными фотографиями (илл. I–CXXIX). Это удивительное здание может дать ответы на тысячу вопросов, вы только раскройте пошире глаза и уши.

Глядя на древние мегалиты, часто задают вопрос: как исхитрились поставить друг на друга стотонные каменные глыбы, да еще так аккуратно, что между блоками не войдет даже лезвие ножа? Запросто! Никто не станет строить из стотонных глыб – ну если только для украшательства. На самом деле ставят одну тысячетонную глыбу, а стыки просто намечают для виду. При строительстве моей Розовой пагоды использовались блоки розового известняка весом до трехсот тысяч тонн (см. илл. XXI).

Остров спускают на землю в нужном месте, откалывают блок требуемого размера (и сколько при этом сыплется осколков, вы себе не представляете). Затем остров отходит в сторону, а каменная глыба остается.

Как еще, по-вашему, это можно сделать? Как я подняла замковый камень весом сто пятьдесят тонн на высоту четырехсот пятидесяти футов? С помощью пандуса? Да бросьте, над вами все лошади ржать будут. Башенки вокруг замкового камня и колоннада под ним – настоящее каменное кружево, а сам камень устанавливался последним. Его не вкатишь по пандусу, да и некуда там пандус пристроить. Все было сделано за полдня однажды в субботу, и вот перед вами серия иллюстраций, на которых отлично виден весь процесс. Тут был задействован летучий остров. От него откалывались куски по мере надобности. Я вам говорю, нет никакой другой возможности девчонке весом в сто пять фунтов за шесть часов соорудить Розовую пагоду в тридцать миллионов тонн. Этой самой девчонке необходим летучий остров со скалой из розового известняка на северной оконечности, а еще нужно дружить с островными жителями.

Приезжайте, пожалуйста, посмотрите на мою Розовую пагоду! Прохожие и официальные лица отворачиваются от нее, будто не видят. Они говорят, что такого сооружения существовать не может, а значит, его и нет. Но оно есть! Вы его увидите своими глазами (или на иллюстрациях к этой статье, особенно IV, IX, XXXIII и LXX). Пагода очень красивая (см. илл. XIX, XXIV, V, LIV). А лучше приезжайте все-таки посмотреть на нее вживую!»


Мисс Фосфор Маккейб сделала поразительную статью, но в журнале «Географическое наследие» печатать ее отказались на том основании, что подобного сооружения существовать не может. Приехать посмотреть на Розовую пагоду они тоже отказались, а жаль, ведь это самая большая и самая красивая постройка на земле.

Она и сейчас там стоит, на тридцатиакровом холме у северной окраины города. И вы еще не слышали последний камушек! Недавнее зловредное дополнение, хотя и не окончательное; мисс Фосфор клянется, что не окончательное.

Вскоре после завершения строительства прилетел, хлопая хлипкими крыльями, неуклюжий вражина и установил на главный замковый камень еще один, совсем малюсенький камушек (такие зовутся «зерно сомнения»), на котором кособокими буквами было накорябано:

– Не верю я в двухголовых телят, —

И всезнайки, и лохи, все так говорят.

Скажи, что земля – пустотелый орех, —

Услышишь бесчисленных скептиков смех.

– Знать не хочу никаких Атлантид

И прочих Лемурий и Пацифид.

Зачем эти эльфы? Пилоты НЛО?

От них нам не холодно и не тепло.

Не верю ни в живопись древних людей

(Все выдумал битый в трактире халдей),

Ни в ерунду о летучих китах,

Ни в острова из камней в небесах.

Ненародная баллада[35]

Этот корявый камушек с балладой, на мой взгляд, изуродовал всю пагоду. Но мисс Маккейб обещает, что его уберут, как только ее странствующие друзья снова навестят здешние края.

Вот и все, что мы имеем сказать по поводу каменных работ.

Кто-нибудь хочет что-то добавить?

Великая междугородняя

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Interurban Queen» завершен в июле 1968 г. и опубликован в антологии «Orbit 8» под редакцией Деймона Найта в 1970 г. Включен в авторский сборник «Ringing Changes» («На все лады», 1984).

Предисловие[36]

Терри Биссон

Нет сомнения, его «Окла Ханнали» рано или поздно займет место рядом с «Гекльберри Финном» и «Моби Диком» в списке великих американских романов. Но сейчас Рафаэля Алоизиуса Лафферти больше знают по его рассказам. И далеко не все из них известны широкому кругу читателей.

Неудивительно, ведь Лафферти так тонок, так неуловим, так глубок; писатель для писателей. Его любят, им восхищаются, его чествуют – но не массы, а лишь преданное ему (почитайте предисловия), гордое немногочисленное племя.

Даже в нашем мире научной фантастики Лафферти стоит особняком, он – темная звезда, пришелец из Облака Оорта литературы. Наш поэт. Не поэт-романтик (на эту роль больше подходит Брэдбери), а скорее елизаветинец – в блистательной точности языка, в метафизической игре противоречивых идей. Сложный, но бесконечно интересный.

Нет, его нельзя назвать ведущим писателем постзолотой эпохи научной фантастики. Разве автор настолько оригинальный может считаться «ведущим»? А вот незабываемым – да, может! Открыв его однажды для себя, вы останетесь с ним навсегда. Его колдовские чары странного свойства, но, хоть раз попав под их влияние, вы уже никогда не очнетесь.

Итак, перед вами «Великая междугородняя». Не самый блестящий из его рассказов: по меркам Лафферти, «середнячок», то есть для мировой литературы – высшая лига короткой формы. Альтернативная история – жанр, который Лафферти (инженер-электрик со Среднего Запада) часто использовал для того, чтобы перевернуть с ног на голову рутинную действительность родной Оклахомы. Это сказка-утопия (еще один излюбленный жанр автора) с мощным бизнес-мозгом и солнечной кровожадной сердцевиной.

Добро пожаловать.

В компании правнучки вы отправляетесь прокатиться вдоль зеленых полей, мимо живописных ландшафтов вашей мечты.

Винтовки заряжены.

Великая междугородняя[37]

– В тысяча девятьсот седьмом году я достиг совершеннолетия и вступил во владение приличным наследством, – начал рассказ старик. – Паренек я был смышленый и понимал, что многого в жизни не знаю. И я решил спросить у профессионалов, куда выгоднее вложить деньги. Пообщался с банкирами, скотоводами и новыми нефтепромышленниками – людьми передовыми, устремленными в будущее и думающими о приумножении своих капиталов. Как раз в тот год Оклахома из территории стала штатом. Над новым штатом витал дух процветания, и я хотел внести свою лепту в грядущее благоденствие… Наконец мой выбор сузился до двух инвестиционных идей, чьи потенциалы, как мне тогда казалось, были равны. Сегодня такое сравнение вызовет лишь улыбку. Итак, на одной чаше весов лежали акции некоего Харви Гудрича, чья компания продавала каучук. Популярность новомодного автомобиля росла, и я логично предположил, что резина обречена на коммерческий успех. На другой чаше весов лежали акции транспортной компании, прокладывающей железнодорожную линию между городками Кифер и Маундс. В дальнейшем они планировали протянуть ветки в Гленпул, Биксби, Кельвиль, Слик, Бристоу, Беггз и даже в Окмулги и Сапульпу. Я считал, что у мелких междугородных линий большое будущее. Междугородка уже функционировала между Талсой и Сэнд-Спринг, еще одну ветку тянули от Талсы до Сапульпы. Всего в стране действовало больше тысячи маленьких рельсовых дорог, которым, по мнению серьезных людей, предстояло расшириться до масштабов общенациональной сети и стать хребтом всей транспортной системы.

Старика звали Чарльз Арчер. Когда-то давно он был молодым человеком и внимательно слушал напутствия Джо Элайза, банкира из маленького, но быстро растущего городка:

– Ну и загадку ты мне задал, юноша. Дай-ка подумаю. Мы инвестировали в обе компании, рассчитывая получить от каждой курочки по яичку. Но, судя по всему, промахнулись. Развитие этих компаний – два разных варианта будущего, и лишь один из них осуществится. В стране открыли месторождения нефти. Может показаться, что резина – предпочтительный вариант, ведь она напрямую связана с автомобилем, который потребляет получаемое из нефти топливо. Но все не так просто, юноша. На мой взгляд, главное предназначение нефти – снабжение энергией новых заводов. Резина же, учитывая ее невысокий промышленный потенциал, и так уже сильно переоценена. А вот новый способ транспортировки точно будет востребован. Железная дорога – колоссальный шаг вперед по сравнению с лошадью. Я убежден, что конная тяга отжила свое. Мы больше не кредитуем производителей повозок и поставщиков упряжи. В то же время в автомобиль, если честно, я не верю. В нем есть что-то разрушительное. Междугородка придет во все, даже самые маленькие, поселки и разрежет магистральные железные дороги так, что их останется не больше полудюжины на всю Америку. Юноша, я бы с полной уверенностью инвестировал в междугородку.


Потом Чарльз Арчер выслушал скотовода Карла Бигхарта:

– А скажи-ка, парень, сколько крупного рогатого скота можно запихнуть в машину? Или даже в грузовик? Или в фургон? А теперь скажи, сколько его войдет в специализированный вагон для скота, который можно прицепить к любому составу на любой междугородней линии? Междугородка – спасение для скотоводов. Правила установки изгородей сейчас такие, что скот и на двадцать миль не перегонишь. А короткие междугородные линии протянутся вглубь сельских территорий, ответвляясь от каждого второго или третьего путевого участка магистрали. Вот что я скажу, парень: у автомобиля нет будущего. Мы этого просто не допустим! Глянь на человека, сидящего верхом на лошади. Я знаю, о чем говорю: бо́льшую часть жизни я провел в седле. В обычной жизни всадник, возможно, и неплохой парень. Но стоит ему взобраться в седло – и он меняется. Теперь это высокомерный индюк, и не важно, каким он был, передвигаясь на своих двоих. Замечал не раз такое за собой и другими. Да, когда-то без езды верхом было не обойтись, но все это в прошлом. Всадник – извечный источник опасности. А человек в машине, ручаюсь, опаснее в тысячу раз! Едва сев за руль, милейший господин напускает на себя невероятное высокомерие. А если машины станут мощнее и сложнее, высокомерие взлетит до небес! Верь мне, автомобили разовьют в человеке абсолютный эгоизм, что породит насилие невиданных масштабов, ознаменует конец традиционной семьи, когда под единой крышей живет несколько поколений. Это разрушит добрососедские отношения и само чувство единого народа. Разрастутся язвы городов и фальшивая роскошь пригородов. Разрушится привычный сельский уклад. Возникнет нездоровая конгломерация специализированных хозяйств и обрабатывающей промышленности. Это приведет к отрыву от корней и росту безнравственности. Это превратит каждого в тирана… Я уверен, частный автомобиль будет запрещен. Должен быть запрещен! Это нравственная проблема, а мы – нравственная нация и нравственная страна. И мы предпримем нравственные действия против автомобиля. А без автомобиля у резины нет будущего. Так что, парень, смело бери акции междугородки.


Затем юный Чарльз Арчер выслушал нефтепромышленника Нолана Кушмана:

– Не стану врать, дружище, я обожаю машины. У меня их три, все собраны на заказ. За рулем я император. Черт, да я император в любом случае! Купил летом замок, где останавливались настоящие императоры, и перевез его камень за камнем в родной Осейдж. Что же до автомобиля, я точно знаю, как его модернизировать. Но сначала нужно улучшить дороги: сделать ровнее, покрыть щебнем и бетоном. Потом взяться за машины: уменьшить посадку, нарастить мощность. И так бы мы и сделали, не будь мы людьми. Ведь такова логика развития цивилизации, но я надеюсь, этого не случится. Этого нельзя допустить! Иначе автомобиль широко распространится, а разве можно доверить обществу такую мощь? К тому же я люблю роскошные авто и не хочу, чтобы их было много. Только очень богатые и смышленые должны ими владеть. Во что превратится мир, если машина станет доступна рабочему, попадет в руки обычного человека? Все станут такими же высокомерными, как и я. Нет, автомобиль должен остаться предметом гордости состоятельных господ. А каучук – товаром ограниченного спроса. Так что инвестируй, друг, в свои трамвайчики. За ними будущее. Иное будущее меня пугает.


Юный Чарльз Арчер понял: мир стоит у развилки. От выбранного пути будет зависеть судьба страны, народа и всего человечества. Он хорошенько все взвесил и принял решение. А после пошел и вложил деньги.


– Я долго думал и сделал выбор, – закончил рассказ старик Чарльз Арчер. – Купил акции на все, что у меня было, – тридцать пять тысяч долларов. По тем временам сумма немалая. Результат вам известен.

– Я часть этого результата, прадедушка, – улыбнулась Анджела Арчер. – Сделай ты иной выбор, твоя судьба сложилась бы иначе: женился бы ты на другой женщине, и я была бы сейчас не такая, если бы родилась вообще. А я себе нравлюсь именно какая есть, и меня все устраивает в моей жизни.

Ранним субботним утром троица отправилась прокатиться: старый Чарльз Арчер, его правнучка Анджела и ее жених Питер Брейди. Они ехали по квазиурбии – богатому сельскому району. Железнодорожная ветка, по которой катились вагончики, была далеко не главной, но из окон открывались чарующие виды, частично естественные, частично рукотворные, одновременно волнующие и умиротворяющие, и все такие дивные, что дух захватывает.

Чудеса: вплотную к насыпи подступает вода! Это пруды с карпами – один за другим. Станции разведения рыбы. Танцующие по камням ручьи. Быстрые речушки, из которых мальчишки таскают крупную форель. В менее просвещенную эпоху здесь были бы водосточные канавы придорожной полосы отчуждения.

Чуть дальше от дороги растет кустарник – сумах, гамамелис, лавровый сассафрас, ладанные деревца. А вот и деревья, да какие огромные: пекан, гикори и черный орех – вздымаются, словно высокие декорации! А между ними деревья поменьше: ивы, тополя, платаны. Из воды торчит осока, камыш и тростник, берега покрыты суданкой и бородачом. И повсюду – сладкий аромат клевера и запах влажного донника.

– С выбором я ошибся, – продолжал Чарльз Арчер, глядя на проплывающие мимо пейзажи. – Сегодня всем ясно, как чудовищно я ошибся, но ведь я тогда был молод. Спустя два года компания, акции которой я купил, обанкротилась, и я потерял все. Мечта о скором богатстве растаяла как дым, зато появилось хобби, полное горькой иронии: я начал отслеживать курс акций компании, в которую не стал инвестировать. Акции, которые я мог купить на свои тридцать пять тысяч долларов, сегодня стоили бы девять миллионов.

– Фу, хватит о деньгах! – запротестовала Анджела. – Сегодня такой прекрасный день!

– Кстати, – вмешался Питер Брейди. – Ночью слышали еще одного. Не первый раз на этой неделе. Но пока не поймали.

– Не понимаю, зачем их убивают, когда ловят, – вздохнула Анджела. – По-моему, убивать их неправильно.

На поле, засаженном луком, девочка-пастушка сгоняла в стаю галдящих белых гусей, жадно поедающих сорняки. Цветущая капуста грюнколь полыхала зеленью и пурпуром, после нее тянулись насаждения бамии. Джерсейские коровы паслись прямо возле покрытого пластиком рельсового полотна: украшенный узорами пластик почти не отличался от травы.

По воздуху плыли облака, похожие на желтую пыль. Да это же пчелы! Но пчелы без жал. А вот пыли как таковой нет. И никогда не будет!

– Хорошо бы отыскать тех, кто клепает драндулеты, и ликвидировать, – сказал старик Арчер. – Искоренить зло в зародыше.

– Да, но их слишком много, – возразил Питер. – И деньги там крутятся немалые. Конечно, мы находим и убиваем. В четверг прикончили еще одного. И три почти готовых драндулета разломали. Но как ликвидировать всех? Они словно из-под земли лезут.

– Не понимаю, зачем их убивают, – повторила Анджела.

На погрузочной платформе стояли разноцветные фляги с молоком – это молочный склад. В девятиэтажных клетках громко кудахтали куры, но им никогда не приходится долго ждать отправки. На рефрижераторной площадке громоздились десятки тысяч яиц. Чуть дальше – выводок поросят и десяток красных бычков.

Кусты томатов подвязаны к двухметровым шестам. Кукуруза еще не выпустила кисточки початков. За окном вагончика проплывают поля с вьющимися огуречными стеблями и дыньками-канталупами, их сменяют сине-зеленые холмы с рядами картофеля. Дальше виноградники, луга с люцерной, живые изгороди из оранжевой маклюры и боярышника. Морковная ботва волнуется под ветерком, словно зеленое кружево. На полях, засеянных красноголовником и арахисом – самым очаровательным из всех видов клевера, – мирно пасутся стада коров. Мужчины косят сено.

– Я слышу его! – воскликнул Питер.

– Тебе показалось, – покачала головой Анджела. – Сейчас же день. Не думай об этом.

В фермерских прудах из воды высовывают хвосты кормящиеся утки. В придорожных парках подпирают небо дубы. Овцы щиплют траву в загоне – белые островки в зеленом море. В небольших палатках продается местное вино, чокбир[38], сидр, раскрашенные деревянные фигурки или статуэтки из белого камня. На погрузочных площадках козлята скачут под музыку, льющуюся из установленных на столбах громкоговорителей, а козы лижут выходящий на поверхность аспидный сланец, пробуя на вкус новый для себя минерал.

А вот и придорожный ресторан: столики поставлены между деревьями под нависающей небольшой скалой. Метровый водопад изливает свои воды в ручей, который струится прямо через ресторанный зал. Мостик, выложенный из сланца, ведет на кухню.

Один вид сменялся другим, но глаза не уставали впитывать красоту. Придорожные фермы, дальние фермы, ягодные поля! В свои сезоны – ирга, черника, голубика, ежевика, бузина, калина, малина, ежемалина, малижевика, девять сортов смородины, клубника, крыжовник…

Фруктовые сады! Разве их может быть много? Слива, персик, абрикос, черемуха, вишня, яблоко и ранет, груша, папайя, хурма, айва. Бахчи, пасеки, участки овощей для засолки, сыроварни, льнозаводы, сбившиеся в кучу деревеньки (по двадцать домов в каждой, по двадцать человек в доме, двадцать небольших поселений на километр дороги). Сельские трактиры, клубы собаководов, уже открытые и оживленные с самого утра. Дорожные часовни со статуями и коробками «богатый-бедный» (тот, у кого есть деньги и желание поделиться, бросает в прорезь монеты, а тот, кто нуждается, выуживает их из нижней части), часовни с небольшими прохладными нишами, в которых всегда есть хлеб, сыр, мясной рулет и непременно – початый бочонок местного вина. Голодных путников больше нет!

– Теперь и я слышу! – вскричал старый Чарли. – Высокий звук, уходит влево… И… фу! Выхлопные газы и вонь резины! Кондуктор, кондуктор!

Кондуктор, как и остальные в вагончике, тоже услышал звук и остановил поезд, чтобы прислушаться в тишине. Потом позвонил по телефону и, советуясь с пассажирами, передал максимально точные координаты. Налево простиралась пересеченная местность – скалы и холмы, и там среди бела дня кто-то гонял на автомобиле.

Кондуктор отпер оружейный шкаф, извлек несколько винтовок, передал их Питеру и еще двум молодым людям, потом отнес по три винтовки в два других вагона. Солидного вида мужчина связался с пассажирами, которые ехали по другой ветке, слева от них, по другую сторону от сумасшедшего водителя. И водитель оказался в западне, запертый на территории площадью меньше квадратной мили.

– Анджела, оставайся в вагоне, и вы, дедушка Чарли, – приказал Питер Брейли. – Вот небольшой карабин. Воспользуйтесь им, если безумец вдруг выскочит прямо на вас. А мы его сейчас выследим.

Питер поспешил за кондуктором и вооруженными мужчинами – десять человек вышли на смертельную охоту. Еще четыре группы охотников стягивались к завывающей, кашляющей цели с разных сторон.


– Зачем убивать их, прадедушка? Почему просто не отдать под суд?

– Суды снисходительны. Максимум дают пожизненный срок.

– Это же хорошо! Не будут больше ездить на машинах, а кто-то, может, даже перевоспитается.

– Анджела, они очень умело устраивают побеги. Вот десять дней назад безумец Гадж убил трех охранников, перелез через стену тюрьмы и ушел от погони. Потом ограбил кооператив сыроделов на пятнадцать тысяч долларов, пришел к подпольному сборщику драндулетов и уже на следующий день гонял по пустошам. Через четыре дня его поймали и убили. Они же невменяемы, Анджела! Психушки ими забиты, но перевоспитать никого не удалось.

– А что плохого в том, что они ездят на машинах? Они же гоняют по диким пустошам глубокой ночью и не дольше двух-трех часов.

– Анджела, их безумие заразно. Их высокомерие не оставит в мире места ничему другому. Наша страна сейчас – в состоянии равновесия. Обмениваемся информацией и путешествуем мы ровно столько, сколько нужно, не больше и не меньше, спасибо рельсовикам и их замечательным дорогам. Все мы соседи и одна семья! Все мы живем в любви и согласии. У нас почти нет разделения на богатых и бедных. Высокомерие и ненависть покинули наши сердца. Мы помним о своих корнях. И у нас есть наши вагончики. Мы – одно целое с нашей землей.

– Да кому какое дело, если автомобилисты получат собственный огороженный участок, где будут делать что хотят, не беспокоя остальных?

– Кому какое дело, если болезнь, безумие и порок обретут собственный огороженный участок? Анджела, неужели ты думаешь, что они останутся в отведенных пределах? Их обуревает дьявольское высокомерие, безудержный эгоизм и отвращение к порядку. Что может быть опаснее для общества, чем человек в автомобиле? Дай им волю – и сразу вернутся нищета, голод, богачи, капиталы. И города.

– Но города – это же самое замечательное, что только есть! Я обожаю туда ездить!

– Анджела, я говорю не про наши прекрасные Экскурсионные Города. Я о городах иного, опасного рода. Однажды они почти подмяли под себя цивилизацию, вот и потребовалось ввести ограничения. Те города лишены уникальности; это просто скопления людей, забывших о своих корнях; людей высокомерных, обезличенных, лишенных сострадания. Нельзя, чтобы они снова отняли у нас землю и нашу квазиурбию. Мы не совершенны, но то, что в нас есть, мы не предадим ради кучки дикарей.

– Какая вонь! Невыносимо!

– Это выхлопные газы. Хотела бы ты родиться в такой атмосфере, прожить в ней всю свою жизнь и в ней же умереть?

– Нет, только не это!

Донеслись выстрелы – разрозненные, но уверенные. Завывание и кашлянье незаконного драндулета приближались. А вот из каменистой ложбины вылетел и он сам – и, причудливо подскакивая на помидорных грядках, понесся прямо к вагончикам междугородки.

Драндулет горел, испуская ужасную смесь запахов горящей кожи, резины, ядовитой окиси углерода и обожженной плоти. Человек, привставший за сломанным рулем, выглядел как безумец и завывал как сумасшедший. На голове и груди с левой стороны алела кровь. Человек излучал ненависть и высокомерие.

– Убейте меня! Убейте меня! – хрипло кричал он, и его голос звучал как прерывистый гром. – После меня придут другие! Мы не перестанем ездить, пока есть хоть одна дикая пустошь и хоть один подпольный умелец!

Человек дернулся и затрясся. В него попала еще одна пуля. Умирая, он продолжал истошно вопить:

– Будь проклят ваш рельсовый рай! Человек в автомобиле стоит тысячи пешеходов! И миллиона пассажиров в вагончиках! Вы никогда не ощущали ту силу, которая просыпается в тебе, когда управляешь монстром! Вы никогда не задыхались от ненависти и восторга, не смеялись над миром из ревущего, прыгающего центра вселенной! Будьте вы прокляты, благопристойные людишки! Лучше я помчусь на автомобиле в ад, чем поползу трамвайчиком в рельсовый рай!

Переднее спицевое колесо разлетелось со звуком, похожим на приглушенные залпы винтовок, что доносились сзади. Драндулет ткнулся носом в землю, встал на дыбы, перевернулся и взорвался, выплюнув языки пламени. Но сквозь огонь сияли два гипнотических глаза, кипящие темной страстью. И доносился безумный голос:

– Коленвал в порядке! Дифференциал в порядке! Подпольный умелец возьмет их на запчасти! Авто снова поедет… а-а-а-а-а!


Вагончики покатили дальше. Часть пассажиров пребывала в радостном возбуждении, другие сидели в задумчивости, происшествие их явно обескуражило.

– Не могу без содрогания вспоминать, что я когда-то инвестировал деньги в такое вот будущее, – вздохнул прадедушка Чарльз Арчер. – Уж лучше потерять богатство, чем жить в таком кошмаре.


Молодая пара благополучно погрузила пожитки в багажный вагончик и отправилась занимать места согласно купленным билетам: они переезжали из Экскурсионного Города в квазиурбию к родственникам. Население Экскурсионного Города (с его замечательными театрами и мюзик-холлами, изысканными ресторанами, литературными кофейнями, алкогольными погребками и развлекательными центрами) достигло установленного лимита – семь тысяч человек. Экскурсионных Городов несколько сот, и все восхитительные! Но их население ограничено законом, ведь у всего должен быть предел.

Чудесный субботний день. Птицеловы ловят птиц раскладными сетями, натянутыми между бумажными змеями. Дети, пользуясь бесплатным проездом, торопятся на бейсбольные площадки, где идут игры Рельсовой лиги. Старики с голубиными клетками едут соревноваться, чей голубь быстрее вернется домой. На мелководье полусоленого озера Малая Креветка рыболовы накидными сетями собирают креветок. На поросших травой улочках музыканты под аккомпанемент банджо поют серенады своим девушкам.

Мир – это звучание единственного бронзового гонга, в которое вплетается мелодичный звон вагончиков, катящихся по зеленым рельсам, опутавшим всю страну. Искры сыплются на вагончики, и на их медных боках играют отблески солнца.

По закону расстояние между параллельными рельсовыми линиями не должно превышать километр, но на деле они проходят чаще. По закону ни одна рельсовая линия не может иметь протяженность больше сорока километров – так создается ощущение обособленности. Пересадки между линиями идеально продуманы. Чтобы пересечь страну, нужно сделать примерно сто двадцать пересадок. Магистральных железных дорог не осталось. Они тоже порождают высокомерие, а значит, им пришлось исчезнуть.

Карпы в прудах, хрюшки на клевере, уникальные хозяйства в каждой деревушке, и каждая деревушка по-своему уникальна. Пчелы в воздухе, душистый перец вдоль тропинок и целая страна – живая, как искры над вагончиком, и прямая-прямая, как рельсы.

Как мы сорвали планы Карла Великого

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Thus We Frustrate Charlemagne» завершен в апреле 1966 г., доработан в мае 1966 г. и опубликован в журнале «Galaxy Magazine» в феврале 1967 г. Включен в авторский сборник «Nine Hundred Grandmothers» («Девятьсот бабушек», 1970).

Предисловие[39]

Джек Данн

Огузок скунса и полное безумие, или Как читать Р. А. Лафферти

Да, на первый взгляд все вроде так просто… В прозе Лафферти мало прилагательных, зато явственно звучит традиционный мотив американской сказки-небылицы. Его герои зашифрованы, иногда они кажутся одномерными карикатурами, а повествователь ведет свой рассказ наивно-шутливым тоном, по ходу дела изобретая собственный замысловатый синтаксис, подробно растолковывая исторические эпизоды и делая акцент на невероятных деталях. Он переходит вброд философские болота, спеша, как сказочный дровосек Пол Баньян, скорее добраться до конечной точки.

Но невозможно не почувствовать, что в рассказах Лафферти происходит нечто более важное, нечто невидимое и неуловимое. И хотя некоторые фразы мы попросту не понимаем, наталкиваясь на незнакомые слова, невозможные события и теории, которые могут – или не могут? – быть исторически точными, на якобы незначительные отступления – мы не сойдем с этого поезда, пока… пока он не остановится. Всеми признано, что Лафферти уникален. Неподражаем, неповторим. Его сравнивали с Джином Вулфом из-за влияния христианства в его работах; сравнивали с Марком Твеном, видимо, из-за фантазийной природы его прозы. Но по большому счету Лафферти не сопоставим ни с кем, и, даже проведя всевозможные параллели, по прочтении рассказа ты по-прежнему недоумеваешь: что это было? Что сейчас со мной произошло? Почему эти истории навсегда западают в душу, как воспоминания детства, как сказки, которые будоражили и подчас пугали?

Наверное, потому, что рассказы Лафферти и есть сказки – философские сказки для взрослых.

«Как мы сорвали планы Карла Великого» – не исключение. На мой взгляд, это один из его лучших рассказов. Это квинтэссенция Лафферти, воздействующая на читателя на всех уровнях, заставляя долго скрести затылок, пока сказка – или притча? – впечатывается в твое сознание. Этот рассказ – от начала до конца классический вымысел: в нем говорится, что может произойти, когда ты меняешь одно историческое событие, дабы сотворить альтернативную историю; автор сам выбирает «поворотные пункты» и тем создает новую ветвь событий, разрушающую ход той истории, которую мы знаем или думаем, что знаем. Лафферти предоставляет нам возможность самостоятельно разбираться с Ронсевальской битвой и номинализмом Уильяма Оккама, и, если вы так увлечетесь, как я, вы точно дадите себе труд выяснить, что означает тот или иной термин.

Но отставим все это в сторону. Когда будете читать рассказ, задумайтесь: а вообще, научная ли это фантастика? Или, возможно, антинаучная?[40] Автор умело жонглирует образами и метафорами НФ, равно как и альтернативной истории; но ведь наука по большому счету – лишь еще одна форма магии, ее большая метафора. А исторические события, описанные в рассказе… мы верим в них, потому что Лафферти приправляет их наукообразной эзотерикой настолько живо и щедро, что все кажется правильным и разумным. И не только кажется!

Короче говоря, рассказ, который вам предстоит прочитать, – простой, загадочный и полный глубокого смысла. Добро пожаловать в противоречивый мир Лафферти. Добро пожаловать в его счастливую антиутопию. Как сказал однажды критик и ученый Дон Уэбб, «проза Лафферти – она создает Неведомое».

Смотрите живые картины и наслаждайтесь.

Как мы сорвали планы Карла Великого[41]

Дело было в Институте.

– Мы с вами покоряли самые разные высоты, – говорил Григорий Смирнов, – но никогда еще не подходили к краю такой глубокой пропасти и не смотрели в будущее с такими зыбкими надеждами. И все же, если расчеты Эпиктиста верны, у нас все получится.

– Получится, люди добрые, – подтвердил Эпикт.

Ктистек-машина Эпиктист – здесь? Как? Ведь он – то есть его основная часть – находится пятью этажами ниже! Но для щупальцев Эпикта нет преград, так что до небольшой гостиной пентхауса он дотянулся. Все, что понадобилось, – кусок кабеля толщиной фута три и приделанная к нему голова.

И какая голова! Не то дракона, не то морского змея, длиной пять футов и словно снятая с карнавальной платформы, и к тому же говорящая на причудливой смеси новоирландского и древнееврейского, приправленной интонациями голландских комиков из старых водевилей. Впрочем, это неудивительно: Эпикт и сам тот еще комик, до последнего пара-ДНК-реле. Возложив на стол огромную, украшенную гребнем голову морского чудовища, он раскурил сигару – наверное, самую большую в мире.

Однако к нынешнему проекту он относился более чем серьезно.

– Условия для эксперимента идеальные, – изрек Эпикт строго, словно объявляя начало собрания. – Мы подготовили контрольные тексты и изучили окружающий мир. Изменится он – изменятся и тексты, причем прямо у нас на глазах. Объектом наблюдения выбран наш средних размеров город, вернее, тот его район, вид на который открывается из окон этого пентхауса. Всем ясно, что связь «прошлое – будущее» неразрывна, и если в результате нашего вмешательства мир станет другим, то и лицо города изменится… Здесь собрались лучшие умы современности: восемь человек и одна Ктистек-машина, то бишь я. Запомните, нас девять. Это может быть важно.

Девять лучших умов составляли: Эпиктист, трансцендентальная машина (за ее выдающиеся способности слово «Ктистек» стали писать с большой буквы); Григорий Смирнов, директор Института и широкой души человек; Валерия Мок, блистательная леди-ученый; Чарльз Когсворт, ее мозговитый муж, затмеваемый супругой; непогрешимый Глассер, лишенный чувства юмора; Алоизий Шиплеп, признанный гений; Вилли Макджилли, человек без ложной скромности, но с аномальными органами – зрячесть среднего пальца левой руки он подхватил на одной из планет звезды Каптейн. И наконец, Одифакс О’Ханлон и Диоген Понтифик. Двое последних не числились сотрудниками Института в соответствии с «Правилами минимальной порядочности», но, когда собирались лучшие умы человечества, эти двое не оставались в стороне.

– Пока что такие эксперименты не проводились открыто, – продолжил Григорий Смирнов. – Изменив мелкую деталь прошлого, мы отследим полученный эффект. Наша цель – эпоха правления Карла Великого, ее еще называют «лучом света в темном царстве». Беда в том, что этот луч погас, хотя трут для нового огня уже был подготовлен. И мир потерял четыреста лет. Почему это произошло? Давайте вернемся к эпохе несостоявшегося рассвета Европы и рассмотрим, где именно случился сбой. Год – семьсот семьдесят восьмой, регион – Испания. Карл Великий заключает союз с Марсилием, арабским королем Сарагосы. Их альянс направлен против калифа Абд ар-Рахмана из Кордовы. Карл Великий занимает такие города, как Памплона, Уэска и Херона, и тем самым расчищает Марсилию путь в Сарагосу. Калиф вынужден согласиться с изменившейся расстановкой сил. Сарагосе предстоит стать независимым городом, принимающим и мусульман, и христиан. Христианство откроет проходы на север к границе Франции, и наступит всеобщий мир… Марсилий давно относился к христианам Сарагосы как к равным, а теперь вдобавок распахивалась дверь из исламского мира в саму Франкскую империю. Чтобы закрепить партнерство, Марсилий отправил Карлу Великому тридцать трех мусульманских, иудейских и христианских ученых и несколько испанских мулов. Все это должно было привести к взаимному оплодотворению культур… Но в Ронсевальском ущелье все планы рухнули. Арьергард Карла Великого, возвращавшийся во Францию, попал в засаду и был уничтожен. Среди устроителей засады числилось больше басков, чем мусульман, но Карл Великий все равно закрыл проход через Пиренеи и поклялся, что отныне граница останется на замке. Он сдержал свое слово. Так же поступил его сын, а потом и внук. Вот только, отгородившись от мусульманского мира, Карл Великий изолировал и свою культуру… На закате правления он попытался сдвинуть цивилизацию с мертвой точки и призвал на помощь ирландских ученых, греческих паломников и помнивших еще старый Рим переписчиков. Но их стараний оказалось недостаточно, хотя Карл и был близок к успеху. В общем, если б ворота в исламский мир не захлопнулись, Ренессанс наступил бы не через четыреста лет, а гораздо раньше. Наша задача – не допустить засады в Ронсевальском ущелье и оставить дверь между двумя мирами открытой. Если у нас все получится, интересно будет посмотреть, что произойдет с нами.

– «Грабеж со взломом, как блин комом», – заметил Эпикт.

– И кто грабитель? – полюбопытствовал Глассер.

– Я, – ответил Эпикт. – Все мы. Это цитата из древнего стихотворения. Автора, правда, не вспомню. Если что, стихотворение хранится в моей главной памяти внизу.

– В качестве контрольного текста мы взяли отрывок из Илария, – продолжил Григорий. – Читаем очень внимательно: нужно запомнить его таким, какой он есть, потому что скоро, возможно, придется вспоминать, каким он был. Предполагаю, что слова изменятся прямо у нас на глазах – сразу после того, как мы исполним задуманное.

Отмеченный текст гласил:

Предатель Гано вел сложную игру: взяв деньги у кордовского калифа, он подкупил группу басков-христиан, чтобы те, переодевшись сарагосскими мосарабами, устроили засаду на пути арьергарда франкских войск. Для этого Гано нужно было одновременно поддерживать связь с басками и замедлять движение арьергарда франков, притом что Гано служил у франков проводником и разведчиком. Засада сработала. Карл Великий лишился испанских мулов. И он захлопнул дверь в исламский мир.

Таков был текст Илария.

– Как только мы, образно говоря, нажмем на кнопку, то есть дадим добро Эпикту, текст должен измениться, – сказал Григорий. – Используя сложный комплекс устройств, Эпикт отправит в прошлое аватара – полуробота-полупризрака. И предателя Гано по пути в Ронсевальское ущелье настигнет беда.

– Надеюсь, аватар не очень дорогой, – заметил Вилли Макджилли. – Помнится, в детстве мы обходились дротиком, выструганным из красного вяза.

– Вилли, опять ты со своими шутками, – приструнил его Глассер. – Кого ты, будучи мальчишкой, убил во времени?

– Многих. Маньчжурского короля Ву, папу Адриана Седьмого[42], нашего президента Харди, короля Марселя из Оверни, философа Габриеля Тёплица. И хорошо, что мы их убили. Дрянные были людишки.

– Никогда о таких не слышал, – фыркнул Глассер.

– Разумеется. Ведь мы их убили, когда они были детьми.

– Хватит дурачиться, Вилли, – вмешался Григорий.

– Он не дурачится, – изрек Эпикт. – Откуда, по-вашему, я взял эту идею?

– Взгляните на мир, – тихо произнес Алоизий, – на наш городок с полудюжиной башен из серого кирпича. На наших глазах он разрастется или, наоборот, съежится. Изменится мир – изменится и городок.

– А я, кстати, еще не видела двух спектаклей, которые сейчас идут в городе, – заволновалась Валерия. – Не дайте им исчезнуть! В конце концов, их всего три!

– Наше отношение к современным изящным искусствам полностью совпадает с мнениями, изложенными в рецензиях, которые мы тоже отобрали в качестве контрольных текстов, – вклинился в разговор Одифакс О’Ханлон. – Можете не соглашаться, но мы уже давно не видели столь катастрофического упадка искусств. Живопись представлена лишь тремя школами, и все они переживают не лучшие времена. Современная скульптура – это стиль «металлолом» и непристойные паяные безделушки. Единственный истинно массовый вид искусства – граффити на стенах туалетов – тоже выродился: никакого воображения, сплошная стилизация, да и просто неприятно смотреть… Немногочисленные мыслители, которых я могу вспомнить, – это покойный Тейяр де Шарден и мертворожденные Сартр, Цилински, Айхингер. Ну хорошо, раз вы смеетесь, не вижу смысла продолжать.

– Все мы, кто собрался здесь, – эксперты в разных областях знаний, – подытожил Когсворт. – Большинство – эксперты по всему сразу. Мы хорошо знаем мир от и до. Так давайте сделаем то, ради чего собрались, и посмотрим, каков будет результат.

– Эпикт, жми на кнопку! – распорядился Григорий Смирнов.

Эпиктист выпустил из своих механических недр аватара – полуробота-полупризрака. Вечером четырнадцатого дня августа месяца 778 года по дороге из Памплоны к Ронсевальскому ущелью предатель Гано был схвачен и вздернут на единственном в дубовой роще рожковом дереве.

И все изменилось.


– Ну как, Эпикт, сработало? – спросил, сгорая от нетерпения, Луи Лобачевский. – Не вижу никаких изменений.

– Аватар вернулся и доложил, что миссия выполнена, – сообщил Эпикт. – Но я тоже не вижу перемен.

– Давайте взглянем на образцы, – предложил Григорий.

Присутствующие – десять человек и три машины: Ктистек, Кресмоидек и Проаистематик – разочарованно всмотрелись в контрольные образцы.

– В тексте Илария никаких изменений, – вздохнул Григорий.

И действительно, текст остался прежним:

Король Марсилий Сарагосский вел сложную игру. Он взял деньги у кордовского калифа, чтобы убедить Карла Великого отказаться от завоевания Испании (чего тот, кстати, не планировал, да и не смог бы). Он стребовал с Карла компенсацию за города у северной границы, поскольку те возвращались под христианское управление (хотя сам Марсилий никогда ими не владел), и начал взимать плату со всякого, кто проходил по новому торговому пути через его город. Взамен Марсилий подарил Карлу тридцать три ученых, столько же голов мулов и несколько повозок манускриптов из древних эллинистических библиотек. Но дорога через перевал, соединяющая два мира, была открыта, и вдобавок обе стороны теперь имели доступ к Средиземному морю. Миры приоткрылись друг для друга, что оказало благотворное влияние на каждую из сторон и на цивилизацию в целом.

– Не изменилось ни слова, – констатировал Григорий. – История проследовала тем же курсом. Эксперимент не удался. Но почему? При помощи устройства, которое мне что-то уже толком не вспомнить, мы попытались сократить период беременности и ускорить рождение нового мира. Но у нас ничего не вышло.

– И город ничуть не изменился, – сообщил Алоизий Шиплеп. – Все такой же большой и красивый, с двумя десятками внушительных башен из разноцветного известняка и мидлендского мрамора. Крупнейший культурный и деловой центр. Мы обожаем его, но он такой же, как прежде.

– Все спектакли на месте, – радостно сообщила Валерия, изучив театральную программу. – Включая те, которых я еще не видела. Их больше двадцати. Как я боялась, что они исчезнут!

– В изящных искусствах тоже никаких перемен, если судить по рецензиям-эталонам, – известил Одифакс О’Ханлон. – Можете не соглашаться, но искусство никогда еще не переживало такого подъема и не пользовалось такой популярностью!

– Прямо как копченая кровяная колбаса, – заметила машина Кресмоиди.

– «Дорогу знает в полноте лишь тот, кто бегал по ней трижды», – продекламировала машина Проаист. – Это из одного древнего стишка. Автора, правда, не вспомню. Если что, стишок хранится в моей главной памяти в Англии.

– О да, история-треуголка, которая заканчивается там же, где началась, – изрек Эпиктист. – Но колбаса недурна, и мы должны ею наслаждаться; ведь большинство эпох было лишено даже этого.

– О чем вы болтаете, ребята? – спросил Одифакс и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Живопись по-прежнему переживает эпоху расцвета. Школы – как гроздья галактик. Большинство людей творят только ради удовольствия. Скандинавам и маорийцам все труднее сохранять лидерство в области скульптуры, ведь почти все новые произведения – экстраординарные. Страстность и чувство юмора освободили музыку от излишних догм. А с тех пор как теоретическую математику и психологию отнесли к исполнительским видам искусства, жить стало значительно веселее… Пита Тейяра тут называют талантливым писателем-фантастом, виртуозом эксцентричной пародии. Конечно, тема мыслящей планеты была изрядно заезжена, когда он за нее взялся, но до чего же захватывающая комическая феерия у него вышла![43] А другие! Мульдум, Цилински, Поппер, Гандер, Айхингер, Вайткроу, Хорнвангер – все мы в неоплатном долгу перед этими сектантами! Да и в мейнстриме наблюдаем нескончаемую череду великих романов и романистов!.. Извечно популярный вид искусства – граффити на стенах туалетов – удерживает свои позиции. Компания «Путешествия без границ» предлагает девяностодевятидневный кругосветный арт-тур, посвященный веселым, но изысканным миниатюрам на стенах туалетных комнат филиалов компании. Ах, как же щедр наш мир!

– Да, наш мир – рог изобилия, – подхватил Вилли Макджилли. – Достижения просто ошеломляют! Но хотелось бы знать: не продиктованы ли мои слова тайным злорадством? Ведь понятно, что эксперимент провалился. А я этому рад. Люблю мир таким, какой он есть.

– Мы пока провели треть эксперимента, и не стоит утверждать, что он провалился, – возразил Григорий. – Завтра снова попытаемся изменить прошлое. А если настоящее останется прежним, попробуем еще раз.

– Хватит уже о работе, люди добрые, – прогудел Эпиктист. – Встретимся завтра здесь же. А теперь вы к своим развлечениям, мы – к своим.


Вечером люди продолжили разговор: машин поблизости не было, так что над людьми никто не насмехался.

– Давайте вытянем из колоды случайную карту. Как она ляжет, так и поступим, – предложил Луи Лобачевский. – Выберем чисто интеллектуальный переломный момент чуть более поздней истории, внесем изменения и посмотрим, что произойдет.

– Я предлагаю Оккама, – сказал Джонни Кондьюли.

– Но почему? – спросила Валерия. – Ведь он последний и самый малоизвестный из средневековых схоластов. Может ли то, что он сделал или не сделал, как-то повлиять на ход истории?

– Еще как может, – сказал Григорий. – Оккам приставил бритву к сонной артерии и вскрыл бы ее, если б ему не помешали. Хотя… здесь что-то не так. В воспоминании чего-то не хватает, как будто у истории с бритвой есть другой смысл[44] и терминализм[45] Оккама имеет более глубокое значение, чем нам кажется.

– Давайте позволим ему вскрыть артерию, – предложил Вилли. – Заодно поймем терминологию терминализма и посмотрим, насколько остра эта бритва Оккама.

– Так и поступим, – решил Григорий. – А то наш мир – совсем как жирный лентяй, он пресыщен, он докучлив, и это не давало мне покоя весь вечер. Давайте выясним, способны ли интеллектуальные воззрения быть реальной силой. Детали операции поручим Эпикту, а поворотным моментом, на мой взгляд, нужно считать тысяча триста двадцать третий год. Джон Латтерелл тогда приехал из Оксфорда в Авиньон, где размещался папский престол. С собой он привез пятьдесят шесть тезисов из оккамовских «Комментариев к Сентенциям Павла» и предлагал их заклеймить. Хотя их и не осудили прямо, Оккам подвергся серьезной критике, от которой так и не оправился. Латтерелл доказал, что нигилизм Оккама – не более чем «ничто». Идеи Оккама увяли, прокатившись невнятным эхом по дворам мелких германских князьков, которым он пытался всучить свой товар, но торговать на серьезных рынках ему уже не светило. А между тем его философия могла пустить под откос целый мир, если, конечно, интеллектуальные воззрения и впрямь способны выступать как реальная сила.

– Уверен, нам не понравился бы Латтерелл, – сказал Алоизий. – Без чувства юмора, без искры, да еще и всегда прав. А вот Оккам – другое дело. Он обаятелен, он совершал ошибки. Возможно, развязав руки Оккаму, мы уничтожим мир. Развитие Китая замедлилось на тысячелетия из-за мировоззрения, которое оккамовскому и в подметки не годится. Индия погружена в гипнотический застой, который называют революционным, но никаких изменений там не происходит – интеллектуальные воззрения этой страны ее намертво загипнотизировали. Но оккамовское мировоззрение – вещь совсем особая.

Итак, они решили, что бывший канцлер Оксфордского университета, вечно больной Джон Латтерелл, должен подцепить еще одну болезнь по дороге в Авиньон, куда он направлялся в надежде покончить с ересью Оккама, пока та не заразила весь мир.


– Что же, начнем, люди добрые, – прогрохотал назавтра Эпикт. – Моя часть работы состоит в том, чтобы остановить человека, следующего из Оксфорда в Авиньон в тысяча триста двадцать третьем году. Ну, проходите, располагайтесь, и давайте приступим. – Эпиктист затянулся из семирожкового бульбулятора, голова морского чудовища засияла всеми цветами радуги, и гостиная наполнилась волшебным дымом.

– Все готовы к тому, что им перережут горло? – бодро спросил Григорий.

– Всегда готов, – проворчал Диоген Понтифик, – хоть и не верю в результат. Вчерашняя попытка потерпела фиаско. Не представляю, чтобы какой-то английский схоласт, оспаривавший около семисот лет назад в итальянском суде во Франции на плохой латыни пятьдесят шесть пунктов ненаучных абстракций другого схоласта, может стать причиной масштабных изменений.

– Условия для опыта идеальные, – сообщил Эпикт. – Контрольный текст взяли из «Истории философии» Кобблстона[46]. Если попытка окажется удачной, текст изменится у нас на глазах. Как и все остальные тексты, да и мир в целом. – И добавил: – Здесь собрались лучшие умы человечества: десять человек и три машины. Запомните, нас тринадцать. Это может быть важно.

– Следите за миром, – приказал Алоизий Шиплеп. – Я говорил это вчера, но повторю еще раз. Мы сохранили мир в нашей памяти и теперь наблюдаем за ним. Изменится он хоть на йоту – мы это сразу уловим.

– Жми на кнопку, Эпикт! – скомандовал Григорий Смирнов.

Эпиктист выпустил из своих механических недр аватара – полуробота-полупризрака. И однажды вечером в 1323 году на полпути из Манда в Авиньон, что в древней провинции Лангедок, Джон Латтерелл внезапно снова занемог. Его отвезли на небольшой, затерянный в горах постоялый двор. Возможно, там он и умер. Во всяком случае, до Авиньона он не добрался.


– Ну как, Эпикт, сработало? – спросил Алоизий.

– Давайте взглянем на образцы, – предложил Григорий.

Все четверо – три человека и призрак Эпикт, похожий на маску каченко[47] с переговорной трубкой, – повернулись к эталону и разочарованно переглянулись.

– Все та же палка и пять насечек на ней, – вздохнул Григорий. – Наша контрольная палка. В мире ничего не изменилось.

– Искусство тоже осталось прежним, – сообщил Алоизий. – Наскальная роспись, которой мы посвятили несколько последних лет, выглядит как и прежде. Мы рисовали медведей черной краской, буйволов – красной, а людей – синей. Когда у нас появится еще одна краска, мы сможем изобразить птиц. Как же я надеялся, что эксперимент подарит нам новые цвета! Даже мечтал, что птицы на рисунке возникнут сами собой, прямо у нас на глазах.

– А из еды все тот же огузок скунса, и ничего больше, – вздохнула Валерия. – А я так ждала, что эксперимент превратит этот огузок в бедро оленя!

– Не все потеряно, – успокоил ее Алоизий. – У нас по-прежнему есть орехи гикори. Об этом я молился перед экспериментом: только бы орехи гикори не пропали!

В невыделанных шкурах на голое тело, они восседали вокруг стола для совещаний, под который приспособили большой плоский валун, и кололи каменными топорами орехи гикори. Мир оставался прежним, хоть они и пытались его изменить с помощью магии.

– Эпикт подвел нас, – констатировал Григорий. – Мы создали его тело из лучших палок. Сплели ему лицо из лучших трав. Наши песнопения наполнили его магией. Все наши сокровища – в его защечных мешках. И что же волшебная маска предлагает нам в ответ?

– Спроси у нее сам, – посоветовала Валерия.

Вокруг стола сидели лучшие умы человечества. Трое смертных – Григорий, Алоизий, Валерия (единственные люди на Земле, если не считать живущих в других долинах) и дух Эпикт, маска с переговорной трубкой.

Григорий встал, обошел стол и наклонился к переговорной трубке:

– Эпикт, и что прикажешь нам делать?

– Я помню женщину, к носу которой приросла кровяная колбаса, – сказал Эпикт голосом Григория. – Это как-нибудь поможет?

– Возможно. – Григорий снова занял место за валуном для совещаний. – Это из одной старой – ну почему старой, я придумал ее только сегодня утром! – народной сказки про три желания.

– Пусть Эпикт расскажет, – предложила Валерия. – У него лучше получается.

Обогнув Эпикта, она подошла к переговорной трубке и выпустила через нее клуб дыма – она курила большую рыхлую сигару, свернутую из черных листьев.

– Жена тратит первое желание на колбасу, – начал Эпикт голосом Валерии. – То есть на куски оленьего мяса с кровью, забитые в перевязанную оленью кишку. Муж злится, что жена так бездарно потратила желание, ведь она могла попросить целого оленя, из которого получилось бы много колбасы. Муж злится очень сильно и в сердцах желает, чтобы колбаса навечно приросла к носу жены. Так и происходит. Жена в истерике. До мужа доходит, что он истратил второе желание… Дальше я забыл.

– Как же так, Эпикт?! Как ты мог забыть? – в смятении вскричал Алоизий. – Может статься, судьба всего мира зависит от того, чтобы ты вспомнил. А ну-ка, дайте мне поговорить с этой треклятой маской! – И Алоизий направился к разговорной трубке.

– О да, вспоминаю, – продолжил Эпикт голосом Алоизия. – Мужчина тратит третье желание на то, чтобы избавить жену от колбасы. Таким образом все возвращается на круги своя.

– Мы не хотим, чтобы все оставалось на кругах своих! – простонала Валерия. – Это невыносимо: из еды только огузок скунса, из одежды – обезьяньи манто. Мы жаждем лучшей жизни. Мы желаем верхнюю одежду из шкур оленей и антилоп!

– Я призрак-ясновидец, больше ничего от меня не требуй. – И Эпикт умолк.

– Послушайте, мир остался прежним, но у нас есть намеки на нечто иное! – осенило Григория. – Скажите, какой народный герой выстругал дротик? И из какого материала?

– Народный герой – Вилли Макджилли, – произнес Эпикт голосом Валерии, которая первой подскочила к переговорной трубке, – а выстругал он его из красного вяза.

– А мы? Сможем ли мы выстругать дротик по примеру народного героя Вилли? – спросил Алоизий.

– А у нас есть выбор? – осведомился Эпикт.

– Сможем ли мы сконструировать метатель дротиков и перебросить его из нашего контекста в…

– Точнее, сможем ли мы убить дротиком аватара, пока тот не убил кого-то еще? – взволнованно спросил Григорий.

– Попробуем, – изрек призрак Эпикт, вернее, просто маска каченко с переговорной трубкой. – По правде сказать, мне эти аватары никогда не нравились.

Думаете, Эпикт – просто маска каченко с переговорной трубкой? А вот и нет. Внутри него находилось много чего еще: красный гранат, настоящая морская соль, толченые глаза бобра, хвост гремучей змеи и панцирь броненосца. По сути, он стал первой Ктистек-машиной.

– Приказывай, Эпикт! – воскликнул Алоизий, приладив дротик к метателю.

– Стреляй! Достань предателя-аватара! – прогудел Эпикт.


На закате ненумерованного года на полпути из ниоткуда в никуда аватар пал замертво, сраженный в сердце дротиком, выструганным из красного вяза.

– Ну как, Эпикт, сработало? – спросил, волнуясь, Чарльз Когсворт. – Скорее всего, да, ведь я снова здесь. А то в последний раз меня не было.

– Давайте взглянем на образцы, – спокойно предложил Григорий.

– К черту образцы! – воскликнул Вилли Макджилли. – Вспомните, ведь мы уже это слышали!

– Уже началось? – спросил Глассер.

– Уже закончилось? – удивился Одифакс О’Ханлон.

– Жми на кнопку, Эпикт! – рявкнул Диоген. – Такое чувство, будто я что-то пропустил, что-то очень важное. Давай по новой!

– О нет, нет! – всполошилась Валерия. – Только не по новой. Это же путь к огузку скунса и полному безумию.

Безлюдный переулок

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «In Our Block» завершен в январе 1965 г. и опубликован в журнале «If» в июле 1965 г. Включен в авторский сборник «Nine Hundred Grandmothers» («Девятьсот бабушек», 1970).

Предисловие[48]

Нил Гейман

Это не первый рассказ Лафферти, который я прочитал, и даже не первый, в который влюбился.

Но первый, который я постарался разобрать, проанализировать и понять, как же автор его написал.

Наверное, мне тогда было лет одиннадцать. Я смутно представлял себе, что такое квартал в американском городе – для меня это слово значило нечто вроде «района». Сам я рос в поселках и городках с извилистыми, беспорядочно расположенными улицами. Но рассказ мне очень понравился. История без основной линии, но с множеством невероятных сценок, сказка-небылица без видимого конфликта: два друга прогуливаются по кварталу и разговаривают с разными интересными персонажами. Посыл ясен: это рассказ о людях, недавно приехавших в город, об иммигрантах, которые много и тяжело работают, стараясь пробиться в этой жизни. И о том, что необычные вещи принимаются как данность.

И еще мне очень понравился язык.

Я прочитал рассказ, перечитал, потом прочитал громко вслух и попытался во всем разобраться. Так и не додумался, что такое «лента „Дорт“» (полагаю, Лафферти и сам этого не знал). Я чувствовал: если смогу понять, как выстроена эта история, как она сконструирована, – возможно, пойму, как вообще надо писать.

Мне понравилась речь людей в лачугах. Хотелось научиться говорить как машинистка или ее сестра из бара. Я надеялся, что когда-нибудь смогу произнести что-то вроде: «Заметьте, как ловко я ухожу от ответа», – но возможности так и не представилось. И у меня только один язык, так что сказать: «А это я делаю моим другим языком» – тоже вряд ли бы удалось.

Став старше, я перечитывал этот рассказ как минимум раз в год, и он мне все так же нравился. Он с сумасшедшинкой, и в нем много гротеска, но вместе с тем это великолепная глубокая история о бедном рабочем люде, об одном квартале в Оклахоме, куда приезжают новые люди и стараются изо всех сил стать своими. История об иммиграции, о том, какие знания привозят с собой приезжие. История о раскрытых секретах.

И еще это история о писателе, о местах, где он черпал свои идеи. Я представляю себе, как Рэй Лафферти идет в местный бар мимо лачуги, которую прежде никогда не видел. И в тот же вечер возвращается домой с готовым рассказом в голове.

Безлюдный переулок[49]

В этом квартале хватало разных затейников.

Повстречав там Джима Бумера, Арт Слик спросил его:

– Ходил когда-нибудь вон по той улице?

– Сейчас – нет, а мальчишкой – бывало. Помню тут одного лекаря… Он ютился в палатке – летом, когда сгорела фабрика комбинезонов. Улица-то всего в один квартал длиной, а потом упирается в железнодорожную насыпь. Несколько лачужек, а вокруг бурьян растет – вот и вся улица… Правда, сейчас эти развалюшки как-то не так выглядят. Вроде и побольше их стало. А я думал, их давно снесли.

– Джим, я два часа смотрю на тот крайний домик. Утром сюда пригнали тягач с сорокафутовым прицепом и стали грузить его картонными коробками, каждая три фута в длину, торец дюймов восемь на восемь. Они их таскали из этой лачужки. Видишь желоб? По нему спускали. Такая картонка потянет фунтов на тридцать пять – я видел, как парни надрывались. Джим, они нагрузили прицеп с верхом, и тягач его уволок.

– Что же тут такого особенного?

– Джим, я тебе говорю, что прицеп нагрузили с верхом! Машина еле с места сдвинулась, – думаю, на ней было не меньше шестидесяти тысяч фунтов. Грузили по паре картонок за семь секунд – и так два часа! Это же две тыщи картонок!

– Да кто теперь соблюдает норму загрузки? Следить некому.

– Джим, а домик-то – что коробка из-под печенья, у него стенки семь на семь футов, и дверь на полстенки. Прямо за дверью в кресле сидел человек за хлипким столиком. Больше в эту комнатку ничего не запихнешь. В другой половине, откуда желоб идет, что-то еще есть. На тот прицеп влезло бы штук шесть таких домиков!

– Давай-ка его измерим, – сказал Джим Бумер. – Может быть, он на самом деле побольше, чем кажется.

Вывеска на хижине гласила: «ДЕЛАЕМ – ПРОДАЕМ – ПЕРЕВОЗИМ – ЧТО УГОДНО ПО ЗАМЕНЬШЕННЫМ ЦЕНАМ». Старой стальной рулеткой Джим Бумер измерил домик. Он оказался кубом с ребром в семь футов. Он стоял на опорах из битых кирпичей, так что при желании можно было под него заглянуть.

– Хотите, продам вам за доллар новую пятидесятифутовую рулетку? – предложил человек, сидевший в домике. – А старую можете выбросить.

И он достал из ящика стола стальную рулетку.

Арт Слик отлично видел, что столик был безо всяких ящиков.

– На пружине, имеет родиевое покрытие, лента «Дорт», шарнир «Рэмси», заключена в футляр, – добавил продавец.

Джим Бумер заплатил ему доллар и спросил:

– И много у вас таких рулеток?

– Могу приготовить к погрузке сто тысяч за десять минут. Если берете оптом, то уступлю по восемьдесят восемь центов за штуку.

– Утром вы грузили машину такими же рулетками? – спросил Арт.

– Да нет, там было что-то другое. Раньше я никогда не делал рулеток. Только сейчас вот решил сделать для вас одну, глядя, какой старой и изломанной вы измеряете мой дом.

Арт и Джим перешли к обшарпанному соседнему домику с вывеской: «СТЕНОГРАФИСТКА». Этот был еще меньше, футов шесть на шесть. Изнутри доносилось стрекотание пишущей машинки. Едва они открыли дверь, стук прекратился.

На стуле за столиком сидела хорошенькая брюнетка. Больше в комнате не было ничего, в том числе и пишущей машинки.

– Мне послышалось, здесь машинка стучала, – сказал Арт.

– Это я сама, – улыбнулась девушка. – Иногда для развлечения стучу, как пишущая машинка. Чтобы все думать, что здесь стенографистка.

– А если кто-нибудь войдет да и попросит что-то напечатать?

– А как вы думать? Напечатаю, и все.

– Напечатаете мне письмо?

– О чем говорить, приятель, сделаю. Без помарок, в двух экземплярах, двадцать пять центов страница, есть конверты с марками.

– Посмотрим, как вы это делаете. Печатайте, я продиктую.

– Сперва диктуйте, а потом я напечатать. Нет смысла делать две вещи одним разом.

Арт, чувствуя себя последним дураком, пробубнил длинное витиеватое письмо, которое уже несколько дней собирался написать, а девушка сидела, подчищала ногти пилочкой. И перебила только раз.

– Почему это машинистки вечно сидеть и возиться со своими ногтями? – спросила она его. – Я тоже так стараюсь делать. Подпилю ногти, потом немного отращу, а потом опять подпилю. Целое утро только этим и занимаюсь. По-моему, глупо.

– Вот и все, – сказал Арт, кончив диктовать.

– А вы не прибавить в конце «люблю, целую»? – спросила девушка.

– С какой стати? Письмо деловое, и человека этого я едва знаю.

– Я всегда так писать людям, которых едва знаю, – сказала девушка. – Письмо на три страницы. Это семьдесят пять центов. Пожалуйста, выйдите секунд на десять. Не могу при вас печатать.

Дверь захлопнулась, и воцарилась тишина.

– Эй, девушка, – крикнул Арт, – чем вы там занимаетесь?

Из домика донеслось:

– Вам что, нужно еще и память подправить? Уже забыли о своем заказе? Письмо печатаю.

– Почему же машинки не слышно?

– Это еще зачем? Для правдоподобия? Надо бы за это брать отдельную плату.

За дверью хихикнули, и секунд пять машинка стрекотала как пулемет. Потом девушка открыла дверь и вручила Арту текст на трех страницах. Действительно, письмо было напечатано безукоризненно.

– Что-то тут не так, – сказал Арт.

– Да что вы! Синтаксис ваш собственный, сэр. А разве надо было выправить?

– Нет, я не о том. Девочка, скажи по чести, как твой сосед умудряется доверху нагрузить машину товаром из дома, который в десять раз меньше этой машины?

– Так ведь и цены заменьшены.

– Ага. Он тоже вроде тебя. Откуда вы такие?

– Он мой дядя-брат. И мы называть себя индейцами племени инномини.

– Нет такого племени, – твердо сказал Джим Бумер.

– Разве? Тогда придется придумать что-нибудь еще… Но звучит очень по-индейски, согласитесь! А какое самое лучшее индейское племя?

– Шауни, – ответил Джим Бумер.

– О’кей, тогда мы – индейцы шауни. Нам это пара пустяков.

– Шауни уже заняты, – сказал Бумер. – Я сам шауни и всех шауни в городе знаю наперечет.

– Салют, братец! – крикнула девушка и подмигнула. – Это как в той шутке, которую я заучила, только начинаться там по-другому… Видишь, какая я хитренькая: о чем ты ни спросить, у меня уже ответ готов.

– С тебя двадцать пять центов сдачи, – сказал Арт.

– Да я знаю, – сказала девушка. – У меня из головы выскочить, что там на обратной стороне двадцатипятицентовой монетки… Заговариваю вам зубы, а сама стараюсь припомнить. Ну конечно, там такая смешная птичка сидеть на вязанке хвороста. Сейчас я ее кончу. Готово. – Она вручила Арту Слику двадцатипятицентовик. – А вы, уж пожалуйста, рассказывайте, что здесь поблизости есть лапочка-машинистка, которая отлично печатать письма.

– Без пишущей машинки, – добавил Арт Слик. – Пошли, Джим.

– Люблю, целую! – крикнула им вслед девушка.

Рядом стояла маленькая убогая пивная под вывеской «КЛУБ ХЛАДНОКРОВНЫХ». Буфетчица была похожа на машинистку, как родная сестра.

– Мы бы взяли по бутылке «Будвайзера», – сказал Арт. – Но ваши запасы, я вижу, на нуле.

– А зачем запасы? – спросила девушка. – Вот ваше пиво.

Арт поверил бы, что бутылки она достала из рукава, но платье у нее было без рукавов.

Пиво оказалось холодным и вкусным.

– Вы не знаете, девушка, как это ваш сосед на углу делает товар из ничего и тут же грузит им машину.

– А вещи делаются из чего-то! – вставил Джим Бумер.

– А вот и нет! – сказала девушка. – Я учу вашего языка. Эти слова я знаю. «Из чего-то» собирают, а не делают. А он делает.

– Забавно, – удивился Слик, – на этой бутылке написано «Будвизер», а правильно – «Будвайзер».

– Ой, какая же я простофиля! Не могла вспомнить, как это пишется; на одной бутылке написала правильно, а на другой – нет. Вчера вот тоже один посетитель попросить бутылку пива «Прогресс», а я на ней написать «Прогеррс». Сбиваюсь иногда. Сейчас исправлю.

Она провела рукой по этикетке, и надпись стала верной.

– Но ведь чтобы печатать типографским способом, надо сперва сделать клише! – запротестовал Слик.

– Все проще простого, – сказала буфетчица. – Только надо быть повнимательнее. Как-то я по ошибке сделала пиво «Джекс» в бутылке из-под «Шлица», и посетитель был недоволен. Я взяла у него эту бутылку, раз-два, поменяла вкус пива и дала ему, будто б новую. «Это у нас освещение такое, что стекло кажется коричневым», – сказала я ему. И тут сообразила, что у нас вовсе никакого освещения нет! Пришлось быстренько сделать бутылку зеленой. Еще бы мне не ошибаться, ведь я такая бестолковая.

– В самом деле, у вас тут нет ни лампочек, ни окон. А светло, – сказал Слик. – И холодильника у вас нет. Во всем этом квартале нет электричества. Почему же у вас холодное пиво?

– Прекрасное холодное пиво, не правда ли? Заметьте, как ловко я ухожу от ответа. Добрые люди, не хотите ли еще по бутылочке?

– Хотим. Заодно поглядим, откуда вы их достаете, – сказал Слик.

– Смотрите, сзади змея, змея! – вскрикнула девушка. – Ого, как вы подпрыгнули! – засмеялась она. – Это же шутка. Неужели я стану держать змей в таком хорошем баре?

Перед ними тем временем появились откуда-то еще две бутылки.

– Когда же вы появились в этом квартале? – спросил Бумер.

– Кто за этим следит? – ответила девушка. – Люди приходят и уходят.

– Вы не местные, – сказал Слик. – И нигде я таких не встречал. Откуда вы взялись? С Юпитера?

– Кому он нужен, ваш Юпитер? – возмутилась девушка. – Там и торговать не с кем, кроме как с кучкой насекомых. Только хвост отморозишь.

– Девушка, а вы нас не разыгрываете? – спросил Слик.

– Я сильно стараюсь. Выучила много шуток, но еще не умею ими шутить. Я улучшаюсь, ведь хозяйка бара должна быть веселой, чтобы людям хотелось снова к ней зайти.

– А что в том домике у железной дороги?

– Сегодня моя сестра-кузина открыла там салон. Отращивает лысым волосы. Любого цвета. Я ей говорила, что она спятила. Пустое дело. Будь им нужны волосы, стали бы люди ходить лысыми?

– Она и вправду может отращивать волосы? – спросил Слик.

– А как же! Вы сами не можете, что ли?

В квартале стояли еще три-четыре обшарпанных лавчонки, которых Арт и Джим не заметили, когда входили в «Клуб хладнокровных».

– По-моему, этой развалюшки тут раньше не было, – сказал Бумер человеку, стоявшему у последнего из домов.

– А я ее только что сделал, – ответил тот.

Старые доски, ржавые гвозди… Он ее только что сделал!

– А почему вы… э… не построили дом поприличнее, раз уж взялись за это? – спросил Слик.

– Меньше подозрений. Если вдруг появляется старый дом, на него никто и не смотрит. Мы здесь люди новые и пока что хотим осмотреться, не привлекая особого внимания. Вот я и думаю, что бы мне сделать. Как вы считаете, найдут здесь сбыт отличные автомобили, долларов по сто за штуку? Хотя, пожалуй, при их изготовлении придется считаться с местными религиозными традициями.

– То есть? – спросил Слик.

– Культ предков. Хотя все уже отлично работает на естественной энергии, у машины должны быть пережитки прошлого, бензобак и дизель. Ну что ж, я их встрою. Подождите, сделаю вам машину за три минуты.

– Машина у меня уже есть, – сказал Слик. – Пошли, Джим.

Арт с Джимом повернули назад.

– А я все гадал: что творится в этом квартале, куда никто никогда не заглядывает? – сказал Слик. – Уйма в нашем городе занятных местечек, стоит только поискать.

– В тех лачугах, что стояли здесь раньше, тоже жило несколько странных парней, – сказал Бумер. – Я кое-кого встречал в «Красном петухе». Один умел кулдыкать индюком. Другой мог вращать глазами одновременно – правым по часовой стрелке, левым против. А работали на маслозаводе, сгребали пустые хлопковые коробочки, пока он не сгорел.

Приятели поравнялись с хижиной стенографистки.

– Эй, милая, а если серьезно, как это ты печатаешь без пишущей машинки? – спросил Слик.

– На машинке слишком небыстро.

– Я спросил не «почему», а «как»?

– Поняла. Но до чего ловко я увертываюсь от твоих вопросов! Пожалуй, выращу-ка к завтрашнему утру у себя перед конторой дуб, чтобы давал тень. Люди добрые, у вас в кармане желудя не найдется?

– Н-нет. А как же ты все-таки печатаешь?

– Дай слово, что никому не скажешь.

– Даю.

– Я печатаю языком, – сказала девушка.

Арт и Джим не торопясь пошли дальше.

– А чем ты делаешь второй экземпляр? – крикнул вдруг Джим Бумер.

– Вторым языком, – ответила девушка.

Из углового дома опять грузили товар в сорокафутовый трейлер. По желобу ползли связки водопроводных труб со стенками толщиной в полдюйма и длиной футов по двадцать. Жесткие трубы двадцатифутовой длины – из семифутовой развалюшки.

– Не понимаю, как он может загружать товаром из такой маленькой лавчонки целые машины? – не унимался Слик.

– Девчонка же сказала – по заменьшенным ценам, – ответил Бумер. – Зайдем-ка в «Красный петух». Может быть, там тоже что-нибудь затевается. В этом квартале всегда хватало разных затейников.

Прокатись в консервной банке

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Ride a Tin Can» завершен в апреле 1960 г., доработан в марте 1969 г. и опубликован в журнале «If» в апреле 1970 г. Включен в авторский сборник «Strange Doings» («Странные дела», 1972).

Предисловие[50]

Нил Гейман

Переписываясь с Лафферти в ранней юности, я спросил у него, какие из собственных рассказов ему нравятся больше всего. Он назвал четыре. Три из них я уже прочитал и полюбил – «Джинни, окутанная солнцем», «Конфигурация северного берега» и «Продолжение на следующем камне». Четвертый пока не попадался мне на глаза – «Прокатись в консервной банке».

Я пошел в книжный, купил сборник «Странные дела» и прочитал рассказ.

И был страшно разочарован. И очень сильно расстроен.

Думаю, я, как обычно, ждал радостного душевного подъема. Хотел, чтобы получилось, как всегда с Лафферти: этот его апокалипсис, наполненный забавными происшествиями, в итоге всегда наполняет душу удовольствием и даже весельем. А здесь? Существа, именуемые шелни, шли навстречу своему апокалипсису – шли весело и с удовольствием…

Я захлопнул книгу с ощущением, что прочитал самую печальную историю в мире. Мне казалось, что мною манипулируют: в конце я едва не расплакался, хотя манера повествования не допускала такой реакции. И я не поверил слезам. Рассказ заставил меня разочароваться в человечестве. Я мог восхищаться этой историей, но не сумел полюбить ее и не хотел возвращаться к ней снова.

Став старше, я вернулся к рассказу и полюбил его всей душой. Полюбил за необычную структуру: три небольшие сказки, понимание которых приходит лишь в самом конце; полюбил за сотворение мира, который так и остался неочерченным полностью; полюбил за отношения между шелни и скоки, лягушками и деревьями. И за Холли Харкель, человеческую девушку, которой хватило духу быть гоблином – для того, чтобы разговаривать с гоблинами в норе под корнями дерева, а потом прокатиться, как и они, в консервной банке.

Эту историю никто, кроме Лафферти, не мог ни написать, ни даже просто вообразить. Никто не сумел бы так сдержанно и без лишних слов рассказать о боли геноцида. Я думаю: «Нет, мы не такие плохие. Мы лучше. Наверняка мы должны быть лучше, правда?» И еще я думаю: «Как же ему удалось написать такую историю? Так легко написать эту невыносимо тяжелую историю?»

Но ему удалось. Я не знаю как.

Можете плакать. Это нормально.

Прокатись в консервной банке[51]

Я пишу об одном очень неприятном деле. Это не протест, протестовать бесполезно. Холли больше нет, а через день-два не останется и шелни, если кто-то из них вообще жив. Просто я хочу рассказать, как все произошло.

Меня зовут Винсент Ванхузер. Мне и моей коллеге Холли Харкель разрешили записать фольклор шелни и даже выделили на это деньги: за нас ходатайствовал наш координатор, старик Джон Холмберг. Это было неожиданно, потому что для меня и моих коллег Холмберг – враг номер один.

– Мы уже истратили кучу денег, чтобы записать нюансы хрюканья свиней и шорохи дождевых червей, – сказал мне Холмберг. – Записали, как пищат сотни грызунов в беличьем колесе. У нас огромные фонотеки разнообразного чириканья, кудахтанья и гоготанья птиц и псевдопернатых. Почему не пополнить каталог и голосами шелни? Лично я не верю, что их стук по корням или гудение в сушеные тыквы имеет хоть какое-то отношение к музыке. Что их песни, которые они якобы поют, содержат осмысленные слова – их там не больше, чем в скрипе несмазанных петель. Кстати, скрипы дверей, более тридцати тысяч дверей, мы тоже записали. И кое-что похлеще. Так что давайте увековечим еще и шелни, чтобы ваше навязчивое желание исполнилось. Но торопитесь, их осталось не так уж много… Да, и хочу добавить с искренним сочувствием: любой человек с внешностью мисс Харкель заслуживает исполнения самых сокровенных своих желаний. Хотя бы из простой справедливости. Что касается расходов на экспедицию, их оплатит компания – производитель готовых завтраков «Поющая свинка». Время от времени владельцев крупных компаний мучают угрызения совести, и, чтобы заглушить ее голос, они делают взнос в тот или иной фонд. Суммы, как правило, незначительные, соответствующие глубине их страданий. Но если разумно распорядиться средствами, на вашу экспедицию хватит.

Таким образом вопрос с финансированием был решен, и мы с Холли отправились в путешествие.

Надо сказать, Холли уже давно заработала себе дурную славу своими заявлениями, будто бы она понимает язык животных. А когда она объявила, что сумеет понять и шелни, негодованию коллег не было предела. Это не поддавалось никакой логике. Ведь не пострадала же репутация капитана Шарбоне, утверждавшего, что он понимает разговоры приматов на одной из планет, хотя это была явная ложь. Не пострадало и реноме Мейровича, когда тот сообщил, что видит эзотерический смысл в узорах, образуемых пометом полевок. А вот заявления гоблинолицей Холли – и не только о том, что она быстро разберется в языке шелни, но и о том, что шелни вовсе не жалкие падальщики, а чистокровные гоблины, исполняющие настоящую гоблинскую музыку и настоящие гоблинские песни, – ее заявления принимались в штыки.

Казалось, сердце и душа Холли слишком велики для ее карликового тела, а мозг – для ее курьезно маленькой головы. Думаю, именно поэтому всю ее покрывали бугры. Она состояла целиком из любви, заботы и смеха, которые так и выпирали из ее узкой фигуры. Ее уродство выглядело необычно, и, подозреваю, ей нравилось демонстрировать его миру. Она любила змей, жаб, обезьян и прочие невозвышенные виды. Изучая их, она становилась похожа на них. Превращалась в змею, когда мы наблюдали за змеями, или в жабу, когда те были объектом наших исследований. Живых существ она изучала не только снаружи, но и изнутри. И в этом тоже добивалась редкостного сходства.

Шелни она полюбила с первого взгляда. И сама стала как шелни, причем не особо ей пришлось меняться для этого. Она двигалась, как шелни. Перебегала с места на место, как шелни. Лазила на деревья, как шелни. Спускалась по стволу по-беличьи, головой вниз, – как шелни. Мне и раньше она казалась не совсем человеком. А сейчас она жадно впитывала все, что касалось шелни, торопясь сделать как можно больше, «пока они не исчезли».

Что касается самих шелни, то некоторые ученые отнесли их к гуманоидам – правда, после этого вынужденно ушли в глухую оборону. Если шелни и были гуманоидами, то, несомненно, самыми мелкими и странными из всех. Но мы, собиратели фольклора, интуитивно чувствовали: на самом деле они чистой воды гоблины, и словосочетание «чистая вода», на мой взгляд, очень им подходит. Самые крупные из них ростом не дотягивали до трех футов, а самые старые – до семи лет. Пожалуй, во Вселенной не найдешь существ уродливее них, но их уродство не отталкивало. В них не было ни капли зла. Ученые, проводившие с ними опыты, констатировали отсутствие у них разума. Шелни дружелюбны и открыты. Слишком дружелюбны и открыты, на свою голову. Их доверчивость не имела границ. Но человеческого в них было не больше, чем в эльфе или великане-людоеде. И гораздо меньше, чем в обезьяне.

– А вот и их логово, – объявила Холли, разгадав его местоположение в первый же день (это было позавчера). – Прямо под этим деревом. Туда ведет проход между корнями. Защищая докторскую по первобытной музыке, я и представить не могла, что когда-то сама навещу малюток под деревом. По крайней мере, не сильно на это надеялась. Жаль, нас очень многому не научили. И даже был период, когда я вообще перестала верить в гоблинов.

Последнее утверждение прозвучало неубедительно.

Внезапно Холли нырнула в нору головой вперед, как суслик или земляная белка. Или как шелни. Я последовал за ней – со всей осторожностью и отнюдь не головой вперед. Придется мне изучать шелни снаружи. Я не смогу мысленно влезть в зеленую кожу гоблинов, не сумею квакать, как они, распевать на лягушачьем языке, не почувствую, отчего эти пучеглазы так пучат глаза. Я не смогу даже определить, где их норы.

И на дне норы, у входа в само логово, произошла встреча, совершенно невероятная, хоть я видел все собственными глазами и слышал собственными ушами. Да, я слышал этот разговор, – наверно, уши мои обрели сверхъестественную настройку. Напоминающая лягушачье кваканье беседа происходила между Холли и охранявшим убежище пятилетним старцем. Их речь отдаленно напоминала английскую, так что суть я уловил.

– Тук-тук.

– Ты не друг.

– Чужая с воли.

– Кто ты?

– Холли.

– Что за напа́сть?

– Внутрь попасть.

И нас впустили. Если вы думаете, что можно войти в убежище шелни, предварительно не перебросившись рифмованными фразами с охраняющим вход пятилетним старцем, то, очевидно, вы ни разу не бывали в таких местах. И пусть филологи утверждают, что «речь» шелни – не более чем бессмысленное кваканье, Холли всегда воспринимала ее как осмысленный набор слов. А иногда, в моменты просветления, и я тоже.

Холли твердила мне, что шелни используют английский язык в пределах возможностей своего голосового аппарата. При первой встрече они рассказали, что у них не было своего языка, потому что его никто для них не придумал. Но потом они услышали английский и с тех пор разговаривают на нем. «Мы могли бы заплатить за использование языка, если бы у нас было чем», – признались они. Это был лягушачий, квакающий диалект английского, и только человек с незамусоренным слухом мог уловить смысл.

Я занялся записывающим устройством, а Холли занялась шелни. И те очень скоро согласились сыграть на своих кувшинообразных флейтах. Лягушачья музыка! Невыразимо печальный вой ирландских лисов. Мелодичное переругивание грача, ворона и галки. Странные, но приятные короткие пассажи, звучащие как будто из-под воды. По крайней мере, трудно представить, чтобы эту музыку играли не под землей.

Мелодии по-детски короткие, без настоящей аранжировки – хотя аранжировка вполне могла быть, раз у музыкантов имелось семь по-разному звучащих флейт неодинаковой формы. Но в музыке присутствовала истинная мелодичность: краткая, полноценная, законченная – карликовое совершенство. Подземные фуги, наполненные кровью червей и холодные, как сок корней. Песни цикады, кузнечика и сверчка.

Кувшинофлейты сдавленно хихикали, и Холли попросила одного из старейших рассказать какие-нибудь сказки. Приведу здесь две из записанных в первый день. Те, кто слушает их сегодня, говорят, что различают лишь кваканье. Но я слушал их вместе с Холли, и она мне помогала. Так что, переслушивая их сегодня, я отлично понимаю лягушачье-квакающий английский шелни.

И вы их послушайте, скверные потомки! Не уверен, что вы достойны даже такой малости от шелни.

КАК ШЕЛНИ ПОТЕРЯЛ ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ЗУБ

Рассказывают об этом так.

Однажды шелни потерял погребальный зуб. Произошло это еще до того, как он умер. В начале жизни у каждого шелни по шесть зубов, и каждый год он теряет по одному. Перед смертью остается один зуб, который он отдает скоки-могильщику как плату за погребение. Но наш шелни то ли потерял два зуба в один год, то ли подзадержался на этом свете – зуба у него не было.

И вот он умер, и ему нечем было оплатить погребение.

– Я не буду хоронить тебя, раз нет зуба для оплаты, – заявил скоки-могильщик. – Почему я должен работать бесплатно?

– Тогда я похороню себя сам, – ответил мертвый шелни.

– Ты не знаешь, как хоронить, – возразил скоки-могильщик, – не знаешь, где есть свободное место. Ты увидишь, что все места заняты. У меня соглашение: все должны говорить всем, что места заняты и хоронить имеет право только могильщик. Это моя работа.

Но мертвый шелни все равно пошел выбирать место для могилы. Сначала решил вырыть яму на лугу, но, где бы ни копал, повсюду находил мертвых шелни, скоки или лягушек. И все требовали обратно забросать их землей.

Он принялся копать ямы в долине, но и там было то же самое. Он стал копать ямы на холме, но и холм оказался занят. Тогда он пошел прочь, плача от горя, потому что не нашел места для упокоения.

Он спросил у птиц, можно ли остаться на их дереве. Птицы ответили: нельзя. Они не могут позволить жить на дереве всяким мертвецам.

Он спросил у рыб, можно ли остаться в их пруду. Рыбы сказали: нельзя. Они не пустят к себе в пруд чужого мертвеца.

Он спросил у лисиц, можно ли спать у них в норе. И они ответили: нельзя. Когда он был живой, он им нравился, но у мертвеца друзей не бывает.

Так и бродит с тех пор неприкаянный шелни, не находя места для упокоения. И скитаться ему до тех пор, пока не найдет погребальный зуб.

Вот как рассказывают.


Один комментарий к этой погребальной истории. У шелни все умершие заботливо похоронены. При этом хорошо видно, что могилы выкопаны не шестипалыми руками шелни, а сильными, когтистыми семипалыми лапами скоки. То есть скоки-могильщик – не просто сказочный персонаж. При этом сами скоки, превосходящие шелни – хоть и незначительно – в развитии, своих соплеменников не хоронят.

К тому же вы не найдете останков шелни, пролежавших в земле больше тридцати лет. Беспорядочно лежащих или ископаемых шелни нет вообще, хотя останки остальных местных видов не редкость.


А вот вторая сказка (записанная в тот же день).

КАК ШЕЛНИ СТАЛ ДЕРЕВОМ

Вот как ее рассказывают.

Жила-была женщина – ни шелни, ни скоки, ни лягушка. Небесная женщина. Однажды она шла с ребенком на руках и села отдохнуть под деревом. А под тем деревом жили шелни. Когда она встала, чтобы идти дальше, то по ошибке взяла ребенка шелни. А ее ребенок как раз спал. Потом пришла женщина-шелни, чтобы забрать своего ребенка, и не поняла, что произошла ошибка и это ребенок небесного народа.

– О, как странно порозовела у него кожа и ввалились глаза! – удивилась женщина-шелни. – Отчего бы это?

Она унесла его к себе, и с тех пор он живет у шелни. А те со временем перестали замечать, что он не такой, как все.

Никто не знает, что подумала небесная женщина, когда принесла домой ребенка шелни и взглянула на него. Но она оставила его у себя, и ребенок рос очень милым, милее многих.

На следующий год этот юный шелни гулял по лесу и вдруг сказал:

– Я не чувствую себя небесным человеком. Тогда кто я? Я не утка и не лягушка. Если птица, то какого вида? А больше и быть-то некем. Может, я дерево?

Для этого были основания. Мы, шелни, действительно слегка похожи на деревья и даже умеем чувствовать, как деревья.

Потому этот шелни пустил корни, покрылся корой и очень старался быть деревом. Он стойко переносил тяготы древесной жизни. Его обгрызали козы и гобнии, лизали шершавыми языками коровы и кромии, по нему ползали слизняки, на него гадили твари без названия. А некоторую часть его отпилили на дрова.

Зато он чувствовал музыку: она овладевала им, распространяясь от пальцев ног вверх до кончиков волос, и он понимал, что именно этой музыки ему раньше не хватало. Эту музыку – а ее исполняют на кувшинофлейтах и зубьях поющих вилок – вы слышите прямо сейчас.

А потом птичка объяснила ему, что он никакое не дерево, но перестать расти как дерево было уже поздно. «В норе под корнями поселились твои братья, сестры и родственники, – сказала птичка. – И где им жить, если ты перестанешь быть деревом?»

Так и стоит это дерево – прямо здесь, над нашим убежищем. Оно – наш брат, который потерялся и забыл, что он шелни.

Именно так об этом рассказывают.


На второй день я заметил, что Холли еще сильнее напоминает шелни. Она становилась похожей на любых созданий, которых мы изучали. Холли считала, что шелни наделены разумом, и я отчасти с ней соглашался. А вот соответствующий параграф в Базовом руководстве утверждал обратное:

«…стремление наделять шелни разумом возникает, по-видимому, из-за их отдаленного сходства с человеком. Тем не менее они медленнее грызунов проходят лабиринт. Не так искусно манипулируют задвижками и защелками, как земные еноты или астероидные рохоны. Они уступают обезьянам в умении обращаться с инструментами и склонности к имитированию. Способность находить пищу и выживать в сложных условиях у них гораздо хуже, чем у свиньи или харзла. По умению передавать и использовать опыт предков – а это необходимое качество для развития интеллекта – они примерно на одном уровне с черепахами. Их „речь“ лишена внешнего правдоподобия говорящих птиц, а их „музыка“ примитивнее звуков, издаваемых насекомыми. Из них получаются плохие сторожевые собаки и никуда не годные пугала. Словом, общественное движение против шелнифагии, при всей своей возможной искренности, основано на ошибочных предпосылках. И напоследок приведем слова космонавта одной из ранних экспедиций, который однажды вопросил: „Ну а на что еще они годны?“»

Что ж, трудно не признать: шелни не так умны, как крысы, свиньи или харзлы. И все же я испытываю к шелни – естественно, не без влияния Холли – несравненно большую симпатию, нежели к крысам, свиньям, енотам, воронам и им подобным. Однако нет в мире существа более беспомощного, чем шелни.

Как они вообще сходятся?

У шелни много разных песен, но ни одной романтической – в нашем понимании, разумеется. По сути, они так и остаются детьми до самой смерти. Их сексуальные отношения, похоже, характеризуются или полным незнанием, или крайней застенчивостью.

– Винсент, я не понимаю, как они размножаются, – сказала Холли на второй день (то есть вчера). – Они живут, значит должны рождаться. Но как эти робкие легкомысленные трехлетки создают пары и производят потомство? Ни из их легенд, ни по манере их поведения этого не понять… В легендах у них дети всегда найденыши. Новорожденных находят под голубикой (так я перевела слово, которое, возможно, обозначает сорт винограда) или – попеременно, в другие циклы – под кустами рябины или на огуречной грядке. С позиций здравого смысла можно предположить, что они – плацентарные живородящие. Но стоит ли апеллировать к здравому смыслу, когда изучаешь гоблинов?.. Бытует легенда, что по ночам они выскакивают из земли, как грибы. Якобы женщина-шелни, которая хочет ребенка, должна купить у скоки грибковый корешок и посадить в землю. И на следующее утро у нее будет ребенок.

Вчера утром Холли выглядела подавленной. Оказывается, она увидела рекламку нашего спонсора – производителя готовых завтраков «Поющая свинка» – и сильно расстроилась.

«Поющая свинка! Детвора в восторге! Питательная новинка! Персонаж детских стишков в консервной банке – это интригует! Настоящее мясо настоящих гоблинов! Ни жира, ни костей! Найдите на этикетке счастливое число – и получите точную копию флейты шелни. Спешите первыми подать к столу „Поющую свинку“ – мясо настоящих гоблинов. Добавки: кукурузный крахмал и стопроцентно натуральные ароматизаторы».

Ну что тут скажешь? Вот такая реклама на нашем родном Мире. А нам нужно продолжать записывать шелни.

– Винсент, не знаю, как шелни появились, но чувствую, скоро их не станет, – вздохнула Холли. – Надо торопиться! Еще не знаю как, но я сделаю так, чтобы их не забыли.

В тот день (то есть вчера) Холли попросила шелни сыграть на зубьях. «Раньше они не согласились бы, – объяснила она. – На зубьях не играют в первый день знакомства». У шелни нет струнных инструментов. Вместо струн у них зубья – вибрирующие камертоны вроде вилок. Шелни играют на многозубых камертонах, как на арфе. Корни дерева при этом выступают резонаторами, так что даже листья вверху издают музыку. Сами вилки сделаны из очень крепкой, но легкой древесины. Для затачивания зубьев в ход идут кремнистый сланец и известняковая мука. Думаю, это древесина в ранней стадии окаменения. Игра на вилках обычно следует за игрой на кувшинофлейтах. Баллады, исполняемые под эту музыку, навевают грусть, которая противоречит детской простоте текстов.

Вот еще две баллады-сказки, записанные нами на второй день (который был вчера).

КАК СКОКИ ПОТЕРЯЛ ЖЕНУ

Вот как об этом рассказывают.

Однажды ночью скоки услышал флейту шелни.

– Да это же голос моей жены! – воскликнул он. – Его ни с чем не спутаешь.

И он отправился на поиски жены. Перешел болото и спустился в нору, из которой доносился ее голос. Там сидел шелни и играл на кувшинофлейте.

– Я ищу пропавшую жену, – сказал скоки. – Ее голос доносился из этой норы. Где она?

– Здесь только я, – ответил шелни. – Сижу тут один, играю для лун, а их свет струится по стенам норы.

– Но я слышал голос жены, – настаивал скоки. – И хочу ее вернуть.

– А какой у нее голос? Не такой ли? – спросил шелни и подул во флейту.

– Да, это моя жена, – подтвердил скоки. – Где ты ее прячешь? Ее голос не спутаешь ни с каким другим.

– Это не твоя жена, – возразил шелни. – Это мелодия, которую я сочинил.

– Но в твоей мелодии звучит голос моей жены. Следовательно, ты ее проглотил, – рассудил скоки. – И я должен разобрать тебя по косточкам.

– Мне очень жаль, если я проглотил чью-то жену, – сказал шелни. – Пожалуй, ты имеешь право разобрать меня по косточкам.

И скоки разобрал шелни по косточкам и разбросал их по всей норе, а часть – на траве у входа. Но жены так и не нашел.

– Наверное, я ошибся, – признал скоки. – Но откуда мне знать, что можно извлекать из флейты голос моей жены, не проглотив ее?

– Ничего страшного, – ответил шелни. – Если, конечно, ты сумеешь собрать меня обратно. Я помню, как ты меня разбирал, правда, не все шаги. Если ты помнишь остальное, то мы соберем меня заново.

Но никто из них не помнил, каким шелни был первоначально. И скоки собрал его как попало. Для одних мест частей не хватило, зато для других – остались лишние.

– Давайте помогу, – проквакал бывший при этом лягух. – Я помню, откуда некоторые части. И я точно знаю, что шелни не глотал жену скоки. Он проглотил мою жену, это ее голос звучал во флейте.

И лягух стал помогать. Втроем они вспомнили что смогли, но этого оказалось недостаточно. Опять не хватило нескольких частей, зато другие никуда не подходили. Когда они закончили, шелни едва мог двигаться и у него все болело. Да и на шелни он больше не походил.

– Я сделал все, что мог, – сказал скоки. – Теперь ты всегда будешь таким. А где лягух?

– Внутри, – проквакал лягух.

– Вот там и оставайся, – велел скоки. – С меня хватит вас обоих. А лишние части я заберу. Вдруг кого-нибудь из них смастерю.

Так шелни и живет собранным как попало. Из норы выходит только по ночам, потому что стыдится своего вида. Те, кто не знает, что с ним стряслось, очень пугаются, когда сталкиваются с ним нос к носу. Он все еще играет на кувшинофлейте, которая звучит как голос пропавшей жены скоки или пропавшей жены лягуха. Послушайте, флейта играет прямо сейчас! Несчастный шелни страдает от боли, потому что никто не знает, как правильно его собрать.

А жену свою скоки так и не нашел.

Так это рассказывают.


А вот еще одна сказка, записанная вчера днем. Она последняя, хотя вчера мы об этом не знали.

ПОЮЩАЯ СВИНКА

Вот как ее рассказывают.

Есть у нас древняя сказка о свинках, которые поют так громко, что улетают в небо на хвосте собственного пения. А теперь мы сами, если поем громко, дуем во флейты что есть мочи и дергаем зубья изо всех сил, становимся поющими свинками из сказки. И многие уже улетели.

К нам приезжают люди с колокольчиками на музыкальных повозках. Они играют – динь-дон, динь-дон – небесную музыку. Они приезжают из любви к нам. И если поспешить и не опоздать на музыкальную повозку, то можно прокатиться по небу в жестяной банке.

Дилин-н-нь! Дилин-н-нь! Это человек с колокольчиком и его музыкальная повозка! Торопитесь, шелни, и вам повезет улететь сегодня. Выходите, шелни, из своих долин и лесов и запрыгивайте в повозку – проезд бесплатный. Собирайтесь, шелни, со своих полян и рек. Вылезайте из-под корней и из земляных нор. Скоки приходить не нужно, лягушкам приходить не нужно – только шелни.

Плачьте, если повозка полна и вы не улетите сегодня. Но плачьте не слишком долго. Люди с колокольчиками обещают вернуться завтра, и послезавтра, и так до тех пор, пока не останется ни одного шелни.

– Все сюда, маленькие поющие свинки! – зазывает человек с колокольчиком. – Только у нас бесплатная поездка на Землю в жестяной банке!.. Эй, Бен, ну какие еще твари сами запрыгивают в фургон для забоя, стоит тебе прозвонить в колокольчик? Торопитесь, маленькие свинки-шелни, в фургоне осталось место только для десятерых. Ну вот, фургон полон! Завтра мы пригоним больше фургонов, чтобы вместились все!.. Эй, Бен, ты видал поросенка, который плачет, что не успел на живодерню? – Человек с колокольчиком произносит эти милые, добрые слова из любви к нам.

И никакого погребального зуба не надо, вообще никакого зуба не надо, чтобы оплатить поездку. Лягушки лететь не могут, скоки лететь не могут, только шелни!

А потом происходит удивительное! Из фургона шелни попадают в помещение, где из них извлекают косточки, все до единой. Раньше с шелни такого не делали. В другом помещении шелни купают в кипятке, пока те не становятся в два раза меньше, почти как шелни-малютки. Потом они должны поиграть в игру «кто скорее заползет в жестяную банку». И только после этого шелни получают бесплатный билет на Землю. В консервных банках!

Утрите горькие слезы, если не успели на музыкальную повозку. Ложитесь пораньше спать и просыпайтесь чуть свет. Начинайте петь так громко, как только можете, чтобы люди-колокольчики знали, куда ехать. Дуйте во все флейты что есть силы, дергайте зубья так, чтобы те чуть не трескались. И кричите: «Люди с колокольчиками! Сюда! Мы здесь!»

Уезжая на музыкальной повозке, все счастливо смеются. Но есть история, что однажды женщина-шелни, когда ее заберут на небо, будет плакать. Какое у нее горе? Из-за чего ей плакать? Она будет кричать: «Черт возьми! Это же убийство! Они почти как люди! Не смейте их трогать! Они такие же, как я! Будьте вы прокляты! Не прикасайтесь ко мне! Я человек. Выгляжу я странно, и что? Я похожа на одного из них, но я человек. Ой-ой-ой!» Эта пророческая часть сказки не совсем понятна.

«Ой-ой-ой!» – скажет женщина. «Ой-ой-ой», – эхом ответит кувшинофлейта. Что такого произойдет с женщиной-шелни? Отчего она будет плакать, а не смеяться?

Это наша последняя сказка, где бы ее ни рассказывали. Расскажут ее в последний раз, и сказок больше не будет. И шелни больше не будет. Кому нужны сказки шелни, их музыка, если можно прокатиться в консервной банке?

Так было сказано.


Потом мы начали выбираться из норы шелни (как оказалось, в последний раз). И, как и положено, произошел обмен рифмованными репликами с охраняющим вход пятилетним старцем.

– Поболтаем?

– Мы сбегаем.

– Холли плачет,

Слезы прячет.

Что ты, Холли?

– Мы уходим.

Всем нам крышка,

Мой братишка!

И действительно, когда мы выбрались из норы (как оказалось, в последний раз), я заметил, что Холли плачет. Огромные гоблинские слезы катились по ее щекам. Я почти удивился, что слезы не зеленые.


Сегодня я весь день думаю о том, как сильно под конец изменилась Холли. Ее трудно было отличить от шелни. Собственно, она и стала женщиной-шелни.

– Я пойду со всеми, – сказала она утром. – Разве это любовь, если они уйдут, а я останусь?

В общем, отвратительная история. Я отправлял жалобы, но те люди продолжали звонить в колокольчик и кричать:

– Эй, свинки-певцы-шелни, запрыгивайте в наши повозки. Прокатитесь на Землю в жестяной банке! Эй, Бен, ты только посмотри, они так и сигают в фургон для забоя!

– Это непростительно! – возмутился я. – Вы определенно должны были отличить человека от шелни.

– Не в тот раз, – ответил звонарь. – Говорю же, все заскакивали в фургон по доброй воле, даже та странная уродка, которая плакала. Разумеется, можете забрать ее кости, если отличите от остальных.

Кости Холли у меня. Все, что от нее осталось. Не было на свете другого такого создания, как она. И уже не будет.


Но это не конец!

Берегись, компания завтраков «Поющая свинка»! Возмездие не за горами!


Так было сказано.

Девятьсот бабушек

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Nine Hundred Grandmothers» завершен в январе 1964 г., доработан в апреле 1964 г. и опубликован в журнале «If» в феврале 1966 г. Включен в авторский сборник «Nine Hundred Grandmothers» («Девятьсот бабушек», 1970).

Предисловие[52]

Паттон Освальт

Древнейшая из всех древних бабушек знает, с чего началась Вселенная. Или не знает? К тому же она – да и все они – умеет жить вечно.

С помощью такой простой, но бесконечно манящей наживки Лафферти поймал на крючок своего «непростого» героя, космического джентльмена удачи по имени Серан Свайсгуд. Конечно, Серану, «Уполномоченному по Особым Аспектам», льстит воображать себя персонажем более утонченным и глубоким, чем его соратники, прочесывающие космос под грозными именами Гибельный Утес или Гроза Пивных. Эти псевдонимы, по их мнению, помогают им наживаться на обитателях других планет. А вот Серан Свайсгуд – имя человека, охотящегося на добычу более… философскую, эзотерическую, глобальную.

Но именно эта глубокомысленная, претенциозная (и в итоге жестокая) погоня разрушает личность Серана куда быстрее, чем простые материальные желания его спутников. Знание – сила, но неутоленная жажда познать главную и непостижимую истину – смертельный яд для души.

Да, забыл сказать, что рассказ еще и совершенно уморительный.

Девятьсот бабушек[53]

Серан Свайсгуд был молодым многообещающим Уполномоченным по Особым Аспектам. Как и у всех Особистов, у него имелся пунктик – он просто помешался, пытаясь узнать: Каким Образом Все Началось.

Вся команда, кроме Серана, обзавелась суровыми прозвищами: Гибельный Утес, Крепкое Колено, Снеси Гору, Кровавый Джордж, Пошел Вон (когда Пошел Вон говорит: «Пошел вон», – глядишь, ты уже и пошел), Кривой Путь. Считалось, что они ребята крутые, вот они и взяли себе крутые прозвища. Только Серан сохранил свое имя – к неудовольствию командира, Гибельного Утеса.

– Может ли стать героем человек по имени Серан Свайсгуд? – гремел он. – Почему ты не возьмешь себе прозвище Покоритель Бурь? Звучит неплохо. Или Гроза Пивных, или Глубокий Шрам, или Меткий Нож? Ты даже не просмотрел весь список примерных имен.

– Я лучше оставлю свое, – как правило, отвечал Серан, и вот тут крылась его ошибка.

Новое имя иногда совершенно меняет человека. Именно это произошло с Кровавым Джорджем. Хотя густая поросль на его груди была результатом трансплантации, новое имя превратило его из мальчика в мужчину. Если бы Серан придумал себе удалое имя, вроде Грозы Пивных, кто знает, может быть, он смог бы избавиться от своей неуместной робости, а его восторженные порывы сменились бы достойными мужчины проявлениями силы и гнева.

Они прилетели на большой астероид Проавитус[54], прямо-таки звенящий от денег, которые можно было из него вытрясти. Крутые парни из Экспедиции знали свое дело. Они составили и подписали длиннейшие договоры на пергаментных, мягких, как бархат, свитках проавитян и на своих магнитных лентах. Они потрясли, увлекли и немного испугали легковесный народ, населяющий Проавитус. Наладилась мощная двусторонняя торговля, да такая, что можно позавидовать. К тому же здесь существовала бездна удивительных вещей, суливших небывалую выгоду.

– Тут каждый что-то обнаружил, кроме тебя, Серан, – добродушно рокотал Гибельный на третий день пребывания на астероиде. – Но даже Особист должен что-то разработать. Устав обязывает нас брать с собой кого-нибудь вроде тебя, чтобы придать всей затее культурный поворот. Все, что нам нужно, – это отхватить от свиньи кусок пожирнее, здесь нет секрета. Но вот если при этом свиной хвост будет как-нибудь изящно повернут, значит мы сделали все возможное. А если этот поворот вдобавок принесет прибыль, тогда и желать больше нечего. Скажем, ты в состоянии выяснить что-нибудь насчет живых кукол? Они могут что-то значить в культурном и в рыночном отношении.

– Эти живые куклы, на мой взгляд, – часть чего-то более важного. На этом астероиде – целый комплекс неисследованных явлений. А ключом к нему может служить утверждение проавитян, что они не умирают.

– Я думаю, они умирают довольно молодыми, Серан. Все, кто тут крутится, молоды, а те, что не выходят из домов, еще не стары, насколько я видел.

– Тогда где их кладбища?

– Похоже, они кремируют своих умерших.

– А где их крематории?

– Они могут развеивать пепел или вообще превращать останки в пар. Вероятно, они не почитают предков.

– Другие свидетельства демонстрируют, что вся их культура построена на чрезвычайном почитании предков.

– Ну вот и выясни все, Серан. На то ты и Уполномоченный по Особым Аспектам.


Серан поговорил с Нокомой – они оба работали переводчиками, оба разбирались в своем деле и понимали друг друга с полуслова. Нокому, вероятно, можно было отнести к женскому полу. У проавитян половые особенности были выражены слабо, но члены Экспедиции полагали, что навострились эти особенности различать.

– Ты не против, если я спрошу тебя кое о чем напрямик? – встретил ее вопросом Серан.

– Конечно нет. Как же иначе я пойму, о чем ты хочешь узнать?

– Проавитяне утверждают, что не умирают. Это правда, Нокома?

– Как же не правда? Если бы они умирали, их бы не было и они бы не говорили, что не умирают. Шучу, шучу. Да, мы не умираем. Это дурацкая чужеземная привычка, и у нас нет причин перенимать ее. На Проавитусе умирают только низшие существа.

– Никто из вас не умирает?

– Ну да. Кто же захочет быть исключением?

– Но что вы делаете, когда становитесь очень старыми?

– Можно сказать, что уже почти ничего не делаем. Нам не хватает энергии. А у вас разве не так?

– Разумеется. А куда вы деваетесь, когда становитесь совсем старыми?

– Никуда. Мы тогда сидим дома. Поездки и путешествия – это для молодежи и людей в расцвете сил.

– Попробуем с другой стороны, – сказал Серан. – Где твои отец и мать, Нокома?

– Путешествуют. Они совсем не старые.

– А твои дедушки и бабушки?

– Некоторые еще выходят на улицу. А старшие остаются дома.

– Давай продолжим. Сколько у тебя бабушек, Нокома?

– Я думаю, что у меня дома девятьсот бабушек. Да, конечно, это совсем немного, но мы – младшая ветвь рода. В некоторых наших домах гораздо больше предков.

– И все эти предки живы?

– А как же еще? Кто бы держал в своем доме неживых? Какие бы они тогда были предки?

Серан чуть не прыгал от возбуждения.

– Можно мне увидеть их? – взволнованно спросил он.

– Скорее всего, тебе не стоит видеть самых старых, – рассудительно ответила Нокома. – Такое зрелище может плохо подействовать на чужеземца, мы избегаем этого. Но несколько десятков ты, разумеется, сможешь повидать.

Тут Серану пришло в голову: возможно, он близок к тому, что искал всю жизнь. Он замер в предвкушении.

– Нокома, может быть, именно здесь кроется разгадка! – еле слышно прошептал он. – Если никто из вас не умер, значит весь ваш народ жив!

– Ну да, это похоже на задачку с яблоками. Если ни одного не взять, то все на месте.

– Но если самый первый из них еще жив, значит им известно их происхождение! Они знают, как все началось! Неужели они знают? А ты знаешь?

– Нет. Я слишком молода для Ритуала.

– А кто знает? Знает ли кто-нибудь вообще?

– Да, все старики знают, как все началось.

– А кто у вас считается стариками? Сколько поколений назад нужно отсчитать?

– Десять, не больше. Когда у меня будет десять поколений детей, я тоже приму участие в Ритуале.

– В Ритуале?..

– Раз в год старики приходят к самым старым. Они будят их и расспрашивают, как все началось. И самые древние старики рассказывают им о самом начале. Это потрясающе! Они все просто покатываются от смеха. Затем старейшие снова укладываются спать – до следующего года. Вот так знание передается из поколения в поколение. Это и есть Ритуал.


Проавитяне не были гуманоидами. Еще меньше они были «обезьяньими мордами», хотя именно так именовали их на своем жаргоне исследователи. Они были прямоходящими и носили одежду и покрывала. Предполагалось, что под одеждой их скрыты две ноги, но Гибельный говаривал: «Судя по тому, сколько мы о них знаем, они могут передвигаться хоть на колесиках».

У них были удивительно пластичные руки, на которых, казалось, пальцы были везде. Они могли действовать с помощью инструментов или использовать руки как самые сложные инструменты.

Кровавый Джордж придерживался мнения, что проавитяне всегда в масках и что члены Экспедиции никогда не видели их лиц. Он говорил, что эти якобы лица на самом деле ритуальные маски и никто из людей никогда не видел проавитянина, разве что их удивительные руки, которые, возможно, и есть их настоящие лица.

Товарищи Серана встретили грубым весельем его попытки объяснить им, что он на пороге великого открытия.

– У нашего Серана опять приступ «как-же-все-это-началось», – насмехался Гибельный. – Старина, неужели ты никогда не перестанешь мучиться вопросом, что было прежде, курица или яйцо?

– Скоро я получу на него ответ, – ликовал Серан. – Мне предоставляется единственная в своем роде возможность. Выяснив, как начался вид проавитян, я пойму, каким образом начался любой другой вид. Все проавитяне еще живы, даже самое первое их поколение.

– Просто невероятно, до чего ты легковерен, – застонал Гибельный. – Говорят, человек становится мудрым, когда начинает снисходительно относиться к дуракам. Боюсь, мне до этого не дожить.

Но два дня спустя Гибельный сам разыскал Серана и завел с ним речь почти о том же. Видно, Гибельный немного подумал и кое-что разузнал.

– Ты, Серан, действительно Особист, ты наш парень, – сказал он, – но идешь не в том направлении.

– То есть?

– Плевать, как это началось. Важно то, что это может не кончаться.

– Но я-то хочу докопаться именно до начала.

– Болван, как ты не понимаешь? Проавитяне обладают настолько редкими особенностями, что мы не знаем, чему они этим обязаны – науке, природе или своему дурацкому везению.

– Я полагаю, своей химии.

– Верно. Здесь органическая химия достигла совершенства. Проавитяне способны ускорить или замедлить любой процесс. Могут что хочешь отрастить или сжать, удлинить или раздвинуть. Большого ума я в них не вижу, похоже, все это они делают инстинктивно. Но ведь делают же! Вот если бы мы выучились у них, то стали бы королями врачевания во всех вселенных. Ведь сами-то они никуда не летают, у них мало внешних контактов. Их снадобья способны то ускорять, то тормозить жизненные процессы. Подозреваю, что проавитяне умеют сжимать клетки, да и мало ли на что еще они способны!

– Нет, они не умеют сжимать клетки. Теперь ты несешь ерунду, Гибельный.

– Не важно. Их штучки уже лишили смысла традиционную химию. Пользуясь их фармакопеей, человек никогда не умрет. Ведь это твой конек, верно? Только ты сидишь на нем задом наперед. Проавитяне говорят, что не умирают.

– Похоже, они в этом уверены. Если бы они умирали, то первыми узнали бы об этом, так говорит Нокома.

– Как? У этих созданий есть чувство юмора?

– В какой-то мере.

– Но, Серан, ты не понимаешь, насколько это важно.

– Пока что я единственный, кто это понимает. Это значит, что, если проавитяне всегда были бессмертными, как они утверждают, самые старые из них до сих пор живы. От них я сумею узнать, как их вид – а возможно, все виды – произошел.

Тут Гибельный уподобился умирающему бизону. Он рвал на себе волосы и чуть не открутил себе уши. Он топотал и бил копытом и ревел, как бык.

– Как это началось, не стоит выеденного яйца, дурак! Важно то, что это не кончается! – Он орал так громко, что эхо откликнулось. – Не стоит выеденного яйца, дурак!

Серан Свайсгуд отправился в дом Нокомы, но без нее и без приглашения. Пошел, твердо зная, что ее нет дома. Это было не очень порядочно, однако члены Экспедиции проходили специальную подготовку на этот счет.

Он решил, что сам, без всяких наставников, лучше разузнает о девятистах бабушках, о так называемых живых куклах. Он выведает, чем занимаются старые люди, если они не умирают, и что они могут сказать о том, как появились на свет. Задумывая свое вторжение, он рассчитывал на присущую проавитянам учтивость.

Дом Нокомы, как и дома всех других проавитян, стоял на вершине большого пологого холма, Акрополиса Проавитуса. Аккуратные дома были построены из земли, они сливались с окружающим ландшафтом и почти не были заметны.

Серан поднялся по извилистым, выложенным плиткой тропинкам и открыл дверь, которую Нокома однажды показала ему. Он вошел тайком и увидел одну из девятисот бабушек – бабушку, от которой не нужно было таиться.

Маленькая бабушка сидела и улыбалась. Они беседовали без большого труда, хотя не так легко, как с Нокомой, которая с полуслова понимала, что он хочет сказать. На зов этой бабушки пришла другая и тоже улыбнулась Серану. Эти две старушки были несколько меньше, чем более молодые, активные проавитяне. Старушки оказались добрыми и спокойными. В воздухе стоял легкий запах, довольно приятный, чуть печальный, навевающий сны, вызывающий неясные воспоминания.

– Есть ли здесь кто старше тебя? – напористо спросил Серан.

– Да, их много, много, кто знает – сколько… – ответила бабушка.

Она созвала других бабушек и дедушек, еще старше и меньше, чем она сама. Они были вдвое меньше обычного активного проавитянина – маленькие, улыбчивые, сонные.

Теперь Серан знал, что проавитяне не носят масок. Чем старше они были, тем яснее в их лицах читались характер и интерес к окружающему. Сомневаться можно только относительно молодых активных проавитян. Никакой маске не под силу выразить спокойствие и улыбку стариков. Эта необычного строения ткань и была их настоящими лицами. Такие старые и такие дружелюбные, такие слабые и сонные – их набралось не меньше дюжины поколений, и чем старше они были, тем меньше.

– Сколько же лет самому старшему из вас? – спросил Серан у бабушки, той, которую встретил первой.

– Мы все считаем себя ровесниками, потому что все вечны, – объяснила ему бабушка. – На самом деле это не так, но спрашивать, сколько кому лет, не принято.

– Вы, конечно, не представляете, каков из себя омар, – сказал Серан, вздрагивая от возбуждения, – но его можно спокойно сварить заживо, если нагревать воду медленно. Он не впадает в панику, потому что не понимает, когда температура становится критической. Здесь со мной происходит примерно то же. События развертываются постепенно, и моя доверчивость не бьет тревоги. Мне грозит опасность поверить во все, что с вами связано, если я буду узнавать об этом понемногу. А именно так и случится. Я верю, что вы здесь и что вы здесь только для того, чтобы я увидел и коснулся вас. Хорошо, пусть я сварюсь, как омар, но не уйду. Есть ли еще кто-то старше присутствующих здесь?

Первая бабушка сделала Серану знак следовать за ней. Они стали спускаться по пологому пандусу ниже уровня пола. Должно быть, они уже оказались под землей.

Живые куклы! Целые ряды их сидели на полках, а некоторые на маленьких стульчиках в нишах. Действительно, размером с куклу, их здесь было несколько сот.

Многие просыпались при их появлении. Других можно было разбудить, заговорив с ними или дотронувшись до плеча. Они были невероятно стары, но неизменно доброжелательны и приветливы. Они улыбались и сонно потягивались, но не как люди, а как очень старые куклы. Серан обращался к ним, и они на удивление хорошо понимали его.

«Омар, омар, – думал Серан, – температура подходит к критической точке! А он почти не ощущает разницы. Если сейчас положиться на свои ощущения, можно свариться в собственной доверчивости».

Теперь он знал, что живые куклы действительно существуют и что они и есть живущие ныне предки проавитян.

Многие из этих маленьких существ тут же засыпали. Моменты бодрствования были кратки, но и сон длился не дольше. Несколько этих живых мумий просыпались по второму разу, пока Серан находился в комнате, просыпались, освеженные очень недолгим сном, и были готовы продолжать разговор.

– Вы невероятны! – воскликнул Серан, и все эти существа мал мала меньше заулыбались и засмеялись в знак согласия.

Конечно, невероятны. Все добрые создания везде невероятны, а если множество их собралось в одном месте? Но Серан был ненасытен. Ему было мало этой комнаты, полной чудес.

– Я должен пройти до конца! – алчно воскликнул он. – Где у вас те, кто еще старше?

– Здесь те, кто старше, и те, кто еще старше, и те, кто намного старше, – сказала первая бабушка, – но, может быть, умнее не стремиться стать слишком умным. Ты видел достаточно. Старики любят спать. Давай вернемся.

Вернуться, уйти отсюда? Серан не мог. Он видел проходы и пандусы, ведущие вниз, в самую сердцевину холма. Перед ним и под его ногами лежал целый мир – и кто остановит его? Уж не куклы и существа еще меньше кукол.

Гибельный однажды назвал себя старым пиратом, который упивается ароматом своего богатства. А Серан чувствовал себя начинающим алхимиком, который вот-вот обнаружит философский камень.

Он спускался по пандусу сквозь столетия и тысячелетия. Легкий запах, едва ощутимый наверху, стал заметнее – усыпляющий, полузабытый, улыбчивый, печальный. Так пахнет само Время.

– Есть ли здесь кто старше тебя? – спросил Серан крошечную бабушку, держа ее на ладони.

– Настолько старше и настолько меньше, что я могла бы держать кого-нибудь из них на ладони, – ответила бабушка на простом старинном наречии проавитянского языка, которое Серан немного знал от Нокомы.

Серан шел сквозь комнаты, а наполнявшие их создания становились все старше и все меньше. Теперь-то он точно был сварившимся омаром. Ему пришлось поверить: ведь он видел и чувствовал все это. Бабушка размером с воробья улыбнулась ему, кивнула и сказала, что здесь есть и те, что гораздо старше ее, а сказав, снова заснула. Серан положил ее назад, в нишу стены, похожей на улей, где были тысячи других поколений всё меньшего размера.

Конечно, теперь он уже покинул пределы дома Нокомы. Он находился в сердцевине холма, на котором стояли все дома проавитян. Здесь были предки каждого жителя астероида.

– Есть ли здесь кто старше тебя? – спросил Серан малюсенькую бабушку, которую держал на кончике пальца.

– Старше и меньше, – ответила она. – Но ты почти добрался до конца.

Она уснула, и он тихонько положил ее на место. Чем старше они были, тем больше нуждались в сне.

Он спустился ниже, под основание холма, сейчас он находился в вырубленных в твердой породе коридорах, но их не могло быть много, и они не уходили вглубь. Вдруг он испугался: а если эти создания окажутся так малы, что он не сможет разглядеть их или поговорить с ними и не узнает тайну начала?

Но разве Нокома не говорила, что эту тайну знают все старики? Говорила. Но он хотел услышать ее от самого старого. Он узнает ее, так или иначе.

– Кто здесь самый старший? Это конец? Это начало? Проснитесь! Проснитесь! – восклицал Серан, убедившись, что попал в самую нижнюю, самую древнюю комнату.

– Это Ритуал? – спрашивали те, кто проснулся. Они были меньше мышей, но чуть больше пчел.

– Это особый Ритуал, – заявил им Серан. – Расскажите мне, как все это было в самом начале.

Раздался звук – слишком слабый, слишком неопределенный, чтобы называться шумом. Словно рассмеялся триллион микробов. Это веселились крошечные существа, проснувшиеся ради большого праздника.

– Кто из вас старше всех? – командовал Серан, их смех раздражал его. – Кто старше всех, кто самый первый?

– Я старше всех, я последняя бабушка, – весело произнесла одна из них. – Все остальные – мои дети. Ты тоже из моих детей?

– Разумеется, – сказал Серан, и, услышав это, бесчисленные проавитяне издали недоверчивый смешок.

– Тогда, наверное, ты последний мой ребенок, ведь ты не похож на других. Если это так, возможно, в конце будет так же забавно, как и в начале.

– А как все было в самом начале? – простонал Серан. – Ты была первой. Ты знаешь, как появилась на свет?

– Ну да, конечно! – рассмеялась последняя бабушка, и веселье маленьких существ вокруг усилилось.

– Как все началось? – спросил Серан, дрожа и подпрыгивая от волнения.

– Это была такая забавная шутка, с нее-то все и началось, такая смешная, – чирикала бабушка, – что ты просто не поверишь. Просто шутка.

– Скажи мне, что это за шутка. Расскажи мне эту космическую шутку, создавшую ваш вид.

– Скажи сам, – звенел колокольчиком голос бабушки. – Ты сам часть этой шутки, если ты – один из моих детей. Ох, до чего смешно. Невероятно! Чудесно проснуться, посмеяться вволю и опять уснуть.

Его жгло разочарование. Ведь он почти у цели, и вдруг ему мешает какое-то хихикающее насекомое!

– Не засыпай! Скажи мне сейчас же, как это началось! – пронзительно крикнул Серан. Он держал последнюю бабушку большим и указательным пальцем.

– Сейчас не Ритуал, – возразила бабушка. – Ритуал – это когда ты три дня пытаешься догадаться, что это, а мы смеемся и говорим: «Нет, нет, это вдесятеро забавнее. Попробуй еще раз».

– Я не стану угадывать три дня! Говори сейчас же, или я раздавлю тебя, – пригрозил Серан дрожащим голосом.

– Ну и ну! Сомневаюсь, что ты так поступишь, – спокойно сказала последняя бабушка.

Любой из крутых парней Экспедиции непременно так бы и сделал – раздавил бы ее, а потом еще и еще кого-нибудь из этих существ, пока они не раскрыли бы своей тайны. Если бы Серан выбрал себе крутое прозвище и оно преобразило его личность, он тоже поступил бы так же. Если бы он был Грозой Пивных, он бы сделал это не колеблясь. А вот Серан Свайсгуд не мог.

– Скажи мне! – умолял Серан. – Всю жизнь я пытаюсь выяснить, как это началось, как что-то началось. А ты знаешь!

– Мы знаем. Ох, как смешно это началось! Так забавно! Так глупо, нелепо, так причудливо! Никто не может угадать, никто не верит.

– Скажи! Скажи мне! – истерически кричал Серан.

– Нет, нет, ведь ты не мой ребенок, – сдерживая смех, сказала последняя бабушка. – Это слишком смешно, чтобы рассказывать чужеземцу. Мы не можем оскорбить чужеземца, поведав ему такую смешную, такую невероятную вещь. Чужеземец может умереть. Зачем мне иметь на совести умершего от смеха чужеземца?

– Скажи мне! Оскорби меня! Пусть я умру от смеха!

Но Серан чуть не умер, рыдая от терзавшего его разочарования, а миллион существ размером с пчелу смеялись, ахали и хихикали.

– Ох, как же смешно это все началось!

Они смеялись и смеялись. И продолжали смеяться… пока Серан Свайсгуд не стал плакать и смеяться одновременно, не выбрался оттуда и не побрел к своему кораблю, все еще смеясь. В следующем путешествии он уже назывался Меченным Молнией и сумел в течение девяноста семи дней побыть королем премилого островка в галактике Боде, но это уже совсем другая, совсем не такая смешная история.

Послесловие[55]

Энди Дункан

Рассказ «Девятьсот бабушек» я впервые прочитал в сборнике «The Norton Book of Science Fiction», составленном Урсулой Ле Гуин и Брайаном Эттебери при участии Карен Джой Фаулер. Эта антология, как оказалось позже, сыграла очень важную роль в моей профессиональной жизни. Книга вышла осенью 1993 года, я тогда учился на первом курсе аспирантуры по литературному творчеству в Университете Северной Каролины. Не могу сказать, что купил ее сразу же. Но в январе 1994-го я впервые пошел на семинар к лауреату премии «Небьюла» Джону Кэсселу. Он долго смотрел на мою рукопись, которую уже прочитал, потом перевел взгляд на меня, потом опять на рукопись и наконец изрек: «У литературы такого рода долгая и очень интересная история, и вы, молодой человек, – часть этой истории, знаете вы об этом или нет».

С этого дня Кэссел стал моим «сэнсэем». Именно по его совету я купил «нортоновскую» антологию – настоящий сундучок с сокровищами, содержимое которого шепчет начинающему писателю-фантасту: «Пиши все, что взбредет тебе в голову, лишь бы это было странно и необычно». Тем летом я поехал на семинар писателей «Кларион-Уэст» и в качестве мотивирующего чтива взял с собой две толстые книги, одной из которых была «нортоновская» антология. (Вторая, к слову, – «Авессалом, Авессалом!» Уильяма Фолкнера, но к ней меня никогда не попросят написать предисловие или послесловие.)

Из всего представленного в антологии особенно мне в душу запал рассказ «Девятьсот бабушек». Во вступлении к книге Урсула Ле Гуин пишет о склонности писателей-фантастов превращать метафору в литературную реальность, и в рассказе Лафферти в точности описывалась одна из основополагающих метафор, усвоенных мною еще в детстве, когда я жил в сельском доме в Южной Каролине. Меня учили почитать предков – длинную их вереницу, уходящую в прошлое, и чем дальше, тем меньше они становились из-за расстояния. Их тайны и знания тщательно оберегались, и, продираясь сквозь дебри последних годов XX века, я словно слышал их тихие голоса, журчащие, как вода в ручье; я был почти уверен тогда, что они смеются. Более того, самые значимые из моих предков – проводники культуры и в особенности языка – были женщины. Незабываемые «живые куклы» планеты Проавитус (как мне сказали, в переводе с латыни «proavitus» значит «предки») – воплощение знаменитой фразы Фолкнера из «Реквиема по монахине»: «Прошлое не бывает мертво. Оно даже не прошлое»[56].

Перечитав сейчас рассказ Лафферти, я всерьез задумался о судьбе проавитян. Что происходит с ними в промежутке между двумя последними фразами? «Пользуясь их фармакопеей, человек никогда не умрет», – говорит Гибельный Утес, который спит и видит свою команду «королями врачевания». Сможет ли «легковесный народ» пережить вмешательство Утеса в свою органическую химию? Не забывайте, что Лафферти – уроженец Оклахомы, штата, отнятого у коренного населения усилиями энного числа Гибельных Утесов. И над многими произведениями писателя, словно тень, нависает история эксплуатации коренного населения Северной Америки; это, как и язык индейцев, главная и неизбежная тема его великого романа «Окла Ханнали».

Я уверен: Лафферти точно знает, что случится с проавитянами, но избавляет читателя от этого знания, переводя разговор на «совсем другую, совсем не такую смешную историю». Как сказала бы древнейшая бабушка, «это слишком смешно, чтобы рассказывать чужеземцу»; вот и Лафферти не хотел «оскорбить чужеземца, поведав ему такую смешную, такую невероятную вещь».

Страна Больших Лошадей

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Land of the Great Horses» завершен в ноябре 1964 г., доработан в январе 1965 г. и опубликован в антологии «Dangerous Visions» под редакцией Харлана Эллисона в 1967 г. Включен в авторский сборник «Nine Hundred Grandmothers» («Девятьсот бабушек», 1970).

Предисловие[57]

Харлан Эллисон

Посмотрите в окно. Что вы видите? На углу дерутся подростковые банды, расписывают друг другу лица бутылочными открывашками; разноцветная тележка точильщика звенит колокольчиками; полная женщина в слишком коротком цветастом платье обихаживает свой газон; воют пожарные сирены: на пятом этаже горящего здания в западне оказались дети; бешеная собака вцепилась в ногу разносчика буклетов адвентистов седьмого дня; фургон ДРД[58] с громкоговорителем сулит расовый бунт. Что-нибудь из перечисленного или все сразу? Не нужно обладать сверхъестественной наблюдательностью, чтобы описать неописуемое.

А теперь посмотрите снова. Что вы видите? Как обычно: пустую улицу. И вот ее описание:

Бордюрный камень, без которого машины выскакивали бы прямо на газоны. Почтовые ящики, без которых связь с миром стала бы ограниченной. Телефонные столбы и провода, без которых коммуникации бы прекратились. Водосточные трубы, желоба и люки, без которых в дождь вас бы затопило водой. Асфальт, без которого резина на вашем автомобиле приказала бы долго жить через месяц. Легкий ветерок, без которого день будет испорчен. Что это все? Вещи привычные и очевидные. Настолько очевидные, что становятся невидимыми. Сколько почтовых ящиков и пожарных гидрантов встретилось вам сегодня? Нисколько? Вряд ли. Вы прошли мимо десятков таких приспособлений, но не увидели их. А ведь они чрезвычайно ценны и абсолютно необходимы. И сообщество с хорошо отлаженной жизнью их полностью игнорирует.

Писатели-фантасты – очень узкое сообщество. В нем есть звезды первой величины: Найт, Шекли, Старджон, Брэдбери, Кларк, Воннегут. Они всегда на виду, их нельзя не заметить. Но жизнь сообщества заметно обеднеет без не бросающихся в глаза и не «звездных» авторов, которые пишут рассказ за рассказом – не халтуру, но по-настоящему прекрасную прозу. Вроде тех, прочитав которые долго думаешь, повторяя: «Отличный рассказ!» И быстро забываешь имя автора. Возможно, позже ты снова вспомнишь рассказ… «Ну да, это же о том, как… – и потом морщишь лоб и говоришь: – Черт, как его имя? Он написал много хороших рассказов, настоящий писатель…»

Проблема здесь в отсутствии эффекта накопления. Каждый рассказ блистателен – отдельно взятый. Но почему-то они не складываются в общность, создающую имидж автора; не работают на его карьеру. Печально, но очевидно: судьба Р. А. Лафферти среди писателей-фантастов именно такова.

Но Лафферти – человек значительный, и его проза – самого высокого полета. Не просто грамотная – образцовая. Сколько лет он писал? Больше шести, но меньше пятнадцати? Вроде бы так. И все же, обсуждая Авторов с большой буквы, любители фантастики редко упоминают его имя. И это несмотря на то, что его произведения неоднократно входили в антологии, несколько раз были включены в сборники Джудит Меррил «Лучшая научная фантастика года», дважды – в антологию Карра с Уоллхеймом «Лучшая мировая фантастика» и печатались практически во всей нашей жанровой периодике. Он – человек-невидимка. Но теперь мы это исправим. Рафаэль Алоизиус Лафферти предстанет перед всеми, заявит о себе, и вы прочитаете еще один его блистательный рассказ. И, черт возьми, на этот раз запомните имя автора!

Вот что говорил о себе сам Лафферти: «Я – не обязательно именно в таком порядке – холостяк пятидесяти одного года, инженер-электрик, толстяк. Родился в Айове, с четырех лет живу в Оклахоме и провел в ней всю свою жизнь, кроме службы в армии. Да, и еще год работал в одной госконторе в Вашингтоне. Все мое образование – пара лет на вечернем факультете в Университете Талсы; это было давным-давно, изучал я в основном математику и немецкий. Почти тридцать лет работал в компаниях по электроснабжению, занимался в основном покупками и продажами оборудования. Во время Второй мировой войны служил в Техасе, Северной Каролине, Флориде, Калифорнии, Австралии, Новой Гвинее, на острове Моротай (тогда голландском, сейчас это Индонезия) и на Филиппинах. Я был хорошим штаб-сержантом и в один период довольно прилично говорил на малайском и тагальском языках.

Что человек может сказать сам о себе? Ничего важного. Несколько лет я сильно выпивал, лет шесть назад завязал с алкоголем. Образовалась пустота: отказываясь от компании интересных друзей-собутыльников, ты лишаешь себя яркой, удивительной жизни. Фантастической жизни. И чтобы заполнить пустоту, я начал писать фантастику. В одном журнале для писателей я вычитал нечто, вселившее в меня дурацкую идею о том, что научную фантастику писать просто. Возможно, но только не для меня. У меня не было той подготовки, которую имело большинство авторов в этой области.

Мое хобби – языки. Все языки. Я потратил как минимум тысячу долларов на самоучители, учебники грамматики, хрестоматии, аудиокурсы. Могу худо-бедно читать на всех романо-германских языках, на славянских, на ирландском и греческом, но свободно читаю только на испанском, французском и немецком. Я консервативный католик. Что касается политики, то я – единственный член американской партии центристов, чьи основные принципы когда-нибудь изложу в иронической утопии. Очень люблю ходить; запустите меня в любой незнакомый город, и я исследую каждый его уголок – пешком, пусть даже на это уйдет неделя. Не думаю, что я очень интересный человек».

А теперь снова я, редактор, с завершающим комментарием. Лафферти – неинтересный человек? Ну да, примерно как его рассказы, то есть совсем наоборот! Как доказательство обвинения Р. А. в принижении собственных достоинств – вот вам рассказ, один из самых моих любимых в этой книге.

Страна Больших Лошадей[59]

«Они пришли и забрали нашу страну», – повторяли эти люди. Но никто не понимал, о чем они говорят.


Два англичанина, Ричард Рокуэлл и Серуно Смит, ехали в открытом джипе по пустыне Тар. Скучная местность с почвой красноватого оттенка – больше камня, чем песка, – выглядела так, будто кто-то срезал с нее верхний пласт, обнажив более глубокие слои.

Издалека докатился гром. Блондин Рокуэлл и смуглый темноволосый Смит удивленно переглянулись. На всей территории от Нью-Дели до Бахавалпура никогда еще не гремел гром. Да и чему громыхать в безводной пустыне на севере Индии?

– Поедем-ка мы по этому гребню, – сказал Рокуэлл и свернул туда, где начинался подъем. – Может, здесь и не бывает дождей, но однажды я чуть не утонул, проезжая по лощине в местности, где не бывает дождей. В тот раз мне просто повезло.

Снова загромыхало, тяжело и раскатисто, словно убеждая людей, что они не ослышались.

– Это лощина Кути Тавдави, Маленькая река, – мрачно заметил Смит. – Интересно, почему ее так назвали? – И Смит вздрогнул, будто испугавшись собственных слов. – Рокуэлл, почему я это сказал? Я впервые вижу это место. Откуда мне знать, как оно называется? А лощина и впрямь превратится в бурную речку, если зарядит дождь. Но осадков здесь не бывает: нет гор – нет условий для образования облаков.

– Каждый раз, глядя на Страну Больших Лошадей, я думаю о том же. – Рокуэлл кивком указал на мерцающие высоты знаменитого миража. – Если бы они были реальны, то собирали бы достаточно влаги, чтобы превратить пустыню в цветущую саванну.

Два англичанина занимались геологической разведкой – брали пробы грунта на участках, отмеченных после аэрофотосъемки. Беда пустыни Тар заключалась в том, что в ее недрах было все: бокситы, свинец, цинк, сурьма, медь, олово, – но в количествах, недостаточных для промышленной разработки. Ни на одном участке вложения в Тар не окупились бы – но на любом участке почти окупились бы.

Внезапно между вершинами миража сверкнула молния – такого зрелища они еще не видели. Небо нахмурилось и потемнело. Вскоре докатились раскаты грома, а ведь миражи никогда не создают звуковых эффектов.

– Это или крупная и очень деятельная птица, или пошел дождь, – сказал Рокуэлл.

И действительно, начало моросить – слабо, но постоянно. Это было приятно – в жаркий полдень на тряском джипе посреди пустыни попасть под дождик. Дождь в пустыне – всегда дорогой подарок.

Смит затянул жизнерадостную песню на одном из языков северной Индии; мелодия звучала разухабисто, но Рокуэлл не понял ни слова. Текст переполняли двойные рифмы и слова из сплошных гласных, очень похожие на те, что лопочут малыши.

– Где же ты так наблатыкался с местными языками? – удивился Рокуэлл. – Как по мне, в них сам черт ногу сломит, а ведь я филолог.

– Мне и не нужно было их учить, – ответил Смит. – Я их просто вспомнил. Все они группируются вокруг нашего боро, как листики клевера на стебле.

– Вокруг чего? И сколько языков ты вспомнил?

– Все «семь сестер», как их называют: пенджабский, кашмирский, гуджарати, маратхи, синдхи и хинди.

– Твоих «семи сестер» только шесть, – усмехнулся Рокуэлл.

– Говорят, седьмая сбежала с конокрадом. Но ее до сих пор встречают то здесь, то там.

Они часто останавливались для пешего обследования. Сам по себе цвет ручьев, появившихся как по мановению волшебной палочки, мог сказать минералогу очень многое – никогда еще в этой местности не видели потоков воды. Так, то и дело тормозя, они преодолели несколько миль по раскисшему грунту.

Вдруг Рокуэлл охнул и чуть не вывалился из машины: ему почудилось, что на соседнем тряском сиденье подпрыгивает абсолютно незнакомый человек. Потом он увидел, что это Смит – такой же, как всегда. Но мимолетная иллюзия ошеломила.

Впрочем, вскоре Рокуэлл испытал еще одно потрясение.

– Что-то здесь не так, – сказал он.

– Все здесь так, – отозвался Смит и затянул другую песню на индийском языке.

– Похоже, мы заблудились, – беспокойно произнес Рокуэлл. – Из-за дождя ничего не видно, местность не должна идти на подъем. Этого нет на карте.

– Конечно есть! – воскликнул Смит. – Это Джало Чар.

– Что-что? Откуда ты берешь эти названия? Там, где мы находимся сейчас, на карте ничего не значится, поэтому и на местности ничего не должно быть.

– Значит, карта неправильная. Брат, это же самая красивая долина на свете! Она будет вести нас все дальше вверх! Почему карта забыла это? Почему мы все забыли это так надолго?

– Смит! Что ты несешь? Ты словно пьяный.

– Все хорошо, поверь мне. Минуту назад я заново родился. Я возвращаюсь домой.

– Смит! Мы едем по зеленой траве!

– Как я ее люблю. Я мог бы щипать ее, как лошадь!

– А эта скала, Смит! Ее не должно быть так близко! Это же часть мир…

– Нанэ, сэр. Это Лоло Трушыл – Гнедой крестец.

– Абсурд! Ее нет ни на одной топографической карте!

– Карте, сэр? Я простой человек кало, откуда мне знать о таких вещах?

– Смит! Но ты же квалифицированный картограф!

– Аи… вроде я слышал о таком ремесле, с таким названием. А скала настоящая. В детстве я излазил ее вдоль и поперек. В другом детстве. А вон там, сэр, Драпенгоро Рез – Цветущая гора. Ну а плато, на которое мы поднимаемся, зовется Диз Боро Грай – Страна Больших Лошадей.

Рокуэлл остановил джип и спрыгнул на землю. Смит тоже вышел, его лицо светилось от счастья.

– Смит, ты похож на чокнутого! – ахнул Рокуэлл. – Интересно, на кого похож я? И как мы сумели заблудиться? Смит, посмотри на регистратор маршрута и датчик пройденного расстояния.

– Регистратор маршрута, сэр? Я простой кало, я сроду не знал…

– Черт возьми, Смит, ты же сам установил приборы! Если они не врут, мы на высоте семисот футов над уровнем моря и проехали десять миль вглубь плоскогорья, которое должно быть частью миража. Этих скал здесь не может быть. Да и нас тоже. Смит!

Но Серуно Смит развернулся и потрусил прочь.

– Смит, ты куда? Эй, ты меня слышишь?!

Смит обернулся:

– Сэр, это вы мне? Как вы меня назвали?

– Мы такие же невменяемые, как и эта чертова местность, – простонал Рокуэлл. – Мы же вместе работаем вот уже три года. Разве твоя фамилия не Смит?

– Очень может быть, сэр. Думаю, ее англофицировали как Хорс-Смит или Блэк-Смит, то есть коваль. Да только мое настоящее имя – Петталангро, и я направляюсь домой!

И человек, еще недавно бывший Смитом, потрусил дальше вглубь Страны Больших Лошадей.

– Смит, я сажусь в машину и возвращаюсь назад! – крикнул Рокуэлл. – Я напуган до чертиков, это место меняется на глазах. Когда мираж материализуется, лучше держаться от него подальше. Поехали! Завтра утром будем в Биканере. Там есть врач и виски в баре. И то и другое нам не помешает.

– Спасибо вам, сэр, но мне надо домой! – радостно прокричал Смит. – Вы были очень добры, подбросили меня в такую даль.

– Я оставляю тебя, Смит. Один безумец все же лучше, чем два.

– Ашава, бывай, саришан! – крикнул Смит и помахал на прощание рукой.

– Смит, объясни мне одну вещь! – прокричал Рокуэлл, пытаясь отыскать в происходящем соломинку здравого смысла, за которую можно было бы уцепиться. – Как зовут седьмую сестру?

– Староцыганский, – донеслось издалека, и Смит взошел на высокое плато, которое всегда было миражом.


В верхней комнате дома по Олив-стрит в Сент-Луисе, штат Миссури, супружеская пара держала семейный совет.

– Драпенгоро Рез вернулась, ты слышишь, ромны? – говорил мужчина. – Чувствую, гора на месте, и брышынд там льет как из ведра. Нам пора джилём.

– Аи, – кивнула жена, – раз ты так уверен, куч.

– Черт, бут уверен! Клянусь всем нашим бэнгланы барахлом! Тем более оно, считай, уже бикиндло – спасибо дядюшке за помощь…

– За чуток ловэ можно джилём аэропланэса, – предложила жена.

– Ты что, ромны? Наша дрома лежит только по земле и по морю!

– Аи, мишто, – согласилась жена и начала паковать чемоданы.


Кустарь-автомеханик из мексиканского города Камарго, штат Чиуауа, продал за сто песо свое дело и приказал жене собираться в дорогу.

– Уехать сейчас, когда бизнес наконец-то пошел в гору? – удивилась она.

– В гору? У меня в ремонте только одна машина, и ту я не могу починить.

– Ну так подержи ее разобранной, и хозяин заплатит, чтобы ты собрал ее обратно. Ну как в прошлый раз. А еще у тебя лошадь, которую нужно подковать.

– Ох, боюсь я эту лошадь. И все-таки Драпенгоро Рез вернулась! Начинай собираться.

– А ты уверен, что мы найдем дорогу?

– Конечно не уверен. Но мы сядем в фургон, и наша кляча потянет его.

– Зачем фургон, если машина есть? Ну, почти есть.

– Я не знаю. Но мы сядем в фургон и прибьем на перекладину самую большую подкову, какую только найдем.


На ярмарке в Небраске клоун задрал голову и принюхался.

– Романистан возвращается, – проговорил он. – Я всегда знал, что мы это почувствуем. Есть тут еще цыгане?

– В моих жилах течет немного романо рат, – отозвался один из акробатов. – По-любому этот балаган – нарвеленгеро, дешевка. Скажем боссу, чтобы засунул ее в свой жирный палуй, и поедем.


В Талсе торговец подержанными автомобилями, по кличке Рыжий Цыган, объявил тотальную распродажу:

– Все задаром! Я уезжаю. Берите документы, садитесь в машины и катайтесь. Девять почти новых машин и тридцать в отличном состоянии. Все забесплатно.

– Считаешь нас идиотами? – усмехались люди. – Знаем мы эти уловки.

Рыжий Цыган сложил документы на землю, придавил камнем, потом сел в самый дешевый автомобиль из тех, что стояли на площадке, и уехал из города навсегда.

– Все на халяву! – крикнул он на прощанье. – Берите документы, садитесь в машины и ездите на здоровье.

Машины по-прежнему стоят на своих местах. Думаете, хоть один простак попался на крючок торговца?


В Галвестоне барменша по имени Маргарет выспрашивала у торговых моряков, как добраться до Карачи.

– Почему до Карачи? – поинтересовался один из них.

– Я рассудила, что через Карачи самый короткий путь. Знаете, она возвратилась.

– У меня тоже чувство, что она вернулась, – сказал моряк. – Я сам ром. Мы подыщем попутное судно.


По всему свету мужчины с золотыми перстнями и женщины в звенящих монисто, воинственные балканские овчары и знойные испанские мачо, бродячие клоуны и коммивояжеры, графы Кондомские и герцоги Малого Египта собирали кровные ловэ и отправлялись в путь.

В разных странах люди и целые семьи внезапно принимали одно и то же решение. Атинганои поднимались на холм возле греческих Салоник, где к ним присоединялись братья из Сербии, Албании и с болгарских Родоп. Цингари северной Италии собирались вокруг Павии и выдвигались в сторону Генуи, чтобы там сесть на корабль. Боемиос Португалии спускались в Порто и Лиссабон. Гитанос Андалусии и всей южной Испании спешили в Санлукар и Малагу. Цигейнер из Тюрингии и Ганновера переполнили Гамбург в поисках выхода к морю. Джиобога и их родственники-полукровки шелта из каждой ирландской деревеньки, каждой гава, грузились на судна в Дублине, Лимерике и Бантри.

Из континентальной Европы они ехали по суше на восток. Люди прибывали из двухсот портов разных континентов и двигались по тысячам давно забытых шоссе.

Балаурос, кале, мануш, мелело, цыгане, моро, ромалэ, фламенко, синто, чикара – народ со множеством имен – джелем-джелем – ехал тысячами. Романи Раи переселялся.

Два миллиона цыган, разбросанных по всему свету, возвращались домой.


В Институте Григорий Смирнов беседовал с друзьями и коллегами.

– Помните доклад, который я представил несколько лет назад? – говорил он. – О том, что чуть более тысячи лет назад к нам спустились Гости Извне и забрали с собой кусочек Земли. Вы тогда еще посмеялись над моей догадкой, хотя я пришел к ней в результате изостатического и экстатического анализа, проделанного филигранно и скрупулезно. Без всяких сомнений, событие имело место.

– Одного кусочка не хватает, – подтвердил Алоизий Шиплеп. – По твоим оценкам, изъят срез площадью около десяти тысяч квадратных миль и толщиной, в самой высокой его части, не больше мили. По твоим словам, Гости позаимствовали его для изучения, чтобы прогнать через свои лаборатории. Что, о срезе есть какие-нибудь новости?

– Я закрываю расследование, – объявил Григорий. – Срез возвращен на место.

Это действительно было просто, джеквастескеро, по-цыгански просто. Это только гаджё, не-цыгане мира, дают путаные ответы на простые вопросы.

«Они пришли и забрали нашу страну», – всегда говорили цыгане, и именно так все и было.

Гости Извне отделили ее от основания, мягко покачали, чтобы стряхнуть всполошившуюся фауну, и забрали для изучения. А чтобы отметить место среза, оставили нематериальный симулякр высокогорной страны – так иногда мы сами отмечаем столбиком место, на котором позже будет что-то установлено. Этот симулякр люди воспринимали как мираж.

Также симулякры были внедрены в сознание высшим представителям эвакуировавшейся фауны. Так у цыган появилась врожденная тяга к родному дому, не позволяющая им вести оседлый образ жизни, и связанные с этим определенные предчувствия и воззрения, а также способность предсказывать судьбу.

И вот Гости вернули срез на законное место, и фауна среза спешит домой.

– Ну и что эти Гости Извне – тут я должен снисходительно улыбнуться – предпримут дальше, Григорий? – спросил Алоизий Шиплеп.

– Хм, Алоизий… да возьмут другой срез, по всей видимости.


Три дня слабые подземные толчки раскачивали Лос-Анджелес и его окрестности. Район полностью эвакуировали. Потом небо взорвалось громким свистом, словно предупреждая: «Посторонним сойти на берег». А затем участок земли некоторой толщины внезапно исчез вместе со всем, что было на нем понастроено. Со временем о происшествии забыли.


Из общеобразовательной энциклопедии XXII века, том 1, с. 389:

АНДЖЕЛЕНОС (см. также «Автомобильные цыгане» и «Сборщики слив»)[60]. Смешанная этническая группа не вполне ясного происхождения, бо́льшую часть времени скитающаяся на автомобилях по дорогам. Судя по всему, они – последние пользователи этих транспортных средств. Некоторое количество устаревших, отделанных хромом моделей все еще производится с расчетом на эту группу. Люди эти не нищие, их интеллект выше среднего. Они часто открывают собственное дело, становятся риелторами, профессиональными игроками, мошенниками на доверии, менеджерами компаний, торгующих фальшивыми дипломами по почте, промоутерами того или иного рода. Редко задерживаются надолго в одном городе.

Любопытно, как они проводят свободное время. Часами, а то и сутками напролет, гоняют по старым и малоиспользуемым многоуровневым развязкам и бесплатным шоссе. Считается, что большинство анджеленос – наркоманы, однако Гарольд Фрилав, несколько месяцев проживший среди них, доказал ошибочность данного стереотипа. То, что они вдыхают на своих веселых сборищах – под названием «смог-крэк», – всего лишь черный дым, образующийся при сгорании угля и нефтепродуктов и содержащий высокий процент угарного газа. Цель этого действия не вполне ясна.

Религия анджеленос представляет собой смесь старых верований с мощным эсхатологическим элементом. Идея рая представлена ссылкой на таинственный «Бульвар Заходящего Солнца». Язык анджеленос ярок и насыщен непристойным жаргоном. Их мнение по поводу собственного происхождения довольно туманно.

«Они прилетели и забрали наш дисник», – говорят они.

Послесловие[61]

Грегори Фрост

В 1967 году в издательстве «Даблдей» впервые вышла антология «Опасные видения», составленная Харланом Эллисоном. Я тогда жил в Айове, учился в старшей школе, жадно поглощал Фредерика Брауна, Брэдбери, Хайнлайна, Азимова, Желязны и Дика и, конечно, был самой что ни на есть целевой аудиторией для книги Харлана. Оглядываясь назад, мы часто вспоминаем многие прекрасные антологии – под редакцией Гарднера Дозуа, Дэвида Хартвелла, Эллен Датлоу, Терри Виндлинг, Келли Линк и Гевина Гранта, Терри Карра и так далее, – но забываем, какую грандиозную работу проделал Харлан полвека тому, собрав под одной обложкой, как он их называл, «тридцать два провидца». Сейчас я живу неподалеку от Филадельфии и, думая о Харлане, представляю его себе Альбертом Барнсом научной фантастики. Коллекция импрессионистов Барнса – удивительна; если быть честным, рядом с Матиссом, Ван Гогом, Гогеном, Пикассо и Ренуаром там можно найти несколько скромных работ художников, ныне преданных забвению, хотя сам Барнс, судя по всему, видел в них что-то. «Опасные видения» – все равно как коллекция Барнса, только в научной фантастике. Несколько вопросов: «А куда делся тот автор…» – но все остальное замечательно.

Именно «Опасные видения» открыли для меня дверь в миры Рафаэля Алоизиуса Лафферти. Этой дверью стал рассказ, выбранный Харланом, – «Страна Больших Лошадей». Насколько удивительны эти миры, я в то время еще не знал, равно как и то, что сам Лафферти родился в Айове, на юго-западе штата в городе Неола – если меня сейчас читает кто-то из Неолы, ребята, бога ради, хотя бы повесьте мемориальную доску!

Рассказ этот короткий и поначалу кажется, по меркам Лафферти, незамысловатым, но по ходу дела бьет тебя под дых, причем не раз. В некотором смысле «Страну Больших Лошадей» можно считать своего рода напарником «Узкой долины» – истории, в которой тоже говорится о чудесах топографии.

Вдобавок это пример того, как Лафферти вводит читателя в историю – будто с бокового входа; текст движется и вроде бы ведет к определенной ситуации, и ты думаешь: так вот он о чем! Но он совсем о другом. А потом, когда ты решаешь, что вот теперь-то все ясно, автор добавляет штрих, которого ну никак не ожидаешь.

Начинается все с изречения, похожего на заклинание: «„Они пришли и забрали нашу страну“, – повторяли эти люди. Но никто не понимал, о чем они говорят».

Какая страна, какие люди – чтобы узнать, надо читать дальше. Затем перед нами предстают два англичанина, Ричард Рокуэлл и Серуно Смит. На джипе они пересекают Тар, то есть Великую индийскую пустыню. Наконец они добираются до знаменитого миража под названием Страна Больших Лошадей, или Диз Боро Грай. Именно на нее они приехали посмотреть. И тут же все начинает идти не по плану. Посреди засушливой бесплодной пустыни гремят раскаты грома, а затем сверкает молния. Странное климатическое явление радикально меняет Серуно Смита: внезапно и неизвестно откуда к нему приходят названия этих мест («лощина Кути Тавдави, Маленькая река»), и он начинает петь песни на языке, которого прежде не знал. Рокуэлл спрашивает, в чем дело, и Смит объясняет, что просто их вспомнил и что «все они [языки] группируются вокруг нашего боро, как листики клевера на стебле». Смит, похоже, наслаждается новой жизнью, возникшей из ниоткуда. Он признается Рокуэллу, что знает все семь языков – «семь сестер», но называет только шесть. Рокуэлл указывает на это, и Смит отвечает, что седьмой язык – староцыганский. Рокуэлл пытается увести приятеля от миража, но Смит отказывается, называя Рокуэлла «саришан», то есть «англичанин», будто они внезапно стали друг для друга иностранцами, а затем бежит к горе, которая еще несколько мгновений назад была частью миража.

Дальше рассказ состоит из разных коротких сцен, в которых люди говорят на диалектах цыганского, пенджаби, хинди, – совершенно ясно, что в жилах каждого течет цыганская кровь, зовущая их в Страну Больших Лошадей. Некоторые из них – цыганская «аристократия», некоторые – женщины-гадалки, некоторые, возможно, атинганои из племени предков всех цыган. И все эти разные люди, объединенные цыганской кровью, бросают насиженные места и устремляются «домой», потому что драпенгоро рез, гора поднимается, окруженная свежим ароматом дождя, она тянет их к себе, и это притяжение невозможно преодолеть. Домой – значит в Страну Больших Лошадей, которая тысячу лет была миражом, но теперь вернулась.

Еще одна деталь, чтобы сделать рассказ более заманчивым для читателя. Допустим, вы думаете, что все уже поняли, но у Лафферти всегда есть козырь в рукаве – «Диз Боро Грай», где «Диз» на самом деле новое диалектное слово, связанное не с чем-нибудь, а с Диснейлендом.

В «Узкой долине», как объяснил мне Майкл Суэнвик, Лафферти играет со словами языка индейцев пауни, здесь же пользуется терминами и фразами на разных цыганских диалектах, и все это ведет к знаковому финалу, возможному только потому, что автор виртуозно жонглирует диалектными выражениями.

И, как всегда бывает с Лафферти, вы снова застываете в ошеломлении. И снова. И снова. Но всегда существуя внутри придуманной им истории. Как читатель, я теряю дар речи. Будучи писателем, постоянно задаю себе вопрос: «КАК?! Как же ему это удается?»

Матушка Эвремы

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Eurema’s Dam» завершен в июле 1960 г., доработан в августе 1964 г., декабре 1964 г., июле 1967 г. и опубликован в антологии «New Dimensions II: Eleven Original Science Fiction Stories» под редакцией Роберта Сильверберга в 1972 г. Включен в авторский сборник «Golden Gate and Other Stories» («Золотые Ворота и другие истории», 1982).

Предисловие[62]

Роберт Сильверберг

Это история о недотепе, дурачке, «шлемазле» – последнее слово на идише, пожалуй, точнее выражает суть героя, хотя его не так часто услышишь в Талсе, родном городе Рафаэля Алоизиуса Лафферти. Истории про дурачков – жанр, которого я, как редактор и составитель сборников, всегда сторонился. Мне казалось, что рассказы о простофилях, дурачках, шлемазлах, неудачниках, тупаках и так далее читают только простофили, дурачки, неудачники и недотепы. Это в лучшем случае. Вряд ли такой аудитории интересны книги, которые издаю я. Но оставим это. Лафферти – автор искусный и ловкий, это понимаешь сразу, и созданный им дурачок – особенного рода.

Рассказ «Матушка Эвремы» был награжден премией «Хьюго» в 1973 году в Торонто. Не могу сказать, что трепещу перед историями, которые получают премии, и отношусь с презрением к тем, кому они не достаются. Но то, как ее заполучил Лафферти, заслуживает некоторых пояснений. Рассказы, получающие «Хьюго», обычно публикуются в научно-фантастической периодике или в антологиях, доступных широкой аудитории. Моя же антология «New Dimensions II» была дорогим изданием в твердой обложке и тиражом всего шесть тысяч экземпляров. Несмотря на это, включенный в нее рассказ Лафферти умудрился набрать достаточное количество голосов для победы. Как? Понятия не имею. Но он выиграл и, помимо всего прочего, оставил позади мой собственный рассказ. Не стану притворяться, что не хотел победить сам, но я был бесконечно счастлив, что премия досталась такому замечательному и необыкновенному автору и что свою первую награду Лафферти получил за рассказ, который опубликовал я.

Матушка Эвремы[63]

Он был, наверное, последний.

Кто именно? Последний великий индивидуалист? Последний истинно творческий гений столетия? Последний предтеча?

Нет-нет. Последний остолоп.

К тому времени, как он появился на свет, дети рождались все умнее и умнее, и дальше так же пойдет. После него тупиц, может, и вовсе не будет.


Даже матушка его признавала, что Альберт маленько туповат. А что еще скажешь, если мальчишка заговорил только в четыре года, ложку научился держать к шести годам, а дверную ручку поворачивать – к восьми? Ботинки надевает не на ту ногу, да так и ходит, мучается. А когда зевнет, нужно ему напоминать, чтобы рот захлопнул.

Кое-чему он так за всю жизнь и не научится. Например, определять, какая стрелка указывает часы, а какая – минуты. Ну да это ерунда. Временем он никогда и не интересовался.

На десятом году жизни Альберт совершил великий прорыв – научился отличать правую руку от левой. Для этого он применял самые нелепые мнемонические приемы – что-то насчет того, как собака вертится на месте, прежде чем лечь, куда закручиваются смерчи и водовороты, с какого бока доят корову и садятся верхом на лошадь, в какую сторону изогнуты листья дуба и платана, с какой стороны обрастают мхом камни и стволы деревьев, как трескается известняк и как парит в небе ястреб, как охотится соропут и сворачивается кольцами змея (не забывать, что ошейниковая пустынная игуана – исключение и вообще не змея), как ложатся кольца на спиле кедра, куда загибается барсучья нора и нора скунса (не забывать, ввиду насыщенного аромата, что скунсы иногда поселяются в старых барсучьих норах). Словом, Альберт в конце концов запомнил, где право, где лево, хотя наблюдательный ребенок мог бы навостриться отличать правую руку от левой и без всей этой чепуховины.

Разборчиво писать Альберт так и не выучился. В школе он жульничал. Из велосипедного спидометра, моторчика, пары миниатюрных эксцентрических кулачковых механизмов и батарейки, стыренной из дедушкиного слухового аппарата, Альберт соорудил машинку, которая писала за него. Машинка получилась крохотная, размером с хруща, и надевалась на авторучку или карандаш, после чего Альберт легко мог прикрыть ее рукой. Буквы она выводила – загляденье. Альберт ее так настроил, чтобы она копировала шрифт из прописей, а буквы выбирал, нажимая на кнопочки размером не больше усиков хруща. Конечно, это было нечестно, а что прикажете делать, если ты по тупости своей не в силах научиться письму даже на уровне «посредственно»?

Считать Альберт вообще не умел. Пришлось ему смастерить еще одну машинку, для счета. Она умещалась на ладони и умела складывать, вычитать, умножать и делить. На следующий год, уже в девятом классе, началась алгебра, и Альберт добавил к машинке насадку, способную решать квадратные уравнения и системы уравнений. Если бы не жульничал, Альберт в школе вообще ни одной оценки получить бы не смог.

К пятнадцати годам в его жизни возникла еще одна трудность. Люди, «трудность» – это не то слово! Альберт боялся девчонок.

Что же делать?

– Я сделаю себе машину, которая не боится девчонок, – сказал Альберт и взялся за работу.

Машина была почти готова, как вдруг ему в голову пришла мысль:

– Так ведь любая машина не боится девчонок! Мне-то что с этого?

Поняв, что запутался в своих рассуждениях, Альберт сделал то же, что и всегда. Он сжульничал.

Альберт вытащил из старого механического пианино на чердаке валики для проигрывания нот, подобрал к ним подходящую по размеру коробку передач, вместо продырявленных листов с нотной записью использовал намагниченные железные листы, ввел в матрицу экземпляр «Логики» Вормвуда – и получилась логическая машина, умеющая отвечать на вопросы.

– Я боюсь девчонок; что со мной не так? – спросил Альберт.

– Все с тобой так, – ответила логическая машина. – Бояться девчонок логично. Они и на меня страх наводят.

– А что делать?

– Ждать удобного момента. Ждать придется долго. Разве только ты захочешь сжульничать…

– Да, тогда что?

– Сделай машину, Альберт, которая с виду похожа на тебя и разговаривает, как ты, но пусть она будет умнее тебя и не застенчивая. И еще, Альберт, добавь одну штуку на случай чего. Я тебе на ухо шепну, потому что это опасно.


И вот Альберт сделал Малыша Дэнни – манекен, в точности похожий на самого Альберта, который и разговаривал, как он, только был умнее и не застенчивый. В голову ему напихал отрывки из журналов «Mad» и «Quip», и Дэнни был готов к решительным действиям.

Альберт и Малыш Дэнни пошли к Алисе.

– Ой, он прелесть! – сказала Алиса. – Альберт, вот бы ты таким был! Малыш Дэнни, правда ты прелесть? Альберт, Малыш Дэнни такое чудо, ну почему ты такой тупой?

– Я… э-э… я не знаю, – сказал Альберт. – Э… э… э…

– Он как будто рыба, на которую напала икота, – сказал Малыш Дэнни.

– Точно! – радостно завизжала Алиса. – Альберт, почему ты не умеешь говорить такие остроумные вещи? Почему ты такой тупой?

Получилось не очень хорошо, но Альберт не отступился. Он добавил Малышу Дэнни еще программу с умением петь и играть на укулеле. Жаль, он не мог поставить такую программу самому себе. Алиса была в восторге от Малыша Дэнни, а на Альберта и внимания не обращала.

В один прекрасный день Альберт решил, что с него хватит.

– За… за… зачем нам этот истукан? – спросил Альберт. – Я его сделал, только чтобы тебя раз… развл… посмешить. Пошли отсюда, а его бросим.

– Это с тобой пойти, Альберт? – спросила Алиса. – Ты же тупой! Знаешь, что я скажу? Малыш Дэнни, давай этого Альберта бросим. Без него веселее!

– Кому он нужен? – сказал Малыш Дэнни. – Вали отсюда, балбес!


Альберт ушел, радуясь, что послушал совета логической машины и встроил в Малыша Дэнни особенную штуку. Он отошел на пятьдесят шагов. На сто.

– Наверное, хватит, – сказал Альберт и нажал в кармане кнопку.

Никто, кроме Альберта и его логической машины, так и не узнал, отчего случился взрыв. Чуть позже с неба посыпались шестеренки от Дэнни и мелкие кусочки от Алисы, но их было совсем немного и опознать по ним никого не удалось.

Альберт из этого случая вывел урок: никогда не создавай того, что не сможешь снова отключить.


Прошло время, и Альберт стал взрослым – во всяком случае, по возрасту, хотя в нем навсегда осталось что-то от неуклюжего подростка. При этом он вел собственную войну против тех, кто по возрасту подросток, неизменно одерживая полную и сокрушительную победу. Между ними кипела вечная вражда. Альберт в подростковом возрасте плохо ладил со сверстниками, и воспоминания об этом были ему ненавистны. Притом что он и со взрослыми до сих пор плохо ладил.

У него не получалось зарабатывать на жизнь честным трудом, вот он и сбывал потихоньку свои заковыристые устройства разным темным и шибко деловым личностям. Но мало-помалу о нем пошла слава, и на Альберта свалилось богатство.

По глупости он не справлялся с собственными финансами, зато соорудил машину-консультанта, чтобы управляла его капиталовложениями, и ненароком разбогател еще больше. Слишком хорошо он эту чертову машину сделал и после об этом жалел.

Альберт стал одним из тех, кто за всю историю человечества тихой сапой подсовывал нам всяческие пакости. Был, например, некий тип из Карфагена, который не смог выучить все огромное количество иероглифов и придумал увечную коротенькую азбуку для скудоумных. Или тот безымянный араб, что не умел считать дальше десяти и сочинил десятичную систему счисления для идиотов и грудных младенцев. Еще вреднюга-немец с наборным шрифтом, который лишил мир прекрасного искусства каллиграфии. Альберт был из той же компашки.

Сам-то Альберт, считай, ничего не умел. Но была у него гаденькая способность строить машины, которые умели все на свете.

Его машины много чего наделали. Помните, когда-то города задыхались от смога? Убрать-то его из воздуха было легко. Всего-то и нужен специальный насос. Альберт сделал такую машину. Запускал ее с утра пораньше. Машина очищала воздух в радиусе трехсот ярдов от Альбертовой хибарки, и за сутки ее работы набиралось больше тонны осадка, богатого здоровенными молекулами с длинными названиями, а их уже могла использовать другая Альбертова химическая машина.

– Почему вы не очистите весь воздух? – спросили Альберта.

– А больше осадка Кларенсу Дезоксирибонуклионибусу не нужно.

Так звали химическую машину.

– Но мы скоро все вымрем от смога! Пожалейте нас! – взмолились люди.

– А, ну ладно, – сказал Альберт и велел своей копировальной машине сделать сколько надо копий того очистителя.

Помните, когда-то была проблема с подростками? Помните, какие они были дрянные? Альберту это надоело. Чем-то эти несимпатичные детишки напоминали ему его самого. И он сделал собственного подростка. Другие подростки узнавали в нем себя – кольцо в левом ухе, длинные лохмы, кастет и ножик да медиатор от гитары – им в глаз ткнуть очень сподручно. Только машина была куда беспощадней. Она живо запугала всех местных подростков. Заставила вести себя прилично и одеваться как настоящие человеческие люди. И еще была одна хитрость: Альберт сделал свою машину из поляризованного металла и стекла, так что видеть ее могли только подростки.

– Почему в вашем районе подростки такие вежливые, а в других местах такие дрянные? – спросили Альберта. – Ваши какие-то пуганые.

– А я думал, только мне не нравятся обычные подростки, – сказал Альберт.

– Ох, нет-нет! – ответили ему. – Если бы вы могли что-нибудь с этим сделать…

И Альберт передал частично невидимого механического подростка той самой копировальной машине, чтобы она сделала сколько надо экземпляров – по одному на каждый район. С тех пор подростки у нас все тихие, вежливые и чуточку напуганные. А почему они такие – не видно, только иногда заметишь человеческий глаз, нацепленный на невидимый медиатор.

Так были решены две самые насущные проблемы двадцатого века, и то случайно, и никто не узнал, кому за это нужно сказать спасибо.


Годы шли, и Альберт постепенно стал чувствовать себя ущербным рядом со своими машинами – особенно теми, что с виду похожи на человека. Он с ними не мог равняться ни блеском остроумия, ни изысканностью манер. Пень пнем, и они не стеснялись ему об этом напомнить.

А что? Одно устройство Альбертовой работы сидело в кабинете министров. Другое – в Верховном совете всемирных наблюдателей, которые следили за соблюдением мира во всем мире. Третье председательствовало в компании «Богатство анлимитед» – международной приватно-общественной организации, гарантирующей абсолютно всем богатство в разумных пределах. Еще одно, по сути, управляло Фондом здоровья и долголетия, который обеспечивал оные всем без исключения. Почему бы таким блистательным механизмам не смотреть сверху вниз на затрапезного дядечку, который их создал?

– Я стал богатым человеком по прихоти судьбы и уважаемым – по ошибке, – сказал себе как-то Альберт. – Но во всем мире не найдется ни человека, ни механизма, который был бы моим другом. В этой вот книге рассказано, как заводить друзей, но у меня так не получится. Я заведу друга по-своему.

И Альберт взялся делать механического друга.

Он сделал Беднягу Чарльза – такого же бестолкового и неуклюжего, как он сам.

– Теперь я буду не одинок, – сказал Альберт.

Да только не вышло. Ноль плюс ноль – всегда получится ноль. Бедняга Чарльз ни на что не годился – он был слишком похож на Альберта.

Бедняга Чарльз! Не умея думать, он сде… (не спеши командовать парад, полковник, эта штуковина все равно работать не будет) сделал маши… (все то же самое, снова-здорово получается?)… он сделал машину, которая бы думала за него и…

Стоп! Хватит! Среди всех машин, которые сделал Альберт, один только Бедняга Чарльз был настолько тупой, чтобы выкинуть такой фортель.

Так-то оно так, но, когда Альберт случайно на них наткнулся, машина, которую сделал Бедняга Чарльз, мало что работала, еще и командовала Чарльзом. Он, бедняга, сделал машину, чтобы думала за него, а она и давай его поучать самым унизительным образом.

– Изобретательством занимаются только ущербные и ни на что не способные неумехи, – зудела машина. – Греки в период расцвета ничего не изобретали, не использовали механические орудия и заемные источники энергии. Они, как всякий разумный человек или механизм, использовали рабский труд. Они не искали легких путей, зато самую трудную задачу выполняли с легкостью… А вот неумехи упорно изобретают. Ни на что не способные – изобретают. Всяческие извращенцы изобретают. Жалкие холопы изобретают.

Альберт рассвирепел, что с ним случалось нечасто, и убил обоих. Но он знал, что машина, созданная машиной, говорила правду.


Альберт загрустил. Умный человек на его месте нутром бы почуял, что именно тут неладно. Альберт же чуял только одно – что чутье у него работает плохо и никогда хорошо работать не будет. Выхода он не видел, а потому создал новую машину и назвал ее Чуйка.

В чем-то это была худшая из его машин. Создавая ее, Альберт пытался выразить свою тревогу по поводу будущего. Устройство получилось корявое и душой, и конструкцией своей. Одно слово – отщепенец.

Машины поумнее столпились вокруг и насмехались над Альбертом, пока он заканчивал сборку.

– Ну ты даешь! – дразнились они. – Это же примитив! Брать энергию из окружающей среды! Мы тебе двадцать лет назад объяснили, что этот фокус устарел, и уговорили поставить нам всем энергетические декодеры.

– Э-э… Мало ли, вдруг случатся классовые беспорядки и все энергостанции захватят? – запинаясь, выдавил Альберт. – А мой Чуйка сможет работать, даже если весь мир сровняют с землей.

– Он даже не настроен на нашу информационную матрицу! – издевались машины. – Он еще хуже Бедняги Чарльза! Топорная работа!

– Может, на такое снова появится спрос, – вяло отбивался Альберт.

– Он даже на улицу проситься не приучен! – возмущались изысканные механизмы. – Смотрите, весь пол заляпал каким-то первобытным машинным маслом!

– Я могу ему посочувствовать, как свое детство вспомню, – вздохнул Альберт.

– На что он вообще годится?

– У него… это… чутье, – промямлил Альберт.

– Только и можешь, что сам себя дублировать, да и то криво! – заорали машины. – Давайте устроим выборы и найдем тебе замену на должность, если можно так выразиться, главы нашего предприятия!

– Босс, я нутром чую, как с ними справиться, – шепнул недоделанный Чуйка.

– Они блефуют, – прошептал в ответ Альберт. – Моя первая логическая машина меня научила – никогда не создавать того, что я не сумел бы отключить. Я могу их вырубить в любой момент, и они это знают. Жаль, я сам до такого в жизни бы не додумался.

– Может, наступят тяжелые времена, когда и я на что-нибудь пригожусь, – промолвил Чуйка.


Всего однажды, уже в довольно зрелом возрасте, у Альберта ненадолго проклюнулась честность. Одну-единственную штуку он сделал сам (и сделал категорически неудачно). Случилось это в Новый, двухтысячный год, когда Альберту вручили кубок Финнерти-Хохмана, высшую награду интеллектуальной общественности. Конечно, довольно странно присудить ее Альберту, но, как было верно подмечено, практически любое значительное изобретение за три десятка лет оказалось придумано либо им самим, либо на основе его машин.

Вы знаете этот кубок. Наверху статуэтка Эвремы – синтетической греческой богини изобретательства. Она стоит, раскинув руки в стороны, словно вот-вот взлетит. Ниже – стилизованный мозг в разрезе, все извилины наружу. А под ним – герб Академии: серебряная вертикально стоящая фигура древнего ученого, слева червленый андерсеновский анализатор, справа мондемановский гиперпривод с узором беличьего меха. Великолепное произведение Гробена, девятый период его творчества.

Речь для Альберта составила специальная речеписательная машина, однако он почему-то ее не прочел, а понес отсебятину. Это была катастрофа. Как только его представили публике, он встал и давай молоть чепуху.

– Э-э… Только больные устрицы производят перламутр, – сказал он.

Слушатели так рот и разинули. Что это за начало речи?

– Или я не то животное назвал? – пролепетал Альберт. – Эврема не так выглядит! – вдруг выкрикнул он, указывая на кубок. – Нет-нет, совсем не так! Эврема слепа и ходит задом наперед. А матушка ее – безмозглая дубина!

Слушатели страдальчески морщились.

– Без дрожжей опара не поднимется, – стал объяснять Альберт, – но сами по себе дрожжи – это грибок, то есть болезнь. Вы, великие и великолепные упорядочиватели! Вы не выживете без тех, кто нарушает порядок. Помрете, и кто вам скажет, что вы уже мертвые? Когда не будет ущербных недотеп, кто станет изобретать? Что вы будете делать, когда нас, убогих, совсем не останется? Кто тогда поднимет вашу опару?

– Вы плохо себя чувствуете? – вполголоса спросил ведущий. – Может, пора заканчивать выступление? Слушатели поймут.

– Конечно, я плохо себя чувствую, как и всегда, – ответил Альберт. – Иначе какой от меня толк? Вы объявили идеал, чтобы все были здоровыми и приспособленными к жизни. Ничего подобного! Если мы все приспособимся, то окаменеем и умрем. Наш мир остается здоровым только благодаря тому, что среди нас встречаются нездоровые умы. Первое созданное человеком орудие было вовсе не скребок и не каменный нож. Это был костыль, и придумал его не здоровый человек!

– Вам бы отдохнуть, – негромко посоветовал кто-то из распорядителей.

Никогда еще на вручении премии не слыхивали подобной дребедени.

– К вашему сведению, – продолжал Альберт, – новые тропы прокладывают не самые мощные быки и не самые распрекрасные коровы. Только увечный теленок может протоптать новую тропу! В тех, кто борется за жизнь, всегда есть что-то нелепое. Знаете, как сказала жена скульптора: «Мой муж – нелепый человек, целыми днями лепит что попало».

Все ошалело уставились на него.

– Я только что впервые в жизни пошутил, – смущенно произнес Альберт. – Моя шуткопроизводящая машина делает это значительно лучше.

Помолчав, он судорожно вздохнул.

– Болваны! – яростно прохрипел он. – Как вы будете справляться с болванами, когда нас не останется? Как вы будете выживать без нас?

Альберт закончил свою речь. Он забыл закрыть рот. Его под руки провели на место. Его связеобщественная машина объяснила, что Альберт переутомился, и раздала всем присутствующим распечатанные экземпляры той речи, с которой он должен был выступить.

В общем, получилось весьма неловко. Досадно, что изобретатели не бывают великими людьми, а великие люди ничего другого не умеют, кроме как быть великими.


В том году кесарь объявил всенародную перепись. Приказ этот отдал президент страны, Чезаре Панебьянко. Ничего необычного в таком приказе не было. Заканчивалась декада, самое время для переписи. Однако было специально оговорено в этот раз охватить и тунеядцев, и убогих, с целью тщательно их изучить и установить, по какой причине они такие. Тут-то и прищучили Альберта. Если кто когда и был похож на тунеядца и немощного, так это Альберт.

Его согнали в одно стадо с другими убогими, усадили за стол и принялись задавать трудные вопросы.

Например:

– Как тебя зовут?

Он было растерялся, но все же собрался с силами и ответил:

– Альберт.

– Какое время показывают вон те часы?

Тут они угадали его слабину. Которая стрелка часовая, а которая – минутная? Альберт молчал, разинув рот.

– Читать умеешь? – спросили его.

– Только с помощью моей… – начал Альберт. – У меня с собой нет… Сам по себе я читать не очень умею.

– Попробуй.

Ему дали листок, где нужно отметить истинные и ложные утверждения. Альберт все пометил как истинные, рассчитывая, что угадает половину. Однако все утверждения были ложными. Упорядоченные люди вообще склонны ко лжи.

Потом ему дали тест, где нужно заполнить пропущенные слова в пословицах.

Выражение «Работать не за страх, а за _ _ _ _ _ _ _» ничего для Альберта не значило. Он не помнил все страховые компании, в которых у него была доля капитала.

В словах «Семь раз отмерь, один раз _ _ _ _ _ _» было для него слишком много математики.

– Тут шесть неизвестных, – сказал он себе, – и всего две определенных величины – семь и один. Значение глагола «отмерь» в данном случае туманно; неясно, что именно измеряют. Я не могу решить такое уравнение. Я даже не уверен, что это уравнение. Была бы при мне…

Но ни одной заковыристой машины при нем не было. Нужно было справляться самому. Альберт пропустил, не заполнив, еще полдесятка пословиц, и тут ему показалось, что представилась возможность проявить себя. Любой тупица сможет ответить хотя бы на один вопрос, если вопросов достаточно много.

Пословица была такая: «_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ – мать изобретательности».

Альберт своим корявым почерком вписал: «бестолковость» – и победоносно откинулся на спинку стула.

– Знаю я эту Эврему и ее матушку! – захихикал он. – Ох, знаю!

Но и этот ответ оценили как неверный. Ни на один вопрос Альберт не ответил правильно. Ему уже начали выписывать направление в прогрессивный спецпитомник для дураков, где его научат хоть как-нибудь работать руками, раз уж с головой совсем безнадега.

Тут пришли две Альбертовы изысканные машины и вызволили его, объяснив, что он хоть и убогий, и тунеядец, но богатый убогий тунеядец и вообще человек довольно известный.

– С виду по нем не скажешь, но он действительно – извините, что не можем сдержать смех, – уважаемый человек, – объяснила машина. – Когда зевнет, ему нужно напоминать, чтобы рот захлопнул, но при всем том он – лауреат кубка Финнерти-Хохмана. Мы его забираем под свою ответственность.


Шикарные машины увели Альберта. Он был глубоко несчастен, тем более что машины его попросили идти на три-четыре шага впереди, чтобы никто не подумал, будто он с ними. Они жестоко его высмеивали, а он корчился, как червяк на крючке. В конце концов Альберт от них сбежал в одно свое тайное местечко.

– Мозги себе тупоумные вышибу, вот что! – поклялся он. – Такое унижение пережить невозможно! Только сам я не смогу. Пусть кто-нибудь меня пристрелит.

И он принялся делать соответствующее устройство.

– Босс, чем занимаешься? – спросил Чуйка. – Я как почуял, что ты сюда придешь и что-то начнешь тут клепать.

– Я делаю машину, которая вышибет мне мои кособокие мозги, – заорал Альберт. – Самому застрелиться кишка тонка.

– Босс, я чую, что есть занятие получше. Давай оторвемся!

– Да я не умею, – задумчиво ответил Альберт. – Когда-то я построил развлекательную машину, чтобы отрывалась за меня. Она веселилась вовсю, пока не взорвалась, а мне от этого было ни тепло ни холодно.

– А сейчас будет веселье специально для нас с тобой! Босс, представь, что перед тобой раскинулся весь мир. Что это за мир?

– Этот мир слишком хорош для меня, – сказал Альберт. – Все в нем идеально, и люди тоже идеальные и все одинаковые. Они всех победили и всё разложили по полочкам. А для таких раздолбаев, как я, в этом мире нет места. Пора мне на выход.

– Босс, я чую, ты неправильно смотришь. Не такое у тебя плохое зрение. Смотри получше! Ну, что видишь?

– Чуйка, Чуйка, может ли такое быть? Неужели это взаправду? Как же я раньше-то не замечал? А вот сейчас присмотрелся, и точно… Шесть миллиардов простофиль только и ждут, чтобы их облапошили! Шесть миллиардов совершенно беззащитных лопухов! Есть где разгуляться! Тут можно собрать урожай, как с огромного поля Альбертовой улучшенной пшеницы!

– Босс, я чую, что как раз для этого и создан. Мир что-то задубел, давай-ка его расшевелим, да заодно попасемся на славу!

– Мы начнем новую эру! – возликовал Альберт. – Назовем ее Восстание червя! Ох, повеселимся же мы, Чуйка! Будем их щелкать, как орешки. Почему я раньше не замечал? Шесть миллиардов остолопов!


На этой своеобразной ноте начался двадцать первый век.

Лунные призраки 1870-х

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Selenium Ghosts of the Eighteen Seventies» завершен в апреле 1975 г. и опубликован в антологии «Universe 8» под редакцией Терри Карра в 1978 г. Включен в авторский сборник «Iron Tears» («Железные слезы», 1992).

Предисловие[64]

Келли Робсон

Я из будущего.

Рассказ «Лунные призраки 1870-х» впервые вышел в 1978 году. Мне было тогда десять лет, мы жили в Канаде, у подножия гор и в окружении леса, где часто вспыхивали пожары, доносилось эхо волчьего воя и тявканье койотов. Там, где горы близко, радиосигнал неустойчив, и наша связь с внешним миром, помимо телефона, ограничивалась только телевидением. И как же мы его любили!

У нас был всего один телеканал – Канадская вещательная корпорация (Си-би-си). Наполнение канала не слишком радовало: в основном там показывали доморощенные сериалы наподобие The Beachcombers и программы вроде Front Page Challenge. Американские сериалы, например M.A.S.H.[65], появлялись редко, только в прайм-тайм, и это было как подарок. Мы расстраивались, когда канал начинал заново крутить старые серии, – тут уж без вариантов. Но мы были детьми и могли смотреть что угодно. Даже в шутку называли брата «фанат заставок»: когда терялся сигнал и картинка зависала, он продолжал упорно глазеть на статичное изображение.

Я иногда смотрела вместе с ним на такие картинки. И если разглядывала их долго-долго, на экране начинало что-то происходить. Так мне тогда казалось.

«Лунные призраки 1870-х» – это альтернативная история телевидения. Повествователь, безымянный историк (очевидно, непрофессиональный), рассказывает о телепрограммах, созданных неким Аврелианом Бентли в 1873 году. Лунные драмы «медленного света» передавались на телеприемники, которые показывали то, что им передали. Удивительно, но из-за причуд медленного света программы улучшались, если их показывать чаще. Драмы развивались и росли. Картинка становилась четче. Потом волшебным образом появлялся звук, причем не только реплики из самой драмы, но и комментарии за кадром – таким образом зритель попадал за кулисы «Удивительного мира Аврелиана Бентли».

Чудесная научно-фантастическая идея! В 1978 году мы с братьями и сестрами приняли бы такую технологию на ура. Смотрели бы драмы «медленного света» постоянно, пока они не превратились бы в реальность и мы не вошли бы в их чудный мир.

Это Лафферти в его самой восхитительной ипостаси: играя словами и образами, он выстраивает многослойную историю внутри истории (и опять внутри истории), и все это кажется абсолютно реальным и жизненным, несмотря на стилизованные мелодраматические элементы. Я стараюсь (наверное, я должна?) простить автору сомнительные расовые эпитеты, пусть даже они выталкивают меня из его истории (это уже 1978 год, так что никаких оправданий). Но его мир тесно переплетается с моим, и это главное. Лафферти заставляет меня вспомнить детство, голодное до развлечений, – мы тогда на все были бы готовы, лишь бы только телепередачи менялись, да еще и становились лучше, если смотреть их чаще! И еще он напоминает мне, как чудесно будущее, в котором я живу: ведь у меня в кармане лежит маленький приемник, и в любой момент, только пожелай, он покажет мне какую угодно телепрограмму.

Лунные призраки 1870-х[66]

Даже сегодня изобретение телевидения приписывают немцу Паулю Нипкову, а годом его открытия называют 1884-й. Нипков использовал принцип изменения электропроводимости селена под воздействием света, а исполнительным механизмом у него служили сканирующие диски – так называемые диски Нипкова. Ну а что ему еще оставалось? Ведь в ту пору не существовало ни фотоэлементов, ни радиоламп, усиливающих ток. Разрешение телеприемников Нипкова было очень низким из-за «медленной световой реакции» селена и отсутствия усиливающей аппаратуры.

Интересный факт: некоторые ученые в Соединенных Штатах еще до Нипкова создали нечто похожее на телевидение. Разрешение изображения у этих первопроходцев – их звали Аврелиан Бентли, Джесси Полк, Сэмюэл Дж. Перри и Гиффорд Хаджин – было еще ниже, чем у Нипкова. Да и вообще, честно говоря, донипковские изобретатели телевидения не заслуживают внимания. Все, кроме Бентли. Но и этот, впрочем, интересен вовсе не техническими открытиями, а содержанием созданных им телевизионных драм.

Наша цель сейчас заключается не в том, чтобы выяснять, кто в действительности «изобрел» телевидение (это был не Пауль Нипков, и не Аврелиан Бентли, и не Джесси Полк). Наша цель – изучить некоторые из ранних телевизионных драм в их собственном причудливом «медленно-световом» контексте. А первые из этих драм «медленного света» – то есть селеновых (читай «лунных») постановок – создал Аврелиан Бентли в 1873 году.

Ранние произведения нового вида искусства всегда самые интересные и почти всегда самые лучшие. Гомер создал первый, удивительный в своей новизне и, пожалуй, лучший эпос. Кого бы из древних ни называли пионером наскальной живописи, его рисунки – самые интересные и живые. Эсхил написал первые и лучшие трагедии. Эвклид изобрел первую и лучшую математику – мы сейчас говорим о математике как об искусстве, а не о сухих цифрах. Что же касается Аврелиана Бентли, то он выпустил, возможно, первые и лучшие из всех телевизионных драм, несмотря на техническое несовершенство.

Телевизионный бизнес Бентли не назовешь чрезмерно успешным, хотя расценки были – по тысяче долларов в день с клиента. В золотые деньки (а точнее, в золотом ноябре 1873 года) у него было пятьдесят девять подписчиков в Нью-Йорке, семнадцать в Бостоне, четырнадцать в Филадельфии и один в Хобокене. Вместе они приносили девяносто одну тысячу долларов в день (по нынешним меркам это примерно миллион долларов ежедневно). Но Бентли был человек экстравагантный, расточительный и вечно твердил, что имеет статьи расходов, миру неведомые. Как бы то ни было, к началу 1874 года Бентли прогорел и закрылся. Более того – умер.

От «Удивительного мира Аврелиана Бентли» до наших дней дошли тринадцать драм «медленного света», проектор и одиннадцать древних телеприемников. Возможно, приемники пылятся где-то еще, но человек, нашедший их, вряд ли поймет, что это такое. Они мало чем походят на сегодняшние телевизоры.

Наш экземпляр – добротная модель, работающая на керосине. Купили мы ее два года назад за восемнадцать долларов. Если кто-то догадается, что это за штуки и какую ценность имеют для коллекционеров, их цена удвоится или даже утроится. Но мы уверили владельца, что этот аппарат – жаровня для каштанов. Кстати, если к нему приделать решетку, то на нем вполне можно жарить каштаны. Проектор мы купили за двадцать шесть долларов, объяснив хозяину, что это старый инкубатор. Тринадцать катушек с постановками обошлись нам еще в тридцать девять долларов. Чтобы вернуть к жизни пленки, понадобился формальдегид, его же пришлось залить и в проектор, и в приемник. За формальдегид мы заплатили пятьдесят два доллара. Вскоре я обнаружил, что катушки с драмами вовсе не нужны, впрочем как и проектор. Приемник сам по себе повторял все, что когда-то показывал. Но в любом случае деньги были потрачены не зря.

Керосиновая горелка активировала небольшой генератор, который посылал импульс на селеновую матрицу и пробуждал воспоминания о драмах.

В этих просмотрах имелась одна странность. Фиксаж приемника продолжал закреплять картинку, и всякий раз драма «медленного света» представала перед зрителем несколько иной в силу обратной связи. Четкость изображения с каждым просмотром повышалась, и от просмотра к просмотру росло удовольствие.

Либретто первых двенадцати драм Бентли были довольно слабые, гораздо слабее, чем у Джесси Полка и Сэмюэла Дж. Перри, дебютировавших немного позже. Аврелиан Бентли не имел никакого отношения к литературе, более того, он плохо знал грамоту. У него, истинного гения, было много таких пробелов. Но он был человек страстный и полный драматизма, и телепостановки, которые он сочинял и ставил, отличались необычным размахом, динамизмом и крутыми поворотами сюжета. Его слабые либретто имеют ценность уже хотя бы по одной причине: они объясняют нам, пусть смутно и неумело, о чем в его постановках, собственно, идет речь. Без этих набросков мы вообще не могли бы понять смысла его сильнейших теледрам.

Во всех его фильмах присутствует некая нереальность, призрачность, как будто их снимали где-то под землей, при плохом освещении или при неярком лунном свете. Не забывайте, что химической основой телепоказов был селен (металл, который на самом деле никакой не металл), названный так в честь Селены – Луны. Чтобы передать жизненность и динамику сцен, Бентли не пользовался «движущимися картинками» или быстро сменяющими друг друга кадрами. Хотя Майбридж примерно в то же время создавал свой зоопраксископ[67], первый в мире прибор для проецирования движущихся картинок, Аврелиан Бентли не знал о его работе. Позже Сэмюэл Дж. Перри и Гиффорд Хаджен применили технику движущихся картинок, но Бентли этого избежал – что, возможно, к лучшему. Каждый из его получасовых «живых» фильмов, появлявшихся впервые в телеприемнике, был записан на одной-единственной матрице, одним кадром, после чего история начинала жить и развиваться сама собой. В некотором смысле это были фильмы без определенной последовательности кадров (подобного эффекта «свободы от порядка» позже пытались достичь представители других видов искусства, однако безуспешно). В этом отчасти и заключалась «призрачность» творений Бентли, именно это наделяло их таким очарованием и силой воздействия. Каждая драма становилась одним развивающимся моментом вне времени и пространства, хотя все сцены снимались главным образом в Нью-Йорке и на Сосновых пустошах Нью-Джерси.

Конечно же, ранние фильмы Бентли были немыми, но в данном случае не будем заходить слишком далеко с «конечно же». Медленный звук, как и медленный свет, – характеристика селена, и вскоре мы обнаружим, что на самом деле звук неким образом проникал в отдельные сцены драм, но только после многочисленных просмотров. Было это специально задумано или вышло чисто случайно, не суть важно. Главное, что эти ранние фильмы совершенно уникальны.

В 1873 году Аврелиан выпустил тринадцать драм «медленного света». Тринадцатая, загадочные «Стряпчие из Филадельфии», не была отмечена логотипом Бентли; кроме того, она вышла уже после его смерти, хотя он играл там немаловажную роль. Итак, вот эти драмы.

1. «ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ ПЕЙШНС, ИЛИ ДЬЯВОЛЬСКАЯ ПОГОНЯ»[68]

Кларинда Каллиопа, возможно одна из величайших актрис Америки да и всего мира, в этой драме играет главную героиню по имени Пейшнс Палмер. Лесли Уайтмэншн исполняет роль Саймона Легри, Кирбак Фуайе играет злодея по кличке «Кнут», Пол Маккоффин – «Бальзамировщика». Хайме дель Дьябло выступает в роли «Иезуита», одного из самых опасных персонажей. Торрес Мальгре играет «Работорговца», вооруженного поддельным сертификатом, который гласит, что Пейшнс имеет примесь черной крови, а значит, должна вернуться в рабство на остров Сен-Круа. Инспиро Спектральски играет «Пантеру» (человек ли он? или призрак?), изображая зло, пришедшее, возможно, из-за пределов нашего мира. Юбер Сен-Николя играет «Опекуна», который на самом деле лжеопекун.

«Злоключения Пейшнс» динамичны и аллегоричны. Аллегоричны, ибо символизируют противостояние добра и зла, света и тьмы, смекалки и тупого невежества, жизни и смерти, открытости и интриганства, любви и ненависти, отваги и адского страха. Пожалуй, ни одна телевизионная драма не сравнится со «Злоключениями» по накалу страстей и по силе воздействия на зрителя. Снова и снова Бальзамировщик, внезапно появляясь из мрака, хочет уколоть Пейшнс иглой с бальзамирующей жидкостью, после чего бедная девушка превратится в живого закостеневшего мертвеца. Снова и снова Кнут готовится исполосовать ее своим длинным бичом с ядовитым железным наконечником, а это – мгновенная смерть. Снова и снова Работорговец и Саймон Легри стремятся поработить ее нежное тело, а Иезуит и Пантера – душу. Таинственный же Опекун как будто бы всегда готов прийти на помощь, но каждая его попытка спасти героиню приводит к обратным, причем катастрофическим, последствиям, заставляя зрителя усомниться в его честности и искренности.

Самая яркая сцена драмы – дуэль локомотивов, которая происходит грозовой ночью в грузовом порту Уэст-Ориндж. Несчастная Пейшнс вновь и вновь попадает в западню на железнодорожных эстакадах, по которым туда-сюда носятся грохочущие локомотивы, ведомые ее преследователями (создается впечатление, что этот грузовой порт состоит исключительно из железнодорожных эстакад). Пейшнс, захватив наконец собственный локомотив, старается ускользнуть от врагов, но их ревущие машины несутся со всех сторон, так что, когда локомотивы сближаются, от неминуемой гибели ее отделяет какая-то доля секунды, в которую она, впрочем, успевает увильнуть в сторону.

Всякий раз, проносясь с грохотом мимо, Бальзамировщик заносит свою смертоносную иглу, Кнут замахивается отравленным бичом, Работорговец потрясает фальшивым сертификатом, и только благодаря фантастической гибкости тела героине удается увернуться от жадных рук в момент сближения, после чего локомотивы с ревом проносятся мимо.

Кажется совершенно невозможным, что они так тесно сближаются – и при этом избегают столкновения, в последнюю секунду перескочив на другой путь. А потом (О Боже, помоги!) Пантера (человек ли он? или дьявол?) выпрыгивает из своего локомотива и заскакивает на локомотив Пейшнс. Вот он уже прямо за ней, но она не видит его. Он подкрадывается ближе… впрочем, кульминация «Злоключений» происходит не в грузовом порту, а в тайном заброшенном городке посреди Сосновых пустошей Нью-Джерси, в замке с очень дурной славой. В этом мрачном месте враги Пейшнс набирали банду загонщиков (с расслабленными до идиотии лицами и отрезанными языками) и науськивали псов-ищеек, чтобы те затравили девушку до смерти. Она где-то раздобывает большой воз, груженный соломой и запряженный шестеркой крупных резвых лошадей. Мрачной грозовой ночью мчится девушка на этой колеснице, погоняя коней, по изломанно петляющей дороге (из-за того что вокруг все время вспыхивают молнии, повороты кажутся еще более резкими и ломаными, как и вообще все вокруг). Естественно, дорога ведет к замку. Псы, клацая зубами, прыгают высоко в воздух, стараясь вцепиться в Пейшнс, но им не удается сдернуть ее с фургона.

Но Пантера (человек ли он? или чудовище?) запрыгнул на ее воз с сеном позади нее, и она его не видит! Вот он уже навис над ней – но тут Пейшнс Палмер и совершает задуманный ход. Ловко и храбро правя лошадьми и следуя своему плану, она поднимает высоко в воздух металлический ключ. Притянутая им ослепительная молния ударяет прямо в воз, и сено вспыхивает. Пейшнс в последнюю секунду спрыгивает с полыхающей повозки, и огнедышащий ад на полной скорости врезается в замковые ворота. Замок Зла, все его постройки и город вокруг охватывает очищающий огонь – таков пламенный финал одной из величайших драм с погоней.

Кстати, этот финал мы встретим еще не раз. Благодаря «медленному свету», свойственному селену, эта живая яркая сцена просачивается за рамки себя самой и призрачно накладывается, когда слабее, когда сильнее, на все двенадцать последующих драм.

2. «ЖАДНЫЕ КИНЖАЛЫ, ИЛИ ТАЙНА УБИЙСТВА»

Это вторая из телевизионных драм Аврелиана Бентли, снятых в 1873 году. Кларинда Каллиопа, одна из самых талантливых актрис своего времени, здесь исполняет роль Мод Тренчант, девушки-детектива. Лесли Уайтмэншн, Кирбак Фуайе, Пол Маккоффин, Хайме дель Дьябло, Торрес Мальгре, Инспиро Спектральски и Юбер Сен-Николя играют опасных героев и зловещих персонажей, хотя невозможно точно понять, кто они и какие цели преследуют. Так что вживаться в эту кровавую и захватывающую драму приходится, практически не зная деталей.

«Жадные кинжалы» еще в большей степени, чем «Злоключения Пейшнс», кажутся совершенно свободными от рамок времени и последовательности событий. Все это – одно разворачивающееся перед нами большое мгновение, полное растущей интриги и напряженности, но не подчиняющееся какому-либо порядку действий. Вкупе с определенными недостатками либретто это часто приводит к непониманию происходящего.

Либретто совершенно неудобочитаемо – листок очень темный и весь испещрен пятнами. Химический анализ показал, что это человеческая кровь. Мы предполагаем, что Бентли специально рассылал своим клиентам листки, запятнанные свежей кровью, чтобы, так сказать, настроить на нужный лад. Но с течением времени пятна расплылись, и на листках теперь не разобрать ничего вообще. В любом случае драма чрезвычайно интересна, и, кстати, это первая драма с убийством, поставленная на телевидении.

Можно почти не сомневаться, что Мод Тренчант, девушка-детектив, побеждает всякое зло, встречающееся на пути, и раскрывает всевозможные преступления, но подробности ее приключений, увы, утрачены навсегда.

3. «БОЛЬШОЙ ВЕЛОПРОБЕГ»

Третья драма Бентли демонстрирует многогранную Кларинду Каллиопу в роли юной Джули Мидоублум. Фильм повествует о радостном и глубоко аллегоричном «путешествии в лето». Это первая из теледрам Бентли, где появляется звук. Мы слышим звуки окружающего мира, вначале слабые, затем более отчетливые. Звуки природы, деревенской обыденной и праздничной жизни, сельской ярмарки. И хотя кажется, что звуки возникли случайно (еще один призрачный побочный эффект селеновой магии), они подтверждают теорию о том, что оригинальное название драмы должно звучать так: «Большая велогонка. Пастораль».

Но есть там и другие звуки – голоса. Иногда сердитые, иногда молящие, иногда высокомерные, иногда угрожающие. О них – позже.

Всю драму сопровождает блеянье овец и коз, мычание коров, ржанье лошадей, хрюканье свиней, гогот гусей, кряканье уток и прочие милые сельские звуки: птицы, кузнечики, мельницы, фургоны, пение и восклицания людей, крики ярмарочных зазывал, бормотание игроков, визг и хохот молодежи…

Но есть и вышеупомянутые звуки иного рода, словно бы наложенные сверху. Голоса в основном звучат как будто в помещении, но иногда на улице – быстрые словесные перепалки в укромных уголках, заглушаемые шумом толпы.

– Нет, нет и нет. Да за кого ты меня принимаешь?

– Клари, все это я отдам тебе. Никто не одарит тебя такими сокровищами. Никто не позаботится о тебе так, как я. Сейчас самое время. Это же наше цветущее лето. Мы вовсю косим траву!

– Давай сначала выясним, Аври, сколько стоит хороший амбар для этой травы. И документально все оформим. Я имею в виду прибыль этого лета, эту цифру, длинную-предлинную, как само лето. А еще я имею в виду акт распоряжения твоей собственностью, оформленный на мое имя, в котором будут обозначены все последующие сезоны.

– Ты что, не веришь мне, Клари?

– Конечно верю, малыш Бенти. А еще я верю, что ты сегодня же подпишешь эти документы на доверительный фонд. Я вообще очень доверчивая женщина. Я верю, что оформить доверительный фонд на всякий пожарный случай не помешает.

Странный разговор, особенно в контексте остального звукового сопровождения «Большой велогонки».

Гонка охватывала три округа – Кэмден, Глостер и Атлантик – и продолжалась те пять дней, что шла Ярмарка Трех Округов. Велосипедисты преодолевали ежедневно по двадцать миль, и время отмечалось очень точно. Букмекеры принимали ставки на итог каждого дня, но чаще игроки ставили на победителя в общем зачете, и кубышка росла с каждым днем. С большой ярмарочной трибуны можно было видеть почти всю трассу – следить за велосипедистами и клубящейся пылью. Трибуна была высокая, и с нее открывался вид на окрестности – поля, рощи, сады, деревенские домики. Перед трибуной до, во время и после гонки проводили мулов и крупный рогатый скот, судьи оценивали животных. Так что велогонка (которая занимала ежедневно около часа) была событием безусловно знаменательным. В пробеге участвовали семеро велосипедистов, и все они – мировые знаменитости.


1. Лесли Уайтмэншн шел на добротном «Специале» работы барона фон Зауэрброна. Эта машина, известная в народе как «вертушка», считалась надежной, как все немецкое, безопасной и на удивление быстрой.

2. Кирбак Фуайе выступал на великолепной машине «Мажисьен» инженера Эрнста Мишо. У этого велосипеда был специальный разъем для крепления небольшого паруса, чтобы развивать бо́льшую скорость при попутном ветре.

3. Пол Маккоффин восседал на «Британском королевском велосипеде». У этой машины были две характерные особенности: колеса из монолитной резины (впервые в мире), и вдобавок ты сразу ощущал, что перед тобой нечто первоклассное. Аппарат отличался невероятным аскетизмом и прямизной линий, что, как известно, свойственно только лучшим британским творениям.

4. Хайме дель Дьябло ехал на «Костотрясе» Пьера Лалмана. Деревянные колеса этой машины были окованы сталью, переднее колесо – гораздо больше заднего.

5. Торрес Мальгре вступил в гонку на «американце», «Роудраннере» Ричарда Уоррена Сирса. Это первая машина, изготовленная только из металлических деталей. «Единственное деревянное – это головы наших критиков» – так звучала реклама «Роудраннера».

6. Инспиро Спектральски (человек ли он? или пушечное ядро?) рулил «Кометой» Маккрэкена. «Комета» уже успела выиграть несколько гонок на окружных ярмарках в Америке.

7. Машину Юбера Сен-Николя в Штатах прежде не видывали. Это был французский бициклетт по прозвищу «Суприм». Педали бициклетта крутили заднее колесо. Вращательный момент передавался посредством изобретательно сконструированной цепи и цепной шестерни, так что, по сути, это был вообще не велосипед. У настоящих велосипедов, на которых ехали остальные, педали крепились непосредственно к оси переднего колеса. Среди делавших ставки нашлось немало тех, кто настаивал на преимуществе заднего привода перед передним и, как следствие, рассчитывал на победу Юбера. Другие отпускали шуточки: мол, у этого драндулета заднее колесо доедет до финиша раньше переднего, а сам гонщик не появится до следующего дня.


На этих великих гонщиков крутые игроки ставили заоблачные суммы. Некоторые приехали сюда из самого Нью-Йорка.

Кларинда Каллиопа блистала в образе Глории Голденфилд, королевы красоты Ярмарки Трех Округов. Еще она играла «таинственного сменщика водителя „семерки“ в маске» (у всех гонщиков на случай непредвиденных обстоятельств есть сменщик), а также Рейксли Ривертауна, знаменитого игрока. Кто бы мог подумать, что роль беспутного, развязного Рейксли исполняет женщина? По крайней мере, автор и режиссер «Большого велопробега» ничего не знал о второй и третьей ролях Кларинды.

Трибуна, эстрада, все радости и удовольствия традиционной летней ярмарки! А тут еще и появившиеся «медленные запахи» селеновой матрицы – они потихоньку созревают, навевая воспоминания. Аромат сладкого клевера, нагретого солнцем тимьяна и сена, запах разгоряченных конских тел, запах карамели, сосисок и картофельного пюре из палаток с едой, запах пыльных дорог и зеленых хрустящих купюр – игроки их подсчитывают, отрывают от сердца и делают ставки на столах букмекеров. И снова в звуки летней драмы случайно вторгаются голоса.

– Клари, еще день-два – и ты в шоколаде. Я поставил целую кучу денег на исход гонки, и я точно выиграю. Против меня самый сумасшедший игрок в этой части страны, Рейксли Ривертаун, и мы с тобой возьмем как минимум миллион. Он поставил на то, что номер семь не победит. А «семерка» выиграет, будь уверена.

– Я слыхала, Рейксли Ривертаун в этом деле профи, сильнее его никого нет. И у него красивая фигура. И выглядит он просто сногсшибательно.

– Красивая фигура?! Этот мошенник с виду точно баба! Да, игрок он крутой, но не сечет в механике. У «семерки» «Суприм» – задний привод, который дает гораздо более высокий коэффициент передачи, механическое преимущество! Юбер Сен-Николя, гонщик «семерки», просто водит за нос остальных участников, чтобы ставки взлетели повыше, а так-то он способен обойти их в любой момент. Я возьму на этой гонке миллион, любовь моя. И отдам его тебе, если только ты будешь со мной чуть поласковей, как и положено любимой девушке. Верь мне, Клари.

– Я верю, Аври, что твоя любовь ко мне значит гораздо больше, чем результат какой-то там гонки. Если бы ты действительно любил меня и на самом деле собирался сделать мне такой подарок, то подарил бы его уже сегодня. И этим бы доказал, что твоя привязанность и преданность выше, чем госпожа Удача. Раз уж ты не можешь проиграть, как уверяешь, то положишь в карман те же самые деньги уже через два дня, а меня сделаешь счастливей на два дня раньше…

– Ну, тогда хорошо. Хорошо, Клари. Сегодня так сегодня. Я выпишу тебе чек прямо сейчас.

– О, ты просто сокровище, Аври. Ты вдвойне сокровище. Даже не представляешь, насколько вдвойне!

Чудесная Ярмарка Трех Округов близилась к концу, а вместе с ней и Большой Велопробег. Наступил завершающий день гонки. Юбер Сен-Николя на «семерке», она же «Суприм» (французская модель с механическим преимуществом), в общем зачете вел с отрывом всего в минуту. И конечно, многие говорили, что он в любой момент сможет увеличить отрыв, но просто ждет, чтобы ставки еще подросли.

А ставки росли. Загадочный игрок с красивой фигурой и сногсшибательной внешностью, Рейксли Ривертаун, держался первоначального выбора: «семерка» не победит. Но был и другой игрок, страшно засекреченный, – он делал ставки только через своих агентов. Так вот, он поставил на «семерку», но не на победу, а на место, которое займет гонщик, – второе. Такой исход был маловероятен, но на всякий случай букмекеры сделали подстраховочные ставки. «Семерка» должна была победить, если только какое-то ужасное бедствие не настигнет машину и игрока. Но в случае такого бедствия «семерка» не финиширует второй; скорее всего, она вообще не придет к финишу.

Семеро бесстрашных гонщиков вышли на последний сумасшедший круг. Публика жадно следила за ними, особенно игроки на трибунах, приклеившиеся к своим биноклям. Трасса огибала трибуны крутой петлей не далее чем в четырех милях, и было всего три или четыре места, ярдов триста в общей сложности, проходя которые гонщики скрывались из вида трибун. Одно из них – ручей Крохотное Яичко, протекающий по одноименной долине. Так вот, именно там и случилось нечто загадочное, чего не может прояснить ни либретто, ни сама драма.

«Семерка», то есть Юбер Сен-Николя на французском «Суприме» с задним приводом и явным механическим преимуществом, был выбит из седла и остался лежать без сознания на земле. Позже администрация велопробега официально объявила, что, «потеряв бдительность, гонщик зацепился за ветку дерева и не удержал равновесие». Юбер же клялся, что никаких веток и деревьев в пределах ста ярдов там попросту не было.

– На меня напали, в лесу была засада, – объяснял Юбер. – Это злостное преступление, и я знаю, кто его совершил. – Потом он горестно вскричал: – О женщины, вам имя – вероломство!

Последнее прозвучало совсем бессвязно. Возможно, последствия сотрясения мозга?

К счастью (вот только для кого?), сменщик Юбера, таинственный (хотя и зарегистрированный по всем правилам) гонщик в маске, оказался как раз поблизости, быстро оседлал «Суприм» и продолжил гонку. Но «семерка», несмотря на первоначальное преимущество в одну минуту, не победила. Она заняла второе место в общем зачете.

«Большой велопробег» – занятная драма, без затейливых поворотов сюжета, но милая, с уютной сельской атмосферой, причем с каждым просмотром приятные ощущения от нее только усиливаются. Да, это безусловно волшебное «путешествие в лето».

Правда, в финале пасторальной драмы в течение нескольких секунд в общую звуковую канву вновь вторгаются «призрачные» голоса.

– Клари, как же я дал маху! Я проиграл чертову кучу денег! Не понимаю, как это произошло? Здесь что-то не так. Этот таинственный сменщик в маске… странно, но он мне кого-то сильно напоминает! Уверен, я его где-то встречал! И насчет крутого Рейксли Ривертауна… я уже давно понял, что он на кого-то страшно похож, причем еще сильнее, чем сменщик «семерки»! Разрази меня гром, я его знаю!

– Перестань так нервничать, Аври. Ты такой умный, что с легкостью снова заработаешь эти деньги, причем очень быстро.

– Да, ты права, заработаю. Но как это может быть, что я сам сочинил, поставил и снял драму, и меня в ней облапошили, и я не пойму как?

– Не думай об этом, Аври.

Я лично глубоко сомневаюсь, что Аврелиан Бентли знал про «медленные звуки», прорывающиеся непонятно откуда в его немые драмы. И уж тем более он не догадывался о «медленных запахах», которые с какого-то момента начали придавать его теледрамам особый характер и оригинальность.

4. «СТРАНСТВИЯ КАПИТАНА КУКА»

«Странствия» стали четвертой драмой Бентли, выпущенной в 1873 году. Кларинда Каллиопа исполняла роль королевы Полинезии Марии Мазины. И если «Большой велопробег» был путешествием в лето, то «Капитан Кук» – вояжем в пышный тропический рай.

Юбер Сен-Николя играл Кука. Инспиро Спектральски (человек ли он? или рыба?) – Бога Акул. Лесли Уайтмэншн выступил в роли Миссионера, а Пол Маккоффин – в роли Бога Вулкана. Торрес Мальгре сыграл Бога Ходячих Мертвецов, а Хайме дель Дьябло – загорелого серфера Кокомоко, героя-любовника с вечным алым цветком гибискуса в белоснежных зубах.

Островитяне южных морей в драме про капитана Кука постоянно ели рагу из опоссумов с бататом и жареных цыплят (явная натяжка), играли на мини-банджо (еще одна натяжка) и говорили на негритянском диалекте южных штатов (правда, в пору производства драмы не предполагалось, что зрители когда-либо смогут услышать «призрачные» голоса героев).

Либретто «Странствий капитана Кука» полностью сохранилось, и сейчас мы с теплотой и благодарностью вспоминаем те драмы, чьи тексты не устояли перед временем. Фильм буквально нашпигован событиями. Лучше вообще не обращать внимания на сценарий с постоянными проклятиями, которые насылают на всех Бог Акул, Бог Вулкана и Бог Ходячих Мертвецов, и отдаться очарованию пейзажей – они поистине впечатляют, особенно если учесть, что сцены сняты и записаны на селеновую матрицу в соляных болотах Нью-Джерси.

Чужеродные голоса появляются и здесь, равно как и во всех последующих драмах:

– «Пузырь Южных морей», да, вот о чем я мечтаю, Аври, только такой, который не лопнет[69]. Включи-ка воображение, тем более что тебе его не занимать, тряхни своим толстым-претолстым кошельком и придумай для меня что-нибудь восхитительное. Порадуй меня, Аври.

– Клянусь, Клари, как только мое финансовое положение поправится, я куплю тебе остров в Тихом океане – хоть остров, хоть целый архипелаг. Слышишь, Клари? Подарю тебе любой остров – Гавайи, Самоа, Фиджи! Только выбери – и он твой!

– Ты так много обещаешь! Но твои обещания – пустое сотрясение воздуха, а не документ. Не знаю, может, как-то заставить воздух сохранить их и потом скрепить печатью.

– Не на бумаге и не в воздухе, Клари, а в жизни, в настоящей жизни. Я сделаю тебя настоящей королевой Полинезии – не в фильме, а наяву!

Атмосфера южных морей в драме передана с совершенным очарованием. Вполне возможно, что именно «Странствия капитана Кука» стали той благодатной почвой, на которой позже взошли и расцвели пышным цветом будущие знаменитые телеистории и всем известные герои. Понятно, что телевидение – дитя момента и никому не нужно, чтобы дальний потомок знал своего прародителя. И все же, без «Кука» разве могли бы появиться Сэди Томпсон[70] или Нелли Форбуш?[71] Или Нина, дочь Олмайера?[72] О нет, их не было бы, если б Кларинда Каллиопа не стала их предтечей. И разве были бы сняты «Белые тени южных морей»[73], не будь «Странствий капитана Кука»? Конечно нет. Все это было бы просто невозможно.

5. «КРЫМСКИЕ ДНИ»

Пятая теледрама Аврелиана Бентли. В этой постановке Кларинда Каллиопа, используя свой многогранный талант, исполняет сразу несколько ролей. Она играет, во-первых, Флоренс Найтингейл; во-вторых, турчанку по имени Экмек Кайа, даму сомнительных добродетелей, четвертую и любимую жену турецкого адмирала; в-третьих, Кьяру Мальдонадо, юную маркитантку при армии герцогства Савойского; в-четвертых, Катю Петрову, русскую княжну и одновременно шпионку, работающую на три страны; и, наконец, Клодетт Боден, французскую журналистку. Кроме того, иногда Кларинда переодевалась в мужскую одежду и изображала брата Клодетт, Клода, полковника французской армии. Именно она, кстати, в образе Клода привела французов к неожиданной победе над русскими под Евпаторией. Настоящего же Клода играл Аполлон Мон-де-Марсан, молодой актер, дебютировавший у Бентли.

Крымская война была последней из войн, во время которой полевые офицеры (британского играл Лесли Уайтмэншн, французского – Кирбак Фуайе, офицера армии герцогства Савойского – Хайме дель Дьябло, турецкого адмирала – Торрес Мальгре, русского генерала – Инспиро Спектральски, а специального наблюдателя Ватикана – Пол Маккоффин) после тактических маневров, а иногда и после кровавых битв, могли позволить себе торжественные ужины в обществе друг друга. Естественно, на этих ужинах Кларинда Каллиопа блистала во всех своих ипостасях.

Мы наблюдаем великолепную и многоплановую застольную интригу, и я уверен, что с каждым просмотром зритель будет постигать все больше и больше ее уровней. Именно в этой драме впервые проявился один из самых странных феноменов «эффекта Бентли». Есть несомненные свидетельства того, что мысли людей здесь обретают звучание. Мы слышим их как «медленный звук» – воплощение «медленных мыслей», рожденных селеном. Иногда это, как ни странно, мысли героев. Например, Кларинда Каллиопа в жизни не умела ни думать, ни говорить на каких-либо языках, кроме английского и диалекта верхненемецкого, распространенного в Пенсильвании. Играя же тройную шпионку, она думала вслух на турецком, греческом и русском. Иногда это мысли самих актеров – в частности, шокирующе откровенные размышления Лесли Уайтмэншна и Аполлона Мон-де-Марсана по поводу того, чем они займутся с очередными дамами после того, как получат свои актерские два доллара за день.

Постановка чудесная, и описать ее сложно – надо смотреть; именно к ней из всех тринадцати это относится в наибольшей степени. Хотя и здесь в озвученные мысли актеров и героев вторгались чужеродные речи, не имеющие отношения к сюжету:

– Избавься от этого греческого итальяшки, Клари. Я ему сказал, что он уволен, а он в ответ: я готов остаться и работать бесплатно. Говорит, ему хватит дополнительных бонусов. Что еще за бонусы? Я ему сказал, что прогоню его прочь, а он ответил, что Нью-Джерси – свободный штат, так что прогнать его никто не имеет права. Не желаю больше терпеть эту дрянь.

– Аври, нет никакого греческого итальяшки. Эту роль тоже играю я. Я такая талантливая и многогранная! И ты у меня эту роль ни в жизнь не отберешь. Я ее буду играть и получать гонорар. Дело не в принципе, а в двух долларах.

– Ну, твои принципы мне хорошо известны. Да только как ты можешь играть роль этого умника Аполлона-грека-итальяшки? А никак. Я видел вас обоих одновременно. Причем много раз. И вы лапали друг друга.

– Аври, это такая продвинутая техника, телеиллюзия, не говоря уже о двойной экспозиции. Ну какая еще актриса может сыграть одновременно две роли и выйти сухой из воды!

– Твои техники и иллюзии становятся чересчур продвинутыми, Клари. И даже не надейся, что выйдешь сухой из воды.

В «Крымских днях» много исторических неточностей, сознательно внесенных ради драматического эффекта. Например, в результате своей знаменитой героической атаки британская Легкая бригада одерживает сокрушительную победу[74]. А вот финал войны остается под сомнением: Аврелиан Бентли в какой-то момент стал ярым сторонником русских сил и не хотел показывать, что они потерпели поражение от союзников.

6. «РУМЯНЫЕ НОГИ И ПЫЛАЮЩИЕ ВОЛОСЫ»

Шестая теледрама Бентли. Страстная Кларинда Каллиопа играет здесь Муофу, Деву Марса; на этой планете действие и происходит. В драме имеются некоторые элементы фантастики, равно как и удивительно точные научные подробности и технические тонкости. Аврелиан Бентли предвидел то, о чем не догадывалось в ту пору даже научное сообщество, и основывал свою работу на этих предвидениях.

Например, он предполагал, что атмосфера Марса состоит в основном из эномагнетизированной и разреженной формы кислорода, не излучающей в гамма-диапазоне. Будучи эномагнетизированной, она естественным образом «прилипает» к планете, даже несмотря на слабую силу тяготения. Не излучая в гамма-диапазоне, она не создает линий в марсианском спектре, равно как и эффекта «короны» или оптических искажений, а значит, заметить ее с Земли не представляется возможным. Но землянин может там свободно дышать.

Это добрая утопическая драма с акцентом на полном удовлетворении и счастье. Румяные ноги и пылающие волосы аллегорически отсылают и к самой планете Марс, и к чрезвычайно драматичному исполнению Клариндой роли Муофу. Правда, Муофу показывает больше румяных ног, чем это принято на Земле, но в драме объясняется, что марсианские обычаи сильно отличаются от земных.

«Румяные ноги и пылающие волосы» – последняя драма, в которой измученный и подавленный Аврелиан Бентли еще проявил свое непревзойденное мастерство сценариста, драматурга, постановщика и продюсера. После этого началась полоса так называемого застоя длиной в четыре драмы. А за ними последуют три парадоксальные и горячечные завершающие картины.

7. «ОГРАБЛЕНИЕ ПОЕЗДА НА ТРЕНТОН»

Седьмая драма Бентли и первая из четырех «застойных», работая над которыми Аврелиан как будто утратил главный импульс своего творчества. Его телепостановки потеряли яркость, живость, а главное – ощущение надежды, которое они давали. Мы не станем долго на них останавливаться.

В «Ограблении поезда» несравненная Кларинда Каллиопа играет Роксану Раундхаус, дочь погибшего машиниста Тимоти Раундхауса по прозванию Локомотив. Вооруженная магазинной винтовкой, магазинным дробовиком, магазинным пистолетом и несколькими карманными бомбами, Роксана карабкается по крышам вагонов и сцепкам Трентонского экспресса, с тем чтобы поймать или уничтожить убийц своего отца, которые поклялись снова совершить налет на этот самый экспресс.

Конечно, Роксана всех ловит или убивает. В драме есть несколько удачных пейзажей, но в целом это далеко не лучшая работа Аврелиана Бентли.

И снова голоса неизвестных личностей вторгаются в ход сюжета:

– Ты меня совершенно разорила, Клари! Ободрала как липку, прибрала к рукам все, что могла. Чего еще тебе нужно? Отправляйся куда-нибудь со своим любовником и оставь меня в покое. – И затем тот же человек приглушенно (наверное, это были «озвученные» мысли) произнес: – О, если бы она в самом деле оставила меня! Тогда бы у меня еще был шанс… А так я не избавлюсь от нее никогда.

– Давай наращивай еще коры на своей липке, Аври, – слышится другой голос. – Я еще долго не закончу тебя обдирать и прибирать все к рукам. Пожалуйста, не делай такое лицо, Аври. Ты же знаешь, я никогда никого не полюблю, кроме тебя. Но небольшие знаки любви время от времени мне необходимы, и особенно сегодня. Да, я знаю, сейчас ты запоешь старую песню: «Я уже дал тебе миллион на прошлой неделе». Но, Аври, это было на прошлой неделе. Да, я знаю, у тебя есть расходы, что миру неведомы. А у меня нет, что ли? Поверь, Аври, я бы не просила у тебя знаков внимания, если бы не хотела их. – И затем приглушенный мысленный голос: – Никогда в жизни мне больше не поймать такой крупной рыбы, и я просто не могу себе позволить его упустить. Но нельзя все время быть нежной и ласковой. Как только почувствуешь, что леска ослабла, надо сильнее ее натянуть, чтобы он снова вспомнил про крючок.

8. «ШЕСТИЗАРЯДНИК НА ГРАНИЦЕ»

Это телевизионная драма Бентли номер восемь. Кларинда Каллиопа (существует ли предел разносторонности ее таланта?) сыграла Кончиту Аллегре, наполовину индианку апачи, наполовину мексиканку. Действие происходит на границе Аризоны во время Мексиканской войны. Кончита ненавидит американских солдат, которые вторгаются на территорию штата. Она заманивает их к себе обещаниями страстной любви, но обещания эти оказываются смертельной ловушкой. Многих она убивает сама из своего шестизарядника, а из их кожи делает салфеточки – накидки на спинки кресел. Мужчины, которые Кончите действительно нравятся, любят обильно смазать волосы маслом, так что ей нужно много таких салфеточек.

Однако есть несколько американских офицеров, настолько тупых, неуклюжих и бестолковых, что Кончита вообще не желает иметь с ними дел. Она бы не выдержала рядом с ними и минуты – не то что соблазнять, а потом убивать. Вот эти ужасные персонажи[75]:

Капитан Джеймс Полк (Лесли Уайтмэншн).

Генерал Закари Тейлор (Кирбак Фуайе).

Капитан Миллард Филлмор (Пол Маккоффин).

Капитан Франклин Пирс (Хайме дель Дьябло).

Капитан Джеймс Бьюкенен (Торрес Мальгре).

Капитан Авраам Линкольн (Инспиро Спектральски).

Капитан Эндрю Джонсон (Аполлон Мон-де-Марсан).

Капитан Сэм Грант (Юбер Сен-Николя).

Постановка полна исторической иронии, хоть и непонятно откуда взявшейся.

Там присутствуют и черты комедии нравов, правда не слишком яркие: восемь тупоголовых офицеров, которых Кончита пощадила, слишком безнравственны для комедии нравов.

В этой драме Аврелиан Бентли достиг, можно сказать, творческого дна, и положение спасает разве что неиссякаемая энергия Кларинды Каллиопы (кроме Кончиты, она сыграла тут еще пять ролей).

И как обычно, фоном прорезаются голоса из другого мира:

– Клари, поверь мне! Поверь мне! Поверь! Я все сделаю для тебя. Обещаю.

– Да, ты обещаешь это мне, дурочке, и стенам, у которых нет ушей. Пообещай лучше бумаге, перу и чернилам.

– Сперва избавься от этого Аполлона.

– Избавься от него сам. Вон сколько у тебя крутых парней.

9. «КЛАРЕНС БАНКНОТ, АФЕРИСТ»

Девятая по счету теледрама Аврелиана Бентли. Юбер Сен-Николя исполнил в ней Кларенса Банкнота, хозяина казино. И впервые Кларинда Каллиопа играет здесь не главную роль. Неужели она оступилась? Или же это еще один печальный пример того, что левое полушарие Аврелиана дало сбой и режиссер промахнулся с кастингом? Одаренный иллюзионист теледрамы явно утратил былую хватку. Конечно, Кларинда выступает здесь и в других ролях, но ни одна из них не главная.

Она играет Гретхен, уборщицу. Она играет Марию, которая, сгибая спину, работает «ступенькой для всадников» у входа в казино. Играет Элси, девушку-трубочистку. Играет Хенхен, судомойку в третьей, самой отвратительной кухне казино. И наконец, Жозефину, коммунальную работницу, которая подбирает покалеченные тела под Окном Самоубийц, отвозит их на восточную божедомку и там закапывает. Золотые зубы проигравшихся давали Жозефине неплохой приработок, но драматург-постановщик был об этом ни сном ни духом.

Каждую из ее героинь подстерегали опасности.

– Нет, конечно же, мы не можем погасить огонь специально, чтобы ты почистила дымоходы, – говорил Лесли Уайтмэншн, в чьем ведении находились камины и печи в казино. – Чисть горячие.

Работать было очень горячо, и Элси-трубочистка страдала.

Однажды, подметая пол, Гретхен нашла медную монету и спрятала в карман. За это садист барон фон Штайхен (в исполнении Пола Маккоффина) велел подвесить бедную девушку за большие пальцы и выпороть.

А что Мария, девушка-ступенька, которая должна была сгибаться всякий раз, как джентльмены спешивались или седлали коней? В дождливые дни ей приходилось особенно туго. Ох уж эти облепленные грязью сапоги всадников! «Может, они хотят что-то мне сказать, – говорила или думала (медленный звук или медленная мысль?) Кларинда Каллиопа. – Люблю утонченных господ». Однако хорошая актриса может сыграть любую роль, и Кларинда сегодня полностью отмщена. Мало кто вспомнит сюжет «Кларенса Банкнота», но злоключения симпатичных девушек-работниц всем запали в душу.

И в этой драме, как и в других, звучали призрачные голоса. Они как будто попали сюда из другого фильма.

– Клари, так больше нельзя. Не считая особых подарков, а они, согласись, фантастичны, я даю тебе в десять раз больше, чем зарабатывает президент Соединенных Штатов.

– Я играю свои роли в десять раз лучше, чем он свои. И не будем забывать о моих особых подарках тебе? Вот они действительно фантастичны! Ты не скажешь мне, почему последние пару дней тут везде крутятся частные детективы? Ты что, подрядил их шпионить за мной?

– Не за тобой. За всеми. Честно говоря, Клари, я побаиваюсь за свою жизнь. У меня предчувствие, что меня убьют ножом. Именно ножом.

– Как в «Жадных кинжалах»? Ну, там убийство было так себе, толком не проработано, и подозреваю, это тебя и раздражает. Подсознательно ты ищешь вариант лучше и красивее. Я имею в виду вариант убийства. Уверена, у тебя получится. Для себя самого ты обязательно придумаешь изящное, артистичное убийство. Видишь ли, убийства бывают хорошие и плохие…

– Клари, я не хочу, чтобы меня убивали, хоть артистично, хоть неартистично.

– Даже ради любви к искусству? А я думаю, идеальное убийство стоит свеч.

– Но только не в случае, когда я жертва.

И потом, через мгновение, женщина прошептала или подумала:

– Иногда человек сам не понимает, насколько сильно в нем стремление к совершенству. Высокохудожественное убийство Аври сыграло бы ему на руку. Оно послужило бы оправданием всему тому безумию, что в последнее время он творит.

10. «ВАМПИРЫ ВАРУМЫ»

Это десятая телепостановка Аврелиана Бентли. Четвертая и последняя драма «застойного» периода, демонстрирующая, что Бентли как драматург и режиссер находился в полном упадке и был совершенно дезориентирован. Тем не менее в этой драме начинают возрождаться его способности, правда в несколько иной форме. Чувство конфликта и динамика сюжета еще не вернулись, но понимание ужаса как движущей силы достигло высочайшей степени.

Кларинда Каллиопа сыграла здесь три роли: крестьянку Магду, английскую гувернантку мисс Шерил Сомерсет и княжну Ирену Трансильванскую. Все трое ехали в замок Хубав по каким-то заурядным делам, каждая – вполне обычным почтовым дилижансом. В какой-то момент они обнаружили, что другие пассажиры в спешке покидают их дилижанс, а тот несется куда-то, ведомый невидимым возничим или вовсе без него. В итоге все три дамы прибыли – одна за другой, с интервалом в день – в карете без возничего, но не в замок Хубав, а в жуткий замок Беден. В Бедене их поджидали семь («Не семь, а восемь!» – помечено в либретто другим почерком) сумасшедших графов – служителей зла. А именно:

Граф Владмел (Лесли Уайтмэншн).

Граф Игорк (Кирбак Фуайе).

Граф Ласкар (Пол Маккоффин).

Граф Черт (Хайме дель Дьябло).

Граф Сангрессуга (Торрес Мальгре).

Граф Летучий (Инспиро Спектральски – человек ли он? или летучая мышь?).

Граф Ульв (Юбер Сен-Николя).

И был еще один, вписанный в либретто совершенно другим почерком: Граф Привидение (Аполлон Мон-де-Марсан).

Здесь видится нестыковка. Предполагалось, что от Аполлона «избавятся», помогут ему «сбросить бренный шум»[76], и в полицейском протоколе действительно значилось, что он скончался от несварения желудка. Но если от Аполлона не «избавились», значит деньги были заплачены зря.

Семь (или восемь) злобных графов иногда выглядели как обычные аристократы в моноклях и вечерних костюмах. А иногда отращивали раскидистые перепончатые крылья и тяжеловесно порхали по коридорам замка Беден, озаряемые вспышками молний. Замок, по сути, главный герой этой драмы. Освещения как такового в нем нет: вспышки молний озаряют его ночь напролет, все двадцать четыре часа (день в замке Беден отсутствует вовсе). Полы и стены вечно воют и стонут, и слышен лязг цепей. У злобных графов клыки, обычно длиной шесть дюймов, вдруг вжик – и вырастают до смертоносных восемнадцати. И все время слышны завывания, стоны и крики, что, согласитесь, странно для немого кино.

Представьте себе такую сцену: летающий граф внезапно складывает крылья, приземляется на пышную грудь одной из трех героинь и впивается жуткими клыками ей в горло. Каждый раз, когда это происходит, мы слышим отчаянный визг и хлопанье крыльев.

При этом очень громко и отчетливо доносится голос Кларинды Каллиопы, полный замедленной селеновой ярости:

– Черт тебя дери, Аврелиан, они же по-настоящему сосут из меня кровь!

Ей вкрадчиво отвечает маэстро Бентли (не догадываясь, что зрители когда-нибудь это услышат):

– Совершенно верно, Клари. Это та самая правда жизни, благодаря которой я и заслужил репутацию большого мастера.

Кларинда, играя три роли, потеряла много крови и поэтому часто падала. Драма получилась захватывающей, страшной, будоражащей, пусть даже сюжетная линия распадалась на тысячи осколков – ведь каждый из них был как кровавая змея, злорадно сжимающая кольца.

А когда фильм с последним всплеском крови окончился, зазвучали голоса из личной драмы:

– Аври, если ты так боишься, что тебя убьют, как насчет того, чтобы принять меры заранее? Я же останусь совсем без гроша.

– Я оставляю тебе половину моего королевства… э-э-э… моего состояния. Немедленно. Таково мое слово. И хватит уже падать.

– Это от слабости. У меня совсем нет сил. Да, твое слово – это отлично, Аври, но только если оно написано на бумаге и скреплено печатью. Давай позаботимся об этих мелочах прямо сейчас.

– Клари, моего слова вполне достаточно. Это все, что я могу тебе предложить. Настоящим заявляю, что половина моего состояния немедленно переходит в твою собственность. Пусть стены, у которых есть уши, будут свидетелями моих слов. И подтвердят их, если понадобится. А теперь отстань от меня хотя бы на несколько дней. Я буду занят. И перестань уже падать, это раздражает.

Затем сильно приглушенный женский голос (или это была мысль?):

– Да, я определенно смогу заставить стены свидетельствовать в мою пользу, когда пробьет час. (Надо будет на всякий случай поставить еще один контур усиления.) Свидетельству стен несомненно поверят.

А потом послышались слова-мысли, произнесенные уже мужским голосом:

– Теперь у меня есть мисс Аделина Аддамс. Почему меня должна заботить эта клоунесса Каллиопа? Просто бесит, когда она бледнеет и падает в обморок. А эти ее жалкие спектакли из-за какого-то потерянного литра крови! Но теперь меня ждет новый путь – путь к рассвету и славе. М-да, просто удивительно, как быстро мужчина может влюбиться в одну женщину и совершенно разлюбить другую!

11. «ПРИЗРАК ОПЕРЫ»

Одиннадцатая теледрама Бентли вышла в том же 1873 году. Будучи основанной на «Трубадуре» Верди, она все же в большей мере является оригинальным произведением Бентли. Роль Леоноры исполняет мисс Аделина Аддамс. Одновременно эту же героиню играет Кларинда Каллиопа, назначенная на эту роль первоначально. Из-за того что одну героиню играют две разные актрисы, создается ощущение двойственности, если не сказать двуличности.

«Призрак» – это и в самом деле двойственность. Неумелая и запинающаяся Кларинда снова и снова пытается исполнить партию Леоноры, терпит полный провал, после чего ее багром сдергивает со сцены помощник режиссера. Место Кларинды занимает прекрасная, искрящаяся талантом Аделина Аддамс и божественно поет арию. Получается своего рода «жестокая комедия», чего явно недостает самой опере Верди – ведь всем известно, что успеха в оперном искусстве невозможно достичь без известной доли жестокости.

Кларинда несколько раз неудачно упала со сцены, сдернутая багром, а ведь она была еще так слаба после кровопотери, пережитой во время работы над «Вампирами Варумы». Ей было плохо, больно, она страдала.

– Зачем ты так себя мучаешь, Кларинда? – спросил ее однажды Юбер Сен-Николя голосом не из драмы. – Почему позволяешь так издеваться над собой?

– Только ради денег. Ради наших актерских четырех долларов в день. Я совершенно разорена и все время хочу есть. Если я продержусь до конца оперы, заработаю свои четыре доллара.

– Четыре, Кларинда? Но мы все получаем по два. Ты что, играешь еще одну роль?

– Да, Вильгельмину, подметальщицу улиц.

– А я-то думал, старый тиран осыпал тебя миллионами.

– Ах, все это в прошлом. У меня были расходы, что миру неведомы. Я была влюблена в Аполлона и отдала ему почти все деньги. А сегодня отдала все, что осталось, – чтобы он оказал мне одну особую услугу.

– Ты отдала ему деньги сегодня? Но его же вчера похоронили.

– Когда мы становимся старше, время бежит быстрее, верно?

Тем временем на оперной сцене рождался новый Верди. Лесли Уайтмэншн играл Манрико, Пол Маккоффин – Феррандо, Юбер Сен-Николя – графа ди Луну. А призраком был Аполлон Мон-де-Марсан. Неужели в либретто, кроме двойного призрака (двух женщин, исполняющих одну роль), был еще какой-то? О да, был, и настоящий притом. Его имя вписано другим, призрачным, почерком: «В роли Призрака – Аполлон Мон-де-Марсан».

Вот так – весело и с музыкой – комическая опера шла к концу. И как раз когда Манрико везли на плаху, а злобный граф ди Луна готовился к триумфу, когда все наконец сложилось в цельную картину, к всеобщему удовольствию, нечто ужасное произошло в одной из лож, нависающих над сценой.

А именно: в своей ложе был зарезан Аврелиан Бентли.

Да, вот это убийство! «Подсознательно ты ищешь вариант лучше и красивее – вариант убийства, я имею в виду» – то был голос совсем другого призрака из другой драмы. Но сейчас – быть зарезанным не кем-нибудь, а человеком, который уже день или два как мертв, да еще и в присутствии нескольких тысяч зрителей! (Конечно, не кто иной, как Аполлон Мон-де-Марсан, от которого «избавились», теперь «избавился» от Аврелиана Бентли.) И снова: «Видишь ли, убийства бывают хорошие и плохие… идеальное убийство, убийство ради искусства, стоит свеч». Аврелиан Бентли принял смерть от ножа в опере, в своей ложе, и даже он сам не мог не признать, что выполнено все было артистично и с изяществом.

Как только последние аккорды оперы стихли, публика взорвалась криками: «Автора, автора, Бентли, Бентли!»

И тогда умирающий, нет, почти мертвый человек поднялся в последний раз, сдержанно поклонился и выпал из своей ложи на сцену лицом вниз – совершенно мертвый, с жадным (но теперь уже напившимся) кинжалом, торчащим между лопаток.

Кто бы еще мог так театрально уйти с жизненной сцены? Да, это и есть настоящая драма!

12. «ВЕЧЕР В НЬЮПОРТЕ»

Предполагалось, что это будет двенадцатая теледрама Бентли, но она так и не была выпущена – очевидно, по причине гибели продюсера. Поэтому она существует только в виде либретто.

Это «драма нравов высшего общества», которое мисс Аделина Аддамс прекрасно знала, а Аврелиан Бентли с его быстрым умом и способностью мимикрировать уже успел узнать. Но разве драма или комедия нравов не построена на шутках и афоризмах? Как же снять такой фильм в эпоху немого кино?

С помощью искусства, с помощью безупречного искусства беззвучной пантомимы, а уж здесь Бентли точно был мастер. Жесты, смена выражений лица, молчаливая, но точная игра – вот как это делается. Неужели на свете есть хоть одна острота, которую эта женщина не могла бы передать движениями своих аристократических ручек? Проверить, правда, так и не удалось, но Аврелиан был убежден, что Аделина чудо как хороша.

«Вечер в Ньюпорте» – драма двухуровневая. На нижнем уровне происходит односторонняя дуэль между госпожой Аделиной Аддамс из Ньюпорта, исполняющей роль госпожи Аделы Адамс из Ньюпорта, и Клариндой Каллиопой, исполняющей роль Розалин О’Кин, грязной, порочной, невежественной, недобросовестной, только что прибывшей пятой помощницы служанки. Колода была заранее стасована в пользу Аделины/Аделы.

На более высоком уровне драма повествовала о страстной, всепоглощающей любви, вспыхнувшей между красивой, богатой, умной и очаровательной молодой аристократкой (Аделина-Адела) и гением, наделенным редкой харизмой, огромной душевной силой и героическим характером, – такие мужчины появляются раз в столетие. Даже при одном только упоминании этого человека все благоговейно замирали (по крайней мере, так было написано в либретто). В либретто не указано, кто же этот исключительный человек, однако, по нашему мнению, это Аврелиан Бентли. Он, как либреттист, подразумевал, что объект жаркой и самоотверженной любви мисс Аделины Аддамс – он сам.

Но к сожалению, «Вечер в Ньюпорте», обещавший стать превосходной кульминацией этого первого и все еще непревзойденного телесериала, так и не был выпущен.

13. «СТРЯПЧИЕ ИЗ ФИЛАДЕЛЬФИИ»

Перед нами неканонический апокрифический апокалипсис «Удивительного мира Аврелиана Бентли», этого первого в истории телесериала. Либретто отсутствует. Никакого официального производства тринадцатой серии не было, и на ней нет логотипа Аврелиана Бентли. Но последняя драма сохранена в одном из старых телеприемников, а точнее, в собственном телеприемнике Бентли, том самом, который стоял в роскошной берлоге Аврелиана, в квартире, где он провел так много бурных часов с Клариндой Каллиопой, а позже – с Аделиной Аддамс. Драма осталась там, ее можно увидеть и услышать.

Когда сцены были подготовлены и, более того, показаны, Бентли был давно уже мертв, но в этих сценах он ходил и говорил. Услышать произнесенные громко и отчетливо мысли и слова мертвого человека и при этом еще увидеть его во плоти – большое потрясение. Но и большой драматический эффект.

Действие «Стряпчих из Филадельфии» от начала до конца происходит все в той же роскошной берлоге Аврелиана Бентли, сперва опечатанной, а затем открытой специально для заседания, которое, как высказалась одна из сторон, «правомерным образом должно проходить здесь и больше нигде». На заседании присутствовал судья по делам наследства, адвокаты разных сторон, а также две стороны собственной персоной. Это было слушание о наследовании состояния Аврелиана Бентли, точнее, того, что от состояния осталось. Он умер, не успев составить завещания, но одна из сторон, Кларинда Каллиопа, настаивала, что завещание есть и находится в его комнате – только там и нигде больше; по сути, его комната и есть само завещание – ее стены, у которых есть уши, язык и память.

Казалось, в комнате проходит несколько встреч одновременно, и одна накладывается на другую, но разделить их никак нельзя. Ведь иначе будет утрачен весь эффект, разрушится синтез и не состоится заседание, которого на самом деле никогда не было. Но оно все же выкристаллизовалось из множества других встреч и превратилось в одну театральную целостность.

Адвокат троюродного племянника представлял интересы этого дальнего Аврелианова родственника, претендующего на статус ближайшего.

Адвокат Аделины Аддамс из Ньюпорта представлял интересы Аделины, основанные на «неопровержимом обещании». Этим обещанием служило свидетельство о браке между Аврелианом Бентли и Аделиной Аддамс. Свидетельство, конечно, не было подписано или заверено. Бракосочетание, как объяснил адвокат, должно было состояться через сколько-то дней после представления в опере, которое было включено в теледраму, а та, в свою очередь, должна была завершиться разгадкой и свадьбой. Но в тот вечер Аврелиан Бентли был убит, что лишило его возможности вступить в брак, однако не отменило данного им обещания.

В комнате находилось еще несколько адвокатов, которые представляли интересы разных кредиторов. И адвокаты, все как один, были из Филадельфии.

И еще там была Кларинда Каллиопа, представлявшая собственные интересы (не как адвокат, а как Порция[77], настаивала она). Она заявила, что ее «неопровержимое обещание» слишком большое и слишком сложное, для того чтобы так вот взять и изложить на бумаге.

Ну и еще там был судья по делам завещаний, который вразвалку расхаживал по квартире, подкидывая серебряный доллар и насвистывая «Салун-вальс Макгинти».

– Перестаньте уже играться с этим глупым долларом и давайте перейдем к завещанию, – раздраженно заметила безмозглому, на ее взгляд, судье мисс Аделина Аддамс.

– Этот серебряный доллар и есть главный вопрос завещания, – ответил судья. – Он дух и буква всего, а потому чрезвычайно важен.

На столах начали громоздиться горы бумаг. Там были документы и свидетельства дальнего ближайшего наследника, бумаги Аделины Аддамс, векселя кредиторов. И ни одного клочка бумаги от Кларинды Каллиопы.

– Хватит, достаточно, – сказал судья, когда поток бумаг превратился в струйку. – Макулатуры уже с избытком. – Но при этом он не перестал подкидывать серебряный доллар и насвистывать «Салун-вальс Макгинти». – Ну что ж, мисс Каллиопа, суд готов рассмотреть все свидетельства. Давайте ваше сюда на стол, если хотите принять участие в прениях.

– Мое свидетельство слишком большое и слишком живое, чтобы укладывать его на стол, – сказала Кларинда. – Но слушайте… и смотрите! Благодаря «медленной реакции» селена, а также из-за того, что стены этой комнаты связаны проводами с телеприемником, мы с вами можем получить точную реконструкцию того, что здесь происходило. Мы услышим голос и заверения и увидим того, кто заверял.

И действительно, очень скоро в комнате зазвучал голос человека – человека из тех, что рождаются раз в столетие. Сначала он был призрачный, но постепенно набирал силу.

– О, Аврелиан! – простонала Аделина Аддамс. – Где ты?

– Он прямо сейчас здесь, в этой комнате, где мы вместе провели столько волшебных часов, – сказала Кларинда. – Ну давай же, малыш Аври, начинай материализовываться. Тебя плохо видно.

– Клари, все это я отдам тебе, – зазвучал голос Аврелиана, и вот уже сам Бентли возник тенью самого себя. – Никто не одарит тебя такими сокровищами. Никто не позаботится о тебе так, как я… поверь мне, Клари.

Аврелиан Бентли теперь стоял в комнате во весь рост, совсем как живой и настоящий, – это была трехмерная проекция, возникшая из-за того, что стены, у которых есть глаза, уши и память, были связаны проводами с телеприемником. А посреди, в собственной роскошной берлоге, стоял Аврелиан Бентли.

– Клари, ты будешь в шоколаде… любовь моя, я отдам тебе миллион долларов. – Как убедительно и трогательно звучали слова живого призрака! – Клянусь тебе, Клари… Я куплю тебе остров или архипелаг в Тихом океане. Что хочешь – Гавайи, Самоа, Фиджи. Только назови.

Когда еще человек давал обещания так искренне и с такой нежностью?

– Не на бумаге и не в воздухе, Клари, а в жизни, в настоящей жизни. Я сделаю тебя настоящей королевой.

Если они не послушают восставшего из мертвых, то кого же тогда им вообще слушать?

– Клари, поверь мне, поверь мне, поверь! Я сделаю для тебя все, что смогу. Обещаю. – (Ну и чем Аделина побьет такую карту?) – Я оставляю тебе… мое королевство… э-э-э… мое состояние, Клари. Таково мое слово.

Добыча в мешке, осталось затянуть горловину.

– Настоящим заявляю, что мое состояние немедленно переходит в твою собственность. Пусть стены, у которых есть уши, будут свидетелями моих слов. И подтвердят их, если понадобится.

Аврелиан Бентли исчез, звук его голоса затих, оборванный резким вжиканьем. Аделина Аддамс бросила ножницы обратно в сумочку.

– А я-то все думала, что это за провод. – сказала она. – Значит, надо его просто обрезать, и все выключится?

– Эй, ты разрушила мое свидетельство! – возмутилась Кларинда Каллиопа. – Сядешь за это в тюрьму! Будешь гореть в аду!

Внезапно в комнату влетел пылающий воз с сеном; шестеркой лошадей правила совершенно обезумевшая женщина. Все отпрянули от неминуемого аутодафе, кроме Кларинды и судьи. Горящий воз врезался в присутствующих, но все остались невредимы – ведь это была лишь сцена из ранней телепостановки. Вы же не думаете, что у Кларинды в той комнате имелась единственная электроцепь? И все же некоторые перепугались до смерти.

– Хорошее представление, – отметил судья. – Будем считать, выиграли вы… ну, что там осталось выигрывать.

– О нет! – вскричала Аделина. – Вы не можете отдать ей наследство!

– Точнее, то, что от него осталось. Конечно, отдам, – сказал судья, поигрывая серебряным долларом.

– Дело не в принципе, – сказала Кларинда, – а в долларе. – И она поймала серебряный доллар, который подкидывал судья. – Это и есть весь остаток, да? – уточнила она на всякий случай.

– Да, Каллиопа, – кивнул судья. – Все, что осталось. – И он продолжил подкидывать воображаемый доллар, насвистывая последние, самые грустные аккорды «Салун-вальса Макгинти».

– Кто-нибудь знает, где есть работа для хорошей актрисы? – спросила Кларинда. – Беру недорого, два доллара в день за роль. – И она вышла из комнаты, высоко подняв голову и в приподнятом настроении. Да, она была непревзойденная артистка.

Остальные растворились в неясных звуках и смутных тенях старого керосинового телеприемника.


Перспективы восстановления и возрождения первого и величайшего телесериала «Удивительный мир Аврелиана Бентли», снятого и выпущенного в 1873 году, находятся под угрозой!

Единственная подлинная и полная версия хранится в одном-единственном телеприемнике – том самом, который стоит в роскошной берлоге, где Аврелиан Бентли провел столько чудесных часов со своими дамами. Оригинальные либретто находятся здесь же: по необъяснимым причинам их нельзя относить на большое расстояние от телеприемника.

Все «призрачные» разговоры, вклинивающиеся в драму, тоже находятся здесь (прочие телеприемники немы), равно как и финальная серия, «Стряпчие…». Целая золотая эра телевидения! Я купил старое керосиновое сокровище за восемнадцать долларов, сказав хозяину, что это жаровня для каштанов. И вот, по досадному совпадению, бывший хозяин телеприемника получил в наследство сорок гектаров земли с прекрасными плодоносящими каштанами! Теперь он хочет вернуть жаровню! И закон, кстати, на его стороне.

Конечно, я купил у него приемник, я заплатил. Но заплатил чеком, который ничем не подкреплен. В общем, необходимо срочно где-то найти восемнадцать долларов – или приемник вместе с хранящимся в нем сокровищем будет утрачен навсегда.

Я занял тринадцать долларов и пятьдесят центов у трех друзей и одного врага, так что осталось найти еще четыре с половиной. Нет, постойте, есть еще девяносто восемь центов по одной монетке – их собрало общество «Дети за сохранение „Удивительного мира Аврелиана Бентли“». Значит, мне нужно всего три доллара пятьдесят два цента. Если кто-то хочет пожертвовать какую-либо сумму фонду, поспешите, не то золотая эра телевидения будет утеряна навсегда! Из-за дурости правительства взносы облагаются налогами.

Поверьте, стоит сохранить наследие той эпохи – эпохи настоящих гигантов. И тогда кто-то, глядя в старый керосиновый телеприемник, воскликнет словами Барда:

«…что за великая раса поэтов звездную арку зажгла в небесах?..»[78]

Начальное обучение камиройцев

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Primary Education of the Camiroi» завершен в феврале 1964 г., доработан в апреле 1964 г. и опубликован в журнале «Galaxy Magazine» в декабре 1966 г. Включен в авторский сборник «Nine Hundred Grandmothers» («Девятьсот бабушек», 1970).

Предисловие[79]

Сэмюел Дилэни

Р. А. Лафферти – типичный возмутитель спокойствия и нарушитель порядка.

Как ни странно, я никогда не относил его к любимым писателям и даже сегодня воспринимаю скорее как автора, о котором меня постоянно просят писать. И мне всегда это льстит, потому что Лафферти очень крутой. (Десятилетия назад Терри Карр попросил меня дать для обложки рекламный отзыв о романе «Владыка из прошлого», и я тогда чувствовал то же самое.) Проза Лафферти насквозь пронизана юмором, но обычно, похохотав, я осознаю, что смеялся сам над собой.

Мы никогда не встречались. Он жил в Оклахоме, в городе Талса, вместе со своей сестрой. А вот слухи о его непомерных возлияниях на фантастических конвентах доходили до меня регулярно.

«Начальное обучение камиройцев», помимо прочего, – это еще и история о лингвистическом сдвиге, связанном с расселением человечества вдаль и вширь на самых разнообразных территориях.

Один из сюрпризов рассказа – «откровение» о том, что расцвет древнегреческой культуры произошел в результате колонизации Земли камиройцами («Дорийского вторжения»).

Детей на Камирои учат читать медленно, чем медленнее, тем лучше, а не наоборот. (Лафферти написал этот рассказ в пятидесятые, когда англоязычный мир охватила мода на курсы скорочтения; одним из самых популярных считался курс Эвелины Вуд. Я читал очень медленно и серьезно подумывал тогда, не пройти ли ее курс…) Время от времени в перевернутом камиройском мире всплывают близкие мне по духу идеи. («Можете ли вы себе представить настолько больного человека, чтобы он по собственной воле пожелал занимать ответственный пост в течение долгого времени?» Одна из главных причин моего решения стать писателем – это то, что я смогу наблюдать за политической деятельностью и даже писать о ее последствиях, не неся за это никакой ответственности.) Сразу после дискуссии на тему правительства следует глава о том, как дети-камиройцы сами проектируют и строят собственные школы.

У Лафферти были свои увлечения – он очень интересовался индейцами чокто из его округа. Им он и посвятил свой мифологический роман 1972 года «Окла Ханнали», опубликованный Издательством Университета Оклахомы. К сожалению, сам я этой книги не читал, но многие писатели – в частности, Ди Браун – отзывались о ней превосходно.

Диоген Киник, он же Синопский, во времена Платона предположил, что дела в сфере образования пойдут на лад, если за неуспехи учеников физически наказывать учителей.

Вполне в духе историй Лафферти. И это гораздо лучше видно, когда ты сам имел педагогический опыт. Особенно с некоторой дистанции, уже выйдя на пенсию.

Последние десять страниц «Начального обучения камиройцев» – список предметов, которые преподаются в классах с первого по десятый. Далее идут комментарии на тему того, к чему могло бы привести внедрение инопланетной системы образования на Земле. В конце даны три рекомендации по осуществлению такой задачи. Поскольку они включают в себя похищение людей, акции по сожжению книг и казни («избирательное повешение отдельных нерадивых учеников»), сказка представляется мне одновременно забавной и тревожащей, в лучших традициях «Скромного предложения» Свифта[80] – книги, которую можно назвать еще одним источником сатирических мотивов в творчестве Лафферти.

Одну из моих любимых историй про Лафферти (если честно, я только что вычитал ее в «Википедии») рассказал Дэвид Лэнгфорд в журнале «SFX» (2002): «[Однажды] некий французский издатель, ужасно нервничая, спросил у Лафферти, не будет ли тот возражать, если его сравнят с Честертоном [писателем-католиком, которого, в свою очередь, за дистрибутивизм сравнивали с Марксом]. Наступила жутковатая тишина. Неужели великий человек оскорбился? Наконец, очень медленно, Лафферти произнес: „Верным путем идешь, парнишка“. И вышел из комнаты».

И хотя от его историй мне изрядно не по себе, Лафферти, похоже, шел верным путем…

Начальное обучение камиройцев[81]

ВЫПИСКИ ИЗ ДОКЛАДА АССОЦИАЦИИ РОДИТЕЛЕЙ И УЧИТЕЛЕЙ ГОРОДА ДЮБЮК О НАЧАЛЬНОМ ОБУЧЕНИИ КАМИРОЙЦЕВ

Подзаголовок: «Критические замечания в ходе изучения параллельной культуры одной из близлежащих планет и оценка НЕОБЫЧНОЙ ДЛЯ НАС ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ МЕТОДИКИ»

Из дневника наблюдений:


– Где, – спросили мы раздатчика информации в центральном справочном бюро Камирои, – находится головная контора местной АРУ?

– У нас такой нету, – радостно ответил он.

– То есть в городе Камирои, планетарной столице, нет АРУ? – изумился Пол Пайпер, председатель нашей группы.

– Конторы у нее нет. Но вы, бедные чужеземцы, вправе получить ответ, хоть и не умеете правильно сформулировать вопрос. Видите, там на скамеечке сидит старик и греется на солнышке? Подойдите к нему, скажите, что вам требуется АРУ. Он для вас ее сделает.

– Быть может, на Камирои у этой аббревиатуры какое-то другое значение, – предположила мисс Манч, первый зампредседателя. – У нас она расшифровывается как…

– Агломерация Родителей и Учителей, разумеется. Вы знаете, разговорный английский входит у нас в число шести обязательных к изучению земных языков. Не робейте, этот старичок – хороший человек и любит помогать совершенно незнакомым людям. Он с удовольствием сделает вам АРУ.

Несколько озадаченные, мы подошли к человеку, сидящему на скамейке.

– Сэр, мы хотели бы узнать, где находится местное отделение АРУ, – сказала мисс Смайс, наш второй зампредседателя. – Нам говорили, что вы можете помочь.

– О, безусловно! – сказал пожилой камироец. – Пусть кто-нибудь из вас арестует вон того прохожего, и приступим.

– Что надо сделать? – переспросил наш мистер Пайпер.

– Арестуйте его! Я и раньше замечал, что для вас не всегда понятны слова вашего собственного языка, и не раз удивлялся, как же вы между собой общаетесь? Арестуйте, возьмите под арест, под стражу, примените физическую или нравственную силу и приведите его сюда.

– Слушаю, сэр! – воскликнула мисс Хэнкс, наш третий зампредседателя.

Она обожала такие штуки. Мисс Хэнкс взяла под арест проходящего мимо камиройца, применив отчасти физическую силу, отчасти нравственную, и привела его к скамейке.

– Меандр, им требуется АРУ, – сказал пожилой камироец арестованному. – Прихвати еще троих, и приступим. Пускай дама тебе поможет, у нее ловко получается.

Наша мисс Хэнкс и камироец по имени Меандр арестовали еще трех камиройцев.

– Пятерых достаточно, – сказал пожилой камироец. – Сим учреждается АРУ и приступает к деятельности в рандомном порядке. Так, и чем же мы можем вам посодействовать, добрые земляне?

– А это законно? – засомневался наш мистер Пайпер. – Разве это в вашей компетенции – быть АРУ?

– На нашей планете каждый камироец способен исполнять любую работу, какую понадобится, – ответил один из камиройцев (позднее мы узнали, что зовут его Таларий). – Иначе жить на Камирои было бы весьма скверно.

– Возможно, – кисло отозвалась наша мисс Смайс. – Все это как-то очень уж неформально. А если кому-нибудь понадобится стать президентом планеты?

– По статистике, такая необходимость выпадает одному человеку из десяти, а то и меньше, – ответил пожилой камироец (его звали Филоксен). – Из нас пятерых один я как-то неделю прослужил президентом планеты и провел это время весьма приятно. А теперь к делу. Чем мы можем вам поспособствовать?

– Мы бы хотели посмотреть занятия в какой-нибудь здешней школе, – сказал наш мистер Пайпер. – Поговорить с учениками и преподавателями. Наша задача – сравнить две системы школьного образования.

– Сравнение тут невозможно, – сказал старик Филоксен. – Надеюсь, эти слова вас не задели. Ну или хотя бы не слишком. У нас на Камирои в ходу Образование. А на Земле играют в игру с тем же названием. Поэтому возникает путаница. Пойдемте, понаблюдаем занятия в школе.

– В государственной школе! – с подозрением уточнила мисс Смайс. – Не надо выдавать за типичный пример какую-нибудь особо затейливую частную школу.

– Это будет трудно, – сказал Филоксен. – В городе Камирои нет государственных школ. Их осталось всего две на планете. В государственных школах обучаются меньше одного процента школьников. Мы считаем, что большинству детей учиться в государственной школе так же полезно, как воспитываться в государственном сиротском приюте. Мы, конечно, понимаем, что на Земле из государственной школы сделали священного буйвола.

– Священную корову, – поправил наш мистер Пайпер.

– Детям и землянам следует указывать на ошибки, когда они неправильно употребляют слова, – ответил Филоксен. – Иначе как они выучат правильное употребление? Животное, которое у вас на Ближнем Востоке почитали священным, принадлежало не к виду bos bos, а к виду bos bubalus, то есть это буйвол, а не корова. Так идем?

– Если уж не государственная, пусть это, по крайней мере, будет типичная школа, – потребовала мисс Смайс.

– Это опять-таки невозможно, – сказал Филоксен. – Все школы на Камирои в чем-то нетипичны.

И мы пошли смотреть нетипичную школу.

ИНЦИДЕНТ

Первая наша встреча с камиройскими школьниками прошла довольно бурно. Энергичный малыш лет восьми с разбегу налетел на мисс Манч и сбил ее с ног, причем ее очки разбились, а мальчик что-то протараторил на непонятном языке.

– Это камиройский? – заинтересовался мистер Пайпер. – Мне казалось, что он звучит жестче и более звонко.

– То есть вы не узнали этот язык? – спросил Филоксен, усмехаясь. – Забавное признание для педагога. Мальчик еще маленький и совсем необразованный. Видя, что вы земляне, он обратился к вам на хинди, поскольку на этом языке говорит наибольшее число жителей Земли. Нет, Ксипете, они принадлежат к меньшинству, говорящему по-английски. Это нетрудно определить по их бесцветному окрасу и сплющенному с боков черепу.

– Слушайте, тетя, ну у вас замедленная реакция просто, – сказал малыш Ксипете. – Даже неполноценные люди должны шустрее поворачиваться. А вы стоите себе, раскрыв рот, и ждете, пока я в вас врежусь. Хотите, я вас обследую и определю, почему вы такая медлительная?

– Нет! Не надо!

– Кажется, у вас нет структурных повреждений, – продолжал мальчик, – но если из-за меня у вас травма, я должен все исправить. Разденьтесь до нижней сорочки, я вас осмотрю и, если надо, вылечу.

– Нет! Нет!

– Да вы не беспокойтесь, – вмешался Филоксен. – Камиройские дети еще в первом классе изучают основы медицины. Учатся вправлять переломы и вывихи, лечить ушибы и так далее.

– Нет-нет, у меня все хорошо! Только очки разбились.

– Идем со мной, тетя с Земли, я вам другие очки сделаю, – сказал мальчик. – При такой реакции еще и дефекты зрения вам никак нельзя. Хотите контактные линзы?

– Нет, я хочу точно такие же очки, как те, которые разбились. Господи, что же мне делать?

– Я все сделаю, вы только идите за мной, – сказал ребенок.

Что примечательно, мальчик успешно проверил зрение мисс Манч, выточил для нее линзы, отшлифовал, соорудил оправу, и через три минуты новые очки были готовы.

– Я их немножко усовершенствовал по сравнению с теми, прежними, – сказал он, – чтобы скомпенсировать замедленную реакцию.

– Все камиройские школьники такие одаренные? – спросил глубоко потрясенный мистер Пайпер.

– Нет, Ксипете – это особый случай, – ответил Филоксен. – Большинство детей не смогли бы смастерить очки так быстро и умело по крайней мере лет до девяти.

ВЫБОРОЧНЫЙ ОПРОС

– С какой скоростью ты читаешь? – спросила мисс Хэнкс девочку младшего возраста.

– Сто двадцать слов в минуту, – ответила та.

– На земле многие твои ровесницы читают со скоростью пятьсот слов в минуту, – с гордостью заметила мисс Хэнкс.

– Когда я только начинала учиться осмысленному чтению, я читала по четыре тысячи слов в минуту, – сказала девочка. – Пришлось переучиваться. Я ходила на дополнительные занятия. Маме с папой было за меня очень стыдно. Сейчас я уже читаю почти достаточно медленно.

– Не понимаю, – сказала мисс Хэнкс.


– Ты что-нибудь знаешь о земной истории и географии? – спросила мисс Смайс мальчика чуть постарше.

– Только отрывочно, леди. Там изучать-то особо нечего, разве нет?

– Значит, ты никогда не слышал о Дюбюке?

– Граф Дюбюк – интересный исторический персонаж, чего не могу сказать о городе, который носит его имя. По-моему, граф отлично уладил спорный вопрос о раздаче французских и испанских землевладений, а также разногласия между индейскими племенами сауков и фоксов. Город же упоминается исключительно с юмористическим оттенком, а понятие «родитель-учитель из Дюбюка» вошло в фольклор и стало архетипом.

– Спасибо, – сказала мисс Смайс. – Или нет?


– Что вам рассказывали в школе о происхождении землян и камиройцев и об их сравнительной человечности? – спросила мисс Манч камиройскую девочку.

– Все четыре известные нам населенные планеты – Земля (Гея), Кентаврон-Микрон, Даки и Астроб – были заселены выходцами с Камирои. Так нас учат. Есть еще шутка, что, будь все иначе, мы бы все равно считали так до тех пор, пока не подвернется что-нибудь получше. Это мы заново открыли Четыре планеты, а не они нас. Если мы и не первыми их колонизовали, то, во всяком случае, мы первыми заявили об этом. Исторически мы также провели дополнительную колонизацию Земли. Вы называете это Дорийским вторжением.


– Где у них игровая площадка? – спросила мисс Хэнкс.

– Да везде! – ответил Таларий. – Наши дети свободно бегают по всему миру. Отгораживать для них особые площадки – все равно что выделить посреди океана аквариум размером с письменный стол. Право же, в этом нет никакого смысла.

СОВЕЩАНИЕ

Мы, четверо гостей с Земли, а конкретно – из города Дюбюка, штат Айова, устроили совещание с пятью членами Камиройской АРУ.

– Как вы поддерживаете дисциплину? – спросил мистер Пайпер.

– Как придется, – ответил Филоксен. – А, вам нужны подробности? Да по-разному. Иногда отпускаем вожжи, иногда закручиваем гайки. Как только дети поймут, что в определенных пределах правила нужно соблюдать, дальше трудностей почти нет. Самых маленьких часто сажают в яму. Они не получают еды и не могут выйти, пока не выучат уроки.

– Это же бесчеловечно! – воскликнула мисс Хэнкс.

– Разумеется. Но маленькие дети пока еще не совсем люди. Если к третьему-четвертому классу ребенок не научится дисциплине, его вешают.

– В буквальном смысле? – ужаснулась мисс Манч.

– Как можно повесить ребенка в переносном смысле? И какой урок вынесут из этого другие дети?

– За шею? – не успокаивалась мисс Манч.

– За шею, пока не умрет. На других детей это влияет весьма благотворно. Они начинают вести себя лучше. Вешают детей чрезвычайно редко – едва ли одного из сотни.

– А почему их учат медленно читать? – спросила мисс Хэнкс. – Вот чего совсем не понимаю!

– Как раз недавно один третьеклассник упорно не желал отказываться от привычки к быстрому чтению, – сказал Филоксен. – Ему предложили наглядный пример. Дали книжку средней сложности. Он прочел ее очень быстро. Затем ему велели отложить книгу и повторить вслух прочитанное. Представьте себе, на первых тридцати страницах он пропустил четыре слова! К середине книги он целое предложение понял неправильно и лишь с огромным трудом повторил слово в слово несколько сотен страниц. И это на только что прочитанном материале! Только подумайте, как смутно он эту книгу вспомнит лет через сорок!

– Вы хотите сказать, маленькие камиройцы учатся запоминать все прочитанное?

– Камиройцы – и дети и взрослые – запоминают на всю жизнь прочитанное, увиденное и услышанное. По сравнению с землянами наш интеллект совсем ненамного более развит, поэтому мы не можем тратить время на то, чтобы забывать, перечитывать заново, и вообще не можем себе позволить пробегать текст глазами, не вникая.

– Э-э… Скажите, вы назвали бы свою образовательную систему либеральной? – спросил мистер Пайпер.

– Я бы назвал. Вы бы не назвали, – ответил Филоксен. – У нас на Камирои нет такого обычая, как у землян, – употреблять слова в противоположном присущему им значении. В нашей образовательной системе, как и на всей планете в целом, нет никакого аналога той странной угодливости, которую вы на Земле зовете либерализмом.

– А назвали бы вы свою систему образования прогрессивной?

– Нет. Ведь на вашем жаргоне «прогрессивный» значит «инфантильный».

– На какие средства существуют ваши школы? – спросил мистер Пайпер.

– На Камирои все оплачивается посредством добровольной десятины – и правительство, и религия, и образование, и общественные работы. Само собой, мы не признаем налоги, равно как излишнюю расточительность в чем бы то ни было.

– Насколько добровольна ваша десятина? – поинтересовалась мисс Хэнкс. – Тех, кто добровольно не заплатит, вешают?

– Я припоминаю несколько подобных случаев, – ответил Филоксен.

– А правительство у вас действительно такое же безалаберное, как система образования? – спросил мистер Пайпер. – На высшие должности вправду назначают по жребию и на короткий срок?

– О да! Можете ли вы себе представить настолько больного человека, чтобы он по собственной воле пожелал занимать ответственный пост в течение долгого времени? Еще вопросы будут?

– Сотни! – ответил мистер Пайпер. – Но облечь их в слова нелегко.

– Если вы не можете найти слов для вопросов, то мы не сможем найти для них ответы. Засим АРУ объявляю расформированной.


Вывод А. Система образования на Камирои значительно уступает нашей по своей организации, обеспеченности учебными помещениями, игровыми площадками и преподавательскими конференциями, по финансированию, по вовлеченности родителей в учебно-воспитательный процесс, по контролю, по методической работе. Встречаются совершенно гротескные школьные здания. Особенно одно производит впечатление неуместной роскоши и дурного вкуса. На вопросы по этому поводу нам было отвечено:

– Чего вы хотите от второклассников? Здание построено основательно, хоть и выглядит необычно. Во втором классе дети еще не владеют в совершенстве искусством дизайна.

– То есть здание спроектировали сами дети? – спросили мы.

– Конечно, – ответили нам. – И спроектировали, и построили. Неплохая работа для детского возраста.

На Земле такого никто бы не разрешил.


Вывод Б. Камиройская система образования почему-то дает значительно лучшие результаты по сравнению с земной, в чем мы убедились на наглядных примерах.


Вывод В. Между выводом А и выводом Б существует неразрешимое на данный момент противоречие.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Здесь мы приводим учебную программу начального обучения камиройцев. Она, возможно, будет небезынтересна читателю.

Первый год обучения

Игра на каком-либо духовом инструменте.

Несложные рисунки предметов и чисел.

Пение. (Это важно. Среди землян многие поют, будучи петь неспособны. Раннее обучение камиройцев исключает подобные случаи.)

Простейшая арифметика, счет вручную и с помощью машины.

Акробатика, начальный уровень.

Загадки и логика, начальный уровень.

Мнемоническая религия.

Танцы, начальный уровень.

Хождение по невысоко натянутому канату.

Несложные электрические схемы.

Разведение муравьев. (Эоэмптийских, а не земных муравьев.)

Второй год обучения

Игра на каком-либо клавишном инструменте.

Рисование: лицо, буквы, элементы движения.

Музыкальные комедии.

Сложная арифметика, вручную и с помощью машины.

Акробатика, второй уровень.

Шутки и логика, первый уровень.

Квадратичная религия.

Танцы, второй уровень.

Простейшее клеветничество. (Активные нападки на репутацию одного из соучеников с применением фальсификации начального уровня, а также публичного очернения.)

Хождение по канату на средней высоте.

Проектирование электрических цепей.

Разведение пчел. (Галилейских, а не земных пчел.)

Третий год обучения

Игра на каком-либо струнном инструменте.

Чтение и голос. (Именно на этих занятиях ученик, усвоивший дурную привычку быстрого чтения, вынужден ограничивать себя скоростью чтения вслух.)

Скульптуры из мягкого камня.

Комедия положений.

Простейшая алгебра, вручную и с помощью машины.

Гимнастика, первый уровень.

Шутки и логика, второй уровень.

Трансцендентная религия.

Сложные акробатические танцы.

Сложное клеветничество.

Выступления на высоко натянутом канате и с шестом.

Сборка простых радиоприемников.

Разведение и препарирование лягушек. (Каракольских, не земных лягушек.)

Четвертый год обучения

Самостоятельное чтение по истории, камиройской и галактической: введение и геология.

Декадентская комедия.

Простейшая геометрия и тригонометрия, вручную и с помощью машины.

Легкая атлетика.

Шутки о чрезмерно волосатых людях и непричесанная логика.

Простейшее сквернословие.

Простейший мистицизм.

Общие принципы фальсификации.

Выступления на трапеции.

Электроника, средний уровень.

Препарирование человека.

Пятый год обучения

Самостоятельное чтение по истории, камиройской и галактической: техника.

Интровертная драма.

Сложная геометрия и анализ, вручную и с помощью машины.

Легкая атлетика; сдача нормативов пятого класса.

Остроумие и логика, первый уровень.

Вдумчивое восприятие алкоголя, первый уровень.

Сложный мистицизм.

Управление интеллектуальным климатом, трехмерное клеветничество.

Простейшее ораторское искусство.

Сложные выступления на трапеции.

Неорганическая химия.

Электроника, продвинутый уровень.

Препарирование человека, продвинутый уровень.

Защита диссертации за пятый класс.


К этому времени ребенку исполняется десять лет. Начальное обучение пройдено наполовину. Ребенок пока еще невоспитанный звереныш, но он уже научился учиться.

Шестой год обучения

Повторное освоение медленного чтения.

Феноменальная память, простейший уровень.

Самостоятельное чтение по истории, камиройской и галактической: экономика.

Верховая езда. (На патрусских, а не земных лошадях.)

Токарное дело как искусство и для прикладных задач, продвинутый уровень.

Литература, пассивный курс.

Математический анализ, ручной и машинный панкратион.

Остроумие и логика, продвинутый уровень.

Вдумчивое восприятие алкоголя, второй уровень.

Дифференциальная религия.

Предпринимательство, первый уровень.

Сложное ораторское искусство.

Стенолазание. (Здания на Камирои выше, чем на Земле, а сила притяжения больше, поэтому лазание по стенам зданий требует от камиройских детей большой находчивости и отваги.)

Ядерная физика и посторганическая химия.

Сборка простейшего псевдочеловека.

Седьмой год обучения

Самостоятельное чтение по истории, камиройской и галактической: культура.

Феноменальная память, продвинутый уровень.

Управление транспортными средствами. Изготовление простого транспортного средства.

Литература, активный курс.

Астрогнозия, прорицание и программирование.

Панкратион, продвинутый уровень.

Сферическая логика, вручную и с помощью машины.

Вдумчивое восприятие алкоголя, продвинутый уровень.

Интегральная религия.

Банкротство и вторичное предпринимательство.

Мошенничество и управление модой.

Постъядерная физика и универсалии.

Трансцендентная атлетика.

Сложная роботехника и программирование.

Восьмой год обучения

Самостоятельное чтение по истории, камиройской и галактической: фундаментальная теория.

Феноменальная память, завершающий уровень.

Изготовление сложных сухопутных и водных транспортных средств.

Литература, исчерпывающе и окончательно. (Творческое сожжение книг в соответствии с принятым на Камирои тезисом, что ничто ординарное не имеет права на существование.)

Космогония, базовый уровень.

Философские построения.

Гедонизм, сложный уровень.

Лазерная религия.

Мошенничество, базовый уровень.

Подтверждение простейшего статуса гениальности.

Построботехническая интеграция.

Девятый год обучения

Самостоятельное чтение по истории, камиройской и галактической: будущее и связанные с ним темы.

Изобретение категорий.

Изготовление сложных транспортных средств, способных преодолеть световой барьер.

Конструирование простых астероидов и планет.

Матричная религия и логика.

Основные направления в области бессмертия, простейший уровень.

Подтверждение комплексного статуса гениальности.

Проблемы постсознательного человечества, первый уровень.

Рефераты по вопросам брака и размножения, первый уровень.

Десятый год обучения

Конструирование истории, активный курс.

Изготовление транспортных средств, способных двигаться значительно быстрее скорости света.

Панфилософские разъяснения.

Построение пригодных для жизни планет.

Подтверждение простейшего статуса святости.

Харизматический юмор и пентакосмическая логика.

Гипогироскопическая экономика.

Пенентаглоссия. (Каждый камироец обязан в совершенстве владеть пятьюдесятью языками, в том числе шестью земными. Конечно, большинство детей к этому времени уже освоили их на разговорном уровне, однако глубинных знаний в данной области у ребенка пока еще нет.)

Конструирование сложных сообществ.

Всемирное правительство. (В земных школах иногда преподают предмет с тем же названием, однако содержание курса резко отличается. Камиройским школьникам на три-четыре месяца поручают править миром, хотя и не перворазрядным.)

Защита диссертации за десятый класс.

Комментарии к программе обучения

К пятнадцати годам школьники на Камирои завершают начальное обучение. Во многом они к этому времени достигают большего, чем их земные ровесники. Более развитые физически, камиройские дети способны голыми руками убить животное, аналогичное земному тигру или африканскому буйволу. Земной ребенок вряд ли бы замахнулся на такое. Камиройские дети – как мальчики, так и девочки – с легкостью могли бы заменить профессионального земного спортсмена в любом виде спорта и побить все установленные на сегодняшний день земные рекорды. Дело тут просто в лучшем владении собственным телом, а также в силе и скорости. Все это – результат школьного обучения.

Что касается искусства (которому земляне часто придают большое значение), камиройские дети запросто создают непревзойденные шедевры в любом жанре и виде искусства. И, что важнее, они хорошо осознают относительную незначительность подобного времяпрепровождения.

Однажды пережив крушение бизнеса в возрасте десяти лет, камиройский ребенок учится терпению и четкой постановке целей, к тому же осваивает технику фальсификации и мошенничества. Впоследствии при общении с гражданами любых планет его нелегко будет обмануть. Камиройский ребенок становится комплексным гением и простейшим святым; благодаря последнему обстоятельству показатель преступности на Камирои близок к нулю. В годы юности, когда наслаждение жизнью полнее всего, он женится и создает семью.

Из подручных материалов он строит транспортное средство, способное двигаться на сверхсветовых скоростях, и сам пилотирует его, основываясь на собственных расчетах и программах. Он конструирует сложнейших человекоподобных роботов. Обладая идеальной памятью и рассудительностью, он теперь готов приступить к учебе всерьез.

Он научился использовать все возможности своего мозга, чьи неизведанные для нас глубины для него не являются бессознательными. Все в нем упорядочено и готово к использованию. И секрет, по всей видимости, тут простой: делать все не спеша и в должном порядке. Тем самым камиройцы избегают нудных повторений и зубрежки, притупляющих ум.

Камиройская программа обучения требует от ребенка немало труда, однако в ней нет ничего непосильного. Одно плавно ведет к другому. Например, постъядерную физику и универсалии дают не раньше одиннадцати лет. В более раннем возрасте эти темы могут оказаться слишком сложными. После тринадцати ребенок начинает осваивать изобретение категорий – за этим простым названием кроется весьма непростой для понимания предмет. В четырнадцать ребенок вступает на опасную территорию панфилософских разъяснений, но к этому времени он уже два года занимался конструированием философских доктрин широкого профиля и, таким образом, накопил достаточно материала для достижения окончательной ясности.

Надо бы нам присмотреться к этой непривычной для нас методике. В каких-то отношениях она превосходит нашу. Немногие земные дети смогли бы за пятнадцать минут без подготовки сконструировать разумного робота на органической основе. Да большинство из них и обычную живую собаку не смогли бы за это время изготовить! Едва ли один из пяти земных детей сумеет построить космический корабль, движущийся быстрее скорости света, и еще до полуночи вывести его за пределы нашей галактики. И вряд ли хоть один из ста сможет за неделю построить планету и ввести ее в действие. А достичь глубинного понимания пентакосмической логики не способен и один из тысячи.

Рекомендации

А. Похитить первых попавшихся пятерых камиройцев и создать из них опытный образец земной АРУ.

Б. Сжечь несколько тщательно отобранных книг, особенно в области педагогики.

В. Осуществить избирательное повешение отдельных нерадивых учеников.

Продолжение на следующем камне

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Continued on Next Rock» завершен в октябре 1968 г. и опубликован в антологии «Orbit 7» под редакцией Деймона Найта в 1970 г. Включен в авторский сборник «Strange Doings» («Странные дела», 1972).

Предисловие[82]

Нэнси Кресс

Есть истории, которые невозможно забыть.

Впервые этот рассказ Лафферти я прочитала больше сорока лет назад, осенью 1975 года. Время я помню точно. Я училась в магистратуре и записалась на курс по научной фантастике. Книга, которую нам рекомендовали, называлась «Размышления: введение в литературу через фэнтези и научную фантастику», составитель Томас Э. Сандерс[83]. Сборник включал в себя стихотворения, три эссе и сорок один рассказ. Это я знаю точно, потому что книга до сих пор у меня. Авторы там представлены самые разные, начиная от предтеч жанра вроде Натаниэля Готорна, Германа Мелвилла и Редьярда Киплинга. Потом шли писатели сороковых годов, такие как Уолтер ван Тилберг Кларк, Мюррей Лейнстер и Джудит Меррил, и, наконец, множество рассказов поновее от тогдашних звезд вроде Роберта Сильверберга, Теодора Старджона, Роберта Шекли.

Я купила книгу и прочла ее от корки до корки в первые же выходные.

Среди рассказов мне попалось и «Продолжение на следующем камне». Я прочитала его и на некоторое время озадачилась. Потом прочитала еще раз и поняла: этот рассказ другой. Не такой, как все. Ясно, что он о любви, но не похож на то, что я читала прежде. Герои – Магдалина и Антерос – кажутся странными, если не сказать безумными. По сути, они и есть безумцы. Одержимый любовью, он следует за ней сквозь время, оставляя любовные письмена на камнях в культурных слоях. Она отвергает его, и каждый раз это ее отторжение – что-то вроде ритуала, часть любовной или смертельной игры.

Текст написан замечательно, изображение героев поражает, интонация идеально балансирует между иронией и страстью – той страстью, которая способна уничтожить. И мыслями я постоянно возвращалась к этому рассказу.

Много лет спустя один из бывших преподавателей, позже ставший моим другом, признался, что обожает прозу Лафферти, и подарил мне переплетенные гранки сборника «Железные слезы», выпущенного издательством «Эджвуд пресс» в 1992 году (эта книга у меня тоже хранится до сих пор). Я поблагодарила его, но первой моей реакцией все же было возмущение – в сборнике не оказалось «Продолжения на следующем камне».

Мое восхищение рассказом, который я только что снова перечитала, с годами лишь усилилось. Достаточно уже того, что любовная лирика Антероса, помимо всего прочего, уникальна: «Ты – приволье диких свиней в щавеле и великодушие барсука. Ты – переливы змеиной кожи и парящий полет грифов. Ты – страстность мескитовых кустов[84], зажженных ударом молнии. Ты – безмятежность жаб».

Именно так – уникальная любовная лирика. Почему, ну почему ни один мужчина в жизни не сказал мне, что я – великодушие барсука, не говоря уж о безмятежности жаб? Почему, спрашиваю я вас?

Может, если бы я была такой, как Магдалина…

Продолжение на следующем камне[85]

В Большой Известняковой долине есть место, где стоит эоловый столб, издали немного похожий на дымоход. Накренившись набок, он привалился к расположенному рядом более молодому холму-кургану. Сложен столб из плотного сланца и так называемого песчаника Доусона, тесно переплетенных между собой. Он формировался, начиная с ледникового периода, в пойме рек Кроу-Крик и Грин-Ривер, которые за это время не меньше пяти раз становились полноводными.

Этот «дымоход» лишь немногим старше человечества и ненамного моложе травы. Он возник в результате выдавливания пород из земной коры и последующей работы ветра и его помощников: жары, мороза, капель дождя и струек воды. Вымывая и выдувая более мягкие породы, они создавали форму, отдаленно напоминающую творение рук человеческих.

Как раз туда, где эоловый столб привалился к холму, прибыла экспедиция из пяти ученых. Подземные залежи известняка их не интересовали: будучи не геологами, а археологами, они собирались изучать холм-курган искусственного происхождения, а заодно немного позаниматься эоловым столбом.

Слои времени располагались здесь не по порядку, а словно сгрудились в кучу, из которой выпирали жилы и нагромождения – штрихованные и полосчатые пласты, вознесшиеся на высоту, а затем искрошенные и источенные.

Ученые ехали по сухому руслу реки и до места добрались после полудня. Разгрузив прицепной трейлер, разбили лагерь. По большому счету в нем не было необходимости: всего-то в паре миль, возле шоссе, стоял приличный мотель, и туда вела грунтовая дорога. Логично было бы ночевать в уютных номерах, а утром возвращаться на участок. Но Терренс Бёрдок считал иначе: чтобы проникнуться духом раскопок, говорил он, нужно жить на природе возле них.

В группу ученых входили: Терренс Бёрдок, его жена Этил, Роберт Дерби и Говард Штайнлезер – люди красивые и уравновешенные – и Магдалина Мобли, которую ни красивой, ни уравновешенной не назовешь. Но она была словно наэлектризованная, она была что-то с чем-то.

Разбив лагерь, пятерка потратила остаток дня на осмотр формаций. Геологические пласты они видели не раз и примерно догадывались, чего можно ожидать.

– Характерное рифление на эоловом столбе выглядит как колонка породы, – сказал Терренс. – Эта его часть не похожа на другие, словно вдоль столба прошла молния и очистила полосу, как будто специально для нас. Столб нужно будет вообще убрать. Он опирается на холм как раз там, где лучше всего пробивать разрез. Сам курган выглядит многообещающе. Но сначала изучим эоловый столб, тем более что его внутренности как на ладони.

– Я могла бы рассказать о нем все, – раздраженно заметила Магдалина. – И о холме тоже.

– Интересно, для чего тогда устраивать раскопки, если ты и так все знаешь? – насмешливо спросила Этил.

– Вот и мне интересно, – хмыкнула Магдалина. – Но нам нужно что-нибудь накопать. Иначе не будет финансирования. Роберт, видишь вон тот кустарник, в сорока ярдах к северо-востоку от столба? Сходи и подстрели оленя. Раз мы собрались жить в первобытных условиях, почему бы не питаться олениной?

– Сейчас не охотничий сезон, – возразил Роберт Дерби. – И там нет оленя. А если б и был, то наверняка прятался бы на дне лощины и ты бы его не увидела. И даже если там кто-то есть, то, скорее всего, это не олень, а олениха.

– Нет, Роберт, это крупный двухгодовалый самец. Естественно, его не видно, ведь он на дне лощины. До него сорок ярдов строго на северо-восток от столба. Если бы я видела оленя глазами, то и вы бы увидели. Роберт, ступай и убей его! Мужчина ты или mus microtus?[86] Говард, наруби жердей и сооруди треногу, тушу нужно подвесить и разделать.

– Роберт, лучше иди, – сказала Этил Бёрдок. – Иначе не будет нам покоя.


Роберт Дерби вооружился карабином и пошел на северо-восток. Через сорок ярдов он исчез в лощине. Вскоре оттуда донесся сухой щелчок выстрела.

Возвратился он с непонятной улыбкой.

– Молодец, не спугнул, – похвалила его Магдалина. – И выстрел удачный. Когда ты спустил курок, олень вскинул голову – они так всегда делают, – и пуля прошла ему через шею прямо в мозг. А где туша? Почему не принес? Иди и принеси!

– Принести? Да я не мог ее даже поднять! Терренс, Говард, поможете? Привяжем к жердине, и…

– Роберт, дорогой, что за вздор ты несешь? – упрекнула Магдалина. – В нем веса-то всего сто девяносто фунтов. Ладно, принесу сама.

И Магдалина Мобли принесла большого самца. Без лишних разговоров она взвалила тушу на плечи и, не обращая внимания на сочащуюся кровь, непринужденно зашагала в лагерь, периодически останавливаясь, чтобы изучить тот или иной камень и отбросить его пинком с дороги. С виду олень тянул фунтов на двести пятьдесят, но раз Магдалина сказала сто девяносто – значит сто девяносто.

Говард Штайнлезер нарубил жердей и соорудил треногу. Он понимал, что лучше не протестовать. Мужчины подвесили тушу, освежевали и выпотрошили ее почти профессионально.

– Этил, приготовь мясо, – распорядилась Магдалина.


Позже они сидели у костра, окруженные темнотой. Этил подала Магдалине оленьи мозги, неаппетитные и полусырые. Она рассчитывала сыграть над Магдалиной злую шутку, но нет: та с жадностью все проглотила. Мозги достались ей по праву, ведь это она обнаружила оленя.

Вам интересно, как Магдалина узнала, где находится то, что нельзя видеть глазами? Что ж, вы не одиноки: участники экспедиции задавались тем же вопросом.

– Неужели я единственный, кто замечает сходство между исторической геологией и психоанализом? – заговорил Терренс Бёрдок. После плотного ужина на него, как и на всех, снизошло философское настроение. – Изостатический принцип применим к человеческому сознанию и подсознанию точно так же, как и к поверхности Земли и ее коре. В сознании идут те же процессы эрозии, отложения и накопления, происходят свои взбросы и сотрясения. Можно сказать, сознание плавает на своей магме. А в экстремальных ситуациях в нем случаются свои вулканические извержения и происходит горообразование.

– А у некоторых наступает свой ледниковый период, – добавила Этил Бёрдок. Похоже, в этот момент в темноте она смотрела на мужа.

– В сознании есть свой твердый песчаник, превращающийся в кварц или просто в кремень из дрейфующего и всплывающего песка повседневных событий. Есть сланцевые породы, сформировавшиеся из старого шлама ежедневной глупости и косности. Есть известняковые отложения, образовавшиеся из важного жизненного опыта, потому что известь – осадок того, что когда-то было живым; и этот известняк может стать настоящим мрамором, если он – отложение сильных эмоций, и даже травертином, если он барботировал[87] достаточно долго в неистовых и экспрессивных реках подсознания. В сознании есть своя сера и свои драгоценные камни…

Терренс барботировал уже слишком долго, и Магдалина прервала его:

– Скажи просто – у нас в голове камни. Но это совершенно случайные камни, уж поверь, и вечно возвращаются одни и те же. С нами ведь не так, как с земной корой. В ней все время формируются новые горы и камни. А вот люди приходят не новые, а прежние, причем с тем же самым сознанием. Черт, только что нарисовался один такой! Он когда-нибудь оставит меня в покое? Мой ответ по-прежнему «нет».

Магдалина часто несла бессмыслицу. Однако Этил на всякий случай убедилась, что ни ее муж, ни Роберт, ни Говард не подсели в темноте к Магдалине. Этил Бёрдок ревновала мужчин к суровой коренастой девушке.

– Хорошо бы этот холм оказался таким же щедрым, как курган Спиро! – мечтательно произнес Говард. – А почему нет? Мне говорили, там курган выглядел совершенно невзрачно, зато геморрою сколько… Хорошо бы среди нас был кто-то, побывавший на раскопках Спиро.

– Ну да, он там копался, – презрительно буркнула Магдалина.

– Кто «он»? – удивился Терренс Бёрдок. – Никто из нас не работал на Спиро. Магдалина, тебя еще не было на свете, когда вскрывали тот курган. Что ты можешь о нем знать?

– Помню я его на Спиро, – проворчала Магдалина. – Вечно выкапывал свое же добро и совал всем под нос.

– Значит, ты был на Спиро? – спросил Терренс, обращаясь куда-то в темноту.

Не сразу все заметили, что вокруг костра сидит уже не пятеро, а шестеро.

– Да, был, – ответил незнакомец. – Я там копаю. Я много где копаю. Очень быстро копаю и всегда знаю, если рядом что-то ценное. Дайте мне работу.

– Кто ты? – спросил Терренс у незнакомца.

Теперь его было ясно видно. Казалось, пламя костра клонилось в его сторону, как будто он управлял им.

– Просто богатый бедный старик, который идет следом, надеясь и умоляя. Но она того стоит вовеки, и я не перестаю молить вовеки. А иногда я – кто-то другой. Часа два назад, к примеру, я был оленем в лощине. Как странно есть собственное мясо! – И человек вернулся к куску оленины, взятому без приглашения.

– О, опять эта дешевая лирика! – сердито воскликнула Магдалина.

– Как твое имя? – спросил Терренс у мужчины.

– Манипенни. Антерос Манипенни – мое имя вовеки.

– И кто ты?

– Простой индеец. Шауни, чок, кри, анадарко, кэддо и пре-кэддо. Много кто.

– Разве можно быть пре-кэддо?

– Можно. Я же есть.

– Но имя Антерос – не крикское?

– Нет. Критское. Или греческое. Я вечный странник, мой друг. И отличный землекоп! Завтра я это докажу.

И назавтра он доказал. Он действительно был отличный землекоп. Короткой киркой Антерос заложил разрез в нижней части кургана и начал работать невероятно быстро.

– Да он же разобьет все, что попадется на пути! – возмутилась Этил Бёрдок. – Он же ничего не разберет!

– Женщина, ничего я не разобью, – ответил Антерос. – Можешь зарыть яйцо королька в кубометре песка. Я за минуту перекидаю песок и найду яйцо, где бы оно ни лежало. И оно останется целым. Сейчас я приближаюсь к маленькому горшку периода протоплано[88]. Конечно, он разбит, но не мною. Там шесть осколков, и они идеально подходят друг к другу. Предупреждаю заранее: сейчас он покажется.

И Антерос откопал горшок. Все это казалось странным, и не только то, как он нашел горшок. Но в любом случае это была находка, и, возможно, она и впрямь относилась к периоду протоплано.

Шесть осколков показались из земли. Их наскоро очистили и сложили вместе. Вне всяких сомнений, они замечательно подходили друг к другу.

– Он идеален! – воскликнула Этил, глядя на горшок.

– Неестественно идеален, – возразил Говард. – Он изготовлен явно на гончарном круге. В Америке того периода гончарных кругов не было. Пусть даже знаки, выдавленные на горшке, действительно напоминают символы протоплано, все это сомнительно, как рыба не первой свежести. – Штайнлезер был раздражен с самого утра.

– Все верно, вот эта волнистость и закорючка – символ рыбы, – указал Антерос. – Верхом на ней знак солнца. Всё вместе – бог-рыба.

– Иными словами, это дурно пахнет, – заключил Штайнлезер. – Такие значимые находки не приплывают в руки в первую же минуту раскопок. Я ни за что не поверю, что этот горшок относится к периоду протоплано. Разве что рядом найдутся наконечники.

– Они здесь, – сообщил Антерос. – Можно даже учуять их форму. Два больших кремневых наконечника для копий и один маленький для стрелы. Наверняка ты тоже уловил их запах? Четыре удара киркой – и они предстанут нашим глазам.

Четыре удара киркой, и Антерос откопал три наконечника: два больших, для копья, и один маленький, для стрелы. Листовидные, шелушащиеся, они принадлежали к периоду либо позднего фолсома[89], либо протоплано. В общем, как больше нравится.

– Не может быть, – охнул Штайнлезер. – Недостающие звенья. Нет, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я в это не верю. Возможно, поверил бы, если бы рядом лежали кости мастодонта.

– Минуточку, – сказал Антерос и заработал киркой. – Древние бестии так странно пахли! Слон, например, так не пахнет. Эти древние кости все еще воняют. Шестая грудная кость? Да, она. Не знаю, где остальной скелет. Возможно, кто-то грыз кость, лежа на этом месте. Девять ударов киркой, а потом осторожно…

Девять ударов киркой, а потом, осторожно орудуя мастерком, Антерос высвободил из земли древнюю кость со следами зубов.

– Все верно, – почти зло произнес Говард, – шестая грудная кость мастодонта.

Роберт подтвердил, что либо пятая, либо шестая. На первый взгляд трудно сказать точнее.

– Антерос, хватит копать, – распорядился Штайнлезер. – Мне нужно описать находки, сделать фотографии и провести кое-какие замеры.


Терренс Бёрдок и Магдалина Мобли работали у основания эолового столба, там, где начинались желобки, которые шли затем по всей его длине, похожие на колонку породы.

– А может, позовем Антероса и посмотрим, что он за минуту найдет, – предложил Терренс.

– Ах, этот! Да он просто выкопает что-нибудь свое.

– В смысле – что-нибудь свое? Никто не мог ничего внедрить в этот песчаник. Он очень твердый.

– Вот этот кусок кремня еще тверже, – сказала Магдалина. – Кажется, он мне знаком. Давай его пропустим. Я все равно догадываюсь, что написано на камне.

– Написано? О чем ты? Хотя да… здесь какие-то знаки! Крупный, грубо обтесанный камень. Интересно, кто эти знаки вырезал?

– Такой же твердолобый идиот, как этот кремень. Ладно, давай извлечем эту штуковину. Антерос! Достань каменюгу. Но только не разбей его и не обрушь всю колонну. Антерос сделает все как надо. Он это умеет.

– Откуда тебе это знать, Магдалина? Ведь ты не видела его до вчерашнего вечера и вряд ли что-то о нем слышала.

– И что с того? Просто я знаю, что будет дальше: опять то же самое.

Антерос достал камень, не разбив его и не обрушив всю колонну. Проковыряв ломиком щель, заложил три динамитные шашки и детонатор, потом, стоя почти прямо над шашками, коснулся проводами клемм аккумулятора. Прозвучал оглушительный взрыв. Казалось, рухнуло само небо, распавшись на большие глыбы. Когда-то древние удивлялись, почему с неба падают камни только темного цвета, а не голубые или прозрачные. Ответ прост: это падают куски ночного неба, даже если приземляются они днем. Просто они летят к земле очень долго. Взрыв, устроенный Антеросом, раскрошил твердь ночного неба, хоть и стоял день. И камни, упавшие на землю, были темнее пород в эоловом столбе.

Но на самом деле не такой уж и сильный был взрыв. Столб неуверенно покачался из стороны в сторону и занял вертикальное положение. И блок кремня стал виден как на ладони.

– Из такого куска вышла бы тысяча наконечников, – восхищенно произнес Терренс. – Этот блок кремня – целое состояние для первобытного человека.

– У меня было несколько таких состояний, – отрешенно заметил Антерос. – Этот я приберег для особой цели.

Все собрались вокруг камня.

– Ничего себе! – ахнула Этил, рассматривая находку.

– Что ж он никак не отвяжется! – зло пробормотала Магдалина. – И плевать, что богатый. В канаве под забором легко подцепить кого-нибудь получше.

– О чем щебечут женщины? – поинтересовался Терренс. – Смотрите, символы на камне совсем как настоящие. Очень похожи на ацтекские. Штайнлезер, как думаешь?

– Скорее, на науатль-таноанские. Этот язык – двоюродный брат ацтекского. Или правильнее сказать «кузен»?

– Называй как хочешь, только прочитай, что здесь написано.

– Попытаюсь. Дайте мне пару часов, и я соображу, как истолковать большинство символов. Но не рассчитывайте на связный перевод. До сих пор переводы с науатль-таноанского больше походили на бред.

– Только учти, Терренс, – ехидно заметила Магдалина, – Штайнлезер медленно соображает. А кое-какие знаки не понимает вообще.

Штайнлезер угрюмо промолчал. Интересно, откуда эти темно-багровые царапины на его лице? Уж больно напоминают следы от ногтей!


За утро они перелопатили кучу камня и щебня, сделали множество снимков и составили пространные описания. Разделились на две группы: одна продолжала разрабатывать курган, другая исследовала канавку столба. По-настоящему удивительных открытий больше не было; никаких идеальной формы горшков эпохи протоплано; да и откуда им взяться? Никаких предсказанных наконечников позднего фолсома, да еще в идеальном состоянии; только наконечники поломанные и непредсказуемые. Никаких костей мастодонта, зато попадались кости гигантского палеобизона, ужасного волка[90], койота и человека. Некоторые находки все же казались немного странными, но не такими сомнительными, как полный комплект черепков горшка, три наконечника и кость мастодонта, откопанные Антеросом ранним утром. Новые находки выглядели вполне достоверно, ровно в той степени, в какой ожидалось, вот только их было очень много, и это настораживало.

Антерос действительно показал себя превосходным землекопом. Он разгребал песок, выворачивал камни и ничего не упускал из виду. А в полдень исчез, и его не было целый час.

Потом он выехал на новеньком блестящем универсале из зарослей оврага, где трудно было даже предположить наличие дороги. Оказывается, он ездил в город и привез разные мясные закуски, сыры, приправы, выпечку, пару ящиков холодного пива и сколько-то виски «Сигрем».

– Я думал, ты бедняк, – с укором заметил Терренс.

– Я говорил, что я богатый бедный старик. У меня девять тысяч акров лугов и пастбищ, три тысячи голов скота, значительные посевы люцерны, клевера, кукурузы…

– Да хватит уже! – не выдержала Магдалина.

– Ну и много всякого другого, – угрюмо закруглился Антерос.

Они поели, отдохнули и вернулись к работе. Магдалина копала быстро, не отвлекаясь, – так же, как и Антерос. Молодая, крепкая, с легким загаром, не сказать что красивая (в отличие от Этил), она могла заполучить любого мужчину в любое время (а вот Этил не могла). Такая была Магдалина – грубоватая, часто небрежная, иногда серьезная. Заводная пружина экспедиции, натянутая тетива.

– Антерос! – крикнула она на закате.

– Черепаха? – спросил он. – В реке под валуном, выступающим из воды там, где течение поворачивает вспять? Упитанная и довольная, никому не причиняет вреда, разве что когда оголодает или потехи ради. Неужели ты хочешь, чтобы я поймал ее?

– Хочу! В ней добрых восемнадцать фунтов веса, она недурно упитана. Как раз то что надо. В восьмидесяти ярдах отсюда, там, где берег обрывается в Грин-Ривер, под низким выступом сланца, похожего на шифер, на глубине два фута…

– Я знаю. Поймаю ее для тебя. Я сам толстая черепаха. Я сам Грин-Ривер. – И он ушел ловить черепаху.

– Опять эта его дурацкая лирика! – сплюнула Магдалина.

Антерос принес толстую черепаху. На глаз она тянула фунтов на двадцать пять; но раз Магдалина сказала восемнадцать – значит восемнадцать.

– Этил, приступай к готовке, – велела Магдалина, простая студентка, попавшая на раскопки чисто случайно. С какой стати она командует дипломированными археологами? Ну разве что по праву рождения.

– Никогда не готовила черепаху, – развела руками Этил.

– Антерос поможет.


– Как я люблю вечерний запах свежих раскопок! – барботировал Терренс Бёрдок; они сидели вокруг костра с полными желудками черепашьего мяса, пива и виски и наслаждались собственной мудростью. – О возрасте пласта можно догадаться по одному только тембру его запаха, я считаю.

– Тембру запаха? Интересно, чего ты нанюхался? – фыркнула Магдалина.

Но в запахе раскопок и правда есть нечто такое, что навевает мысли о далеком прошлом: что-то очень свежее и прохладное, но с легким оттенком плесени, мускусное, с душком старой стоялой воды и спрессованной смерти. Расслоившееся время.

– Если знаешь, какая эпоха вскрыта, тогда проще, – заметил Говард. – А здесь аномалия. Иногда начинаешь думать, что эоловый столб моложе кургана. Столб не может быть таким молодым, чтобы включать камень с надписями, но камень-то вот он!

– Вся археология состоит из аномалий, – заявил Терренс. – Просто они переставлены таким образом, чтобы укладываться в какую-нибудь за уши притянутую схему. Иначе никакой системы и не было бы.

– Любая наука сложена из таких переставленных аномалий, – добавил Роберт. – Говард, ты разгадал символы на камне?

– Да. И на удивление полно. Чарльз Огаст, конечно, перепроверит, когда вернемся в университет, и вынесет окончательный вердикт. Эта надпись – своего рода заявление, но не королевское, не племенное, не военное и не охотничье. И вообще, оно не подходит ни под какую категорию. Его можно классифицировать как не имеющее категории… или очень личное. Перевод, конечно, шероховат…

– Наподобие камня, – подсказала Магдалина.

– Пожалуйста, начинай, – взмолилась Этил.

– Хорошо. «Ты – приволье диких свиней в щавеле и великодушие барсука. Ты – переливы змеиной кожи и парящий полет грифов. Ты – страстность мескитовых кустов, зажженных ударом молнии. Ты – безмятежность жаб».

– Надо признать, у автора есть стиль, – заметила Этил. – Твои любовные письма, Терренс, явно проигрывали в остроумии.

– И все же, Штайнлезер, на что это похоже? – спросил Терренс. – Нужно попробовать отнести это к какой-то категории.

– Думаю, Этил права. Это любовная лирика. Продолжаю… «Ты – вода в скальной чаше и таинственные пауки в этой воде. Ты – мертвый койот, лежащий наполовину в реке, и ты – старые пойманные в ловушку сны в его мозгу, сочащиеся жидкостью через разбитую глазницу. Ты – счастливые голодные мухи, облепившие эту глазницу»…

– Погоди-ка, Штайнлезер, – прервал его Роберт. – Хочешь сказать, все это скрыто в царапинах на камне? Например, «пойманные в ловушку сны» – какой науатль-таноанский символ соответствует этому словосочетанию?

– Знак цельного человека рядом со знаком полого человека, и оба заключены в знак ночи – это всегда толковалось как символ, означающий сон. А здесь символ сна заключен еще в символ ловушки. Да, я уверен, это означает «пойманные сны». Продолжаю… «Ты – червь в темной сердцевине кукурузы, ты – беззащитный птенец в гнезде. Ты – пустулы на теле больного кролика, пожирающие его жизнь и плоть, превращающие ее в сыворотку. Ты – звезды, спрессованные в древесный уголь. Но ты не даешь и не принимаешь. Ты снова будешь лежать, разбившись, у подножья скалы, и слово останется невысказанным на твоем лиловом раздутом языке».

– Любовная лирика? Странная какая-то любовь, – заметил Роберт Дерби.

– Трудно спастись от его вздора, хоть я и старалась, очень старалась, – вздохнула Магдалина.

– Далее идет смена лица, для чего применяется символ «скошенный глаз» в увязке с символом «сам», – продолжил Штайнлезер. – Теперь рассказ от первого лица. «Я владею десятью тысячами корзин кукурузного зерна. У меня есть золото, бобы и девять бизоньих рогов арбузных семян. Мою набедренную повязку носило солнце в своем четвертом путешествии по небу. Лишь три набедренные повязки в мире старше и ценнее моей. Я взываю к тебе голосом громким, как молотоподобный стук цапель…» – здесь нужно пояснить, что отглагольная форма этого звука плохо переводится, и молот сейчас означает не современный ударный молоток, а каменотесный молоточек, – «…и отрыжка буйволов. Моя любовь жилиста, как сплетение змей, и неколебима, как ленивец. Она как оперенная стрела, выпущенная в живот, – такова моя любовь. Почему она безответна?»

– Позволь уточнить один момент, Штайнлезер, – вмешался Терренс. – Какой символ ты перевел как «безответный»?

– Изображение протянутой руки с загнутыми назад пальцами. Далее… «Я взываю к тебе. Не бросайся вниз. Ты веришь, что стоишь на мосту, уходящем в небо, но ты на краю обрыва. Я падаю ниц пред тобой. Я всего лишь собачий помет…»

– Заметьте, это он сказал, не я, – выдала Магдалина, как обычно без какой-либо связи с происходящим.

– Э-э… продолжай, Штайнлезер, – попросил Терренс. – Девушка либо сошла с ума, либо грезит наяву.

– А это все. Конец надписи. Остался последний символ, который я не могу понять. Иероглифическое письмо занимает много места. Больше на камне ничего нет.

– Какой символ?

– Метатель копья, переплетенный с символом времени. Иногда это означает «бросить вперед или далеко». Но что это означает здесь?

– «Продолжение следует», олух, – бросила Магдалина. – Не переживай, будут еще камни.

– А по-моему, красиво, – сказала Этил Бёрдок, – в некотором роде, конечно.

– Что ж тогда ты не оприходуешь его, Этил? В некотором роде, конечно, – спросила Магдалина. – Лично меня не волнует, сколько у него кукурузы. Сыта по горло.

– Оприходовать кого, дорогуша? – удивилась Этил. – Говард умеет переводить надписи на камнях, но кто переведет нашу Магдалину?

– Я, – улыбнулся Терренс. – И не хуже, чем надписи на камнях.

Но он ошибся.


История взяла их в плен. Она была о них и как будто внутри них: блеск змеиной кожи и безмятежность жаб, таинственные пауки в воде, пойманные в ловушку сны, сочащиеся через разбитую глазницу, пустулы на больном кролике, отрыжка буйволов и стрела, пущенная в живот. В воздухе разливался вечерний запах кремня, свежераскопанной земли, тихонько смеющихся ручьев, плесени – и еще особый аромат мускуса, именуемый «великодушие барсука».

Они поговорили об археологии и мифах. Потом пришла ночь, а за ней утро третьего дня.


Выборочные раскопки давали отличный результат. Курган оказался богаче Спиро, хотя разрез только начали разрабатывать. Странный близнец кургана, обломанный эоловый столб, многое подтверждал, но и во многом смущал и многому противоречил. Культурные слои в столбе или как минимум в его обнаженной сердцевине шли как будто в обратном порядке; все остальное выглядело обычно и малоинтересно.

Антерос работал со спокойной угрюмостью, Магдалина сидела наэлектризованная, готовая метать молнии.

– Стеклянные бусы! – гневно воскликнул Терренс Бёрдок. – Ну все, приехали! И кто здесь мистификатор? Я шуток не потерплю! – С утра он ходил раздраженный. Царапины на его лице были глубже, чем появившиеся накануне у Штайнлезера, и он злился на весь белый свет.

– Терренс, бусы находили и прежде, причем многажды, – попытался успокоить его Роберт Дерби.

– Мистификаторов тоже предостаточно! – взорвался Терренс. – На этих бусах только что не отпечатано: «Сделано в Гонконге» – стеклянная дешевка, такие продаются на вес! Какое они имеют отношение к восьмому веку? А ну сознавайтесь: кто это сделал?

– Вряд ли кто-то из нас, – мирно сказала Этил. – Они лежали внутри кургана, на глубине четырех футов. Мы прорубились на склоне сквозь триста лет суглинка, прежде чем наткнулись на них, и следы эрозии безусловно видны и глубже.

– Мы же ученые, – произнес Штайнлезер. – Вот мы сделали такую находку. И не мы одни – раньше находили такие же бусы. Давайте попробуем оценить степень их неправдоподобности.

В полдень они пообедали, отдохнули и оценили неправдоподобность бус. Антерос принес большой кусок окорока. Они ели сэндвичи и запивали пивом вприкуску с маринованными огурчиками.

– Вообще-то, – произнес Роберт Дерби, – главная загадка и невероятность не в том, что стеклянные бусы столько раз находили там, где их никакой силой быть не могло. Настоящая загадка – она касается всех древних индейских бус, хоть из кости, хоть из камня, хоть из оленьего рога. Их много, миллионы крохотных бусинок с проколотыми отверстиями у́же, чем любой найденный археологами прокалывающий инструмент. Сохранились свидетельства обо всех индейских ремеслах. Доподлинно известно, как совершенствовались их инструменты со временем. Тогда почему не найдено ни одного прокалывающего инструмента для бус? Потому что технологий, позволяющих делать такие крохотные отверстия, тогда попросту не существовало. Как же их делали?

– Бусоплюй, – хихикнула Магдалина.

– Бусоплюй! Вздор! – взорвался Терренс. – Это самая глупая и примитивная из индейских легенд!

– Но она существует, – возразил Роберт, – причем более чем у тридцати племен. Как утверждали карибские индейцы с Кубы, бусы им подарил бусоплюй. То же самое рассказывали Бальбоа индейцы Панамы. Индейцы пуэбло поведали Васкесу де Коронадо аналогичную историю. Бусоплюй был в каждой индейской общине. Истории о бусоплюях есть у племен кри, алабама и коасати – можете посмотреть у Суонтона[91]. Он записал истории со слов своих современников… Более того, когда первые европейские экспедиции предложили индейцам на обмен бисер, один из индейцев, взяв образцы, сказал (и тому есть свидетельство): «Я отнесу их бусоплюю. Он посмотрит на них и сможет выплевывать такие же». Этот бусоплюй потом выплевывал бусы бушелями. Других индейских свидетельств о происхождении бус у нас нет. Все бусы создал бусоплюй.

– Звучит не очень-то правдоподобно, – заметила Этил.

И она была права.

– О господи! Как мог бусоплюй, живший в восьмом веке нашей эры, выплевывать будущий бисер?! Как мог он выплевывать дешевые гонконгские стекляшки нашего времени?! – Терренс страшно разозлился.

– Простите, сэр, очень просто, – ответил Антерос. – Чтобы выплюнуть будущий бисер, он поворачивался лицом на север. Это общеизвестный факт.

Терренс кипел от злости. Он отравил команде весь день, а царапины на его лице стали багрово-фиолетовыми. В ярости он сообщил, что темное навершие на эоловом столбе представляет опасность, этот камень может сорваться в любой момент и кого-нибудь придавить. Антерос возразил: на столбе нет никакого навершия, Терренса подводят глаза и ему лучше полежать в теньке.

И Терренс чуть не лопнул от злости, когда увидел, что Магдалина прячет крупный сланцевый камень, найденный в обнаженной сердцевине эолового столба. Камень был слишком тяжел даже для Магдалины с ее загадочной силой. Она вытянула его из выемки, перекатила к подножию столба и теперь пыталась засыпать каменным ломом.

– Роберт, отметь точку извлечения! – рявкнул Терренс. – Пока она очевидна. Магдалина, прекрати сейчас же! Что бы этот камень ни представлял собой, его надо изучить.

– Это все та же дурацкая галиматья! Ну почему он не может оставить меня в покое? У него много денег, с ним пошла бы любая. К тому же, Терренс, это личное. Вас не касается.

– Магдалина, ты истеричка. Будет лучше, если ты покинешь раскопки.

– Хотела бы я уйти, но это невозможно. Хотела бы полюбить, да не могу. Разве мало того, что я умру?

– Говард, займись изучением камня, – распорядился Терренс. – На нем тоже есть надписи. Если это то, о чем я думаю, это меня пугает. Камень с надписями не может быть настолько древним, чтобы оказаться внутри эолового столба, в любой его части. А он найден ниже вершины. Постарайся разобраться, что на нем.

– Это займет несколько часов. Прежде я не встречал ничего похожего. А ты, Терренс, что ты о нем думаешь?

– А что, по-твоему, я могу думать? Камень гораздо моложе найденного вчера, а уже тот был совершенно невозможен! Первым признаваться в безумии я не собираюсь.


Говард взялся изучать камень с надписями. За два часа до заката ему принесли еще один – серый стеатитовый блок, найденный в более высоком слое. Знаки, покрывающие его, отличались от тех, что были на утреннем куске сланца.

В другом месте дела тоже спорились. Древний рыбный дух возник снова. Серии находок, невозможно идеальные, появлялись из земли чересчур упорядоченно.

– Роберт! – крикнула на закате Магдалина стоящему у подножия холма Роберту Дерби. – На высоком лугу у реки, в четырех сотнях ярдов ниже по течению, сразу за старым ограждением…

– …есть барсучья нора. Это я от тебя, Магдалина, заразился – вижу то, чего нельзя видеть. Если я возьму ружье и прогуляюсь по берегу, барсук высунет голову как раз в тот момент, когда я буду у норы, а я подойду к ней с подветренной стороны. Пуля попадет ему прямо между глаз. Это большой барсук, фунтов на пятьдесят.

– На тридцать, Роберт. Принеси его! Наконец-то ты начал понимать.

– Магдалина, барсучье мясо не очень вкусное. Его обычно не едят.

– Имеет право обреченная на смерть девушка поесть в последний раз то, что пожелает? Ступай, Роберт.

И Роберт ушел. Выстрел малокалиберного карабина был на таком расстоянии едва слышен. Вскоре Роберт принес мертвого барсука.

– Приготовь его, Этил, – приказала Магдалина.

– Конечно. Правда, я не знаю, как его готовить, но Антерос поможет.

Антероса поблизости не оказалось. Роберт отыскал его на холме: понурив плечи, старик сидел в лучах заходящего солнца и беззвучно рыдал. Его лицо казалось высеченным из матовой пемзы. Но он вернулся в лагерь и помог Этил приготовить барсука.


– Если первый из найденных сегодня камней тебя напугал, Терренс, то от второго у тебя волосы встанут дыбом, – сообщил Говард Штайнлезер. – Я не шучу. Эти камни слишком молоды, чтобы быть частью столба. Они – надругательство над здравым смыслом! Последнему камню от силы двести лет, а над ним – тысячелетний слой. О каком историческом периоде речь?

Они поели невкусное мясо барсука, запивая второсортным виски Антероса, который, впрочем, не подозревал о его второсортности. Мускусность теперь была не только вокруг, но и внутри них. Иногда костер зло плевался маленькими вспышками, и тогда свет разгонял темноту вверху. В свете одной из таких вспышек Терренс опять увидел на вершине столба темный камень. Он видел это навершие сегодня днем. Но позже, когда отдыхал в тени, его не было. Он даже забрался на столб, чтобы удостовериться: никакого навершия.

– Говард, нужно начать со второй главы, потом перейти к третьей, – сказала Этил. – Так будет логичнее.

– Хорошо. Ну, вторая глава – первый же камень, на который мы сегодня наткнулись, причем самого низкого залегания, – написана языком, никогда еще не представленным на письме. Однако читать его несложно; даже Терренс догадался, что это такое, и ужаснулся. На камне высечен анадарко-кэддоанский язык для рук – язык жестов равнинных индейцев, и здесь он представлен в виде формализованных пиктограмм. Язык сравнительно молодой, ему не больше трехсот лет. В первый приход испанцев он еще находился в зачаточном состоянии, но к первому приходу французов уже сформировался. Бурное развитие в течение одного века примечательно само по себе. Этот камень должен быть младше, чем место его залегания, но он точно залегал именно там, никаких сомнений.

– Начинай читать, Говард, – попросил Роберт Дерби.

В тот вечер он один чувствовал себя превосходно, все остальные сидели с мрачными лицами.

– «У меня триста лошадей. – Штайнлезер читал камень по памяти. – Мои земли раскинулись широко. Чтобы достичь их границ на севере, востоке и юге, нужно ехать верхом два дня; чтобы на западе – один день. Все это я дарю тебе. Мой голос взлетает, как огонь по высоким деревьям, как стремящиеся в небо желтые сосны. Мой крик – это вой сбивающихся в стаю волков, громогласный рык льва, предсмертный рев раненого теленка. Не убивай себя снова! Ты – утренняя росинка на ядовитом остролодочнике. Ты – быстрые крылья ночного ястреба. Ты – изящная лапка скунса. Ты – сок сквашенной тыквы. Почему ты не можешь принимать? Почему ты не можешь давать или принимать? Я – горбатый бык карабао с плоскогорья, я – сама река и ее заводи, я – сырая земля и камни. Приходи ко мне, но без ярости, не убивай себя снова»… Ну вот, это был первый текст – высеченный в камне анадарко-кэддоанский язык жестов. И опять в конце пиктограмма, которую я не понимаю: знак летящей стрелы и на некотором расстоянии валун.

– «Продолжение на следующем камне», естественно, – сказал Роберт. – Интересно, почему язык жестов никогда не записывали? Ведь знаки несложные и легко стилизуются. Они были понятны многим племенам. Такой способ письма напрашивался сам собой.

– Алфавитная письменность появилась в этом регионе раньше языка жестов, – объяснил Терренс. – Фактически общение с помощью жестов начало развиваться после прихода испанцев. Таким образом объяснялись с чужеземцами, а не с индейцами других племен. Но в одной части мира язык жестов получил письменное воплощение: так появились китайские иероглифы. Они возникли из потребности разных народностей общаться друг с другом. Поэтому вполне допускаю: если бы человечество изначально разговаривало на одном языке, никаких письменных языков не возникло бы. Письменность всегда начиналась как возведение моста над пропастью, так что наличие пропасти – необходимое условие.

– Пропасть как раз есть, – сказал Штайнлезер. – Этот столб – все равно что дымоход, полный смрадного дыма. Его верхняя часть должна быть старше нижнего слоя кургана, ведь курган насыпали поверх основания, образовавшегося в результате эрозии нижней части столба. Но, судя по некоторым признакам, они одного возраста. Мы все словно заколдованы: проработали здесь два дня, уже почти три, но так и не осознали, насколько невозможно происходящее… Древний наутланский символ, обозначающий время, срисован с эолового столба. Настоящее – нижняя часть дымохода и горящий в основании огонь. Прошлое – черный дым из дымохода, а будущее – белый дым. На вчерашнем камне был символ-подпись, которого я не понял и не понимаю до сих пор. Кажется, он указывает на что-то, выходящее из дымохода и не поднимающееся к небу, а опускающееся к земле.

– Вообще-то, столб не очень похож на дымоход, – заметила Магдалина.

– Настоящая девушка тоже не слишком напоминает утреннюю росу на ядовитом остролодочнике, – отозвался Роберт, – но мы же понимаем, о чем речь.


Некоторое время они рассуждали о невозможности происходящего.

– У нас как будто шоры на глазах, – говорил Штайнлезер. – С сердцевиной столба явно что-то не так. Да и насчет остальной его части я тоже не уверен.

– И правильно не уверен, – отозвался Роберт Дерби. – Ведь большинство слоев столба можно соотнести с определенными периодами и участками реки. Я ходил сегодня вверх-вниз по течению. На песчанике одного из участков нет следов эрозии. Русло сдвинулось там на триста ярдов, и песчаник оказался под столетним слоем суглинка и дерна. На других участках камень так или иначе срезан. Можно объяснить, в какие времена формировались отложения большей части столба, можно найти соответствия вплоть до нескольких веков в прошлое. Но когда появились верхние десять футов? Для них нет соответствия. Таким образом, дорогие мои, века, к которым относится верхняя часть столба, попросту еще не наступили!

– А когда появилось темное навершие? – начал было Терренс, но запнулся. – Кажется, я схожу с ума. Нет там наверху никакого темного камня. Я точно свихнулся.

– Не больше остальных, – заметил Штайнлезер. – Мне кажется, я его сегодня тоже видел. А потом он пропал.

– Эти письмена на камне – как старый полузабытый роман, – тихо проговорила Этил.

– Так и есть, – кивнула Магдалина.

– Не помню только, что случилось с девушкой из того романа…

– Зато я помню, – сказала Магдалина.

– Читай третью главу, Говард, – попросила Этил. – Я хочу знать, чем все закончилось.

– Сначала давайте выпьем виски от простуды, – скромно предложил Антерос.

– Так никто же не жаловался на простуду, – удивилась Этил.

– У тебя свой взгляд на медицину, Этил, а у меня свой, – ответил Терренс. – Так что я выпью. Хотя у меня скорее не простуда, а озноб от страха.

Они выпили. Потом некоторое время беседовали, и кое-кто начал клевать носом.

– Уже поздно, Говард, – сказала Этил. – Перейдем к следующей главе. Она последняя? А то пора спать. Завтра много работы.

– На третьем камне, втором из найденных сегодня, – более поздняя форма письменности. На камнях она прежде не встречалась. Это рисуночное письмо индейцев кайова. Они использовали шкуры бизонов, очень тонко выделанные, почти под пергамент, и наносили письмена разворачивающейся спиралью. Усложненную форму – а здесь именно она – это рисуночное письмо обрело сравнительно недавно. Совершенства оно достигло, возможно, уже под влиянием белых художников.

– Насколько недавно, Штайнлезер? – спросил Роберт Дерби.

– Полтора века назад, не более. Но на камнях письмена кайова прежде не встречались. Они просто не рассчитаны на то, чтобы их высекали в камне. Хотя здесь, в этом месте, столько чудес… Ладно, перехожу к тексту. Или точнее сказать – к пиктографии?.. «Тебя пугает мягкая земля, грубый грунт и камни, тебя пугает влажная почва и гниющая плоть, тебя пугает любая плоть, но вся плоть – гниющая плоть. Если ты не любишь гниющей плоти, значит не любишь вообще. Но ты веришь уходящему в небо мосту, подвешенному на волокнах и лианах, которые чем выше, тем тоньше, пока не становятся тоньше волоса. Это не мост в небо, и по нему ты не пройдешь в небеса. Ты думала, корни любви растут снизу вверх? Они идут из глубин земли, а земля – это старая плоть, мозг, сердце и потроха, это старые кишки бизонов и змеиные пенисы, это черная кровь, гниль и стенанье недр. Это – старое измученное Время, и корни любви растут из его запекшейся крови».

– Удивительно подробный перевод простых спиральных рисунков у тебя выходит, но я уже, кажется, проникся, – заметил Терренс.

– Возможно, я немного приукрасил, – признался Штайнлезер.

– Нагородил кучу вранья, – заявила Магдалина.

– Не соглашусь. Каждая моя фраза обоснованна. Но продолжу… «У меня – двадцать два охотничьих ружья. У меня – лошади. У меня – мексиканское серебро в осьмушках[92]. Я богат. Я дарю все тебе. Я кричу во все горло, как медведь, объевшийся остролодочника, как лягушка-бык в брачный период, как жеребец, вставший на дыбы при виде пумы. Это земля взывает к тебе. Я – земля более шерстистая, чем волки, и более грубая, чем камни. Я – трясина, которая тебя засасывает. Ты не можешь давать, ты не можешь принимать, ты не можешь любить, ты думаешь, что есть что-то еще, что есть небесный мост, по которому можно уйти, не обрушив его. Я – вепрем ощетинившаяся земля, а другой и нет. Утром ты придешь ко мне. Ты придешь свободно и радостно. Или ты придешь против воли и разлетишься вдребезги до последней своей косточки. Обратишься в прах от нашей встречи. Разлетишься вдребезги, как пораженная молнией, ударившей из-под земли. Я – тот красный телок, о котором говорили письмена. Я – гниющая красная земля. Утром или живи, или умри, но помни, что любовь в смерти лучше, чем жизнь без любви».

– Ничего себе! – охнул Роберт Дерби. – И все это ты извлек из детских каракулей?

– В общем, это конец рисунка. Обычно спиральная пиктограмма кайова заканчивается направленной либо внутрь, либо наружу стреловидной чертой. Эта заканчивается стрелкой, направленной наружу, что означает…

– «Продолжение на следующем камне», вот что это означает! – рявкнул Терренс.

– Следующих камней вы не найдете, – сказала Магдалина. – Они спрятаны или вообще еще не тут, но они будут появляться снова и снова. Ну да все равно – продолжение прочтете на камнях завтра утром. А я хочу с этим покончить. Нет, я не знаю, чего хочу!

– Зато я знаю, чего ты хочешь сегодня ночью, Магдалина, – улыбнулся Роберт.

Но он ошибся.

Разговор постепенно сошел на нет, костер погас, и все разбрелись по спальным мешкам.

Опустилась ночь, долгая и непроглядная, а потом пришло утро четвертого дня. Но постойте! На четвертое утро, по науатль-таноанской легенде, наступает конец света. Все жизни, которые мы проживаем, или думаем, что проживаем, – это лишь сны третьей ночи. Набедренная повязка, которую солнце надело для путешествия в четвертый день, не такая ценная, как может показаться. Солнце носило ее всего час. Или того меньше.

И правда, было в этом четвертом утре что-то финальное. Антерос исчез. Магдалина тоже. Столб сильно уменьшился, словно из него выпустили воздух; он съежился и, казалось, шатался. Сквозь густой туман еле пробивалось серо-оранжевое солнце. Все пропитал заключительный символ первого камня. Как будто что-то выходящее из дымохода не поднималось к небу, а опускалось к земле; но то был лишь смрадный утренний туман.

Нет, не туман. Что-то еще опускалось – нет, падало – с эолового столба или со скрытых мглою небес: песок, камни, бесформенные зловонные капли – те части неба, которые никак не назовешь возвышенными; мелкий мутный дождик, похожий на ночной кошмар. Эоловый столб крошился.

– Что за чертовщина, никогда такого не видел, – мрачно проворчал Роберт Дерби. – Думаете, Магдалина ушла с Антеросом? – На его унылом лице алели свежие царапины.

– Кто такая Магдалина? Кто такой Антерос? – поинтересовалась Этил.


Терренс Бёрдок размахивал руками, стоя на вершине кургана.

– Все сюда! – кричал он. – Мы нашли то, что оправдает экспедицию! Это нужно сфотографировать, зарисовать, измерить и засвидетельствовать! Голова из чистого базальта, в натуральную величину! Никогда не видел ничего подобного. Похоже, тут не только голова, но и все тело. Нужно откопать его. Ох, до чего странный вид у этого парня!

Говард Штайнлезер не отозвался. Он сжимал в руках что-то яркое, впившись в него взглядом.

– Что это у тебя, Говард? Что ты делаешь? – спросил Дерби.

– По-моему, это камень с продолжением. Надпись состоит из букв, но они искажены – обрезаны. Я уверен, это английский, и скоро разберусь, чего тут не хватает. Этот текст, кажется…

Со столба сыпались камни и щебень; сверху спускался туман, стирающий память, лишающий рассудка.

– Штайнлезер, да что с тобой? – заботливо спросил Роберт Дерби. – Это у тебя не камень.

– Не камень? А я думал, камень. Что же это?

– Несъедобный апельсин осейджей, плод маклюры. Это не камень, Говард.

И действительно – в руках у Штайнлезера был упругий, деревянистый, покрытый морщинами псевдоапельсин размером с небольшую дыню.

– Роберт, посмотри, эти морщинки немного похожи на буквы.

– Похожи, но только немного. Ты перенапрягся, читая эти камни. Идем наверх, Терренс зовет. Да и опасно стоять здесь.

– Зачем наверх? Смотри, еще один камень…

Это ощетинившаяся вепрем земля с грохотом взметнулась вверх. Это молния ударила из-под земли и настигла жертву. Прогремел взрыв. Темное каменное навершие слетело с маковки столба и рухнуло, врезавшись в землю со страшной силой, и разлетелось в мелкие дребезги. И кое-что еще, что было на этом навершии. И весь столб тоже рухнул.

От встречи девушка обратилась в прах. Разлетелась вдребезги до последней своей косточки. И погибла.

– Кто… кто она? – запинаясь, спросил Штайнлезер.

– Господи! Магдалина, конечно! – воскликнул Роберт Дерби.

– Немного ее помню. Я не понимал ее. Она призывно топырила крылышки, как мотылек, но никому не давалась. Пару ночей назад расцарапала мне лицо, потому что я неправильно ее понял. Она верила в небесный мост. Он встречается во многих мифах. Но таких мостов не бывает. Что тут поделаешь?

– Она мертва! Пропади все пропадом! Зачем ты копаешься в камнях?

– Возможно, на них она еще не мертва, Роберт. Если на камнях что-то написано, я хочу прочесть это прежде, чем с ними что-то произойдет. Это навершие, которое упало и разбилось, – оно, конечно, совершенно невозможное. Этот слой еще не сформировался. Я всегда хотел заглянуть в будущее, и, возможно, другого шанса у меня не будет.

– Идиот! Девушка мертва! Неужели никого это не трогает? Терренс, хватит орать о своей находке. Спускайся! Девушка погибла!

– Роберт и Говард, поднимайтесь ко мне! – упорствовал Терренс. – Бросьте свои осколки, они ничего не стоят. Здесь у меня нечто невероятное! Такого точно еще никто не видел.

– Поднимайтесь, парни! – прокричала Этил. – Находка и правда уникальная!


– Этил, тут все, что ли, спятили? – Дерби вскарабкался наверх. – Девушка погибла. Разве ты ее не помнишь? Не помнишь Магдалину?

– Не уверена. Ты про ту, что внизу? Ах да, она крутилась здесь последние два дня. Не стоило ей забираться так высоко. Жаль ее, конечно. Но ты только глянь, что мы нашли!

– Терренс, а ты помнишь Магдалину?

– Девушку внизу? Немного похожа на ту, что позапрошлой ночью расцарапала мне лицо. Если кто-то пойдет в город, сообщите шерифу, что у нас труп. Роберт, ты когда-нибудь видел такую голову? Мы уже докопались до плеч. Наверняка в земле вся фигура целиком. Невероятная находка!

– Терренс, ты совсем спятил. Но Антероса-то ты помнишь?

– Конечно. Близнец Эроса. Символ неразделенной любви. Черт! Это имя идеально подходит статуе. Назовем каменного человека Антерос.

То и был Антерос – в базальте, но как живой. Искаженное мукой лицо, поникшие от горя плечи. Казалось, он беззвучно рыдает. Работа резчика зачаровывала накалом страсти – камень отражал всю боль безответной любви. Возможно, позже, когда статую освободят из земли и очистят от грязи, она уже не будет производить столь сильного впечатления. Но сейчас Антерос вырастал прямо из грунта, сама земля он и был. К какому бы периоду ни относилась статуя, воздействовала на зрителя она с невероятной силой.

– Терренс, я про живого Антероса. Помнишь нашего землекопа Антероса Манипенни?

– А, да, помню. Сегодня он не явился на работу. Передайте, что он уволен.

– Магдалина мертва! Она была одной из нас! Лучшей из нас! – кричал Роберт Дерби.

Но Терренс и Этил не обращали на его крик внимания – они увлеченно выкапывали статую.

А Говард Штайнлезер внизу лихорадочно перебирал темные осколки, пока они не исчезли. Вглядываясь в слой, который еще не сформировался, он пытался прочесть будущее, скрытое туманом.

Как я написал «Продолжение на следующем камне»[93]

Р. А. Лафферти

Тот, кто хочет узнать, откуда берется рассказ, мелодия или скульптура, обычно спрашивает: «Как вы это сделали?» и «Что для этого нужно?». Есть одна история про парня из Голландии, который учился на мясника, и однокашники в шутку старались всячески его запутать. Говорили ему, что сердце по-английски называется «печень», мочевой пузырь – «желудок», язык – «огузок», вырезка – это «шейка», грудинка – «лопатка», легкие – «голяшки», ну и так далее. Но голландский парень оказался сметливым, быстро их раскусил и выяснил правильные называния для всех частей туши. Почти для всех. Он блестяще сдал выпускной экзамен – и практическую часть, и теоретическую. «Как же тебе это удалось? – спросил преподаватель. – Ведь все было против тебя!» – «Потому что у меня здесь кое-что есть, – ответил парень, постучав себя по лбу. – А именно – почки».

Суть не в том, что думать следует не мозгами, а почками, но прием гротескного сопоставления может порой оказаться весьма полезен. Нельзя быть уверенным, что смотришь на вещи под правильным углом, пока не взглянешь на них со всех возможных углов зрения. Как же я написал «Продолжение на следующем камне»? Да вот так: снизу вверх и от конца к началу. Сперва была простая, но, как мне казалось, свежая идея о времени. Затем я вывернул ее наизнанку (сделал события одновременными или как минимум повторяющимися), перевернул системы ценностей вверх ногами, стараясь придать отталкивающим вещам поэтический флер («великодушие барсуков, безмятежность жаб»), а потом попытался уравнять нелюбовь с любовью (у самой плоской вещи на свете всегда есть по меньшей мере две стороны, а может быть и гораздо больше). После этого я позволил персонажам действовать по-своему и напоследок выкинул из рассказа ту самую простую-но-свежую идею о времени. И на этом закончил. (Идея была своего рода катализатором; в принципе, ее можно было извлечь в самом конце почти без изменений.)

Делюсь идеей со всеми, кому интересно. Археологи ведут раскоп по направлению вверх, исходя из неких туманных топографических причин, и докапываются до слоев относительно недавнего или совсем недавнего прошлого, затем до слоев ближнего будущего (например, номерной знак, который будет выброшен кем-то пятнадцать лет спустя), затем более отдаленного будущего и наконец понимают: над ними все еще остается как минимум сто тысяч лет наслоений самого натурального будущего.

Таково происхождение одного отдельно взятого рассказа. Происхождения эти всегда разные, но всегда аномальные, и тому есть причина. Ни один рационально мыслящий, уравновешенный и живущий в гармонии с собой человек не захочет писать рассказ или стихотворение, сочинять мелодию или лепить скульптуру; нормальный человек не испытывает ни малейшей необходимости в таких сомнительных действиях. Тот, кто этим занимается, обязательно должен быть в чем-то неполноценен, иметь какие-то личностные проблемы. А чтобы добиться успеха в этих занятиях, надо иметь очень серьезные проблемы и быть совсем уж неполноценным. Каждое произведение искусства или псевдоискусства – своего рода костыль, который калека создает и дарит здоровому миру: нате, пользуйтесь. При этом здоровый мир даже не подозревает, что ему (миру) нужны какие-то там костыли.

Знаю, существует множество исключений из сформулированного тут правила о том, что заниматься творчеством способны лишь душевные калеки, люди неполноценные или с проблемами. Но, поверьте, эти исключения – чистой воды видимость. В каждом из якобы нормальных творческих людей есть какой-то перекос, дисбаланс.

Пойдем немного дальше. Одна из легенд, которую пока не написали и, возможно, никогда не напишут, – это Легенда о Поиске Совершенства. Но на самом деле речь идет о поиске Нормальности. Можете найти хоть где-нибудь в мире, прошлом или настоящем, хотя бы одного действительно нормального, здравомыслящего, уравновешенного человека? Вот он и есть Совершенство. И если его (ее) когда-нибудь найдут, необходимость в любом виде искусства, плохого или хорошего, отпадет сама собой.

Ну все, хватит, конец статьи, если это вообще статья. И учтите: в каждом сказанном здесь слове я немного шучу, но вместе с тем и говорю абсолютную правду.

Небо

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Sky» завершен в августе 1969 г. и опубликован в антологии «New Dimensions 1: Fourteen Original Science Fiction Stories» под редакцией Роберта Сильверберга в 1971 г. Включен в авторский сборник «Golden Gate and Other Stories» («Золотые Ворота и другие истории», 1982).

Предисловие[94]

Гвенда Бонд

Истории Лафферти – всегда мысленное путешествие, фантастический трип по неизведанным закоулкам сознания, путь в пространстве, где перспектива искажена хитроумно изогнутыми линзами. Но «Небо» – это рассказ о самом настоящем путешествии (и не одном), полный вдохновенной психоделики и нереальной реальности – то есть всего того, что мы ждем от Лафферти и так любим. Небо из названия – это не то, что мы видим над головой. Это необычная субстанция, которую продает главной (якобы) героине по имени Велкин Алауда мохнорукий дилер, страдающий смертельной (якобы) непереносимостью солнечного света.

Рассказ «Небо», номинировавшийся на премию «Хьюго», – это пересечение абсурда и трансценденции. Вас невозмутимо предупреждают об опасностях, подстерегающих человека в ситуации, бесконечно далекой от реальности. «Смотри, сгоришь, – сказала ему Велкин. – Нигде так не сгорают, как на облаке». Вы слышите рассуждения невидимого, но явно присутствующего здесь очень наблюдательного повествователя о героях и окружающем их мрачном мире; про Велкин нам говорят, что «у нее полые кости с воздухом внутри». Ее товарищи по скайдайвингу обсуждают время, Вселенную и смысл бытия на кристально чистом и возвышенном языке законченных наркоманов. Перелистывая страницы, мы чувствуем приближение конца и знаем, что падение будет болезненным. И вот Велкин бродит по темным катакомбам, где растут всевозможные разновидности мухоморов, смертоносных и галлюциногенных, причем собирает их не только продавец Неба, но и слепые кроты.

Последствия этого финального трипа останутся с читателем надолго. Так что наслаждайтесь упоительной сказкой в жанре транса, но не забывайте – Небо таит в себе опасности.

Небо[95]

Неботорговца могли бы звать «мистер Украдка»: лицо у него было как у лисы, глаза – как у хорька, и передвигался он, скользя по-змеиному. Жил он под «Скалами», которые давно уже перестали быть символом процветания. Грандиозный комплекс построили на участке мертвой земли (с целью преобразить ее), но земля победила. Меблированные комнаты потеряли былой блеск – их поделили на убогие каморки. «Скалы» поизносились. Прежние пастельные тона сменились тускло-серыми и коричневыми.

Пять подземных уровней, в лучшие времена служившие парковкой для автомобилей, когда те еще были распространены, теперь превратились в лабиринт узких проходов и тесных клетушек. Продавец Неба жил в самой нижней, самой маленькой и самой жалкой из них.

На открытый воздух он выходил исключительно по ночам. Дневной свет, как он полагал, был для него смертелен. Он торговал Небом исключительно под покровом самых темных ночных теней. Клиентов у него было всего несколько (причем странным образом избранных), и никто не знал, кто его поставщик. Сам он клялся, что поставщика у него нет – он, мол, лично собирает сырье и готовит продукт.

Велкин Алауда, пышная девушка с легкой походкой (говорят, у нее полые кости с воздухом внутри), появилась перед самым рассветом, когда продавец Неба уже нервничал, но еще не сбежал под землю.

– Мышка-трусишка, давай Неба пакет и спеши домой, скоро будет свет! – пропела Велкин. Она явно была на седьмом небе.

– Быстрее, быстрее! – поторопил продавец Неба, протягивая пакет.

Его черные глаза дрожали и едва заметно поблескивали. Но если бы в них отразился настоящий утренний свет, продавец Неба ослеп бы.

Подхватив пакет, Велкин сунула купюры в поросшие шерстью ладони продавца. (Неужели шерстью? Да, именно так.)

– Мир, отдыхай. Воздух, нас обнимай. Небо, из-под земли расти-вырастай, – снова пропела Велкин, пряча пакет.

И упорхнула – вприпрыжку (ведь она была легкая из-за полых костей). А продавец Неба нырнул головой вперед в черный провал шахты, вниз, на самое дно.


Утром на скайдайвинг пришли четверо: сама Велкин, Карл Флигер, Икар Райли и Джозеф Алдзарси. Еще был пилот, но не тот, о ком вы подумали. Тот пригрозил заявить в полицию, и они отказались иметь с ним дело. Нового пилота звали Рональд Колибри, и он летал на самолете сельскохозяйственной авиации.

Но разве самолет-опылитель поднимется к тем морозным высотам, где они любили зависать? Конечно поднимется, если все уже на Небе. Но он же не герметичен и на борту нет запаса кислорода? Да какое это имеет значение, если все на Небе, включая самолет?

Велкин приняла Небо с газировкой «Маунтин Визз». Карл сунул на губу, как нюхательный табак. Икар скатал самокрутку и засмолил. Джозеф смешал с питьевым спиртом и вколол в вену. Пилот Ронни слизывал и жевал, как сахарную пудру. Самолет по имени «Сорокопут» принял Небо в топливопровод.

Пятнадцать тысяч метров – кто бы еще смог так высоко подняться на кукурузнике! Тридцать градусов ниже нуля – и совсем не холодно! Воздух слишком разрежен, чтобы дышать? Если ты на Небе, подобная мелочь ничего не значит.

Велкин шагнула наружу – и полетела вверх, не вниз. Это был ее коронный трюк. Она весила мало и всегда забиралась выше остальных. Она все поднималась и поднималась, пока не растворилась в вышине. Потом спустилась обратно, но уже заключенная в сферу из ледяных кристаллов, внутри которой переливалась и строила рожи.

Ветер пронзительно свистел, обжигая кожу, и дайверы покинули борт. Они пошли вниз, планируя, соскальзывая и кувыркаясь, иногда неподвижно замирая в воздухе – по крайней мере, так казалось – или даже немного поднимаясь. Спустившись ниже, они рассыпались по облакам – черно-белым облакам с солнцем внутри и розовым солнечным румянцем по краям. Они раскололи ледяную сферу Велкин, и девушка выбралась наружу. Потом они ели тонкие кусочки льда, очень холодные и хрустящие, с запахом озона. Алдзарси стянул с себя футболку и загорал на облаке.

– Смотри, сгоришь! – крикнула ему Велкин. – Нигде так не сгорают, как на облаке.

Это точно!

Протаранив плотную белизну облаков, они спустились в безграничный голубой простор. Облака теперь были сверху и снизу. Именно здесь Гипподамия[96] проводила забеги на колесницах – на земле для этого не хватало места. У горизонта нижние облака загибались вверх, а верхние – вниз, образуя замкнутое пространство.

– Это наше собственное пространство и наша собственная небесная сфера, – заявил Икар (он, как и остальные, использовал скайдайверское имя, которое не совпадало с настоящим), – и они обособлены от всех людей и миров. Людей и миров нет, пока мы считаем, что их нет. Ось нашего пространства – его гармония. А значит, пока пространство в идеальной гармонии, время стоит на месте.

И правда, часы остановились.

– Там, внизу, мир, – сказал Карл. – Жалкий презренный мир. И он будет оставаться таким, сколько мы пожелаем. Конечно, он существует, хотя и призрачно. Конечно, мы сжалимся над ним и позволим стать реальным. Но это позже. А пока он плоский, и по нашей воле останется таким.

– О да, это очень важно, – произнес Джозеф многозначительно, как типичный человек на Небе. – Пока наше собственное пространство искривлено и замкнуто, мир должен оставаться плоским или вогнутым. Нельзя позволить ему выгнуть спину – это опасно. Пока он плоский и презренный, разбиться о него невозможно.

– Как быстро мы упадем, если позволим времени течь в его собственном ритме? Или в нашем? – спросила Велкин.

– Гефест однажды падал весь день, – сказал Икар Райли. – А тогда дни были не чета нынешним…

Слегка окосевший Карл Флигер вынырнул из глубин внутренней сексуальной страсти, которую часто испытывал во время дайвинга. Икар Райли словно надышался веселящим газом – явный признак того, что Небо отпускает. Джозеф Алдзарси ощутил холодный ветерок спиной и серию отрывистых коротких предчувствий.

– Мы не совершенны, – заявил Джозеф. – Но может, завтра или послезавтра станем такими. До цели рукой подать, и мы выигрываем раунд за раундом. Давайте отбросим легкомыслие, чтобы не упустить сегодняшнюю победу. Земля выгибает старую спину, так что приготовьтесь! Пора, парни!

Четверо (или, возможно, только трое) дернули за кольца. Парашюты вышелушились из рюкзаков, распустились и рванули стропы. Во время беседы скайдайверы держались рядом, пучком. Но на подходе к земле их разбросало на пятьсот ярдов.

Приземлившись, они снова собрались вместе и сложили парашюты. Дайвинг закончился.

– Велкин, как ты сумела так быстро сложить парашют? – Икар смотрел с подозрением.

– Я не знаю.

– Ты же самая медлительная и неаккуратная из нас, и твой парашют каждый раз приходится переукладывать. К тому же ты приземлилась последней. Как ты умудрилась сложить парашют раньше всех? Да еще так безупречно! И выглядит как моя укладка. Именно так я его тебе вчера и сложил.

– Икар, не знаю. Ой, кажется, я поднимусь еще раз, честное слово…

– Нет, Велкин, для одного утра достаточно. А ты точно раскрывала парашют?

– Я не знаю.


На следующее утро, приняв Неба по полной, они снова поднялись в небо. Маленький самолет по имени «Сорокопут» взлетел так, как ни один самолет до этого, – вверх, сквозь Бурю. Затянутая грозовыми облаками Земля съежилась до горошинки драже.

– Сейчас мы сыграем с ней шутку, – объявила Велкин. – Когда ты на Небе, это можно сделать с чем угодно, и шутка будет явью. Я скажу, что горошина, которая была нашим миром, – ничто, пустяк. Смотрите, она исчезла! Потом я выберу другую горошину, вон ту, например, и назову ее миром. И теперь именно в этот мир мы спустимся. Я поменяла один мир на другой, и он не знает, что с ним случилось.

– И все же он встревожен, – сказал Джозеф Алдзарси, раздувая ноздри. – Ты его взволновала. Неудивительно, что у него приступ неуверенности.

Они поднялись на миллион футов над землей. Альтиметр не был рассчитан на такую высоту, но пилот Рональд Колибри приписал мелком несколько нулей на шкале, и теперь показания соответствовали действительности. Велкин вышла наружу. Карл, Икар и Джозеф последовали за ней. Пилот Рональд Колибри тоже вышел, но вспомнил о своих обязанностях и вернулся в самолет.

На огромной высоте нет голубизны, кругом все черное и звездное. Из-за низкой температуры пространство испещрено трещинами и провалами.

Они спикировали на полмиллиона футов за долю секунды и с хохотом вышли из пике. Прыжок взбодрил, мир заиграл новыми красками. Они топали по облакам, и те отзывались звоном, как мерзлый грунт. То была родина инея, снежинок и зеркального льда. Здесь обитали творец погоды и сын его – ветер.

Они вошли в пещеру изо льда, смешанного с моренными отложениями, и нашли там вырезанные из оленьего рога топорики, а также кости хемициона[97] и угли, еще тлеющие. Ветры носились стаями – охотились в глубоких ущельях меж холодных фортовых[98] облаков, встречающихся только в самых верхних слоях атмосферы.

Они спустились ниже, где не было Бури, и обнаружили там новое солнце и новый воздух. Их встретило бабье лето – глубокая осень Неба. Они нырнули еще ниже, на многие мили и тысячелетия. И попали в разгар небесного лета: воздух там был до того голубой, что подернулся фиолетовой патиной.

И снова вокруг них образовалось собственное пространство, и снова время остановилось. Время, но не движение! Движение продолжалось. Или вы не знаете, что даже ничто в пустоте может совершать движение? А уж тем более они, в центре собственной небесной сферы! Это был бешеный ритм; увлекающий вихрь; это была абсолютная безмятежность дикого движения.

Но разве движение – это не просто отношение пространства ко времени? Нет. Подобное представление очень популярно среди обитателей планет, и оно субъективно. Здесь, за пределом влияния любых миров, движение безотносительно.

– Велкин, ты сегодня выглядишь как-то по-другому, – удивился Джозеф Алдзарси. – В чем дело?

– Не знаю. Замечательно быть разной, и я замечательная!

– Как будто чего-то не хватает, – задумался Икар. – Как минимум не хватает изъянов.

– Икар, у меня их нет.

Они находились внутри самого главного и неизменного момента, и он никак не кончался, не мог кончиться, он все длился и длился. Что бы теперь ни происходило, оно будет происходить за скобками этого момента.

– Давайте-ка обсудим еще раз, – предложил Икар спустя некоторое время. (Нет-нет, ни времени, ни тем более некоторого времени в этом моменте не было; ну разве что за скобками.) – Надеюсь, это последнее обсуждение. Сейчас мы внутри собственного пространства, вне времени и движения. Но Земля, уж какая есть, надвигается на нас с огромной скоростью и наглостью.

– Но для нас она ничто! – вдруг возмутился Карл Флигер в своей хтонической, первобытной страсти. – Мы разнесем ее вдребезги! Мы разобьем ее, как тарелочку для стрельбы! Да как смеет она мчаться на нас, словно взбесившаяся собака? Стоять, мир! К ноге, псина! К ноге, я сказал!

– Мы говорим одному миру «Взойди!», и он восходит. Другому командуем «Рядом!», и он подчиняется, – высказался Икар, купаясь в расслабленном ритме Неба.

– Пока еще не совсем, – возразил Джозеф Алдзарси. – Завтра мы будем готовы, но пока еще нет. Возможно, мы разбили бы мир как тарелочку для стрельбы, если б захотели, но тогда мы перестанем быть его хозяевами.

– Но мы всегда можем создать другой мир, – резонно заметила Велкин.

– Безусловно, но этот – наша проверка. Мы сойдем к нему, когда он сядет, как собака. Мы не позволим ему наброситься на нас. Сидеть! Место, я сказал!

И стремительно приближающийся мир испуганно замер.

– Спускаемся, – объявил Джозеф. – Мы позволим ему подняться, только когда окончательно его приручим.

(«И наклонили они небеса и сошли».)


И снова трое дернули за кольца. Парашюты вышелушились из рюкзаков, распустились и рванули стропы. Четверо скайдайверов держались вместе, пучком, в их главном, неизменном моменте; но на подходе к земле их разбросало на пятьсот ярдов.


– Велкин, у тебя сегодня вообще не было парашюта! – В глазах Икара сквозило изумление с примесью страха. – Так вот чем ты отличалась от нас.

– Да, кажется, не было. А зачем брать с собой ненужные вещи? Не понимаю, зачем я вообще таскала это старье.

– Выходит, сегодня мы были готовы, но не знали об этом, – решился заявить Джозеф. – Хорошо, в следующий раз парашюты не берем. Все оказалось проще, чем я думал.


Ночью Велкин навестила Неботорговца. Не обнаружив того на месте, она отправилась на поиски. Окутанная облаком фунгоидных ароматов, она спускалась все ниже и ниже в гулкое и сырое подземелье. Она проходила по коридорам рукотворного происхождения, естественного происхождения и неестественного происхождения. Некоторые из них и вправду были когда-то построены людьми, но со временем обветшали и превратились в диковинные глубокоземные пещеры. Велкин спустилась в беспросветную тьму, туда, где маленькие создания источают призрачный свет. Но свет этот был обманчив, как, впрочем, и сами создания: мертвенно-бледный разросшийся мицелий, карикатурные ложные шампиньоны, уродливые сморчки, гадкие бледные поганки. Подслеповатыми фонариками светился в темноте молочно-серый млечник; голубовато-белым отсвечивала хитрая говорушка и желтоватым – белый мухомор. Нездоровый призрачно-белый свет исходил от самого опасного и необычного из всех – красного мухомора. Его-то и собирал крот.

– Крот, дай то, что лучше хлеба, для лихой бригады Неба, для русалки воздушных потоков, королевы полетов высоких! – Слова Велкин отозвались громом в стоячем воздухе подземелья.

Она все еще парила в Небе, но оно уже оставляло ее, и прикосновения унылой реальности становились все грубее.

– Неба? Для толпы пустозвонов и их богини, той, что с сердцем и с костями пустыми?

– Ага, и посвежее. О, я хочу свежего-пресвежего Неба! – воскликнула Велкин.

– Свежесть – не наша категория, – возразил продавец Неба. – На самом деле ты хочешь несвежего Неба. Да-да, очень несвежего! Хорошо выдержанного, на котором и плесень уже заплесневела.

– Который из них, а? – поинтересовалась Велкин. – Как называется тот, из которого ты делаешь Небо?

– Красный мухомор.

– Разве это не просто ядовитый гриб?

– Нет, это больше чем гриб. Это нечто таинственное. При повторной ферментации его яд превращается в наркотическое вещество.

– Фу, как банально – наркотик!

– Но не просто наркотик. В нем есть что-то еще, особенное.

– Да нет же, вовсе не наркотик! – протестующе произнесла Велкин. – Это освобождение! Это сокрушение мира! Это абсолютная высота! Это полет и сама отрешенность! Это венец всего! Это высокое искусство.

– Хорошо, девушка, это искусство. Это самое высшее и самое низшее из всего созданного.

– Да нет же, – снова запротестовала Велкин, – не из созданного. Не из рожденного и не из сделанного. Я бы такого не вынесла. Это наилучшее из несозданного.

– Вот, бери, – проворчал продавец Неба, – и ступай с миром. Что-то живот у меня крутит…

– Иду! – воскликнула Велкин. – Но обещаю вернуться много-много раз!

– Не вернешься. За Небом не возвращаются много раз. Вот и ты больше не вернешься. Хотя нет, может, еще разок. Да, пожалуй, еще разок.


На следующее утро они снова поднялись в Небо. Их последнее утро. Ну зачем говорить, что это утро последнее? Потому что время для них исчезнет. Будет последний бесконечный день, который не прервет ничто.

Они поднялись на самолете «Бессмертный орел», некогда носившем имя «Сорокопут». За ночь он перекрасился и написал на себе новое имя и символы, часть из которых сразу и не понять. «Бессмертный орел» всосал Небо через топливопровод, ухмыльнулся, взревел и пошел на взлет.

О, Небесный Иерусалим! Как он пошел!

Все они, без сомнения, достигли совершенства, и Небо им никогда больше не потребуется. Теперь они сами были Небо.

– Мир такой крошечный! – зазвенел голос Велкин. – Городки – как мушиные пятнышки, а мегаполисы – как мухи.

– Экая несправедливость! – возмутился Икар. – Муха – низшее существо, а такое возвышенное имя носит.

– Это я мигом исправлю, – пропела Велкин. – Повелеваю всем мухам: сдохните!

И все мухи сдохли.

– Вот уж не думал, что ты сумеешь, – удивился Джозеф Алдзарси. – Что ж, несправедливость устранена. Теперь благородное имя Мух наше. Нет больше Мух, кроме нас!


Все пятеро, включая пилота Рональда Колибри, покинули борт «Бессмертного орла», на этот раз без парашютов.

– Ты как, справишься один? – спросил Рональд у покачивающегося с крыла на крыло самолета.

– А то! – кивнул кукурузник. – Я, кажется, знаю, где тут другие «Бессмертные орлы» летают. Найду себе пару, совьем гнездо…

Было безоблачно, а может, они теперь видели сквозь облака. А может, из-за того, что Земля превратилась в крошечный шарик, облака вокруг нее стали несущественными. Чистый свет лился со всех сторон: солнце тоже стало несущественным и утратило свою главную функцию источника света. Осталось чистое стремительное движение, не привязанное к пространству. Двигаясь стремительно, они никуда не перемещались – они и так были везде, в сверхзаряженном центре всего.

Чистый обжигающий холод. Чистая безмятежность. Нечистая гиперпространственная страсть Карла, а затем их общая страсть – но хотя бы чисто необузданная. И во всем – ошеломляющая красота, спаянная со вздыбленным, как скалы, уродством, рождающим чистый экстаз.

Велкин Алауда превратилась в мифическое существо с кувшинками в волосах. И вовсе не обязательно говорить, что было в волосах у Джозефа Алдзарси. Миллион лет или миллиард – одно вечно длящееся мгновение!

Но никакого однообразия, нет! Спектакли! Живые картины! Декорации! Сцены возникали на неуловимый миг – или возникали навсегда. Целые миры, созревшие в беременной пустоте: не только сферические, но и додекасферические, и гораздо более сложной формы. Не какие-то там жалкие детские семь цветов, а семь в седьмой степени и еще раз в седьмой – вот сколько!

Ясные звезды, такие живые в ярком свете. Вы, видевшие звезды лишь в темноте, лучше молчите – вы ничего не видели! Астероиды, которые они глотали, как соленый арахис, ибо все трансформировались теперь в гигантов. Галактики как стада буйных слонов. Мосты протягивались через пространство, такие длинные, что оба их конца исчезали за сверхсветовой границей. Чистейшие водопады, как по валунам, сбегали по скоплениям галактик.

Неумело забавляясь с одним из таких потоков, Велкин случайно погасила Солнце.

– Да и фиг с ним! – успокоил ее Икар. – По земным меркам минуло то ли миллион, то ли миллиард лет, и Солнце все равно уже тускнело. И ты всегда можешь сделать другое.

Карл Флигер метал грозовые молнии в миллионы парсеков длиной и пытался ими, как хлыстом, подцеплять скопления галактик.

– А вы уверены, что наше время не вышло? – спросила Велкин с некоторым опасением.

– Время вышло само для себя, но к нам это не имеет отношения, – объяснил Джозеф. – Время – всего лишь метод подсчета чисел. Причем неэффективный, потому что числа, во-первых, ограниченны, а во-вторых, счетовод неминуемо скончается, дойдя до конца серии. Один лишь этот аргумент доказывает бессмысленность подобной математической системы; зачем вообще ее учат?

– Значит, нам ничто не угрожает? – Велкин хотела определенности.

– Нет, разве что внутри времени, но мы-то вне его. Ничто не может воздействовать на нас, кроме как в пространстве, а мы – вне пространства. Прекрати, Карл! То, что ты делаешь, называется содомией…

– У меня в одном из внутренних пространств червь, и он меня беспокоит, – пожаловался пилот Рональд Колибри. – Он очень шустрый.

– Нет-нет, это невозможно. Ничто не может нам навредить, – уверенно повторил Джозеф.

– У меня тоже червь во внутреннем пространстве, только более глубоком, – сообщил Икар. – Это не в голове, не в сердце, не в кишечнике. Может, мое внутреннее пространство всегда было вне общего пространства? Мой червь не грызет меня, но он шевелится. Может, это просто усталость оттого, что я вне досягаемости чего бы то ни было?

– Откуда эти сомнения, друг мой? – проворчал Джозеф. – У тебя их не было мгновение назад, у тебя их не было десять миллионов лет назад. Так откуда они сейчас, когда нет никакого «сейчас»?

– Ну, что до этого… – протянул Икар (и миллион лет минул), – хотелось бы взглянуть на один объект из моего прошлого… – (и минул еще один миллион лет), – он называется «мир».

– Ну так удовлетвори любопытство, – посоветовал Карл. – Или не знаешь, как сотворить мир?

– Знаю, но будет ли он тем же?

– Постараешься – будет. Он будет таким, каким ты его сделаешь.

И Икар Райли сотворил мир. Но он не слишком старался, и мир получился не совсем таким, как раньше, хоть и похожим.

– Хочу посмотреть, осталось ли там кое-что из моего, – заявила Велкин. – Подвинь-ка его поближе.

– Вряд ли там будет что-то из твоего, – сказал Джозеф. – Вспомни, сколько миллиардов лет прошло.

– Оно будет там, если я помещу его туда, – возразил Икар.

– К тому же ты не сможешь пододвинуть мир ближе. Дистанции теперь бесконечны, – добавил Карл.

– Зато могу подстроить фокусное расстояние, – опять возразил Икар и так и сделал.

Мир неизмеримо приблизился.

– Мир помнит нас, как щенок – хозяина, – сказала Велкин. – Смотрите, он прыгает на нас.

– Скорее, как лев, который хочет добраться до охотника, забравшегося на дерево подальше от когтей, – проворчал Икар, предчувствуя недоброе. – Но мы-то не на дереве.

– До нас ему не дотянуться, как ни старайся, – парировала Велкин. – Пора спускаться.

(«И наклонили они небеса и сошли».)


Очень странная вещь приключилась с Рональдом Колибри, когда он коснулся земли. Казалось, у него начался припадок. Его лицо обмякло, на нем отразились боль и ужас. На призывы он не отвечал.

– Рональд, что случилось? Не молчи! – отчаянно молила Велкин. – Ой, что это с ним? Кто-нибудь, помогите!

Тут с пилотом стало происходить совсем уж невероятное. Он начал складываться и разрушаться, снизу вверх. Кости медленно лопались и протыкали кожу изнутри, внутренности вылетали наружу. Рональд сплющивался. Дробился. Расплескивался. Разве возможно, чтобы человек расплескивался?

Затем приступ настиг Карла Флигера: та же вялость и ужас на лице, то же складывание и разрушение снизу вверх – такая же отвратительная последовательность.

Следующим в состояние разрушения вошел ничего не понимающий Джозеф Алдзарси.

– Икар, что с ними происходит?! – кричала Велкин. – И что это за звук – долгий громкий «бу-у-ум»?

– Они мертвы. Как это возможно? – оторопело бормотал дрожащий Икар. – Ведь смерть – во времени, а мы вне его.

Но и он испытал на себе неумолимую поступь времени, когда соприкоснулся с землей, разрушаясь и растекаясь еще отвратительнее, чем остальные.

И Велкин тоже коснулась земли, врезалась в нее… и что потом?

Она услышала звук – долгий громкий «бу-у-ум».

(Прошло еще миллион лет, а может быть, несколько недель.)


Трясущаяся старуха на костылях ковыляла по темным проходам в глубине «Скал». Слишком старая, чтобы быть Велкин Алауда, но не слишком старая для Велкин, прожившей миллионы лет вне времени.

Нет, она не погибла. Она же была легче остальных. К тому же она дважды проделывала это и не получила ни единой царапины. Но это было еще до того, как она познала страх.

Естественно, ей сказали, что ходить она больше не сможет. И вот самым неестественным образом она ковыляет на костылях, влекомая запахом плесени, эхом и сыростью, в абсолютной темноте, туда, где маленькие создания неправильной формы источают неверный свет. Она хочет лишь одного, без чего не может жить.

– Неба для старой разбитой карги! Неба пакетик, спаси, помоги! – проскрипела Велкин старушечьим голосом; но ответом было лишь эхо.

Разве продавец Неба должен жить вечно?

Хохочущая скала

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Cliffs That Laughed» завершен в июле 1966 г., доработан в августе 1966 г., апреле 1967 г. и опубликован в журнале «Magazine of Horror» в марте 1969 г. Включен в авторский сборник «Strange Doings» («Странные дела», 1972).

Предисловие[99]

Грегори Фили

Этот рассказ вышел в марте 1969 года в журнале «Мэгэзин ов хоррор», мало подходящем для произведений Р. А. Лафферти (журнал издавал Роберт Лаундес, который напечатал когда-то несколько ранних рассказов Лафферти и безусловно знал о нем предостаточно). Вторично рассказ вышел в 1972 году в сборнике «Странные дела» и с тех пор почти не переиздавался. Но его точно не отнесешь к жанру хоррора, хотя, возможно, здесь сыграл роль эпизод из той области, которую Фрейд называл «ужасом инцеста».

Так что же это, собственно, за рассказ?

История, рассказанная в баре, – по крайней мере, отчасти. В нее вплетается другая история, поведанная десятилетиями раньше тому же человеку, но другим рассказчиком, парнем из Малайзии по имени Галли, с которым повествователь (автор) познакомился, служа на военной базе в Индонезии. На малайского гостя снизошло новое вдохновение: Галли получил доступ к американским комиксам. Его история, которая начинается с «мелодии флейты, как она взмывает ввысь» и заканчивается тем, как «затихает мелодия флейты», создает гармоничное ощущение целостности, однако в нее, мешая рассказчику, «постоянно встревают куски» другой истории (о трех солдатах, пропавших на индонезийском острове в 1945 году). В конце концов тем не менее обе истории сливаются в единую и очень странную сагу, которую повествователь (как бы он ни протестовал) превращает в третью историю, ту, которую мы, собственно, и читаем.

Атрибуты истории хорошо знакомы поклонникам Лафферти: кровожадный, но колоритный пират; упрямая молодая женщина, отказывающая в близости; жестокий замысел, сорванный хитроумным трюком. Постоянного читателя Лафферти не удивляют ни идеализированные изображения пиратов, ни то, что Эндрю Фергюсон назвал «расчлененкой и жуткими описаниями смертей». Что поражает, так это внезапное появление табуированной темы инцеста, о чем Лафферти никогда не писал. Брутальный, но романтичный Уилли Джонс в конце концов покоряет Маргарету, дочь человека, которого убил, и вкушает сладость ее любви. Но он игнорирует ее требование не возвращаться к пиратскому промыслу, и она придумывает изощренную месть – навсегда лишает его возможности «взять ее на абордаж», ведь в этом случае он рискует совершить инцест. Поскольку и сама Маргарета, и ее взрослая дочь (точная копия матери) одновременно и живы и мертвы, гротескная семейная мелодрама приобретает совсем уж фрейдистский характер, и в итоге отец, мать и дочь, объединившись во зле, начинают заманивать на остров мужчин и убивать их, прежде чем те успеют толком «порезвиться» с одинаковыми прелестницами.

Этот клубок ярости и неутоленной похоти, тайного желания инцеста и жажды убийства неожиданно разматывается в еще одной истории из бара, которую рассказывает американский солдат – единственный уцелевший на острове Уилли Джонса и сбежавший оттуда в 1945 году. Теперь, спустя двадцать лет, на пути к дому он мечтает лишь об одном: вернуться обратно. Малайская народная сказка, модернизированная комиксом о Чудо-Женщине, в сочетании с многочисленными элементами мифов об инцесте – такими, например, как неразличимые мать и дочь или загадочные существа, мертвые, но все еще живые, – воскрешает в памяти собирательный образ Belle Dame Sans Merci[100], безжалостной красавицы, которая опустошает души мужчин холодностью и вечными отказами. Довольно необычный рассказ, даже для Лафферти. Не говоря уж о големах (которые на самом деле не големы, а нечто другое) или странных пограничных явлениях вроде «срединного состояния» между жизнью и смертью (в нем пребывают мать и дочь) и подземного «срединного мира», в котором солдат готов заблудиться навсегда.

И при чем здесь тогда название? В рассказе же нет никаких скал. Солдат, возвращающийся туда, где его ждет смерть, вспоминает двух женщин: они «были – прямо огнедышащий вулкан!.. Стройные да крепкие, точно горы, и мы залезали им на плечи, как на гору. Аж дух захватывает! Плечи – будто хохочущая скала. Качало здорово…».

Этот странный образ (совсем непохожий на плечи, которые принято воспевать) вызывает ассоциации с рассказом Лафферти «Покорители скалы», опубликованным годом позже. Утес, который, как автор объясняет сразу, больше похож на шпиль, как и оборот «залезать на плечи» или эоловый столб в «Продолжении на следующем камне», – недвусмысленная синекдоха. Это символ вековечного мужского влечения, губительного, как и в «Продолжении на следующем камне», – и для мужчины, одержимого страстью, и для объекта его желания.

Но так или иначе, использование автором скалы как символа подавленной сексуальности остается недопроясненным, равно как и причины, по которым он предложил измененную версию исчезновения солдат в романе 1971 года «Дьявол мертв». «В мире есть всего-навсего одна история», – напоминает Галли-рассказчик, и версия, изложенная в «Хохочущей скале», дарит нам ощущение легенды, тонкого юмора, виртуозности письма. А если кому-то нужна абсолютная ясность, так пусть обратится к другим авторам.

Хохочущая скала[101]

– Между десятью и половиной одиннадцатого утра, первого октября тысяча девятьсот сорок пятого года, на острове, который иногда называют Пулау-Петир, а иногда – остров Уилли Джонса (на карте обозначено совсем другое название) бесследно исчезли трое американских солдат.

Говорю вам, я туда вернусь! Эти ликующие руки, от них и смерть принять не страшно! Вернусь, и точка! Стоп, держите меня!

Трое пропавших были сержант Чарльз Санти из города Ориндж, штат Техас; капрал Роберт Каспер из города Гоби, штат Теннесси; и ефрейтор Тимоти Лорриган из Бостона в каком-то восточном штате. Один из троих был я.

Вернусь, хоть бы и через двадцать лет!

Нет, нет, нет, это не та история! Случилась она на том же острове Уилли Джонса, но дело тут совсем в другом. Ее рассказал мне один парень как-то в баре, намного позже, буквально на днях, начав с обычной присказки: «Мы с тобой не встречались на Островах?»

– Бывает такое с рассказчиками, – сказал Галли. – Иной раз даже нарочно начинают историю с ошибки, чтобы слушателей раздразнить. Рассказчик якобы смущается – ой, оплошал, – а на самом деле интерес разжигает, и вот уже слушателей зацепило.

Галли был потомственный рассказчик из Ост-Индии.

– В мире есть всего-навсего одна история, – говорил он, – и услышать ее можно по-разному. Рассудок говорит: «Черт, не может такого быть!» – а ожидание чуда говорит: «Черт, а вдруг может».

Галли был рассказчик, и он предложил научить меня своему искусству.

Потому что мы и сами его зацепили. Было у нас кое-что, очень ему нужное.

– Тысячу лет мы рассказывали одни и те же истории, – сказал Галли. – А нынче у нас появился новый источник: американские комиксы. Мой дед их давным-давно к делу приставил. Теперь и я пользуюсь. Я их у вас ворую из полевой канцелярии. Полный ящик уже набрал. У меня есть «Космические комиксы» и «Командор Полночь», «Могучий Мыш» и «Капитан Галактика», есть и «Зеленый Шершень», и «Реактивная маска». От дедушки тоже кое-что осталось из этих серий, только художники тогда были другие. А вот «Чудо-Женщины» у меня нет, ни одного экземпляра. Я бы поменялся, три к одному! Еще и приплачу! Ее можно соединить с одной островной легендой, целый новый цикл получится. Новые сюжеты постоянно нужны. Есть у вас «Чудо-Женщина»?

Едва он спросил, я понял, что дело в шляпе. «Чудо-Женщины» у меня не было, но я знал, где можно стырить журнальчик. Вроде это был выпуск «Чудо-Женщина и космические волшебники», хотя я не уверен.

Журнал я спер, и в благодарность Галли мало что научил меня искусству рассказчика, а еще рассказал такую историю.


– Представь себе мелодию флейты, как она взмывает ввысь, – промолвил Галли. – У меня нет с собой флейты, но начинать историю нужно именно с нее, чтобы создать настроение. Представь себе корабли, идущие из Аравийского моря и прибывающие наконец к острову Джилоло[102], а после – к тому самому острову, где мы сейчас находимся. Представь себе волны и деревья – прародителей нынешних волн и деревьев.

Год был примерно тысяча шестьсот двадцатый, рассказывал Галли, и пиратство на океанских просторах понемногу клонилось к закату. Молуккские острова уже триста лет славились как богатейшее царство пряностей, и притом лежали на пути манильских галеонов, идущих из Мексики и от Панамского перешейка. Арабское, индусское и китайское пиратство позорно пришло в упадок. Англичане в этом деле всегда работали топорно. В торговле первенство захватили голландцы, а португальцы отошли в тень. Для предприимчивого и отважного флибустьера в Ост-Индии открывались неограниченные возможности.

И такие люди появились. Не последним среди них был Уилли Джонс.

Говорили, что Уилли Джонс – валлиец. Правда, нет ли – думайте что хотите. То же самое говорили и о дьяволе. В двадцать пять лет Уилли уже имел собственный корабль с матросами самых разных народностей. Корабль был похож на горбатую птицу с треугольным парусом. Когда вдруг по бокам выдвигались два ряда весел – будто птица крыльями взмахнула. На носу у него было украшение в виде взлетающей птицы, ему ее вырезали в Маскате[103]. Звался он «Летучий змей» – или «Пернатый змей», смотря на каком языке.


– Тут сделай паузу, – поучал Галли. – Дай слушателю время проникнуться. Представь себе всяких разных мертвецов. И сразу переходим к той части, где кровища.


Как-то утром рано «Пернатый змей» догнал голландский парусник, забросил крючья и взял голландца на абордаж. Матросы на голландце были вооружены, но им еще не приходилось сталкиваться с такой внезапной и яростной атакой. Палуба стала скользкой от крови, со всех сторон слышались предсмертные хрипы.

– Я забыл сказать, что дело было на переходе между Молуккским морем и морем Банда, – промолвил Галли.

«Змей» снял с голландца кое-какой ценный груз, несколько крепких матросов-малайцев, сколько-то золотых слитков, сколько-то важных бумаг и чернокудрую голландку по имени Маргарета. Две последние части добычи Уилли забрал себе. «Змей» сожрал голландский парусник с потрохами, только догорающие кости остались плавать в океане.

– Забыл сказать, что голландский парусник назывался «Люхткастел»[104], – промолвил Галли.

Уилли Джонс полюбовался, как «Люхткастел» уходит под воду, а потом приступил к вдумчивому изучению бумаг и чернокудрой Маргареты. И внезапно принял решение – забрать добычу и на полгодика отойти от дел.

В бумагах он вычитал про один богатый остров, собственность голландских торговцев пряностями – тех самых, что пошли на дно вместе с «Люхткастелом». Команда поможет Уилли Джонсу захватить остров, а он за это отдаст им свой корабль и все охотничьи маршруты, разработанные за годы пиратства.

Уилли Джонс захватил остров и стал им править. Корабль он отдал, а себе оставил только золото, чернокудрую Маргарету и трех големов, которых когда-то взял как выкуп за одного еврея в Омане.

– Забыл сказать, что Маргарета была дочка того самого голландского торговца пряностями, хозяина острова и парусника, погибшего от рук Уилли, и по-хорошему остров должен бы достаться ей по наследству.

Целый год Уилли Джонс правил поселком, гонял в хвост и в гриву троих големов и помыкал здешними жителями. По его приказу они собрали и упаковали в тюки урожай пряностей (а за эти пряности давали серебра по весу) и еще построили ему Большой дом. И целый год он обхаживал чернокудрую голландку Маргарету. Не вышло у него взять ее на абордаж, как других девчонок.

Она ему отказывала, потому что он убил ее отца, потопил парусник «Люхткастел», что был для нее заместо семьи и родины, и вдобавок украл ее остров.

Эта Маргарета, хоть и была она хорошенькая да стройная как тростинка, во время боя между «Пернатым змеем» и «Люхткастелом» схватила сразу троих моряков, раскрутила их у себя над головой да и выбросила за борт. Глаза у нее сверкали, словно у стрекозы, они умели гореть и смехом, и яростью одновременно.


– Девки там были – прямо огнедышащий вулкан! – сказал солдат. – Стройные да крепкие, точно горы, и мы залезали им на плечи, как на гору. Аж дух захватывает! Плечи – будто хохочущая скала. Качало здорово…

Нет-нет! Это тут ни к селу ни к городу. Это все тот вояка в кабаке наболтал, влез в историю почем зря.

– Я забыл сказать, она мне напоминает Чудо-Женщину, – промолвил Галли.

Уилли Джонс считал, Маргарета достойна, чтобы ее завоевать по-хорошему. Просто он не был уверен, что осилит завоевать ее по-плохому. Ухаживал за ней как умел и вовсю пользовался красотами золотисто-зеленых плантаций, где выращивали пряности.

– Представь себе птицу пермату[105], что вьет гнездо на луне, – сказал Галли. – Это самая страстная из всех птиц и самая сладкоголосая. Представь, как взлетает ввысь мелодия флейты.

Уилли Джонс сложил для Маргареты такую песню:

Мускатная луна – третья луна в году.

Прилив набегает волной прохладного ночного шелка.

Земля оживает под босыми ногами Маргареты,

Подобной лепестку цветка ко-анг.

Уилли сочинил эту песню на малайском языке. На нем все слова оканчиваются на «-анг».

– Представь, как водопад льется каскадами по каменным уступам, – промолвил Галли. – Представь, как багряные птицы резвятся в зеленых рощах.

Уилли Джонс сложил для Маргареты еще такую песню:

Сильная женщина, что может нести мужчину на плечах,

И все же она до сих пор девочка, что ждет черный корабль.

На нем приплывет герой, древний как небо.

Но она не знает, что я уже здесь.

Эту песню Уилли сочинил на голландском. На этом языке все слова оканчиваются на «-ейк».

– Представь себе, как мелодию первой флейты подхватывает еще одна, и звуки разлетаются, точно птицы, – промолвил Галли.

Уилли Джонс сложил для Маргареты последнюю песню:

Проклятье! Хватит уже лунного света и разговоров о завтра.

Время плести циновки и шить каин[106].

Даже крохотный крабик строит себе домик в песке.

Маргарете пора бы ворошить угли в очаге и печь роти[107].

Что ж она никак не поймет?

Третью песню Уилли сочинил на валлийском. На этом языке все слова оканчиваются на «-гвбл».

Через год они сошлись. Какая-то холодность еще чувствовалась, как будто Маргарета никогда ему не простит убитого отца и украденный остров, но все-таки дело у них сладилось.


– Тут сделай паузу на пару минут, вроде этакой идиллической интерлюдии, – промолвил Галли. – В этом месте мы поем «Баганг Кали Берджумпа»[108], если б ты только знал эту песню. Еще играем на флейте, будь у меня с собой флейта.

Идиллическая интерлюдия окончена.

Потом вернулся старый корабль Уилли, «Пернатый змей», в жутком состоянии – весь провонял застарелой и свежей кровью, а от команды остались всего девять человек, и те насквозь больные. Они дружно взмолились, чтобы Уилли снова стал их капитаном и все исправил.

Уилли отмыл эти девять живых скелетов и три дня их откармливал, пока не встали на ноги. Тем временем три голема заново снарядили корабль.

– Ему нужна крепкая рука на штурвале, только и всего, – сказал Уилли Джонс. – Я согласен взяться за него на неделю и один день. Покажу новой команде, что к чему, чтобы надолго запомнили, и мы снова нагоним страху на Острова пряностей. Потом я вернусь на свой остров с приятным сознанием, что сделал доброе дело – заново приспособил «Змея» к его кровавой работе, что ему на роду написана.

– Уилли Джонс, если ты сейчас уедешь, мы тебя еще много лет не увидим, – сказала чернокудрая голландка Маргарета.

– Всего годик, и это в крайнем случае, – сказал Уилли Джонс.

– А когда вернешься, я буду в могиле.

– Тебя, Маргарета, никакая могила не удержит.

– Может, и не удержит. Я встану из-под земли и встречу тебя на берегу. Только люди меняются, как полежат пару-тройку лет в могиле. Вернешься, а я тебя не призна́ю и не вспомню, что ты мой муж. Ты и сам не поймешь и никогда не узнаешь, та же я, кого ты оставил, или другая. Я – вулкан, но я затушила на время свою ненависть и согласилась быть с тобой. А если ты меня покинешь, лава вновь закипит и будет гореть против тебя вечно, и больше уже не будет тебе покоя.

Но Уилли Джонс покинул ее и ушел в море на «Пернатом змее». Он взял с собой двух големов, а одного оставил служить Маргарете.

Там пошло-поехало, то одно, то другое, и пробыл он в плавании двадцать лет.

– В то утро мы пошли полюбопытствовать насчет Большого дома, – сказал солдат, – потому как скоро нам было уезжать с острова насовсем. Ну, про Большой дом ты знаешь. Ты же тоже бывал на острове Уилли Джонса. Местные зовут его Дом черепов, а малайцы и индонезийцы вообще о нем не говорят.

– Пришли мы к Большому дому – до него было не больше мили от нашего периметра. Домина был здоровенный, наполовину развалился, но почему-то нам вдруг показалось, что в нем живут. А не должны бы. И тут мы увидели двух – матушку и дочку. Мы затряслись, точно полоумные, и бегом к ним.

– До того они были похожи – не отличить. Глаза у них сверкали, как у той насекомой твари, что поедает своих самцов. Будто молния средь бела дня ударила! Эти руки как обхватят тебя, что все кости запоют! Мы сразу поняли, что не близняшки они, и вообще не сестры. Матушка и дочка, мы прям знали, и все тут.

– В жизни таких не встречал. Не знаю, что стало с моими двумя сослуживцами, но оно точно того стоило. Да хоть бы они меня и совсем убили! Эти две красотки были само совершенство, пусть мы пробыли с ними всего пять минут.

– А потом пришел Барсук.


Нет, нет, нет! Это снова другая история – не та, что рассказывал Галли. Это мне рассказал солдатик в баре. Постоянно встревают куски его болтовни, – может, потому, что мы с ним были немножко знакомы, когда служили на острове Уилли Джонса. Только он свихнулся потом, солдатик этот. «Пояс землетрясений вокруг земного шара – то же самое, что пояс легенд, – так он говорил, – а под всем этим лежит Срединный мир. Потому я и смог там пройти». Очумелый он был, как будто его протащили под килем вокруг всего света. Я с ним почти и не был знаком и не знаю, который он из тех троих. Говорили, что они все померли.


– Теперь представь себе заговор, – сказал Галли. – Представь, как шепчется кто-то в пинанговой роще, пока солнце еще не встало.

– Как мне его напугать? – спросила Маргарета голема вскоре после того, как Уилли Джонс ее покинул. – Да только вряд ли механический человек мне это скажет…

– Открою секрет – мы не механические люди, – сказал голем. – Есть тайные мудрецы, которые думают, будто создали нас, но они ошибаются. Они создали жилища для нас, ничего больше. Много нас, неприкаянных духов, и мы вселяемся в то тело, какое найдем. Поэтому я кое-что знаю о бездомных духах, что живут глубоко в каждом человеке. Я выберу одного, им-то мы и напугаем Уилли Джонса. Уилли – валлиец, а за свою жизнь стал еще и голландцем, и малайцем, и жителем острова Джилоло. В них во всех обитает один старый дух. Я его позову, когда придет время.

– Забыл сказать, что Маргаретиного голема звали Мешуарат, – промолвил Галли.


Двадцать лет пиратствовал Уилли Джонс и наконец возвратился на свой остров, а на берегу стоит чернокудрая голландка Маргарета, молодая и пламенная, как в тот день, когда он ее покинул. Он бросился ее обнимать и тут же растянулся на песке – так она ему врезала. Он не удивился, и даже голова на плечах уцелела (а сперва-то казалось, ее снесло напрочь). Он даже не разозлился особо. Маргарета в любви часто бывала неистова.

– Но я тебя окорочу! – поклялся Уилли, поднимаясь на четвереньки и с восторгом ощущая вкус крови у себя во рту. – Я и раньше объезжал тигрицу Маргарету!

– Никогда ты меня не оседлаешь, похотливый старый козел! – раздалось в ответ, словно удар колокола. – Я не твоя жена! Я дочь, что оставил ты у нее во чреве. А матушка моя лежит в могиле вон там, на холме.

Загоревал тут Уилли Джонс, так что словами не описать, и пошел к могиле.

А Маргарета пошла за ним и добила его без всякой пощады.

– Я говорила – когда вернешься, ты не будешь знать, кто я – та, кого ты покинул, или другая. Никогда тебе этого не узнать! – захохотала она.

– Ты жена моя, Маргарета! – ахнул Уилли Джонс.

– Разве я могу ею быть? – подзадоривала она. – Посмотри на меня! Как думаешь, сколько мне лет?

– Сколько было, когда я уезжал, – ответил Уилли. – А может, ты наелась орехов бесо[109] и потому не меняешься!


– Забыл сказать про орехи бесо, – промолвил Галли. – Если съесть орех дерева бесо – дерева завтра, дерева времени, – то не состаришься, но обязательно будешь несчастлив.


– Может, и наелась, – ответила Маргарета. – Но там, на холме, моя могила, и я лежу в ней много лет, и та, другая, тоже. И ни одну из нас ты не можешь тронуть.

– Ведьма, кто ты – мать или дочка?

– Этого ты никогда не узнаешь! Мы будем являться тебе по очереди, и ты не сможешь нас различить. Смотри, могила разрыта, войти и выйти нетрудно.

– Я добьюсь правды от голема, который тебе служил, пока я был в отлучке! – поклялся Уилли.


– Голем – это искусственный человек, – промолвил Галли. – Их делали в давние времена евреи и арабы, а сейчас они говорят, мол, разучились. Даже странно, что вы их сами не делаете, у вас ведь техника очень развита. Вы про них много рассказываете, изображаете их в литературе о героях, – он похлопал по пачке комиксов, которую держал под мышкой, – но на самом деле вы их не производите.


Голем рассказал Уилли Джонсу, как обстояло дело.

Маргарета и правда родила дочь, а потом убила ее и заключила в срединное состояние. С тех пор девочка то пребывает в могиле, то бродит по острову. Она росла, как всякий другой ребенок. А Маргарета ела орехи бесо и не старела.

Наконец мать и дочь сравнялись возрастом и стали точь-в-точь похожи (а случилось это как раз накануне того дня, когда вернулся Уилли Джонс). Тогда и дочь стала есть орехи бесо. Теперь они вечно будут на одно лицо, и даже голему не под силу их различить.

Уилли Джонс вновь кинулся к женщине:

– Я и раньше был уверен, а теперь совсем не сомневаюсь: ты – Маргарета! И сейчас я зол, так что тебе от меня не уйти!

– Обе мы Маргареты, – сказала она. – Да только я уже не та, с кем ты говорил раньше. Мы поменялись, пока ты расспрашивал голема. Обе мы принадлежим срединному миру, обе были мертвы и покоились в могиле, и ни одну из нас ты не посмеешь тронуть. Валлиец, что стал голландцем, что стал малайцем, что стал джилоло, – этот страх живет в нем учетверенный. Сам дьявол не тронет собственных дочерей.

Тут она соврала, но Уилли Джонс этого не знал.

– Значит, мы будем вечно враждовать, – сказал Уилли Джонс. – Я превращу Большой дом в дом ненависти и черепов. А ты не сможешь уйти далеко от дома, и ни один человек, что сюда придет, не вырвется больше. Я их всех убью, а из их черепов насыплю памятник тебе.

И тогда Уилли Джонс отведал горькой коры поко ру[110].


– Забыл сказать – если в гневе съесть коры поко ру, твой гнев не утихнет вовек, – промолвил Галли.


– Если тебе требуются чужаки, чтобы их убивать, мы с дочкой-матушкой их тебе обеспечим несчитано, – сказала Маргарета. – Мужчины будут вечно стремиться сюда, забыв об опасности. Я съем особое телор тунтонг[111], и мужчины будут рваться сюда до самой смерти.


– Забыл сказать – если женщина съест особое телор тунтонг, мужчин станет к ней влечь неодолимо, – промолвил Галли. – А-а, ты улыбаешься, как будто не веришь, что орех бесо, и кора поко ру, и телор тунтонг могут так подействовать. Но вы же и сами, как маленькие, обожаете лекарства и всякие такие вещества. У нас, на островах, они на каждом шагу, а вы слепые и не видите. Это говорит не какой-нибудь неуч. Я прочитал все буклеты у вас в полевой канцелярии: «Физика без математики», «Космология без хаоса», «Психология без мозгов». И я, магистр всяческих наук, тебе говорю: все эти штуки действуют. Кроме естественных наук, есть еще сверхъестественные, околоестественные и сказочные, и вы напрасно их отрицаете.

– Я думаю, ты и сам способен понять, что было дальше, зная характер обеих Маргарет и Уилли Джонса, – промолвил Галли. – Сотни лет мужчины из ближних и дальних краев приходили к Маргаретам, не в силах противиться зову. А Уилли Джонс их всех убил и насыпал из их черепов здоровенную гору. Получилась этакая первобытная разновидность игры в барсука.

Галли был смуглый, некрасивый и добродушный человечек. Он работал на военной базе переводчиком. Кроме своего родного языка джилоло, он знал малайский, голландский, японский и английский – ну и арабский (как всякий рассказчик). По-английски он говорил как хотел: австралийцам пародировал выговор американских солдат, американцам высмеивал австралийцев.


– Вот это, скажу я, был барсук! Всем барсукам барсук! – сказал он. – Седой, с горящими глазами, приплюснутой башкой, кривыми когтями и мощными челюстями. Барсук из Барсучьей игры! Они на нас навалились, но я бы рискнул, вернулся и все повторил бы снова. Мы с девчонками и пяти минут не порезвились, как эти твари на нас накинулись. Я говорю – твари. Не знаю, люди это были или нет. Если люди, то другую такую троицу ледяных мужиков я в жизни своей не встречал. Зато их главный прямо пылал от ненависти. Набросились они на нас и давай убивать.


Нет-нет, это не из рассказа Галли! Это опять из бредовой болтовни того солдатика в баре.


Триста лет прошло, а противостояние все продолжается. В огромную кучу свалены черепа малайцев и джилоло, голландцев, и англичан, и португальцев, китайцев, и филиппинцев, и гоанийцев[112], японцев и людей из Соединенных Штатов и Австралии.

– Вот только сегодня утром к ним добавились черепа двоих солдат из Штатов, а должно было быть три, – промолвил Галли. – Они пришли, как и все другие, потому что Маргареты съели телор тунтонг особого сорта. Факт, что среди любого вида живых существ (будь то насекомые, или ракообразные, или еще кто), у кого самец при спаривании расстается с жизнью, самка обязательно перед тем съедает телор тунтонг. Одними словами самца на такое не уговоришь.

Я спросил:

– Почему это сегодня добавились только два черепа из Соединенных Штатов, а должно было быть три?

– Один сбежал, – объяснил Галли. – Такого обычно не бывает. Он, этот третий, провалился через яму в срединный мир. Долог обратный путь из срединного мира на родину, и нужно его пройти пешком. Это займет лет двадцать, не меньше, все равно откуда ты родом, а смешнее всего, что вернувшийся обязательно захочет обратно… Тут и конец истории, – промолвил Галли, – но она не должна закончиться внезапно. Спой песню «Чари янг бесар»[113], если помнишь мотив. Представь, как мелодия флейты долго еще звучит и тает в воздухе.


– Я двадцать лет пропадал, а то и больше, – сказал солдат.

Он стиснул край стола узловатыми руками – я таких ни у кого не видел – и захохотал так, словно самые кости у него смеются.

– Ты знал, что есть еще другой мир, прямо под нашим, а может, за углом? Я шел целые дни напролет, день за днем, измучился весь – боялся, что иду не в ту сторону, а в другую не получалось. А то мне казалось, что этот срединный мир у меня в голове, шибко уж сильно меня по ней приложил кто-то из тех, что нас убивать пришли. И все-таки это место настоящее, так уж все одно с одним увязывается… Я шел-то не домой. К тем девчонкам вернуться хотел, хоть умри. В том мире не было красок, серое все, а так не слишком от нашего отличается. Там даже бары были, немножко на «Красный петух» похожи.

(Забыл сказать, как раз в баре «Красный петух» тот солдат с островов мне рассказывал обрывки своей истории.)


– Мне туда вернуться надо позарез. Вроде я теперь дорогу знаю и как на нее выйти – тоже. Нужно снова по срединному миру идти, понимаете? Меня, конечно, убьют, я и пяти минут не успею развлечься с теми девчонками, но просто надо вернуться, и все. Лет двадцать опять идти… Эх, тяжеленько будет.


Я не был с ним близко знаком и не помню, который он из троих. То ли из Оринджа, штат Техас, то ли из Гоби, штат Теннесси, то ли из Бостона в каком-то восточном штате, и собрался на прогулку длиной в двадцать лет по срединному миру, чтоб найти свою смерть и темнокудрую Маргарету.

Я вчера кое-что уточнил по разным научным источникам. Вот, например, недавняя статья Ревеля о наркотических средствах с Молуккских островов. Он пишет, что орех бесо в самом деле, видимо, замедляет процессы старения, но вызывает рассеянность и гиперсексуальность. Есть еще поко ру – его горькая кора даже в самых мягких по характеру людях вызывает сильнейший гнев. Особый сорт телор тунтонг, если его употребит в пищу женщина, создает вокруг нее необъяснимую ауру, крайне притягательную для представителей мужского пола. Ревель считает, что эти наркотики еще ждут своих исследователей.

Я заглянул и в книгу Мандрагона, «Землетрясения, легенды и Срединный мир». Он утверждает, что пояс землетрясений вокруг земного шара есть в то же время и пояс легенд, и в одной из легенд говорится о подземном царстве – срединном мире, где можно потеряться и блуждать вечно.

На другой вечер – а он был последним – я снова пришел в «Красный петух», расспросить того солдата; вдруг он наконец хоть что-то связное расскажет. Потому что я вспомнил ту старую побасенку Галли.

– Нет, он проездом здесь был, – сказал бармен. – Собирался в дальний путь. Немножко со сдвигом был парень. Я и о тебе частенько то же самое говорю.


Тут и конец той другой истории, но она не должна закончиться внезапно. Погоди минутку, прочувствуй как следует. Спой песню «Иту маса дахулу»[114], если вспомнишь мотив.

Представь, как затихает мелодия флейты. У меня нет с собой флейты, но рассказ нужно заканчивать именно так.

Семь дней ужаса

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Seven-Day Terror» завершен в феврале 1958 г. и опубликован в журнале «If» в марте 1962 г. Включен в авторский сборник «Nine Hundred Grandmothers» («Девятьсот бабушек», 1970).

Предисловие[115]

Конни Уиллис

«Семь дней ужаса» – не первый прочитанный мною рассказ Р. А. Лафферти (первым был «Тихая ночь со вторника на среду»), но сразу ставший любимым. И таковым остается до сих пор, хотя с ним и соперничают «Дыра на углу», уже упомянутая «Тихая ночь…» и «Как мы сорвали планы Карла Великого».

«Семь дней ужаса» в научно-фантастической прозе продолжает гордую традицию таких произведений, как «Все тенали бороговы» Кэтрин Мур и Генри Каттнера и «Урочный час» Рэя Брэдбери. Все они о детях, о том, как сильно их мир отличается от мира взрослых, об их особом видении, которое наделяет и непостижимыми, а иногда и опасными способностями. Но дети из историй Лафферти все-таки стоят особняком: их отличают невероятная смелость, зрелость ума и безжалостный здравый смысл.

Да, и еще мудрость: Кларисса абсолютно права, когда заявляет, что такое серьезное научное изобретение, как Исчезатель, не должно попасть в безответственные руки, то есть в руки взрослых. Ведь это просто опасно.

Хотя история кажется легкой и беззаботной – Лафферти это умеет, – все же в ней присутствует его специфическое представление о мироустройстве. Например, «у полицейского Комстока был несомненный талант находить правильные пути решения запутанных проблем. Именно поэтому он был рядовым полицейским и патрулировал улицы, вместо того чтобы сидеть в кресле в полицейском участке».

Но по большей части в этом рассказе Лафферти забавляется – как и мы, читатели. Дети семейства Уиллоуби, от старшего Кларенса до трехлетнего Сирила, обворожительно неисправимы, диалоги блистательны, и нам даже выпадает честь встретиться с «именитым ученым» Вилли Макджилли со товарищи (они всплывают во многих рассказах Лафферти). Прибавьте сюда коробки с овсяными хлопьями, золотые часы, наводнения, пожарные гидранты, кошек, местных чиновников, банки пива – и финал, который вы предполагали увидеть, но не увидели. В общем, Лафферти в своих лучших проявлениях. Сядьте, расслабьтесь и приготовьтесь отлично провести время.

Семь дней ужаса[116]

– Скажи, мама, тебе не надо, чтобы что-нибудь исчезло? – спросил Кларенс Уиллоуби.

– Пожалуй, неплохо, если бы исчезла эта груда грязных тарелок. А почему ты спрашиваешь?

– Я только что построил Исчезатель, мама. Это очень просто: берешь пивную банку и вырезаешь дно. Затем вставляешь в нее два кругляшка из красного картона с отверстиями в середине, – и Исчезатель готов. Для того чтобы исчезло что-нибудь, нужно просто посмотреть на этот предмет через отверстия и мигнуть.

– О-о!

– Вот только я не знаю, сумею ли вернуть исчезнувшие тарелки обратно. Давай попробуем сначала что-нибудь другое – ведь тарелки стоят денег.

Как всегда, Мира Уиллоуби была восхищена умом своего девятилетнего сына. Сама она никогда бы не додумалась до этого, а вот он додумался.

– Попробуй-ка Исчезатель на кошке вон там, под дверью Бланш Мэннерс. Если она исчезнет, никто, кроме самой Бланш Мэннерс, не заметит этого.

– Хорошо, мама.

Мальчик приложил Исчезатель к глазу и мигнул. Кошка мгновенно исчезла с тротуара.

Мать с интересом посмотрела на сына:

– Интересно, а как работает Исчезатель? Ты знаешь, как он работает, Кларенс?

– Конечно, мама. Берешь пивную банку с вырезанными донышками, вставляешь вместо них два кружка из картона и мигаешь. Вот и все.

– Ну ладно, иди поиграй на улице. И не вздумай без моего разрешения играть с Исчезателем в доме. Если мне понадобится, чтобы что-нибудь исчезло, я сама скажу тебе об этом.

После ухода сына мать почувствовала какое-то смутное беспокойство. «Может быть, мой Кларенс – гениальный ребенок? Не всякий взрослый сумеет построить Исчезатель, а тем более действующий. Интересно, хватилась ли Бланш Мэннерс своей кошки?»

Кларенс вышел из дому и направился к таверне «Гнутый пятак» на углу.

– Хочешь, чтобы у тебя что-нибудь исчезло, Нокомис?

– Да вот я не прочь расстаться со своим брюхом.

– Если я сделаю так, что оно у тебя исчезнет, вместо живота у тебя будет дыра и ты умрешь от потери крови.

– Пожалуй, ты прав, парень. А почему бы тебе не попробовать Исчезатель на пожарном гидранте во-о-о-он там, у ворот?

Это был, несомненно, самый счастливый день для ребятишек всей округи. Они сбегались отовсюду поиграть на затопленных улицах и переулках, и если кто-нибудь из них утонул во время этого наводнения (мы совсем не утверждаем, что кто-то утонул, хотя это и был настоящий потоп), ну что ж, этого следовало ожидать. Пожарные машины (слыханное ли дело, пожарные машины были вызваны для борьбы с наводнением) стояли по крышу в воде. Полицейские и санитары бродили по затопленным улицам, мокрые и озадаченные.

– Искусственное дыхание, искусственное дыхание, кому искусственное дыхание? – тонким голоском кричала Кларисса Уиллоуби.

– Да замолчишь ты, наконец? – отмахивались от девочки санитары.

Нокомис, буфетчик из таверны «Гнутый пятак», отозвал Кларенса в сторону.

– Пожалуй, я пока никому не скажу о том, что случилось с пожарным гидрантом, – сказал он.

– Если ты не скажешь, я тоже никому не скажу, – пообещал Кларенс.

Полицейский Комсток заподозрил неладное.

– Существует только семь возможных объяснений этого загадочного случая, – сказал он. – Несомненно, один из семи сорванцов Уиллоуби сделал это. Вот только я не знаю, как это ему удалось. Для такой работы понадобится бульдозер, и все-таки что-то от пожарного гидранта останется. Как бы то ни было, один из них сделал это.

У полицейского Комстока был несомненный талант находить правильные пути решения запутанных проблем. Именно поэтому он был рядовым полицейским и патрулировал улицы, вместо того чтобы сидеть в кресле в полицейском участке.

– Кларисса! – сказал он голосом, подобным раскату грома.

– Искусственное дыхание, искусственное дыхание, кому искусственное дыхание? – продолжала она выкрикивать тонким голосом.

– Подойди сюда, Кларисса. Как ты думаешь, что случилось с этим пожарным гидрантом? – спросил полицейский Комсток.

– У меня есть невероятное подозрение, только и всего. Ничего определенного. Как только будет известно что-нибудь определенное, я вам сообщу.

Клариссе было восемь лет, и она очень любила невероятные подозрения.

– Клементина, Гарольд, Коринна, Джимми, Сирил, – обратился полицейский Комсток к пяти младшим отпрыскам семьи Уиллоуби. – Что, по-вашему, случилось с пожарным гидрантом?

– Вчера около него бродил какой-то человек. Наверно, он взял гидрант, – сказала Клементина.

– Да не было здесь никакого гидранта. По-моему, вы поднимаете шум из-за пустяков, – заметил Гарольд.

– Городской муниципалитет еще услышит об этом, – сказала Коринна.

– Уж я-то знаю, – сказал Джимми, – да не скажу.

– Сирил! – закричал полицейский Комсток ужасным голосом. Не громовым голосом, нет, а ужасным. Он ужасно себя чувствовал.

– Тысяча чертей! – воскликнул Сирил. – Да ведь мне всего три года. Не понимаю, почему я должен отвечать за какой-то гидрант, хотя бы и пожарный.

– Кларенс! – сказал полицейский Комсток; Кларенс судорожно проглотил слюну. – Ты не знаешь, куда делся пожарный гидрант?

Кларенс просиял:

– Нет, сэр. Я не знаю, куда он делся.

На место стихийного бедствия явилось несколько самоуверенных парней из отдела водоснабжения, которые перекрыли воду на несколько кварталов в округе и поставили на то место, где раньше был пожарный гидрант, заглушку.

– Нам придется представить шефу самый невероятный отчет за всю мою жизнь, – сказал один из них.

Расстроенный полицейский Комсток зашагал прочь.

– Отстаньте от меня со своим котом, мисс Мэннерс, – сказал он. – Представления не имею, где его искать. Я даже пожарный гидрант не могу найти, а вы пристаете ко мне со своим котом.

– У меня идея, – сказала Кларисса. – Мне почему-то кажется, что и кот, и пожарный гидрант находятся в одном месте. Пока я не могу ничем это доказать.

Оззи Мёрфи носил на голове маленькую черную шапочку, закрывающую лысину. Кларенс направил на шапочку свое оружие и мигнул. Шапочка исчезла, а из крошечной царапины на макушке начала медленно сочиться кровь.

– Я бы не стал больше играть с этой штукой, – сказал Нокомис.

– А кто играет? – спросил Кларенс. – Это взаправду.

Так начались семь дней ужаса в этой тихой, до сих пор ничем не выделявшейся округе. Из парков исчезали деревья; фонарных столбов как не бывало; Уолли Уолдорф приехал с работы, вышел из машины, хлопнул дверцей – и машина исчезла. Когда Джордж Малендорф направился по мощеной дорожке к своему дому, почуявшая хозяина собачонка Пит с радостным визгом бросилась ему навстречу. В двух метрах от него она подпрыгнула ему в руки – и словно растаяла. Только лай слышался еще несколько мгновений в озадаченном воздухе.

Но хуже всего пришлось пожарным гидрантам. Второй гидрант был установлен на следующее утро после исчезновения первого. Он простоял только восемь минут, и наводнение началось сначала. Следующий пожарный гидрант был установлен к полудню и исчез через три минуты. На следующее утро был установлен четвертый.

При операции присутствовали: начальник отдела водоснабжения, главный инженер муниципалитета, шеф полиции со штурмовым отрядом, президент «Ассоциации родителей и учителей», ректор университета, мэр города, три джентльмена из ФБР, кинооператор, ряд именитых ученых и толпа честных граждан.

– Посмотрим, как он теперь исчезнет, – сказал городской инженер.

– Посмотрим, как он теперь исчезнет, – сказал шеф полиции.

– Посмотрим, как он те… Слушайте, а где гидрант? – сказал один из именитых ученых.

Гидрант исчез, и все основательно промокли.

– По крайней мере, теперь у меня в руках самые сенсационные кадры этого года, – сказал кинооператор.

В этот момент киноаппарат со всеми принадлежностями исчез прямо у него из рук.

– Перекройте воду и поставьте заглушку, – распорядился завотделом водоснабжения. – И пока не ставьте нового гидранта. Тем более что это был последний на складе.

– Это уж слишком, – вздохнул мэр. – Хорошо хоть ТАСС об этом не знает.

– ТАСС об этом знает, – сказал маленький кругленький человечек. – Я из ТАСС.

– Если все вы, господа, пройдете в «Гнутый пятак», – провозгласил Нокомис, – и попробуете наш новый коктейль «Пожарный гидрант», вы почувствуете себя гораздо лучше. Этот превосходный коктейль состоит из отличного пшеничного виски, кленового сахара и воды из этого самого гидранта. Вам принадлежит честь первыми отведать его.

В этот день дела в «Гнутом пятаке» шли как никогда хорошо. Да это и понятно, ведь именно у его дверей исчезали пожарные гидранты в сопровождении гейзеров бурлящей воды.

– Я знаю, как мы легко можем разбогатеть, папа, – сказала несколько дней спустя своему отцу Кларисса. – Соседи говорят, что лучше уж продать свои дома за бесценок и убраться отсюда как можно скорей. Давай достанем много денег и скупим у них дома. А потом можно будет снова их продать и разбогатеть.

– Я их даже по доллару за штуку не куплю, – сказал папа, Том Уиллоуби. – Три дома уже исчезли, а семьи, живущие в оставшихся, вынесли всю мебель во двор. Только мы одни ничего не вынесли из дома. Может быть, к утру на месте не останется ни одного дома, только пустые участки.

– Отлично, тогда давай скупим пустые участки. К тому времени, как дома начнут возвращаться назад, мы будем готовы.

– Возвращаться назад? Так дома вернутся назад? Ты действительно что-то знаешь?

– Не более чем подозрение, граничащее с уверенностью. Пока ничего более определенного мне не известно.


Трое именитых ученых собрались в гостиничном номере, который по царящему в нем беспорядку напоминал опочивальню пьяного султана.

– Это превосходит метафизику. Это граничит с квантовым континуумом. Некоторым образом даже опровергает Боффа, – сказал доктор Великоф Вонк.

– Самый таинственный аспект – это незримость непримиримости, – высказался Арпад Аркабаранян.

– Да, – вздохнул Вилли Макджилли. – Кто бы мог подумать, что этого удалось добиться с помощью пивной банки и двух кусков картона? Когда я был мальчишкой, мы пользовались коробкой из-под овсянки и цветным мелом.

– Я не совсем вас понимаю, – сказал доктор Вонк. – Вы не могли бы выражаться яснее?

Пока никто не исчез и даже не был ранен, если не считать капельки крови на лысине Оззи Мёрфи, нескольких капель на мочках ушей Кончиты, с которых исчезли ее любимые причудливые серьги, поврежденный палец, владелец которого схватился за ручку входной двери своего дома в момент его исчезновения, пропавший большой палец на правой ноге у соседского мальчишки, который пнул консервную банку, а та возьми да исчезни. Только и всего, не более пинты крови и три-четыре унции пострадавшей плоти в общей сложности.

Теперь, однако, положение изменилось. Исчез мистер Бакл, хозяин бакалейной лавки, причем на глазах у свидетелей. Это было уже серьезно.

В доме Уиллоуби появились недоброго вида сыщики из центрального полицейского управления. Однако самым недобрым выглядел мэр города. Обычно он так не злился, но ужас в городе царил уже семь дней.

– В городе ходят ужасные слухи, – сказал один из недобрых сыщиков, – которые связывают определенные события с вашим домом. Что вам об этом известно?

– Я и распустила большинство этих слухов, – сказала Кларисса, – но я не считаю их ужасными. Скорее, таинственными. Но если вы хотите докопаться до самой сути, задавайте мне вопросы.

– Это ты вызвала исчезновение всех этих предметов? – спросил сыщик.

– Это не тот вопрос, – сказала Кларисса.

– Знаешь ли ты, куда они исчезли? – спросил сыщик.

– И это не тот вопрос, – ответила Кларисса.

– Можешь ли ты вернуть их обратно?

– Конечно могу. Это любой может. А вы разве не можете?

– Не могу. Если ты можешь, пожалуйста, верни их – поскорее.

– Мне нужно кое-что для этого. Во-первых, золотые часы и молоток. Затем отправляйтесь в магазин и купите мне разные химикаты по этому списку. Кроме того, ярд черного бархата и фунт леденцов.

– Ну, что ты на это скажешь? – спросил один из полицейских.

– Действуйте, ребята, – сказал мэр, – это наша единственная надежда. Достаньте все, что она попросила.

И все было доставлено.

– Почему это все только с ней и разговаривают? – спросил Кларенс. – В конце концов, я заставил все это исчезнуть. Откуда она знает, как вернуть их обратно?

– Я так и знала! – закричала Кларисса, глядя с ненавистью на мальчишку. – Я знала, что он во всем виноват. Он прочитал в моем дневнике, как делается Исчезатель. Если бы я была его мамой, я бы выпорола его, чтобы он больше не читал дневник своей сестрички. Вот что происходит, когда что-нибудь серьезное попадает в безответственные руки.

Она положила золотые часы мэра на пол и замерла с поднятым молотком.

– Я должна подождать несколько секунд. В таком деле нельзя спешить. Всего несколько секунд.

Секундная стрелка описала круг и достигла деления, предназначенного для этого момента еще до Сотворения мира. Молоток в руке девочки внезапно с силой опустился на великолепные золотые часы.

– Вот и все, – сказала она. – Все ваши тревоги кончились. Смотрите, вон там, на тротуаре, появился кот Бланш Мэннерс – там, откуда он исчез семь дней тому назад.

И кот появился на тротуаре.

– А теперь давайте отправимся к «Гнутому пятаку» и посмотрим, как возвратится первый пожарный гидрант.

Им пришлось ждать всего несколько минут. Гидрант появился из ниоткуда и с грохотом покатился по мостовой, как знамение и свидетельство[117].

– Теперь я предсказываю, – сказала Кларисса, – что все исчезнувшие предметы возвратятся точно через семь дней после их исчезновения.

Семь дней ужаса окончились. Исчезнувшие предметы начали возвращаться.

– Как, – спросил мэр девочку, – ты узнала, что они вернутся через семь дней?

– Потому что Кларенс построил семидневный Исчезатель. Я могу построить девятидневный, тринадцатидневный, двадцатисемидневный и одиннадцатилетний Исчезатель. Я сама собиралась построить тринадцатидневный Исчезатель, но для этого нужно покрасить картонные кружки кровью из сердца маленького мальчика, а Сирил плакал всякий раз, когда я пыталась сделать глубокий разрез.

– Ты действительно знаешь, как построить все эти штуки?

– Конечно. Только я содрогаюсь при мысли, что будет, если этот секрет попадет в руки безответственных людей.

– Я тоже содрогаюсь, Кларисса. А зачем тебе понадобились химикаты?

– Для моих химических опытов.

– А черный бархат?

– На платья моим куклам.

– А фунт леденцов?

– Как вы сумели стать мэром города, если не понимаете таких простых вещей? Для чего, по-вашему, существуют леденцы?

– Последний вопрос, – сказал мэр. – Зачем тебе понадобилось разбивать молотком мои золотые часы?

– О-о, – ответила Кларисса, – для драматического эффекта.

Бумеровы Отмели

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Boomer Flats» завершен в феврале 1971 г. и опубликован в журнале «If» в июле-августе 1971 г. Включен в авторский сборник «Does Anyone Else Have Something Further to Add?» («Кто-нибудь хочет что-то добавить?», 1974).

Предисловие[118]

Кэт Рэмбо

В «Бумеровых Отмелях», рассказе, впервые напечатанном в журнале «If» в 1971 году, Лафферти расширяет внутреннюю мифологию своей прозы и вместе с тем возвращается к знакомым темам. Эволюция и то, как люди приспосабливаются к спонтанным эволюционным скачкам, – эти вопросы поднимаются и в других его рассказах, таких как «Джинни, окутанная солнцем» или «Во глубине стекла». Лафферти утверждал, что рассказывание историй – прерогатива предков и эти рассказчики принадлежат к «народу с красными костями». Путешествие к Бумеровым Отмелям приводит читателя в странный городок, где краснокостные люди свободно расхаживают по улицам при свете дня.

Тому, кому известно имя Айвен Сандерсон[119], идея ясна с первой же строчки: именитые ученые Арпад Аркабаранян, Вилли Макджилли и доктор Великоф Вонк, считающие Сандерсона своим «духовным отцом», заняты поисками паранормальных феноменов, в частности ДИСЧа (Доисторического Снежного Человека). Или, как замечает Вилли Макджилли, журавля в небе, тогда как кругом одни синицы в руке.

Лингвистические игры такого рода, метафоры, изображаемые буквально, проходят красной нитью через весь рассказ, иногда даже приобретая свойства поэзии. Например, повторяющиеся слова Лангустии Сом о напитках, заказанных именитыми учеными: «Уже готовят. Скоро принесу».

Бумеровы Отмели – теневой городок, эхо города Бумера. «Что-то немного странное и доисторическое чувствовалось в этих собаках, как и во всем остальном», – предупреждает Лафферти читателя, который, впрочем, уже знает, что вступил на зыбкую почву.

Трое именитых ученых тоже знают об этом. Доктор Великоф Вонк «даже осклабился от прилива глубинной народной памяти», когда начал пить то, что принесла ему Лангустия: напиток, от которого «ощутимо несло рекой, возможно даже межледниковой». Напиток «Шноркель зеленой змеи» переносит ученую троицу в странный мифологически-поэтический мир, шаг за шагом приоткрывая его сущность, – так в телешоу пропуски и вставки постепенно открывают и добавляют все более удивительные детали истории. И текст тоже становится все более странным, будто погружается в глубокие воды игры слов. Вон тот оборванец-доминошник на самом деле оказывается медведем. А из человека по имени Комета вечно что-то сыплется. А потом в зал заходят гиганты и становятся по углам, мрачные, в черных шляпах. В этом городе оживают легенды, как будто Бумеровы Отмели – самое сердце вселенной Лафферти.

Трое именитых ученых – словно три волхва. Но они не находят ответа в образе новорожденного младенца Иисуса. Наоборот, их окружает все больше вопросов о мире и его устройстве. Финал возвращает читателя к сердцевине истории, затягивает вглубь, но и продвигает вдаль. Это кульминация Лафферти люминофорного, слипстрим как он есть, пусть даже в то время такого термина еще не существовало.

Бумеровы отмели[120]

– По следам нашего духовного отца Айвена Сандерсона мы сегодня можем выйти на целый выводок ДИСЧей прямо в их лежбищах, – вещал громовым голосом именитый ученый Арпад Аркабаранян. – И лежбища могут оказаться не среди горных кряжей, не в экваториальных лесах, не в гиблых болотах, а на банальных красноглиняных отмелях. Я, конечно, жизнь готов отдать за успех нашей экспедиции, но мне все же кажется, что они могли выбрать место обитания и подостойнее.

– Журавль в небе, – сказал именитый ученый Вилли Макджилли.

Нет-нет, Вилли не хотел ставить под сомнение успех экспедиции. Он имел в виду журавлей, которые, курлыча и хлопая крыльями, с шумом взмывали с края отмели. Чтобы не остаться с одной только синицей в руках, надо уметь летать. На самом деле журавлей было много – сотни, – и на фоне отмели их мог разглядеть всякий, у кого острый глаз.

– Илистые журавли, – продолжал Вилли. – Сейчас их уже не так много, как в пору моего детства.

– А я не верю и, боюсь, не хочу верить в ДИСЧей, – проговорил именитый ученый доктор Великоф Вонк, задумчиво почесывая свой почти не существующий подбородок. – И все же было бы неплохо, чтобы наконец нашлось это недостающее звено, и все те, кто думал иначе, были посрамлены.

– За звеньями мы не видим самой цепи, – сказал Вилли Макджилли. – Я вообще не считаю, что какое-то звено пропущено. Звеньев и так много для такой короткой цепи. В том-то и проблема.

– Чтобы найти его, я проделал путь в миллион миль, – вздохнул Арпад. – Я исследовал все бренные останки мира. Меня неотвязно преследует страх, что я пропущу или – по немыслимому стечению обстоятельств – не узнаю его, когда найду. Но это же просто насмешка, если мы найдем его в уголке вроде этого – не диком и недоступном, а просто заброшенном и забытом!

– А у меня другая фобия, – признался Великоф. – Я боюсь, что, когда мы найдем то, что ищем, я с содроганьем проснусь и обнаружу, что смотрю в зеркало. Должно быть, это символ, вот только символ чего? А ты как их представляешь, Вилли?

– Да как людей, которые мне всегда нравились, и что я к ним возвращаюсь. Таких раньше было много на окраине моего родного города, – ответил Вилли Макджилли. – Если подумать, раньше их было много на окраине любого города. А теперь их встретишь скорее в центре. Слабаки, вырождающаяся порода.

– О чем ты, Вилли? – резко спросил Арпад.

Все они говорили об одном – о ДИСЧах.


У каждого городка на юге того округа был свой двойник, своя тень. У Мигана – Миганова Слободка, у Перкинса – Перкинсова Слобода, у Бумера – Бумеровы Отмели. Трем именитым ученым осталось проехать всего три мили – от Бумера до Бумеровых Отмелей. И там они надеялись найти ископаемые останки легенды, а если повезет, то и встретить ее во плоти. Недостающее звено эволюции – Доисторический Снежный Человек – ДИСЧ. Страна та была совсем не снежная, но и сообщения о так называемом Снежном Человеке приходили из самых разных климатических зон со всех уголков земли.

В одной местной легенде, недавно обнаруженной Арпадом, говорилось, что некие «цветные», не индейского и не американского происхождения, проживают в окрестностях Бумеровых Отмелей, «между зарослями песчаного кустарника и рекой». Говорилось, что они живут на красноглиняных берегах, а отчасти и в самой реке.

Доктор Великоф Вонк, в свою очередь, обнаружил в ворохе этнографических магнитофонных записей одну пленку, которая содержала следующее:

«– А что они делают, когда разливается река?

– Замазывают носы, рты и уши илом, ложатся на землю, кладут себе на грудь огромный камень и ждут, пока половодье закончится.

– Они поддаются обучению?

– Некоторые их дети ходят в школу. Но когда вырастают, остаются дома и все забывают.

– На каком языке они говорят?

– Они вообще мало говорят. Они довольно замкнутые. А если говорят, то на обычном симарронском диалекте английского.

– Чем они питаются?

– Кипятят в горшках из ила и глины речную воду. Добавляют лук и кое-какую зелень. Тогда варево как-то густеет, не знаю как. В нем образуются куски то ли мяса, то ли глины, которую они тоже едят. Еще едят лягушек, рыбу, сов и волокна кустарника. Но вообще они едят редко.

– Говорят, не все они выглядят одинаково. Говорят даже, что они рождаются бесформенными. Об этом можешь что-нибудь рассказать?

– Могу. Они и вправду рождаются не очень оформленными. Большинство из них так, бесформенными, всю жизнь и проживают. А если у кого-то есть форма, значит это мать вылизала ему внешность в младенчестве.

– В одной из народных сказок так делают медведи.

– Может, они и научились этому у медведей, молодой человек. У них есть примесь медвежьей крови, но сами медведи на тех отмелях давно не водятся. Так что, скорее, это медведи научились у них. Иногда матери в шутку вылизывают младенцев, придавая форму обычных людей.

– Это что – легенда такая?

– Да что ты заладил – легенда, легенда? Не знаю я никаких легенд. Ты спрашиваешь – я отвечаю. Хочешь, расскажу смешную историю? Одной беременной перед самыми родами попался на глаза журнал про кино, который рыбаки из Бумера бросили на берегу реки. В нем была фотография самой красивой девушки на свете. Она на этой фотографии была в полный рост в чем мать родила. Беременной картинка очень понравилась. Когда она родила дочь, то вылизала ее по образу и подобию девушки из журнала про кино. Не думаю, что дочь оценила шутку матери. Но как бы там ни было, теперь она самая красивая среди людей. Зовут ее Лангустия Сом.

– А ты не шутишь, папаша? Кстати, у этих созданий имеется чувство юмора?

– Некоторые рассказывают старые анекдоты. Джон Солт рассказывает старые анекдоты. Лакричник рассказывает очень старые анекдоты. И не поверишь, даже Комета – и тот рассказывает старые анекдоты.

– А сколько они живут, эти существа?

– Сколько хотим, столько и живем. Эликсир-то оттуда и происходит, с отмелей. Некоторые употребляют его, некоторые – нет.

– Ты тоже из этих существ?

– Конечно. Но мне нравится иногда выбывать из них. Я такой, сезонный».


Эта пленка (записанная одним студентом-антропологом, который, к слову сказать, вскоре забросил антропологию и теперь изучает ресторанно-гостиничный менеджмент) сильно взволновала доктора Великофа Вонка, когда он наткнулся на нее, разбирая несколько сот новых записей, появившихся за неделю в антропологических кругах. Он задумчиво поскреб отсутствующий подбородок и позвонил именитым ученым Арпаду Аркабараняну и Вилли Макджилли.

– Поеду, конечно поеду! – закричал в трубку Арпад. – В своих поисках я преодолел миллион миль, неужели меня остановят еще шестьдесят? Конечно, все это невероятно, невозможно, этого быть не может, но в любом случае я еду. Обязательно. До завтра.

– Безусловно еду, – с ходу принял решение Вилли Макджилли. – Я уже там бывал, и эти ребята с Отмелей мне понравились. Не знаю, как насчет самого большого сома в мире, но самое большое количество историй про самого большого сома в мире рассказывают именно на берегах Симаррона в районе Бумеровых Отмелей. Обязательно едем завтра.

– Вполне может быть, это то, что мы ищем, – рассудил Великоф. – Но как можно было просмотреть это место? Оно же у нас под носом!

– Именно поэтому ты и не заметил, что не можешь заглянуть себе под нос. А оно там.

– Думаю, Вилли, тут какой-то провал в памяти, из-за которого мы забыли об этом месте, просмотрели или…

– Нет, Великоф, думаю, здесь что-то другое. Оно слишком близко – вот мы и не разглядели.


Так что на следующий день трое именитых ученых выехали из города на «Т» в сторону Бумеровых Отмелей. Вилли Макджилли, кажется, знал, где это, хотя путь, который он указывал, вызывал сомнения, поэтому Великоф решил, что лучше расспросить местных жителей в Бумере. Но там возникли трудности.

Все твердили одно и то же: «Да, это Бумер. Но мы не знаем никаких Бумеровых Отмелей». Они не значились ни на одной карте. Видимо, этот населенный пункт был настолько незначительный, что там даже почтового отделения не было. Жители Бумера с ослиным упорством открещивались: мол, знать не знаем никаких Отмелей и, соответственно, не представляем, как туда проехать.

– Оно в трех милях отсюда, и вы не знаете, где это? – сердито отчитывал Великоф одного из местных.

– Я даже не знаю, что это, – сердито отвечал бумерец. – И вообще сомневаюсь, что такое место есть.

Наконец стали попадаться люди, которые вроде бы что-то слышали. И вроде бы даже туда ведет что-то вроде дороги. И они указали именитым ученым тот самый невероятный путь, который изначально и предлагал Вилли Макджилли.

Трое именитых ученых свернули на указанную дорогу. Река, судя по всему, в последнее время не разливалась. Дорога песчаная, но проехать можно. Наконец они прибыли в городок или что-то вроде городка – в нечто, разбросанное по лоскутным речным отмелям. Такое место все же было. Они вошли в гостиницу «Симаррон», которая выглядела как самая обычная гостиница, только сильно обшарпанная. И сразу свернули в обеденный зал, поскольку подошло время обеда.

Там стояли столики, но это был не просто обеденный зал. Скорее, комната отдыха. С некоторым налетом старомодной элегантности на голубоватых зеркалах в простенках. Там была огромная барная стойка и стол для пула, за которым играли в ротацию волосатый мужчина и Комета. Комета был высокий, седобородый (собственно, комета и есть звезда с бородой), и из него постоянно что-то сыпалось. За столиками сидели глинянолицые люди в шляпах и играли в домино. В помещении находилось с полдюжины собак. Что-то немного странное и доисторическое чувствовалось в этих собаках. Как и во всем остальном.

И словно для отвлечения внимания или для контраста, там была девушка неземной красоты – судя по всему, официантка. Она, похоже, чего-то ждала – не то равнодушно, не то глубокомысленно.

Доктор Великоф Вонк вдумчиво поморгал глубоко посаженными глазами и привел в действие свой массивный мозг, скрытый за массивными же надбровными дугами. Результатом этого сложного мыслительного процесса было следующее. Он спросил:

– Девушка, у вас есть меню?

– Нет, – просто ответила она.

Но на самом деле все было не так просто. Ее голос не соответствовал ее красоте. Даже на протяжении этого одного слога он казался более интригующим, чем ее внешность. Мощный, но не грубый, глубокий, гулкий, как пещера, протяжный, вечный. У девушки при всей ее привлекательности были пегие волосы, широкая кость и глаза разного цвета.

– Мы хотели бы пообедать, – сказал Арпад Аркабаранян. – Что у вас есть?

– Уже готовят, – ответила девушка. – Скоро принесу.

В помещении было сумрачно и стоял густой речной запах.

– Странный у нее голос, – с восхищением и удивлением прошептал Арпад. – Как будто камни под водой перекатываются. И в то же время чувствуется что-то весеннее, – правда, весна эта специфически двойственная.

– Не просто весеннее, а межледниковое, – уточнил Вилли Макджилли. – Я уже замечал это у подобных людей в других местах. В их голосах звучит древняя эра цветения природы – цветения между двумя оледенениями.

Помещение освещалось висячими лампами, которые отбрасывали колышущиеся тени. Лампы явно были не электрические.

– Здесь атмосфера эпохи газовых светильников, – высказал мнение Арпад. – Но только в светильниках – не газ.

– Нет, это масляные лампы, – сказал Великоф. – Странно, но мне только что пришло в голову, что это, возможно, старый добрый китовый жир.

– Девушка, а чем вы заправляете лампы? – поинтересовался Вилли Макджилли.

– Сомовьим жиром, – ответила девушка, и в ее гулком голосе снова прозвучал межледниковый период; сомовье масло горело пламенем цвета глины.

– Может, пока мы ждем еды, принесете что-нибудь выпить? – спросил большеголовый Великоф.

– Уже готовят, – ответила девушка. – Скоро принесу.

Тем временем Комета обыгрывал в ротацию волосатого партнера. По части ротации Комета не имел себе равных.

– Мы прибыли сюда в поисках странных существ, – обратился Арпад к девушке. – Вам что-нибудь известно о странных существах или странных людях и местах их обитания?

– В последнее время вы единственные странные люди в наших краях, – ответила девушка.

Вскоре она принесла напитки: три огромные пенящиеся глиняные кружки, по форме похожие на гигантские луковицы. От них ощутимо несло рекой, возможно даже межледниковой рекой. Девушка поставила их перед именитостями. В ее глазах при этом как будто вспыхивали искорки. Но так только казалось, потому что на самом деле это были не искорки. Молнии, настоящие молнии сверкали меж ресниц этого очаровательного существа. Она ждала реакции на напиток.

Великоф вперил в кружку свой глубокий взор, что само по себе уже было подвигом. Остальные не имели таких глубоких глаз и таких надбровных дуг, как у Великофа. Покоситься такими глазами не каждый сумеет. А Великоф, когда начал пить, даже осклабился от прилива глубинной народной памяти. В этой области он был очень силен.

Арпад Аркабаранян завизжал, вскочил, уронил стул и замер в ужасе, указывая дрожащим пальцем на пенящуюся глиняную кружку. Он страшно разволновался.

Вилли Макджилли отхлебнул большой глоток из своего кипящего сосуда.

– Это же «Шноркель зеленой змеи»! – восхищенно воскликнул он. – О напиток напитков, ты само наслаждение! Его подают у нас тем, кто возвращается на родину, но я никак не ожидал встретить его здесь. За что нам такая честь?!

И он продолжил пить чудесную пенную жидкость, от которой во все стороны летели брызги. Великоф тоже пил, шумно выражая удовольствие. Девушка подняла стул Арпада, сильными руками усадила именитого ученого и наклонила над бурлящим сосудом. Но Арпад отворачивался от живительного напитка и только бормотал: «Она живая, живая». Арпад Аркабаранян посвятил свою жизнь изучению всего примитивного. А примитивное (от латинского prima) значит «первичное». Но сейчас, в минуту слабости, Арпаду не хватало первичности для того, чтобы достойно встретить примитивный и такой приятный напиток. Жидкость, умеренно алкогольная, искрилась и пенилась, как чокбир, и в каждой кружке извивалась зеленая змейка.

(Великоф в записной книжке пометил: «Зеленые черви подвида vermis ebrius viridis» – но то была чистая схоластика. Это змееподобные черви, и размером они с маленькую змею, так что будем называть их змейками.)

– Давай, Арпад! – воскликнул Вилли Макджилли. – Тут вся соль в том, чтобы успеть выпить напиток, пока его не выпила змейка. Имей в виду, змея может почуять, что ты ее боишься. И тогда она вопьется тебе в лицо.

– Но я совсем не хочу пить, – произнес Арпад, изображая великосветскую пресыщенность. – Я вообще малопьющий.

Так что зеленая змейка Арпада шумно допила «Шноркель зеленой змеи» и исчезла – испустила дух, испарилась.

– Куда она делась? – нервно спросил Арпад. Он по-прежнему был немного не в себе.

– Вернулась в сома, – ответила девушка. – Змейки – духи сома и покидают его ненадолго.

– Как интересно, – заметил Великоф и черкнул в своей записной книжке, что vermis ebrius viridis – не подвид червей или змей, а вовсе даже сомовий дух. Именно из таких скрупулезных пометок и складывается научное знание.

– Есть ли что-нибудь примечательное в Бумеровых Отмелях? – спросил Великоф у девушки. – Что-нибудь уникальное? Из ряда вон выходящее?

– Есть, – ответила девушка. – У нас останавливаются кометы.

– Но моль побила те кометы, – процитировал древний эпос Вилли Макджилли.

Девушка принесла три большие глиняные миски с икрой и три глиняные ложки. Вилли Макджилли и доктор Великоф Вонк с удовольствием принялись за еду, а Арпад Аркабаранян сморщился.

– Все это смешано с илом, песком и каким-то мусором, – произнес он с возмущением.

– Именно, именно, и это прекрасно, прекрасно, – приговаривал счастливый Вилли Макджилли с набитым аппетитной бурдой ртом. – Всегда полагал, что мир многое потерял, когда стали промывать старое доброе блюдо трущоб – рыбью икру. Теперь ее промывают во многих местах, но, как видно, не везде. А по мне, так в настоящей икре всегда должен быть легкий привкус речных нечистот.

Арпад с отвращением разломил глиняную ложку. Он проделал миллион миль в поисках необычного, а встретив его, не узнал – потому что в нем самом этого не было.

Один из доминошников за соседним столом (все три именитости почти сразу отметили это, правда, не сразу осознали) оказался медведем. Медведь был одет как оборванец, а на голове – большая черная шляпа. В домино играл уверенно и почти все время выигрывал.

– Как может медведь играть так хорошо? – удивился Великоф.

– Не так уж и хорошо, – возразил Вилли Макджилли. – Я играю лучше. Лучше их всех.

– И он не медведь, – добавила девушка. – Это мой двоюродный брат. Наши матери-сестры были чудачки. Его мать для смеха вылизала своего сына в форме медведя. Но это ничто по сравнению с тем, что проделала моя мать. Она вылизала мне красивое лицо и стройную фигуру – тоже для смеха. Мне это совсем не нравится, но я отношусь к этому с юмором, как и все вокруг.

– Как ваше имя? – равнодушно спросил Арпад.

– Лангустия Сом.

Но Арпад Аркабаранян имя не расслышал или не узнал его, хотя именно оно прозвучало на пленке, которую им прокрутил доктор Великоф Вонк, – на той самой пленке, что привела их сюда, в Бумеровы Отмели. Арпад затворил от мира и глаза, и уши, и сердце.

Волосатый человек и Комета все еще гоняли шары, и что-то по-прежнему сыпалось из Кометы.

– Он уменьшается, он разрушается, – заметил Великоф. – Боюсь, с такими темпами его не хватит еще на один век.

Засим именитости откланялись, покинули комнату отдыха и гостиницу «Симаррон» и отправились на поиски ДИСЧей, которые, по слухам, водились в этих местах.

ДИСЧ, как вы уже знаете, – это сокращение от «Доисторический Снежный Человек». Еще его называют Волосатый Лесной Человек, Дикий Человек с острова Борнео, Йети, Злой Дух, Человек-обезьяна, Человек-медведь, недостающее звено эволюции, Девятифутовый Гигант, реликтовый неандерталец. Некоторые полагают, что все это – одно и то же существо. Однако большинство уверено, что такого существа не существует вообще – ни в одной из вышеперечисленных форм.

И большинство, похоже, как всегда, было право, ибо тройке именитостей не удалось обнаружить ни шкур, ни шерсти (а грубая шкура с густой шерстью считается отличительной особенностью ДИСЧей) на всем протяжении красного берега реки Симаррон. Создания, встречавшиеся по пути, сильно напоминали неразговорчивых оборванцев, которых ученые уже видели в Бумеровых Отмелях. Они не были уродливые, скорее, трогательно-илистые. По-своему вежливые, по большей части молчаливые. Одетые, как одевались люди семьдесят пять лет назад, точнее, как бедный рабочий люд семьдесят пять лет назад. Но были ли они бедными? Может, да, а может, нет. И непохоже, чтобы они много работали. Правда, время от времени мужчины и женщины как бы невзначай, походя делали кое-какие дела.

По всей видимости, в илистой красной реке водилось много рыбы. По крайней мере, там постоянно что-то плескалось и играло. На берег выползали огромные черепахи с густым слоем ила на голове и вокруг глаз. Берега и отмели были зыбкие, так что именитости то и дело проваливались в илистый песок – по колено, а то и выше. А вот широкостопый местный народец ходил без всяких затруднений.

По берегам росло много зелени; правда, зеленью ее особо не назовешь: она скорее бурая, – возможно, из-за того, что последние недели выдались пыльными. Здесь жили ондатры и даже бобры, скунсы, опоссумы, барсуки. Тут и там виднелись волчьи норы и норы койотов со своим особенным запахом. Были и собачьи норы. Встречались деревья с дуплами, где жили еноты. Даже медвежьи берлоги, напоминающие пещеры. Но пахло из них не медведями. А чем же?

– Кто живет в этих пещерах? – спросил Великоф у женщины, которая ковырялась в глине поблизости, добывая речных мидий.

– Гиганты, – ответила женщина.

Пещеры вполне подходили для гигантов. Девятифутовое существо могло зайти в такие, не нагибаясь.

– Все не то, – сказал Арпад. – Нечего тут делать. Продолжу свои экспедиции в других местах и, возможно, что-то найду.

– А мне кажется, мы именно там, где надо, – возразил Великоф.

– Оно вокруг нас, Арпад, то, что ты искал, – подтвердил Вилли Макджилли.

Но Арпад Аркабаранян остался равнодушен к обитателям илистых вод, красных песков и пещер в красных песках – словом, ко всему. Он совершенно утратил интерес к окружающему. Троица вернулась в гостиницу «Симаррон», так и не найдя никаких примитивных созданий, никаких недостающих звеньев.

Они снова зашли в комнату отдыха. Доминошники сидели на своих местах и апатично забивали козла.

– Вы точно уверены, что в ваших местах нет странных существ? – спросил Арпад Лангустию Сом.

– Джон Солт – странное существо, а он родом из этих мест, – подсказала Ракела. – Лакричник, по-моему, тоже странный. Да и Оранг Лесовик – он играл в футбол в высшей лиге. У всех троих – примесь крови обычных людей. Они такие же странные, как и вы трое. И Комета, тот, что играет в пул, тоже какой-то странный. Но я не знаю, примесь какой крови стала причиной его странности.

– Он давно здесь? – спросил Великоф.

– Он возвращается каждые восемьдесят семь лет. И остается примерно на три года. В этот раз он здесь уже больше двух лет. Потом отправляется на очередной круг. Путешествует в пространстве среди планет и звезд.

– Вот как? И на чем путешествует? – спросил Великоф, высунув язык и скосив глаз.

– На конной упряжке, на чем же еще?

– Эй, Комета! – крикнул Вилли Макджилли. – Ты и вправду ездишь среди планет и звезд на конной упряжке?

– Все верно, – ответил высокий седобородый мужчина по имени Комета. – Коня зовут Пипи-газ, а повозку я называю Харма. Конь – кляча, повозка – раздолбана, но худо-бедно ездим.

– Троньте глину для молний, – велела Лангустия Сом.

Все дотронулись до глины. (Впрочем, здесь все было из обожженной глины, даже домино.) И вспыхнули молнии – фантастические молнии. Засверкали из каждой щели и трещины ветхого отеля. И это сияние было ярче, чем все лампы мира на сомовьем жире. И не прекращалось. Прокатились раскаты грома, и послышался дальний рев за несколько километров западнее от бури.

Явились гиганты и встали по углам комнаты. Все они были похожи друг на друга, словно братья. Высокие, мрачные, заросшие бородами по самые глаза, в черных широкополых шляпах. И все под девять футов ростом.

– Боюсь показаться наивным, но это и есть гиганты? – спросил Великоф.

– Верь глазам своим, да, гиганты, – ответила Лангустия. – В местах вроде Отмелей они сидят даже безвылазнее нас остальных. Иногда обычные люди видят их, но не понимают, что они тоже обычные люди. Из-за этого и весь сыр-бор. Думаю, именно этот сыр-бор и привел вас сюда. Но они не обезьяны, не медведи, не монстры. Они тоже люди.

– И вы одной с ними породы? – спросил Великоф.

– Это мои дядюшки, старые холостяки. Вот почему они такие высокие и молчаливые. Вот почему стоят по углам комнаты. И вот почему роют себе пещеры по берегам и обрывам, а не живут в хижинах. Крыши хижин для них слишком низкие.

– Почему бы не построить высокие хижины? – удивился Вилли Макджилли.

– Вам это можно, – ответила Лангустия, – а им – нет. У них свой путь. Они сутулятся и ходят на полусогнутых, потому что чувствуют себя слишком высокими. Не бреются, не стригут волосы и зарастают по самые глаза, и все тело у них покрыто волосами. Они кастраты от природы. Ни детей, ни домашнего очага – поневоле станешь долговязым и неуклюжим. То же бывает с кастрированными быками, медведями и обезьянами – они также вырастают большими и нескладными. Видите, они очень застенчивы, а многие ошибочно принимают их застенчивость за свирепость.

Глухой рев к западу от бури становился все громче. Река вдруг угрожающе ожила. Все в помещении осознали, что снаружи потемнело, хотя до ночи было еще далеко.

Комета отдал свой кий одному из гигантов и подсел к именитостям.

– Вы волхвы? – спросил он.

– Да, я волхв, – сказал Вилли Макджилли. – В современном мире нас называют именитыми учеными. Великоф тоже волхв, а вот Арпад сегодня перестал им быть.

– Поначалу я вас не за тех принял, – сказал старик Комета. – Тех троих я встретил несколько циклов назад. Они прослышали о некоем Событии – и по зову этого События отправились в путь из далеких мест. Но на дорогу ушло почти две тысячи лет, и они боялись, что еще до окончания пути мифотворцы объявят, что они, мол, уже дошли. Еще боялись, что их опередят фальшивые волхвы и создадут превентивный миф. Сдается мне, так и случилось.

– А мифы о тебе, старина, тоже бегут впереди тебя или ты и вправду бывал тут раньше? – спросил Вилли Макджилли. – Я смотрю, язык у тебя хорошо подвешен – в самый раз, чтобы запустить по миру не один миф.

– Спасибо, именно этим я и занимаюсь. Мифы не могли рождаться только в далеком прошлом, мифы – это часть насущного, которым поддерживается настоящее. А я очень хочу поддержать настоящее, ибо часто живу в нем.

– Расскажи нам, старина, почему именно Бумеровы Отмели стали тем местом, куда возвращаются кометы, – попросил Вилли.

– Здесь одна из почтовых станций, где мы меняем коней в наших странствиях по орбитам. В Отмелях останавливаются многие кометы: Бугера, Донати, Энке, вторая Неуймина, Галлея.

– Но почему именно в Бумеровых Отмелях? На этой маленькой речушке?

– Часто вещи бывают больше, чем кажутся. Симаррон на самом деле не такая уж и речушка. Настоящее имя этой реки – Океан, Который Объемлет Все Миры.

– Комета… старик, из которого все время что-то сыплется, – начал свой вопрос Великоф, склонив огромную голову набок, – скажи нам, кто они, эти протолюди, которых мы ищем по всему свету и, возможно, нашли здесь, в сотне километров от нашего прославленного города на букву «Т»?

– И ты спрашиваешь? Да посмотри на свою физиономию! – Старик Комета смотрел на Великофа и мерцал. Человек, который мерцает, определенно бывал среди звезд; они явно оставили на нем свою пыль. – Если хочешь знать, ты сам один из них.

– Давно подозревал об этом, – пробормотал Великоф. – Но кто же они? Кто я?

– Как верно вчера подметил мудрый Вилли, они – слабаки, вырождающаяся порода. Нельзя недооценивать слабаков. Они почва. Раса, которая лежит в основе нескольких человеческих рас. Когда плоть и кровь более энергичных рас истощается, они поддерживают вас силой своего родства. И это происходит постоянно, но в некоторые эпохи особенно заметно. Они – звено, которое никогда не терялось. Связующее звено между прахом и кровью.

– Но почему они – да и я, не будь я таким опрятным и знаменитым, – кажутся иногда животными? – спросил Великоф. – Почему всегда живут на окраинах и задворках?

– Не всегда. Иногда в центре. Это даже мудрый Вилли понимает. Но таково их предназначение – стоять в стороне и копить силы. Взгляните на мощный костяк этой девушки! Их предназначение – выдумывать новые облики, и только посмотрите на облик, который для нее выдумала мать. Они очень глубоко мыслят, именно здесь, в этих пустынных местах, где другим расам так не хватает глубины мыслительной деятельности. Своими силами и мыслями они делятся с остальными, когда вдруг наступает блистательная эпоха великих свершений и великой энергии. Вспомните великие эпохи: Афины, Флоренция, Лос-Анджелес. А после эти люди снова отходят в сторонку – набраться сил и подготовить почву.

– Но что они делают в этой тесной, обветшалой гостинице, похожей на выцветший дагеротип? – спросил Вилли. – Или что-то космическое заключено в ней и в этой речушке?

– Конечно, Вилли. Гостиница называется Ксенодохий, или Странноприимный дом. Дом, где собираются странники. И те, что сейчас здесь, и те, что бродят по свету. И он не мал, просто в каждое мгновение ты можешь видеть только ту его часть, которая доступна твоему зрению. Потом странники пойдут дальше своей дорогой. Иногда они живут в местах обычных людей, на окраинах или в центре. Иногда – в местах и эпохах, заброшенных человечеством. Заброшенные они предпочитают чаще и ко времени относятся по-свойски. А что в этом плохого? Если обычные люди завершают эпоху и оставляют ее, почему ею не воспользоваться?

Ревущий гул стал совсем близким, и снаружи начался страшный ливень.

– Пора! – воскликнула своим странным голосом Лангустия Сом. – Поток пришел, и он снесет все на своем пути. Пора ложиться в реку.

Все поспешили за ней – и обитатели Бумеровых Отмелей (в том числе гиганты), и ученые и именитости.

– Комета, ты что, тоже ляжешь в реку? – удивился Вилли Макджилли. – Не ожидал от тебя такого.

– Нет, не лягу. У меня другой путь. Возьму свою лошадку с повозкой и вознесусь над потоком.

– И что, они действительно выглядят как конь и повозка?

– Нет, они выглядели бы иначе, если бы ты мог их видеть.

– Комета, кто ты на самом деле? – спросил Великоф, когда они уходили от старика. – К какому роду принадлежишь?

– К человеческому, конечно. К особой расе рода человеческого, которая иногда возникает из смешения, а потом опять уходит, чтобы набраться силы и глубины. Некоторые из нас уходят на очень долгие времена. Нас мало. Мы все в дальнем родстве, но на какое-то время становимся друг другу чужими, потому что так надо.

– Ты инопланетянин с летающей тарелки?

– С какой еще тарелки? Харма – значит колесница, иначе – повозка, а никакая не тарелка. Мы – кометы. И наше смешение с обычными людьми происходит, как правило, во внезапные, блистательные эпохи. Словом, с удовольствием поболтаю с вами, ребята, в другой раз. Если встретимся лет через восемьдесят семь.

– Может, и встретимся, – сказал доктор Великоф Вонк.

– Может, и встретимся, – вторил ему Вилли Макджилли.


Именитости поспешили за обитателями Бумеровых Отмелей на реку. А Комета, скорее всего, сел в свою конную повозку и вознесся. Странный он, этот старик, слишком уж много из него сыплется всего. Вряд ли он протянет еще век.

Река, пульсируя, прибывала, красно-черная, покрытая кровавыми пенными барашками. А отмели были слишком ровные. Волна потока шириной в полтора километра нахлынет через минуту, а вокруг все слишком плоско и слишком зыбко, чтобы человек мог спастись. Уже почти стемнело, и гулкий рев достиг небывалой силы. На стремительно заливаемом мелководье виднелась груда больших камней, по крайней мере по одному на каждого.

Жители Бумеровых Отмелей, включая гигантов, знали, зачем эти камни. Знали это и двое из именитостей. Только Арпад, судя по всему, не понимал. Его охватил невыносимый страх – он боялся утонуть.

Скорее замазать илом глаза, рты, носы и уши! Ила много, и он отличного качества! Духи Сома, спасите нас и сохраните! Это лишь на несколько часов, максимум на два-три дня.

И только Арпад поддался панике. Лангустия Сом попыталась замазать ему рот и нос илом, чтобы спасти его, но он вырвался и побежал. Барахтаясь в прибывающей воде, он бежал навстречу смерти.

Все остальные все понимали. Они легли в ревущую реку, и один из гигантов положил каждому на грудь тяжелый камень, чтобы не унесло. А потом опустил и себе на грудь самый крупный.

На дне ревущего потока все были в безопасности, надежно укрытые в древней колыбели из ила и глины. Никто не в силах устоять против такого стремительного потока: единственный выход – залечь на дно и переждать. Какой освежающий, углубляющий и обновляющий опыт! Есть люди – и внутри, и вне системы, которые для такого обновления каждый год на три дня уединяются для молитвы. Вот и сейчас это было своего рода молитвенное уединение.

Когда через три дня поток схлынул, все они восстали: сбросили с себя камни, прочистили глаза, рты и уши от спасительного ила и снова отправились каждый своей дорогой.

Для Великофа Вонга и Вилли Макджилли это был бесценный опыт. Они нашли недостающее звено – которое, впрочем, и не терялось, – а прочие девяносто девять оставили в покое. Их родство окрепло, мудрость выросла. Они пообещали друг другу каждый год приезжать на Отмели в сезон илистых уток и сезон черепашьих яиц. И в город на «Т» вернулись окрепшими и довольными.


Однако из-за глупой смерти Арпада Аркабараняна в троице волхвов образовалась брешь. Но ведь это никакая не догма, что волхвов обязательно должно быть три! Их может быть и семь, и девять, и даже двенадцать. А вот то, что их должно быть не меньше трех – почти догма. В Апокалипсисе Масула вроде бы написано, что в группу волхвов должны входить как минимум комета, простолюдин и сом. Текст этот, правда, довольно мутный. Возможно, впрочем, из-за плохого перевода.

Итак, есть доктор Великоф Вонк, с огромной головой, тяжелыми надбровными дугами, сильно вытянутым вперед почти рылом и практически без подбородка, зато с гигантским задним умом и старым добрым чувством юмора. Он, как вы догадались, и есть тот самый ДИСЧ, неонеандерталец, отсутствующее звено, одно из ответвлений рода человеческого, живущее поближе к илу и сомам.

И есть Вилли Макджилли, который принадлежит (он сам только недавно это понял) к той части рода человеческого, которую называют кометами. Он яркий, и у него свои периоды. Он – комета с малой орбитой, но, как бы там ни было, он среди звезд. И из него постоянно что-то сыплется, оставляя следы. Но какое-то время еще он протянет.

И нужен кто-то еще, чтобы восполнить троицу волхвов. Две расы в ней уже представлены, так что третьим может стать обычный человек. Но он обязательно должен быть признанный талант. Или молодое дарование, пусть пока и неизвестное.

Этим человеком можете стать вы. Давайте рискните, если уверены в своих силах. Не бойтесь зеленой змеи в кружке (испугаешься – и она вопьется тебе в лицо), глинистого ила, кометной пыли и бесшабашного мира между ними.

Старая забытая ножка

Дни, полные любви и смерти. Лучшее

Рассказ «Old Foot Forgot» завершен в июне 1968 г. и опубликован в антологии «Orbit 7» под редакцией Деймона Найта в 1970 г. Включен в авторский сборник «Ringing Changes» («На все лады», 1984).

Предисловие[121]

Джон Скальци

Буду краток, но по делу, то есть в тему этого рассказа.

Мне было двадцать девять лет. Моя жена забеременела. Когда она сообщила мне радостную новость, я:

a) пришел в экстаз;

б) вдруг начал просыпаться в три часа ночи и думать: «Чувак, ты умрешь. Наступит день, когда ты помрешь раз и навсегда». Эта мысль прочно засела в моей голове.

Не нужно быть гением психологии, чтобы понимать, откуда берутся такие мысли. С появлением нашего ребенка я становлюсь уже не самым последним звеном семейной цепи; возникнет новое звено, а я сам неизбежно упаду в разинутую пасть вечности. Нет, я буду жить в виде генов в моем ребенке, но не вечной жизнью в собственном теле. По всей видимости, до двадцати девяти лет о такой перспективе я не задумывался.

Нет, я справился. У меня замечательная дочь, и я не против того, чтобы сойти с дистанции, потому что, во-первых, участвовал в появлении дочери на свет, а во-вторых, написал несколько книг, которые, возможно, люди будут читать и после моей смерти. Так что у меня все в порядке.

Но этот всплеск осознания собственной бренности, случившийся со мной в двадцать девять лет, повторяется снова и снова, правда чуть-чуть иначе. Я не боюсь умереть. Мне только жаль, что существовать я больше не буду. Мне нравится жить. Жизнь – милейшая штука. Я уверен, что после смерти этот вопрос перестанет меня тревожить (ведь не тревожился же я, что не существую, до своего рождения?), но сейчас я как-то к этому не готов. Просто я так много сделал для того, чтобы обрести ощущение себя, окружающего мира, людей. Я же не смогу забрать все это с собой, верно? Вот в чем беда, скажу я вам.

Наверное, с моей стороны это эгоизм, но я не стану себя в нем винить. Возможно, перед самым концом он мне не поможет, но, пока я жив, пусть будет так.

Как я уже говорил, эта моя короткая история – в тему рассказа «Старая забытая ножка». Рассказ, который и радует меня, и печалит. Радует потому, что Лафферти явно меня понимает. Печалит потому, что… ну да. Забвение ждет, верно?

Ладно. Пусть дождется (рано или поздно). Но до тех пор – я здесь, чуваки. И мне это нравится.

Старая забытая ножка[122]

– Дох-доктор, к вам сфайрикос! – радостно воскликнула послушница Мойра П. Т. де Ш. – Настоящий сферический инопланетянин. Таких пациентов у вас еще не было, если, конечно, он не обманщик. Уверена, он отвлечет вас от мыслей… э-э-э… об отрадной вести на ваш счет. Каждому дох-доктору полезно иногда принять необычного пациента.

– Спасибо, послушница. Пригласите его, ее, четверного, пятерного, или кто он там на самом деле. Вы правы, у меня пока еще не было пациента-сфайрикоса, да к тому же не обманщика. Сомневаюсь, что этот не обманщик, но в любом случае встреча с ним доставит мне удовольствие.

Сфайрикос вкатился – или втолкал себя – в клинику. Крупный экземпляр: либо взрослая особь, либо упитанный ребенок. Он перекатывал себя, выпуская и втягивая ложноножки. И еще он широко улыбался, этот большой эластичный полупрозрачный шар с быстро меняющейся окраской.

– Привет, дох-доктор, – бодро сказал он. – Во-первых, мы слышали об отрадной вести на ваш счет, так что хочу выразить сочувствие от себя лично и от лица моих друзей, которые не умеют говорить сами. И во-вторых, у меня болезнь, которую вы, возможно, умеете лечить.

– Но сфайрикои не болеют, – заметил дох-доктор Драги, следуя врачебному долгу.

Как доктор понял, что круглое существо широко улыбается? Из-за быстро меняющихся оттенков на поверхности шара: это были цвета улыбки.

– У меня болезнь головы, а не тела, – сообщил сфайрикос.

– У сфайрикои нет голов, друг мой.

– Тогда это болезнь другого места, которое называется как-то иначе, дох-доктор. Но что-то во мне страдает. Потому я и пришел к вам, к дох-доктору. У меня болезнь в моем дохе.

– А вот это вряд ли. Сфайрикои идеально сбалансированы, у каждого внутри упорядоченная система, ваш организм сам себя регулирует, потому что наделен жизненно важной способностью решать любые проблемы и лечить любые недуги. Как ваше имя?

– Краг-шестнадцать. Это означает, что я шестнадцатый сын Крага. Шестнадцатый пятерной, конечно. Дох-доктор, у меня боль не во всем теле, а только в одной давно позабытой части.

– Но у сфайрикои нет частей тела. Вы цельные и неделимые. Откуда у вас возьмутся части тела?

– Я про ложноножку. Очень давно, еще в детстве, я выпустил ее и, как обычно, сразу втянул назад. Теперь она плачет, потому что хочет обрести прежнюю форму. Она всегда меня беспокоила, но в последнее время ведет себя невыносимо. Все время стонет, кричит…

– Разве не те же самые ножки используются повторно?

– Нет, не те же. Разве та же самая вода бежит в ручье мимо одного и того же дерева? Нет. Мы выпускаем ножки и втягиваем их обратно. Потом выпускаем снова, и так миллионы раз. И они никогда не те же самые. Они вообще лишены индивидуальности. Но эта кричит, чтобы ей вернули прежнюю форму, и она такая назойливая! Дох-доктор, как это возможно? В ней нет ни одной молекулы из тех, что были в моем детстве, ничего от той ложноножки, которая давным-давно втянулась, ее частицы вошли в состав других ложноножек. А может, и частиц-то тех уже не существует! Эта ножка абсорбирована миллионы раз. Но она кричит! И не дает мне покоя!

– Возможно, ваша проблема носит физический или механический характер. Например, ложноножка втянулась не до конца. Или возникло что-то вроде грыжи, а вы неправильно интерпретируете симптомы. В таком случае вам лучше обратиться к вашему врачу. Насколько я знаю, у сфайрикои такой есть.

– Дох-док, этот древний чудак вряд ли поможет. Наши ложноножки всегда отлично втягиваются. Нас покрывает мерцающая смазка. Она составляет до трети нашей массы. Когда нужно больше, мы вырабатываем дополнительное количество или выпрашиваем у четверных – они делают ее изумительно. Смазка действует как универсальный бальзам, снимает боль от любых ран. Именно из-за нее мы круглые, как шары. Вы тоже должны ее испробовать, дох-док. Но одна маленькая нога во мне, которая давным-давно растворилась, все протестует и протестует. О, этот ее визг! И эти ужасные сны!

– Но сфайрикои не спят и не видят снов.

– Вы правы, дох-док. Но моя старая забытая нога определенно их видит – шумные и путаные.

Теперь сфайрикос не улыбался, а встревоженно перекатывался по кабинету. Как дох-доктор узнал, что сфайрикос встревожен? По игре оттенков на его поверхности: это были цвета тревоги.

– Краг-шестнадцать, я должен изучить ваш случай, – сказал дох-доктор. – Посмотрю, нет ли на него ссылок в справочниках, хотя почти уверен, что нет. Поищу похожие истории болезней. В общем, сделаю что в моих силах. Можете прийти завтра в это же время?

– Я приду, дох-док. – Краг-шестнадцать вздохнул. – Сил моих больше нет терпеть. Исчезнувшая малютка так плачет, так дрожит…

Существо выкатилось – или вытолкало себя – из клиники, выпуская и втягивая ложноножки. Маленькие толкатели вырастали из тягучей поверхности, потом втягивались и полностью в ней растворялись. Упавшая в пруд капля дождя оставляет след более заметный, чем исчезнувшая ложноножка сфайрикоса.

И все же давным-давно, когда Краг-шестнадцать еще был ребенком, одна из его ложноножек исчезла не полностью.


– В очереди несколько шутников, – доложила минуту спустя послушница Мойра П. Т. де Ш. – И вероятно, два-три настоящих пациента. Точнее не скажу.

– Еще один сфайрикос? – Дох-доктор внезапно ощутил беспокойство.

– Конечно нет. Сегодняшний сфайрикос – первый и последний на моей памяти. Интересно, какие у него могут быть болезни, ведь они же не болеют. Нет, остальные в очереди – другие виды. Привычный утренний набор.

Что ж, не считая визита сфайрикоса, в клинике было обычное утро. В очереди чуть больше десятка посетителей, и минимум половина из них – шутники. Как и всегда.


Вошла поджарая пустоголовая сабула неопределенного пола и возраста. По клинике разнеслось… пожалуй, хихиканье? Да, из всех человеческих и нечеловеческих способов изъяснения, будь то посредством звука, цвета, радиолуча или осмерхетора, на ум приходит именно оно. Хихиканье звучало совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, хоть и лежало за порогом осознанного восприятия.

– У меня ужасно болят зубы, – визжала сабула в крайне высоком регистре, и дох-доктору пришлось включить специальный прибор, чтобы услышать ее речь. – Одно мучение! Хочется отрезать себе голову. Дох-доктор, у вас есть отрезатель голов?

– Позвольте взглянуть на ваши зубы. – Дох-доктор едва сдерживал раздражение.

– Один зуб прыгает вверх-вниз шипастой подошвой, – визжала сабула. – Второй колет десны ядовитой иглой. Третий кромсает, как тупая пила. Еще один обжигает, словно жаркое пламя!

– Позвольте взглянуть на ваши зубы! – сурово повторил дох-доктор.

– А другой сверлит дырки и закладывает в них маленькие тротиловые шашки. – Голос сабулы поднялся на тон выше. – Потом подрывает и… О-о-ох! Вот опять!

– Позвольте взглянуть на ваши зубы!!!

– Пи-и-иф! – взвизгнула сабула.

Зубы посыпались на пол – полбушеля зубов, десять тысяч зубов – и разлетелись в разные стороны.

– Пи-и-иф! – еще раз взвизгнула сабула и выбежала из клиники.

Хихиканье? (Он мог бы и вспомнить, что у сабулы нет зубов.) Хихиканье? Скорее уж ржание обезумевших лошадей. Треск отбойного молотка – рев долькуса. Истерический смех офиты. (На самом деле разлетелось полбушеля мелких зловонных моллюсков, уже полуразложившихся.) Надрывный гогот арктоса. (Теперь клиника пришла в негодность. Но это не важно. Ночью он сожжет ее и завтра построит новую.)

Шутники, насмешники, они его разыгрывали. Может, от этого им и вправду становилось легче.

– У меня беда, – начал юный долькус, – но я не могу о ней рассказать, потому что нервничаю! Как подумаю, что должен о ней рассказать дох-доку, так совсем с ума схожу.

– Не волнуйтесь, – мягко произнес дох-доктор, мысленно готовясь к худшему. – Расскажите о своей беде так, как считаете нужным. Мое призвание – помогать тем, у кого проблемы со здоровьем, какими бы они ни были. Рассказывайте.

– Ой, как я нервничаю. Я гибну. Я кончаюсь. Я кукожусь. Того и гляди конфуз выйдет – вот как я нервничаю.

– Расскажите о своей беде, мой друг. Я здесь для того, чтобы помогать всем, кому требуется помощь.

– Ой! Ай! Конфуз все-таки вышел! Говорю же, я страшно разнервничался!

Долькус обильно помочился на пол и, смеясь, выбежал из клиники.

Смех, визг, пронзительный хохот – будто мясо с костей сцарапывают. (Он мог бы и вспомнить, что долькусы не мочатся, у них только твердые выделения.) Хохот, улюлюканье! Долькус вылил на пол пакет зеленой воды из болота кольмулы. От такой вони даже у инопланетян перехватывало дыхание и смех их делался едко-зеленый.

Ничего не попишешь – в приемной дожидались несколько пациентов с реальными, пусть и мелкими, недомоганиями, а прочие были шутники. Вошел арктос и… (Стоп, стоп! Такие шутки не для человеческих ушей. Даже сабула и офита залились краской смущения. О подобной шутке можно рассказать только арктосу же.) А другой долькус…

Шутники, насмешники. Обычное утро в клинике.

Человек делает все, что может, ради общности, которая гораздо выше его собственного «я». В случае дох-доктора Драги это означало пожертвовать очень и очень многим. Но тот, кто работает со странными созданиями, не вправе ожидать адекватного материального вознаграждения или комфортной обстановки. А дох-доктор был искренне предан своему делу.

Он жил без тревог, в простоте и гармонии; радостно довольствовался малым, всегда был полон энтузиазма и преданности коллективному существованию. Он обитал в домиках, сплетенных из гиолач-травы аккуратным двойным спуском. В каждом домике доктор проводил не больше недели, после чего сжигал его, а пепел развеивал. Один горький шарик из пепла он клал на язык как символ мимолетности преходящего и радости обновления. Жизнь в домике становилась скучной рутиной уже через неделю. А гиолач-трава, сплетенная в косички, должна простоять семь дней, чтобы хорошо гореть. Таким образом домики сами устанавливали ритм жизни. Полдня на постройку, семь дней на проживание, полдня на ритуал сожжения и рассеивания пепла и, наконец, ночь обновления под спейр-небом.

Питался доктор плодами райби, иньюена, юлла и пиоры, когда для них был сезон. А девять дней межсезонья не ел ничего. Одежду он шил из растения колг, бумагой ему служили листья пейлми, печатное устройство заправлял соком растения бьюеф, а для резки бумаги приспособил камень слинн. Все, что ему требовалось, он брал у природы. Никогда не использовал выращенное на обработанной земле и ничего не просил у инопланетных аборигенов – бедный миссионер, преданный своему делу.

Он сложил в штабель перед клиникой те из пожитков, что ему еще понадобятся, а послушница Мойра П. Т. де Ш. унесла часть из них в свой гиолач-домик, где они будут храниться до завтрашнего утра. Потом дох-доктор традиционно предал огню клинику, а через несколько минут и свой домик. Все это было символом большого ностоса – обновления. Дох-доктор нараспев прочел великие рапсодии. К нему подходили другие люди и декламировали вместе с ним.

– Да не умрет малейшее волоконце гиолач-травы, – речитативом произносил он, – да обнимет их всечисленно и немедленно жизнь более славная и н