Book: ЛСПВ



ЛСПВ

ЛСПВ

Владимир КАЛАШНИКОВ ЛСПВ(ж)

Среди объявлений с телефонными номерами женщин, которым девственнику так нелегко решиться позвонить, Ваня Пальчиков выделил красным фломастером два. Недолго он колебался между потомственной ворожеей, которая сулила приворотный амулет, и фондом, помогающим в поиске возлюбленной, а потом выбрал второй вариант. Определяющую роль сыграло то, что ворожея потребовала бы денег, а фонд представлялся благотворительным.

Фонд занимал краснокирпичный особняк в арбатском переулке. У двери была привинчена латунная табличка с затейливой гравировкой: жук вздыбил лапки и выпустил из нижней части брюшка штопор с тремя завитками. Ваня потрогал звонок и вздрогнул, когда дверь со щелчком приоткрылась.

Пальчиков так долго и неуклюже топтался на пороге, что из-за стойки вышел консьерж.

— Я по объявлению, — выдавил из себя Ваня.

— Следуйте за мной, — сказал тот.

Стены коридора были украшены странными картинами. На первой, ближайшей ко входу, парочка ангелов спускались по лестнице с неба, дудя в трубы, а под ними на земле лежал человек, то ли спящий, то ли мёртвый. На следующей гравюре вероятно эти же ангелы держали прозрачный мешок, внутри которого помещались голый мужчина с трезубцем и двое детишек. Ниже ангелов перед печкой стояли на коленях мужчина и женщина в старинной одежде. Остальные картины Ваня не рассмотрел — слишком много там было фигур и предметов, слишком быстро увлекал его консьерж.

В зале, наполненном лакированной мебелью и дутыми кожаными креслами, Ваню ждали. Навстречу тяжело встал амбал с мутным взглядом, то ли лысый, то ли бритый. Ваня не успел заметить, как исчез консьерж.

— Здравствуй! — амбал заграбастал лапищей Ванину руку.

— Здрасьте! — пискнул Ваня, отдёргивая руку — не повреждённую и с визитной карточкой, на которой было только: “Марий Петрович”. — Я по объявлению.

— Знаю, — кивнул амбал. — Присаживайся.

Пальчиков примостился на краешек кресла и недоверчиво спросил:

— Я вам ничего не должен платить? Мама говорит, бесплатный сервис только в мышеловке.

— Мы занимаемся благотворительностью, — с улыбкой ответил Марий Петрович.

— А почему?

Амбал покрутил головой и уставив вдаль взгляд, начал отстранённо:

— Жил один очень богатый и одинокий человек. В молодости он влюбился с первого взгляда, получил взаимность и обрёл счастье. Потом девушку сбил грузовик экономических реформ, и она уехала путанить на Кипр. С горя тот человек устроил кооператив: продавал на металлолом народные заводы, разбирал полосы военных аэродромов на бетонные плиты, торговал нефтью, оружием и чернозёмом… Сказочно разбогател, но так и не смог никого полюбить. Умирая, он завещал учредить на свои средства фонд, который помогал бы молодым людям отыскать любовь с первого взгляда.

— Ничего себе! — уважительно сказал Ваня.

— А ты уже влюблялся с первого взгляда? — спросил амбал.

— Да. Раз пять.

— И что же?

Ваня понурился:

— Ничего.

— А всего сколько раз влюблялся?

— Ну, не знаю. Раз сто.

— И что же?

— Ничего, — вздохнул Ваня.

— Так, ты мне прямо скажи: ты с девушкой спал?

— Спал. Один раз. Но без секса.

Несколько лет назад тётка с дочкой приехали погостить. Вместе с Ваней уложили спать кузину — засыпая, она пихалась, а во сне мычала и пускала терпкие ветры. Ваня до сих пор не решил, считать ту ночь триумфом или фиаско.

— Как ты считаешь, отчего так?

— Всему виной — фермопилы, — пригорюнился Пальчиков. — Нет их у меня. Несчастное я создание.

Амбал потёр левый висок.

Ваня подумал, что сейчас ему откажут как безнадёжному клиенту.

— Нет таких Фермопил, которых нельзя было бы одолеть, — решительно сказал Марий Петрович. — Думаю, ты перспективный клиент. Я сам буду твоим куратором. Найдём тебе ЛСПВ, — торжественно закончил он.

— Что такое ЛСПВ?

— То, чего ты взыскуешь: любовь с первого взгляда.

— На ЗППП похоже, — задумчиво обронил Пальчиков.

— Ты чего это вдруг ЗППП вспомнил? — куратор вдруг сделался внимательным.

Ваня оживился:

— Когда мне было десять лет, бабушка читала вслух древнюю брошюрку про эти болезни.

— Понятно, — расслабился Марий Петрович. — А давай запишем тебя ещё и к психотерапевту.

Ваню отвели в кабинет по соседству.

— А когда от вас с мамой папа ушёл? — спросил психотерапевт.

— Откуда вы про это знаете? — поразился Ваня.

— Ты, наверное, ещё и у бабушки рос? — в голосе доктора сквозило сочувствие, причины которого Ваня не понимал. С бабушкой было хорошо, уютно и весело.

— Да откуда же?!..

— А я всё про тебя знаю, — лукаво вымолвил доктор. — Даже больше, чем ты сам знаешь о себе.

— Вот это да! Расскажите!

— Мне за иное платят, но, так и быть…

Вышел из кабинета Ваня, к ожидавшему Марию Петровичу, несколько ошарашенным.

— Присаживайся, — указал Марий Петрович на дутое кресло и сам с удовольствием поместил свою тушу в другое. — Нужно тебя проинтервьюировать. Книжки-то читаешь?

— Читаю книжки, — тупо подтвердил Ваня.

— Какие?

— Всякие. Умные, — ответил Пальчиков.

— Например? — не сдавался Марий Петрович.

— Ну вот… “Лёгкая невыносимость бытия”. И ещё эту… “Похороните меня за пинхусом”.

— Может быть, “Сносная тяжесть небытия”? — усмехнулся куратор.

На самом деле Ваня читал о попаданцах. Особенно любезна его сердцу стала эпопея о десантнике Игоре Хренове, заброшенном инопланетными экспериментаторами в ставку Темучина. Десантник совершал подвиг за подвигом, а в финале каждого тома приводил в свою юрту полонянку и вместе с уже имевшимися там жёнами пробовал новый семейный расклад.

Хороша также оказалась сага про ветеринарного врача, провалившегося в царствование Ивана Грозного. Попаданец смастерил пулемёт под промежуточный патрон, шарманку и смывной бачок. Любимым эпизодом Вани была битва с полчищами псов-рыцарей: пикируя на смастерённом вместе с холопом Никитой Крякутным дельтаплане под звуки “Полёта шмеля” из шарманки, ветеринар стрелял по-македонски из алюминиевых “Максимов” и проливал из бачка нечистоты.

Собирал Пальчиков и книжки из цикла “Личарда Длинные букли”, правда, уже не читая — на восьмидесятом томе наступило пресыщение.

— А музыку слушаешь какую? — не унимался Марий Петрович.

— Современную. Э-э-э… Кибергоп.

— Очень хорошо.

Куратор сделал пометку. Ваня вытянул шею, пытаясь разобрать, но все записи оказались сделаны английскими буквами. Последнее в строчке слово было: “stultus”.

— Сейчас попробуем подыскать тебе ЛСПВ среди наших анкет. Шансы невелики, но попытка не пытка.

Марий Петрович раскрыл лежавший на журнальном столике альбом и подставил Пальчикову. Страницу украшала фотография потрясающей девушки. Не колеблясь, Ваня с горячностью сказал:

— Точно! Она! ЛСПВ!

Куратор перевернул страницу. Новая девушка оказалась так ослепительно красива, что Ваня тут же забыл о первой.

Марий Петрович ещё раз перевернул страницу.

С некоторым смущением Ваня признал ошибку и исправился:

— Эта девушка!

— Ты же понимаешь, что я сейчас сделаю?

Ваня вздохнул.

Куратор перелистнул альбом.

Ваня вспыхнул:

— Теперь точно — эта! Сто промилле!.. То есть процентов!

Куратор снова перелистнул.

Ткнув пальцем в фото, Ваня поморщился:

— У неё шноркель… то есть, шнобель.

— Представь себе, для кого-то она может оказаться ЛСПВ, — философски заметил куратор.

— А в общем-то, она мне тоже нравится.

Ваня вдруг постиг скрытую прелесть девичьего шнобеля и с каждой секундой любил его всё больше.

Куратор хмыкнул. Пролистал альбом от корки до корки. Ваня обожал каждую девушку, а под конец сник.

— Сам сделаешь выводы? — нахмурился Марий Петрович.

— Кажется, я во всех влюбляюсь, — пробормотал Пальчиков.

— Только сейчас понял? Во всех, значит, ни в кого. Это не ЛСПВ, даже не обычная любовь. Это самовнушение. От общей жизненной неустроенности. Тебе нужно подготовиться к ЛСПВ. Сейчас отправишься на рекреацию.

— Что за рекреация такая? — заинтересовался Ваня.

— Час у проститутки.

— Зачем это? Я не хочу! — залепетал Ваня.

— Чтоб из штанов не выпрыгивал. Да не притворяйся ты! Воспринимай за лекарство.

В рекреационном зале Ваня стыдливо разделся, неуклюже забрался на кушетку и накрылся полотенцем. Через минуту появилась дебелая женщина в годах. Она сдёрнула полотенце и руками сделала с Ваней нечто такое, отчего стала казаться Ване не такой уж старой и даже в каком-то роде интересной. Флегматично отерев руку о медицинский фартук, она повторила процедуру. Ваня устал, его стало клонить в сон, теперь работница рекреации вызывала в нём неприязнь.

Марий Петрович опять ждал Ваню снаружи.

— Нужно привести тебя в порядок, — буркнул он.

— Да я в порядке, — сказал Ваня уверенно, что бывало редко.

— Я тоже так считаю, — дипломатично произнёс куратор. — Но у девушек иное мнение.

Двери разъехались.

— Добро пожаловать в социальный лифт, — пошутил Марий Петрович, но Ваня только плечами пожал.

 

Ему предложили другую обувь взамен съеденной грибком.

Свои кроссы казались Ване самыми удобными — внутренняя их часть за несколько лет носки была истёрта, пропитана потом и теперь являла идеальное вместилище для Ваниных стоп.

Консультант произнёс:

— Его размер, а не налазит. Чудеса!

— Может, ногти на ногах постричь? — в сердцах сказал ассистент.

Пальчикова заставили снять носки и подстригли ногти. Стопы поместились в новую обувь.

Ваня ощущал себя так, будто воспарил.

— Так-то лучше. А сейчас надо тебя приодеть.

В бутике, куда привели Ваню, были всё какие-то “Китон” и “Бриони”, и ни одного костюма фабрики “Большевичка”, которую хваливала, вспоминая старые времена, бабушка.

— Мне ничего не нравится! — отчаянно зашептал Ваня. — Пойдёмте куда-нибудь ещё!

— А что не так? — с флегмой в голосе вымолвил куратор. — Согласен, кашемир это позёрство. Но не пошлые же шерстяные “Сарторию” или там “Валентино” на тебя брать. Или ты сторонник индивидуального пошива? К сожалению, у нас нет времени ждать портного.

— Может, подешевле что-нибудь? — с мукой в голосе прошептал Ваня, разглядев очередной ценник.

— Экономить деньги Фонда собрался? — насмешливо спросил куратор. — Ишь ты, теоретик чужой казны!.. Вот специально подберём самый дорогой костюм, чтобы избавить тебя от самоуничижения.

Ваню загнали за ширму. Гардеробщик ультимативным тоном сказал:

— Снимите всю одежду — всю! — и дайте сюда.

Вместо удобных семейников маминого шитья Ваня надел обтягивающие трусы. Ткань тянулась как лайкра, но при этом переливалась, шелковистостью ласкала чресла и приятно их сжимала.

Гардеробщик принял над ширмой ком старой одежды и куда-то с ней двинулся.

— Э-э, стой! Не выкидай труханы, — крикнул вслед Ваня, — мамка хотела их на тряпки порезать, говорит, такая ткань пыль хорошо собирает.

— Я их упакую, — пообещал гардеробщик и тут же выкинул ком в урну.

Ваня схватился за голову.

Пальчиков ещё пребывал в расстроенных чувствах, когда его привели в косметологический салон, называвшийся “Люди с хорошими лицами”.

— Наших протеже сюда поначалу пускать не хотели, — прокомментировал Марий Петрович, — но мы пригрозили им прислать одного дядю в гости, есть у нас один оперативник по прозвищу Плохой Гена.

Ване выщипали переносицу и жужжащим приборчиком выстригли волосы в носу, умыли и протёрли спонжиком, смоченным мицеллярной водой с гребня Альп.

— Не такой запущенный случай, как в прошлый раз, — сказал косметолог, придирчиво оглядывая Ванино лицо. — Фототермолиза не требуется. Обойдёмся лёгким фруктовым пилингом, массажем и дарсонвалем.

— А этот ваш… трансвааль не больный? — насторожился Ваня.

Врач не ответил, а потянув воздух чуткими ноздрями, насторожился:

— Гипергидроз?

— Нет, просто клиент феромоны свои боится смыть, — ухмыльнулся куратор.

Ваня не расслышал их слов, ибо переживал из-за грядущей пытки.

Впрочем, оказалось совсем не больно.

Следующим пунктом программы стала парикмахерская.

— Может, мне отрастить эти… бухенвальды? — с надеждой спросил Ваня, сев в кресло перед зеркалом.

Парикмахер посмотрел на него испытующе и не счёл нужным отвечать.

Вскоре Ваня убедился, что парикмахер — профессионал своего дела: он не отгибал Ванины уши, чтобы состричь лишнее, а заводил за них сомкнутые ножницы, изящным поворотом подцеплял прядку и отсоединял от шевелюры.

Не пожалев средства для укладки, парикмахер закончил с Ваниной причёской и склонился над раковиной. Прежде Ваня стригся в заведениях, где парикмахер втирал остающийся на руках гель в собственные волосы.

— Пропадает же добро, — с мукой в голосе произнёс Ваня.

Глянув на себя в зеркало, Ваня подумал, что маме его новая стрижка не понравится.

В новом образе Ваню куратор привёл в фитнес-центр “Телесные скрепы”.

— Сюда ты будешь приходить каждый день.

— А что там делать?

— Всё, что тренер скажет. Толковый мужик, разницу между красной и белой мышцо́й понимает. Держи клубную карту.

Тренер оказался молодящимся поджарым шатеном. Скептически взглянув на Ванины бока и живот, он сказал:

— Запустили вы себя, друг мой. Большой стаж поедания маминых пирожков?

— А у вас-то самих какой стаж? — недружелюбно спросил Ваня.

— А я стриптизёром был. Но уже давно не танцую.

— А что так? — Ваня постарался вложить в слова как можно больше яда. — Здоровье не позволяет?

— Да нет. Просто поседел.

Ваня смутился.

 

— Помни: недопустимо признаваться девушке в любви, — наставлял куратор. — Это признание тебе никак не поможет. Только напугает девушку и оттолкнёт её от тебя.

Ваня захлопал глазами:

— А разве она сама не догадается?

— Девушки очень глупенькие, — снисходительно объяснил куратор. — Они будут заинтригованы твоим необъяснимым интересом.

— Так что же, совсем-совсем нельзя признаваться в любви?

— Забудь слова “я тебя люблю”.

— И никогда-никогда их не говорить?

Вид у Вани был такой несчастный, что куратор сжалился:

— После пятой удачной копуляции можно.

Слова Мария Петровича были для Вани откровением.

— Поцелуи — опасная штука, — внушал куратор. — Целуя, показывай, что настроен на продолжение. Прижимай девушку, чтобы ногой ощущала, как ты её хочешь.

— А если она оттолкнёт?..

— Пускай отталкивает! Всё равно это лучше, чем скучный поцелуй. И ещё: когда к себе прижимаешь, ни в коем случае не касайся её живота. И гладить не вздумай!

— Почему?

— Она почти наверняка стесняется своего живота. Гладь грудь! Слышишь? Грудь гладь!

Ваня часто кивал.

— Скажешь будущей своей девушке, что спортом занимаешься, — продолжал куратор.

— Зачем? Я ж не занимаюсь.

— Ты в “Телесные скрепы” ходишь, забыл? Напомни тренеру показать тебе, как шину ворочают и по канатам синусоиду пускают. Грозное зрелище. Будет, что рассказать. Хотя, про синусоиду не говори, скажи: “волна”.

— Да зачем об этом девушкам говорить?

— Девушки глупенькие, — пожал плечами Марий Петрович. — Их брутал отчего-то привлекает.

Тренер продемонстрировал Ване оба упражнения, а потом посадил в угол зала, за кучу матов, и наказал надувать один за другим воздушные шарики. Пальчиков обрадовался лёгкому заданию, но вскоре заполучил одышку.

— Ускоренная методика, — объяснил вечером Марий Петрович. — Тренер тебе дыхалку ставит. Девки чуют, как важна дыхалка. Был у меня один… протеже, со слабым подвздошьем. После… этого дела никак продышаться не мог.

— Вы его и этому делу учили? — поразился Ваня.

— Приходилось. И тебя научу в своё время. А то наломаешь дров. Ладно, идём на полигон, — бросил Марий Петрович.

— Полигон? Какой?

— Зачем спрашиваешь? Сейчас сам увидишь.

Посреди зала возвышался макет троллейбуса в натуральную величину, его окружали разновеликие дверные косяки и даже стеклянный цилиндр вращающихся дверей.

— А это Эдик. Исполнит роль девушки.

Вихляя бёдрами, навстречу им шёл субтильный мужчина, одетый в платье и ярко накрашенный. Уголок его верхней выбритой до синевы губы украшала мушка-стразик.

— А нельзя было настоящую девушку позвать? — спросил Ваня шёпотом, чтобы не обидеть Эдика.

— Чтоб ты в неё влюбился на второй час тренировки?

Ваня покаянно закачал головой: влюбился бы уже через пятнадцать минут.

— Нет уж, — отрезал куратор. — Эдик, бери клиента под руку и веди на полосу препятствий.

Помочь надеть пальто, придержать дверь, приобнять за талию в троллейбусе, подать руку при спуске с подножки и снова придержать дверь — первую, вторую, третью, взять и нести сумочку, подставить сумочку, когда ей понадобится достать мобильный, в который раз придержать дверь. Эдик манерно похохатывал, закатывал глаза, растянутые губы его развязно вытягивались в длинный хоботок, казалось, искавший Ваниного лица. Мушка из-за пота отклеилась и, упав на руку Ване, надёжно прилипла. Брезгливо кривясь, Ваня попытался сбросить её щелчком и на третьей попытке умудрился отправить мушку себе под рукав, где она потерялась. Эдик откровенно заигрывал с Ваней: наигранно шатался на каблуках и повисал на своём ученике, визгливо смеясь:

— Ох, поскользнулась!

К концу третьего часа Пальчиков действовал на автомате и ощущал зачатки симпатии к нелепому партнёру. Тут за ним пришёл Марий Петрович и увёл с собой.

Ваня оторопело глядел на мир.



— Укатали сявку социальные лифты, — засмеялся куратор.

Подошло время ужина, и Марий Петрович повёл Ваню в ресторан. Заведение под вывеской “Синклит” скрывалось в нескольких переулках от Фонда. В роскошной обстановке Ваня опять почувствовал себя стеснённо.

— Ну, чего ты хочешь? — с улыбкой сказал Марий Петрович. — Что ты давно мечтал попробовать?

— Суп один есть: фалунь-дафа. Нет. Как же его… Ли бо… Лао цзе… Тантра…

— Может быть, Мачу-Пикчу? — уточнил Марий Петрович, пряча улыбку.

— Нет, это жаркое, — отмахнулся Ваня.

— Ладно. Возьми меню и присмотри себе что-нибудь.

Минутой спустя Марий Петрович подозвал официанта.

Ваня, то и дело подглядывая в меню, заговорил несмело:

— Будьте любезны… Венский шпиц. И пюрешку на гарнир.

— Китайский ресторан — за углом, — отчеканил официант.

— Дружок, не зарывайся, — ласково, отчего звучало ещё страшнее, прогудел Марий Петрович. — Принеси молодому человеку телячьи котлетки и морсу. А для меня — телячий тартар, грудку с трюфелями, солёные огурчики и графинчик. Сам знаешь, какой.

Опрокинув несколько рюмок, куратор стал заговариваться:

— Какой у нас сегодня месяц? Июль, август, сентябрь… К чёрту! Любезный! Неси устриц восемь особей! А знаешь, Ваня, что на устрицу похоже? Ничего, скоро узнаешь. Мы тебя всему научим, всё покажем!

Подали блюдо с ракушками. Марий Петрович взял ракушку и поднёс к левому глазу, прижмурив другой.

— Мелковаты. “Двойка”. Ну, не сезон, не сезон… Смотри, как с ними нужно.

Куратор вставил треугольный нож в еле заметную трещинку и с хрустом повернул. Ручищей сдавил лимон так, что Ваню забрызгал. Устрице тоже не понравилось. С всхлипом всосав её, Марий Петрович горячо зашептал на ухо Ване:

— Упругие и солёные, значит, канкальские. Вань, умеешь так?

Марий Петрович вставил ракушку в глазницу будто монокль. Потом сжал устричный нож — из кулака выглядывал только кончик острия. Процедил:

— Я, Ваня, этим экайером любого бычару завалю. И ты учись.

Вдруг он затянул:

— А я всё летала!.. — и нетвёрдой походкой отправился искать пустое пространство между столиками. Там, дёргая локтями и подбрасывая гузном, Марий Петрович плясал минут десять.

— Пошли, что ли, — сказал глухо, быстро трезвея.

К давешнему старинному особняку прогулялись пешком.

Ваня указал на табличку возле фондовской двери:

— А что это за клоп с жалом-штопором?

— А это не жало, — с усмешкой ответил куратор.

— Что это вообще значит?

— Герб есть заявление о взглядах его обладателя, — терпеливо объяснил Марий Петрович. — Это изображение помимо всего прочего означает, что для тебя взгляды организации благоприятны. Более прочих опасайся тех, чей символ — огромный комар. Звери!

Ваню оставили ночевать в Фонде, выделив спаленку на втором этаже.

Утром постучался Марий Петрович:

— Сегодня выйдем на пленэр.

Ваню раздели и прилепили электроды: четыре на грудь и ещё три под соски. Тоненькие разноцветные провода вели в закреплённую на поясе коробочку рекордера.

— Мониторинг по Холтеру, — отмахнулся врач от расспросов Вани.

Когда в местах прикрепления электродов натирали абразивной пастой кожу, Ваня айкал и подпрыгивал.

Ваня с куратором отправились в торгово-развлекательный комплекс “Азиатский”.

— Пропускная способность — сорок тысяч человек в день, — сказал Марий Петрович. — Где ещё искать ЛСПВ, как не здесь?

— Мы что же, будем просто ходить туда-обратно? — уточнил Ваня.

— Так точно. Отсюда и до двух часов. Вот я будильник поставлю, чтобы на часы не отвлекаться. В два пополудни перекусим.

Когда Ваня отклонился с установленного маршрута, куратор рявкнул:

— Стой! Ты куда?

— В туалет можно отойти? — раздражённо бросил Ваня.

— Так ли тебе нужно в уборную? — строго вопросил Марий Петрович и, оценив Ваню внимательным взглядом, изрёк: — Ну, иди! Но помни: каждый раз ты впустую тратишь десять драгоценных минут, которые мог бы искать ЛСПВ.

Когда в недрах пиджака Марь-Петровича зазвенел будильник, Ваня расслабился: сгорбился, как было ему привычнее, перестал вглядываться в толпу.

— Ты куда, Пальчиков? — грозно вопросил Марий Петрович. — Звонок для куратора. Я тебя не отпускал! Просканируй напоследок окрестности. Ничего? Ладно, пойдём перекусим.

В ресторан идти было страшновато: опять придётся выбирать в меню из незнакомых, очень дорогих блюд.

— Давайте в Макдак?..

— Желудок себе портить, — отрезал куратор.

— В Макдаке людей больше, — нашёлся Ваня. — Будем есть и на девушек смотреть.

— Трудоголик! — хмыкнул Марий Петрович. — Ну, уговорил.

Тем не менее перед красным подносом куратор заскучал.

— Каре ягнёнка с артишоковой подтанцовкой съешь сам, — учительски сообщил он, потрясая пластиковым ножом вместо указки. — Пюре из баклажанов раздели с коллегой. А тощий чизбургер отдай конкуренту.

Пальчиков дожевал пересушенную картофельную щепочку и сказал:

— Передайте, пожалуйста, зуботычинку.

Куратор ласково взглянул на Ваню:

— Я бы с радостью, но возьми лучше зубочистку.

Всласть поковыряв в зубах, Ваня сыто рыгнул.

— С этим надо что-то делать, — заметил, разгоняя лапищей воздух над столиком, Марий Иванович. — Я тебе таблетку дам, от хеликобактер пилори. Напомни вечером.

Каждый день Ваня выучивал под нажимом своего пестуна новое стихотворение. Память, утомлённая книжками про десантника Хренова и Личарду Длинные букли, сопротивлялась, но Марий Петрович находил способы внедрения в неё стихов: повторял вместе с Ваней нараспев и требовал перечитывать десять раз перед сном.

— Чего время зря терять? — как-то раз сказал куратор. — Попробуй с той светленькой познакомиться.

— Да она мне совсем не нравится, — солгал Ваня.

— Если к этой подойти не решаешься, то как с ЛСПВ знакомиться будешь? Иди.

Марий Петрович легонько его подтолкнул.

Описав вокруг девушки несколько сужающихся кругов, Ваня бочком подошёл к ней и принялся читать заученный давеча стих:

— “Как тень внезапных облаков…”

— Он что, дурак? — спросила светленькая, глядя в пространство.

И ушла.

Куратор похлопал Ваню по плечу:

— Отрицательный результат тоже результат.

Едва не плача, Ваня высказал всё, что думал о поэзии. Куратор объяснил:

— Не нужно ничего декламировать. При случае изящно ввернёшь в разговор строчку.

— То есть я всю эту книжку учил, чтобы одну строчку ввернуть?!..

— Ну, дур-рак!..

Негодуя, Марий Петрович ускорил шаг, и Ване стоило труда нагнать его.

На девятый день, перевидав тысячи девушек, Ваня осведомился, сколько у него было предшественников.

— На счету Фонда полторы сотни ЛСПВ, — ответил Марий Петрович.

— А неудачи бывали? — трепеща, спросил Пальчиков.

— Двадцать третье дело стало нашим провалом. Сначала протеже влюбился с первого взгляда в несовершеннолетнюю, пятнадцать ей было. Договориться с родителями не удалось. Потом как нарочно выбрал из целой толпы дочь иностранного эмиссара…

— Опять не удалось договориться, да?

— Если бы это была дочь простого посла… Но её папа оказался очень уж специфический человек. Понимаешь ли, такого человека задевать… не принято. В третий раз протеже испытал ЛСПВ к лесбиянке. Она была бутчем и устроила ему взбучку.

— И что с ним в итоге стало?

Марий Петрович замялся.

— Ну, почему бы и не рассказать? У протеже случился нервный срыв. На рекреации он полюбил проститутку и уговорил выйти за себя.

— То есть он всё-таки нашёл ЛСПВ?

— Улови разницу между “влюбился” и “полюбил”.

— Как это?

— Он ничего не почувствовал к проститутке, когда вошёл к ней. Полюбил после нескольких сеансов рекреации. Такое случается: физиология… Объяснял нам, что у него больше нет сил быть отверженным. В общем, после того инцидента пришлось заменить весь рекреационный персонал. Ты видел нынешних наших работниц, полюбить их невозможно.

Коллаж от Алисы Курганской

Вторую неделю ходили туда-сюда — не давалась Ване ЛСПВ!

Пальчиков чувствовал, что подводит своих покровителей.

— Ничего, — утешал Марий Петрович. — Мы никуда не торопимся.

Мелькали лица. Тянулись часы.

Марий Петрович, подавляя зевок, сказал:

— А знаешь ли, что богиня Венера — покровительница овощей?

— А дыня — овощ? — спросил Ваня, заглядевшись на грудь проходившей мимо девушки.

— Вряд ли. Скорее, фрукт, — усмехнулся куратор.

Ваня задержал взгляд на чём-то, мелькнувшем среди плывущих мимо платьев и плащей.

— Ты кого увидел? — страшно прошептал куратор.

— Никого, Марь-Петрович.

— Ложное срабатывание, — пробормотал тот. Секундой спустя содрогнулся всем своим бычьим телом, прижал ладонь к голове: — Аж уху больно! Что там у вас? — Марий Петрович поднёс к губам рукав, и Ваня понял, что спрашивает он дежурных психологов и техников. — Пик по всем семи ответвлениям! Ваня, я тебя спрашиваю: кого ты увидел?

— Никого я не вижу, — с несчастным видом ответил Пальчиков.

— Что, в благородство решил поиграть?.. — прорычал Марий Петрович. В гневе он был страшен: на лбу и щеках сходились и расходились бугры, шейные жилы надувались и опадали. — Где они?

— Кто? — оторопел Ваня.

— Эта пара! Девушка, на которую ты засмотрелся, и её мужчина. Ведь с ней мужчина? Не хочешь счастье чужое рушить?

— Никого не было!

Куратор пристально на него посмотрел.

— Один пробовал нас обманывать. Так мы… — Марий Петрович замер, приставив перст к уху. Проследил взгляд Вани, но тут сигнализация смолкла.

— Что за чертовщина!..

Ваня беспомощно пожал плечами.

— Небесно-голубые джинсы?.. Ты что же, реагируешь, когда она спиной поворачивается?

— Ну да.

— Почему молчал?..

— Неудобно как-то, — замялся Ваня. — Ну какая же это ЛСПВ?..

Ему очень не хотелось подводить своих благодетелей.

— Не важно. Другой ЛСПВ у нас нет, — бросил куратор. — Исполнить протокол пять, — пробормотал он в рукав. — А ты — стой тут, — Марий Петрович отступил и растворился в толпе. Ваня удивился, как его грузное тело могло исчезнуть так быстро.

Откуда-то вынырнул хлыщ с микрофоном, в полуметре за ним неотрывно следовал на полусогнутых оператор с огромной видеокамерой на плече.

— И вот наш миллионный посетитель-мужчина! — заорал хлыщ. — Молодой человек, как вас зовут?

— Ваня, — пискнул Пальчиков.

Бешено аплодирующая клака окружила Ваню и незнакомку, оттеснив её подруг и случайных прохожих. В подтверждение серьёзности момента появилась вторая видеокамера, ещё большего размера. Ваня ужаснулся: их с Марь-Петровичем все эти дни незаметно сопровождали в толпе дюжина оперативников.

— А к вам как обращаться? — хлыщ сунул микрофон в лицо девушке в небесно-голубых джинсах.

— Лера, — вымолвила та.

— Иван, представляю вам Леру! Наши победители!.. И в серии испытаний они, я уверен, докажут свою удачу и получат главный приз!

Следующие полтора часа Ваня с Лерой ползали по зелёному ковру и сооружали детскую железную дорогу, выуживая детали из картонных коробок. Потом были ещё какие-то конкурсы, вокруг суетились массовики-затейники, побуждая играть в нелепые детские игры и разгадывать шарады. Голос инструктора в Ванином наушнике так и не прозвучал, и Пальчиков посчитал, что ведёт себя правильно.

Вечером, когда фантазии массовиков-затейников иссякли, Ваня и Лера вышли из торгового центра и остановились на крыльце.

— Уф! Я прям устала, — рассмеялась девушка, закуривая тонкую сигарету с золотым ободком.

После нескольких затяжек, Лера достала из сумочки усыпанную стразами пепельницу. Щелчком открыла крышечку и постучала сигаретой о выдвинувшийся серебристый лепесток.

Ваня ожидал продолжения разговора, но такового не последовало. Выкурив сигарету наполовину, Лера улыбнулась ему:

— А ты шустрый. Покедова!

Он сообразил, что не взял у своей ЛСПВ телефонный номер.

Оставшись один, Ваня вдруг осознал, как бесконечно он мал рядом с девушкой, в бледно-розовом “Майкл Корсе” которой имеется дорожная пепельница.

У входа в Фонд Пальчикова встречал куратор.

— Всё пропало, — прошептал Ваня. — Я забыл у неё телефонный номер спросить. Да она и не сказала бы наверное.

Куратор раскрыл папочку:

— Лера Гедальевна Мандевич. Дочь второстепенного олигарха. Точнее, олигарх думает, что она его дочь, но это к делу не относится. Проживает на Рублёвке по адресу… Номер и серия паспорта… Номер водительских прав… Номер телефона…

— Да откуда вы такие подробности достаёте? — возмутился Ваня.

В Фонде Ваню ждал консилиум. На эмалевой доске позади расположившихся за длинным столом фондовцев закрепили увеличенную фотографию Ваниного объекта любви. Ваня сразу уставился на неё и потом плохо помнил, как его все хвалили, трепали за плечо и называли героем и Казановой.

Когда общие восторги умолкли, знакомый Ване с первого дня в Фонде психолог воззрился лукаво:

— Так это правда, что ты влюбился в задницу?

— Я не виноват. Простите, — залепетал Ваня.

— Не переживай, — улыбнулся тот. — Лучше расскажи, как всё прошло.

Ваня говорил несколько минут, размахивая руками и горячо.

— …потом фигурки из пресс-папье делали.

— Папье-маше, — добродушно поправил психолог.

— Да-да, упячворк! А потом…

— Ну, хватит, — добродушно сказал психолог. — Я всё знаю, я же сценарий составил. Ты молодец, всё как надо отработал. Без запинки.

Ваня приободрился.

— Опиши девушку, — велел психолог. — Расскажи, что чувствовал, глядя на неё?

— Ну, будто мне глаза и сердце обтирали тряпочкой.

— Какой ещё тряпочкой? — растерялся тот.

— Из камши, — подумав, объяснил Ваня. Он припомнил, как в детстве гладил ладошками покрывальце, оберегавшее от пыли бабушкин телевизор “Славутич”. — Знаете, материал такой: камша.

— Замша, — вставил Марий Петрович.

Ваня хотел было согласился, но потом нерешительно поправил:

— Ну вот как ткань у моих труханов новых.

Куратор обернулся к фондовцам:

— Какие будут выводы?

— Причина данной ЛСПВ кроется в ранних детских впечатлениях, — сомкнул пальцы психолог. — Всему причиной материнская задница на уровне лица.

— Она вообще всему причиной, — буркнул Марий Петрович. — Но хотелось бы конкретики.

Психолог мило улыбнулся и склонил голову к плечу. Куратор бросил в ответ уничижительный взгляд и заявил:

— Так или иначе, цель достигнута. Это любовь с первого взгляда, хоть и к заднице.

Марий Петрович начертал на Ванином деле дату и аббревиатуру “ЛСПВ”, а после неё в скобочках проставил букву “ж”. Присутствующие зааплодировали.

— А почему “жэ”? — спросил Ваня.

— А ты подумай.

Быстро загнув под столом пальцы, Ваня предположил:

— Потому что восьмое по счёту дело?

— Что-то вроде, — добродушно ответил куратор.

Консилиум продолжал работу.

— А что особенного в твоей Каллипиге? — поинтересовался кто-то из присутствующих.

— Как-как?

— Каллипига — прекраснобёдрая по-гречески. Так что такого в её бёдрах?

— Разве вы сами не видите? Как можно этого не замечать? — разволновался Пальчиков.

— Много было девушек, на тылы которых ты реагировал?

— Были, — неопределённо сказал Ваня.

— Постарайся вспомнить каждую.

Вася задумался, а психолог ободряюще ему улыбался и покачивал головой.

— Ну вот, была одна Катька в универе, у неё будто из мягкой резины, такая широкая, — Ваня описал в воздухе два круга. — А ещё одна на работе, у ней вот здесь надутая, а сверху такой изгиб к спине, и материя брюк к шовчику натягивается, а шовчик-то между половинок утоплен и образуются такие весёлые маленькие складочки, вроде улыбочек, — Ваня явно увлёкся, воспоминания оживляли его и будоражили. — И ещё на улице как-то встретил одну, в лосинах, её задница как будто отдельной жизнью жила.

Куратор подмигнул:

— Колись, ещё на какие части тела у тебя случалась ЛСПВ?

— Один раз на поясницу, — признался Ваня.

— Осиная талия? — прищурился тот.

— Наоборот. Широкая. Живот плоский, а талия очень широкая. Пространство между локтями и боками изумительное, такие изгибы…

— Ясно, — оборвал его психолог и повернулся к коллеге: — Перенос синдрома Алисы на чужое тело?

— Или банальный фетишизм, — сказал тот себе под нос, протягивая руку к бутылке воды.

— Другая девушка была, — не унимался Ваня. — У ней на руках… эти… минетки… то есть, митенки. Я не мог глаз отвести от перепёлки между её большим и указательным пальцем.

— Фетишисты у нас были. Помните дело номер двадцать два?

— Тут совсем иное, — вступился за Ваню куратор. — Да вы электрокардиограмму оцените! Каков миокард, а? Миокард-то взорваться готов!

— Да видели мы, Петрович, кардиограмму, видели. Все отведения, числом семь.

— Хорошо бы электрокортикограмму снять, — вставил молчавший до сих пор исследователь.

— Достаточно энецефалограммы, — запротестовал куратор.

— Нужду во внутрипищеводной ЭКГ ты, Марий Петрович, отрицать не сможешь, — вступил другой специалист. — Случай ведь нетривиальный.

— Тебе, Виталий Авенович, вечно хочется молодняку в пищевод что-нибудь засунуть. — сурово проговорил куратор.

Много ещё было словопрений. Ваня не слушал, во все глаза смотрел на фотоснимок ЛСПВ и старался незаметно ковырять в носу. Очнулся только, когда куратор приложил ладони к снимку со словами:

— Задница-то заметная. Такая может повлиять на неокрепший ум. К тому же, наш протеже большой оригинал. Слова частенько путает, вот и лицо с задницей спутал.



— До сих пор мы упускали из виду такой вид любви, — изрёк психолог. — А вдруг, распространённый феномен? Какие перспективы…

— Может и к лучшему, что протеже влюбился в задницу, — подвёл итог Марий Петрович. — Паренёк-то совсем недалёкий. До сих пор верит, что вызовет ответную любовь, объяснив девушке свои чувства. А заднице — попробуй, объясни. Воленс-ноленс будет действовать по инструкции. Меньше глупостей наделает.

После консилиума Ваня снова пал духом. Никогда ему не добиться такой девушки, как Мандевич. Как с ней говорить? Чем привлечь внимание?

— Поверь в себя, — настаивал куратор. — Сколько мы с тобой тренировались!

Пальчиков попытался поверить в себя, и сразу его с головой накрыла чёрная меланхолия.

— Ну, тогда поверь в Фонд, — рекомендовал Марий Петрович.

В Фонд невозможно было не поверить. Фонд казался почти всемогущим. Ваня повеселел.

Часть II

Этим вечером куратор привёл Ваню в ресторан “Кукушкинд”.

— Возьми винную карту, выбери чего-нибудь, — небрежно предложил Марий Петрович. — Надо отметить твою ЛСПВ.

— А тут есть?.. Бабушка рассказывала, что самое лучшее вино — грузинское, “хванчкара”. А второе по вкусу — “киндзмараули”.

— Ага, а третье — “минассали”, — ухмыльнулся куратор. Он пошевелил в воздухе двумя пальцами и тотчас рядом со столиком материализовался официант. — Принеси-ка что-нибудь чилийское, на свой вкус, но чтобы побольше танина. И моему молодому другу того же.

Ваня воспрял:

— Да. И чтобы без всяких там нитратов и консерваторов… то есть, без этих… нитритов.

Официант исчез.

После вина и хамона у Вани началась изжога.

— В уши тебе заглянули, а гастрит пропустили, — посетовал куратор. — Безобразие!

Этим вечером Марий Петрович опять перебрал и принялся бормотать:

— Фамилия твоей ЛСПВ добрый знак. Манда на арамейском значит знание, gnosis. Понял? Высшее тайное знание — оно в манде. Надо доставать. Понятно, как. Или вот ещё. Мандарин. Предельно ясно. “Мы делили мандарин, много нас, а он — один”. Тайного знания на всех не хватит. Усёк? Мандалу представь. Мандорла — это нимб овальной формы. Мандолина. Из неё извлекают музыку сфер. Игристое вино “Мандора Асти”. Будем в “Лямшице” — закажу тебе бутылку. Выпьешь — сам поймёшь. Монада — почти как манда. “Монада всему голова”. Гора Мандара из священных текстов Пуран, а на той горе сам знаешь что. “Ты шьёшь, но это ерунда…” “В Непале есть столица…” Секта мандеев чем, думаешь, занимается? А народ мандареев почему так назван? Эх, Ваня-Ваня…

На утро Марий Петрович, держась за голову и щурясь от дневного света, объяснял протеже:

— Технические специалисты следят за передвижениями Мандевич по городу. Ты будешь как будто случайно сталкиваться с нею то здесь, то там. Но не прилипай к ней! Помаши рукой, поприветствуй, улыбнись и следуй своим маршрутом.

— Понял, — обрадовался Ваня. — А на десятый раз сказать, что это судьба!

— Ни в коем случае. Позволь ей самой до этого додуматься.

— А почему не побыть вместе, раз уж встретились? — возмутился Пальчиков.

— Не липни и не навязывайся, — непререкаемо сказал куратор, — а то вызовешь отвращение и злобу. Делай как говорю, и всё у тебя будет. Ты какой-то сегодня беспокойный. Может, на рекреацию тебя записать?

Всё происходило сообразно плану. Ваня сам не понимал, как оказывался на пути дочери олигарха — Пальчикова выталкивали из салона “бэхи”, он брёл несколько десятков метров, видел свою ЛСПВ, а затем, глупо улыбнувшись и помахав рукой, шёл прочь, увещеваемый звучащим в наушнике голосом дежурного инструктора. Где-нибудь за углом Ваню втаскивали в “бэху” и возвращали в Фонд.

— Слушай, Ваня, есть такой конкурс в Бразилии, “Мисс Бум-Бум”, — сказал как-то Марий Петрович. — Ты погляди на финалисток. Научного интереса ради.

Со скучающим видом Пальчиков перетасовал стопку фотоснимков и вернул куратору:

— Не в моём вкусе.

— Хм. А ведь здесь самые выдающиеся Каллипиги планеты.

Ваня проговорил с пафосом:

— Сердцу не прикажешь.

Порой Ване хотелось ускорить процесс влюбления в себя Леры Мандевич:

— Может быть, про секс пошутить? Как бы намекнуть. Мол, у тебя — туннель, у меня — поезд. А потом в реальный секс как-нибудь дело перевести.

— Что ты! — замахал руками Марий Петрович. — Девушки не любят, когда шутят о сексе. Для них это чересчур серьёзное дело.

После очередного, пятого или шестого столкновения с Мандевич Ваня впал в лёгкое помешательство:

— Если поймёт, как я люблю её, то полюбит в ответ, — восторженно тараторил он. — Надо только правильно ей объяснить. Нужные слова найти.

— Не хочется разочаровывать тебя, но это так не работает, — покачал головой куратор.

— А можно рассказать, как тяжело мне было жить, пока я её не встретил? Как я грустил?

— Лучше молчи.

— Что же, я ей пожаловаться на жизнь не могу? — возмутился Ваня.

— Разве девушка для этого предназначена? — загремел Марий Петрович. — Ты же не шепчешь свои тайны в электрическую розетку. Ты туда штепсель втыкаешь. Жалуйся друзьям. Бармену в кабаке. Таксисту. Или снова к психотерапевту запишись. Мне жалуйся, если совсем невмоготу!

Усилиями психолога и дежурной по рекреации глупые поступки удалось предотвратить. Однако вскоре случился рецидив и Пальчиков с блаженным видом заявил:

— Она думает, что…

— Ты телепат? — оборвал его куратор. — В голову ей умеешь залезть? Мысли подсмотреть? Не фантазируй, что она там себе думает, смотри на её поступки.

— А может, сказать Лере, что я заболел? Чтоб она пожалела.

— Не смей! — рявкнул Марий Петрович. — Никакой самодеятельности. Так напортачишь, что даже наши консультанты не придумают, как всё исправить. Твоё дело: запоминать инструкции да подчиняться голосу в наушнике.

Наконец фондовские психологи сошлись во мнении, что Ваня может предложить дочери олигарха встречу. К великой радости Пальчикова, Лера согласилась и назначила время и место.

В день встречи Марий Петрович бранился:

— Ваня, ты натираешься муцином императорского слизня? Тебе кремы дали, а ты ими не пользуешься. Ты как выглядишь? Сора на рукав нацеплял. Подтяни живот! Спину выпрями! Вчера хоть выучил новый стих? Ваня, где твой цветок в петлице?

— Забыл, Марь-Петрович…

— А голову свою ты не забыл? Как тебя такого Каллипига полюбит?

Ваня напрягся и выдал каким-то неведомым образом попавшую в его память присказку:

— Пусть полюбит нас чёрненькими, а беленькими нас всякий полюбит.

— И это говорит человек, влюбившийся в задницу! — патетически воскликнул Марий Петрович.

— А что такого? Ну да, полюбил, хоть она и была не в самой выигрышной одежде. Вот если бы надела лосины…

— Да ты ценитель! — саркастически молвил куратор.

Ваня обиделся. Он в самом деле считал себя ценителем и не видел в этом ничего дурного.

— Только, ради бога, не пытайся своей Каллипиге понравиться, — с брезгливостью сказал Марий Петрович. — Веди себя как обычно. Так будет лучше.

— Надеюсь, она не в юбке придёт, — мечтательно произнёс Ваня.

Куратор посерьёзнел, вынул из кармана телефон-раскладушку и набрал номер.

— Третий, на дежурстве? Если Каллипига выйдет в юбке, забрызгай. Как бы случайно! Повторяй до тех пор, пока штаны не наденет. Конец связи!

Фондовская “бэха” доставила Ваню к месту свидания. На прощание Марий Петрович хлопнул его по плечу:

— Ну что ж. Быстрее, выше, сильнее!..

— Это вы про секс, что ли?

— Старинный лозунг, знать надо, — рассердился куратор. — Ладно, “быстрее” и “сильнее”, но “выше” каким боком с сексом можно связать?

— Чтоб девушка свою задницу повыше задирала. Или чтоб…

— Всё, всё! Иди!

Лера опаздывала.

— Представляешь, какой-то бомжара мне сарафанчик облил пойлом из банки! Пришлось домой вернуться, — объяснила она, появившись.

Свидание прошло удачно. Ваня повторял подсказки дежурящих в Фонде специалистов, частенько запинаясь и путая слова, однако вреда от этого не было: дочка олигарха любила посмеяться.

Пальчикову не было нужды принуждать себя к вежливости и предупредительности. Он пропускал дочь олигарха вперёд, помогал снимать и надевать летний плащик и даже, чуть отставая, позволял ей самой выбирать дорогу на прогулках, вознаграждая себя зрелищем ЛСПВ. Воистину, сколь велико благотворное влияние девушек!

— Красавица! Богиня! Агнец! — сыпал комплиментами Ваня Пальчиков.

Дочь олигарха закатывала глаза, тем самым давая понять, что не заслуживает этих наименований, но явно была не прочь услышать ещё.

Они фланировали по набережной.

Устав от разговора, Лера Мандевич замурлыкала:

— Raspberries, raspberries, — it is that parties.

— Какая глубокомысленная песня, — подивился Пальчиков. — Умеют же англичане.

Ещё некоторое время Ваня ходил под впечатлением.

Между тем Лера стала напевать что-то новое:

— Та та рам да ром дам.

— Что это за песенка?

— Не знаю, прицепилась где-то, — прощебетала дочь олигарха. — Ля то рам да ром дам ра ком дам.

— А что она значит? — с подозрением спросил Ваня.

— Ничего. Набор бессмысленных звуков. Ну как “муси-пуси” или “джага-джага”.

— А кто автор? — не унимался Ваня.

— Ну, — возвела очи горе Лера, — эту песню спела впервые певица Сосенка. Её продюсер — Али Камчатский.

— Камшотский? — не расслышал Ваня.

— Камчатский! Он ей тексты пишет.

Ваня задумался. Что-то в этом наборе звуков не давало ему покоя. Но что, понять он не мог.

— Не пой эту песню, — твёрдо сказал Ваня.

— А ты какие песни любишь? — спросила дочь олигарха.

— Старые всякие, — Ваня попытался напеть что-нибудь из того, что слышал от бабушки: — “Платье из ситца, чтобы в нём носиться”. Или вот ещё: “Выйду я в поле с конём, но не днём, но не днём”. Или вот эту: “Фан-томас — я тебя называ-ала”.

Ужинать Пальчиков привёл дочь олигарха в ресторан “Нилус”.

— Я не секу в египетской кухне, — промолвила Лера. — Вань, закажи что-нибудь, на своё усмотрение.

— Эй, стряпчий, — уверенно начал Ваня, — принеси мне суп из телячьих пупков и солянку по-арамейски “тоху да-боху”, а для гостьи — что-нибудь из фирменного, бараний бок “зебах” и бухарские вафли на чёрном молозиве, что ли. Ах, да: ещё два кофе ляссе. Ну, с мороженым.

— Ты такой шутник, — нежно сказала Лера. — У меня знакомый был. Серьёзный такой. Всё глядел на меня, не мигая, и странную фичу в пальцах крутил, она у него на цепочке через шею была. К счастью, потом запропал куда-то.

Телячьи пупки произвели у Вани изжогу. Не в силах более сдерживаться, он икнул, запоздало сглотнул, тщась загнать амбре обратно в желудок и замер, веря, что запах не дойдёт до Леры. Та, впрочем, как будто ничего не услышав, с энтузиазмом продолжала разделывать бараний бок. Вероятно, мясо переперчили, потому что вскоре дочь олигарха и сама звучно рыгнула. Пальчиков отметил, что не чувствует запаха — они с Лерой были, что называется, “на одной волне”. Ваня подумал, что его отрыжка и Лерина входят в резонанс и нейтрализуют одна другую.

В зале совещаний Фонда вывесили плакат, на котором фондовцы с ликованием отмечали звездой каждое новое свидание. Когда для пересчёта звёзд не хватало пальцев на обеих руках, Ваня сообщил своему пестуну:

— Лера позвала в клуб на… Как же это называется? Квинке-пати!

— Может быть, кинки? — свёл брови куратор.

— Да какая разница! — всплеснул руками Ваня. — Обещала, весело будет!

Марий Петрович наклонился к уху протеже и зашептал.

Ваня покраснел:

— Они сфинктеры, что ли? Ну, свингеры. Очень надо физалис… то есть, сифилис принести оттуда!

— Ты про бабушкину брошюрку психологу рассказывал? — вдруг вспомнил куратор. — Насчёт пати не волнуйся. Оперативники Фонда взорвут здание клуба. Накануне утром. Людей внутри в это время не будет.

— Может, не надо? — ослабевшим голосом сказал Пальчиков.

— Запомни, Ваня, Фонд сделает всё, когда на кону… твоя ЛСПВ.

— Представляешь, Ваник, клуб, куда мы хотели пойти, взорвался, — поделилась при встрече Лера.

— Наверное, бандитские разборки, — фальшиво предположил Пальчиков.

— У меня послезавтра день рождения, — между прочим сообщила Лера.

— Что тебе подарить?

Дочь олигарха сняла с карандаша оснащённый лезвием колпачок и подгущивала цвет губ.

— Ну, не знаю, Ваник… Купи мне тачилу, — сказала рассеянно.

“Тачилу так тачилу”, куражливо подумал Пальчиков. На все обнаруженные в карманах деньги приобрёл в магазине профессиональной косметики украшенную стразами точилку.

— У тебя есть чувство юмора, — заметила Лера, рассматривая подарок. — А то Нуся, подруга моя, сомневалась. Хорошо, что не попросила тачку…

— Твой экспромт имел успех, — заметил вечером куратор. — Но в следующий раз проговаривай, что собираешься делать, чтобы слышал дежурный психолог.

Тем не менее Пальчиков пренебрёг советом, когда несколько дней спустя Лера, заметив вывеску кондитерской “Партия сласти”, капризно протянула:

— Ваник, купи мне макарун.

— Зачем они тебе?

— Съем, — дёрнула плечом та.

Что может быть проще чем исполнить такое невзыскательное желание? Ваня сбегал в супермаркет и купил полкило самых дешёвых “рожков” марки “Дважды в день”.

Рассмотрев упаковку, Мандевич задумчиво сказала:

— Дважды в день с такими подарками для тебя, юмориста, пожалуй, много.

На одном из вечерних совещаний фондовцы спорили особенно рьяно:

— Майтхуна… Казус Каллипиги весьма нетривиален… Хватит ли?.. Стадия ферментации… Надо поглядеть, как пройдёт консуммация. Самараса… Думаю, в пересчёте на физические единицы следует ожидать не менее гигаджоуля… Яб-Юм… Прольётся через край, как Единое… Сизигия… Адам Кадмон… Нам хватит.

Ваня коротал минуты в своём любимом дутом кресле. Терминов психологической науки он не понимал. Наконец, Марий Петрович обернулся к нему:

— Ну, Ваня, пришёл твой звёздный час. Наши специалисты считают, что ты уже влюбил Мандевич в себя. Нужно закрепить успех.

Согласно инструкции, Пальчиков снял на сутки номер в отеле и привёл туда Леру. На столике перед кроватью их ожидала заверченная во льду бутылка шампанского, которую Ваня, натренированный Марь-Петровичем, ловко откупорил.

Испив “Дом Периньона”, Лера с сожалением промолвила:

— Зай, я не могу — киска разбила мордочку.

— Чего?

— Ну, эти дни…

— Давай я просто тобой полюбуюсь. Покрути немного попочкой.

Дочь олигарха вытянула руки к потолку и переплела. Стала плавно двигать бёдрами, должно быть, под вызванную в памяти музыку.

Ваня разве что в транс не впал.

Вечером в Фонде его опять ждал консилиум.

— Поздравляем вас, Пальчиков, с консуммацией! — официально сказал психолог.

— Так ничего не было. У неё “эти дни”.

— А что было? — потрясённо спросил психолог.

— А зачем вам?

Марий Петрович с нажимом произнёс:

— Понимаешь ли, Ваня… Нехорошо быть эгоистом. Мы ж тебя уважили — не воткнули видеокамеру в номер.

Ваня поведал детали. Ваню выпроводили. Видимо, фондовцам не терпелось обсудить услышанное, потому что дверь за Пальчиковым ещё не затворилась, а кто-то сорвался на крик:

— У нас приборы зашкалили. Две антенны сгорело. А он говорит — не было. Да как такое…

Сменилась лунная фаза и Ваня повторно снял номер. Вместо “Дом Периньона” на этот раз во льду их ожидал розовый брют марки “Боллинджер”. У Леры открылась из-за шоколада икота и пришлось лечиться, набирая шампанского в рот и задерживая дыхание. Благодаря этим действиям икота стала воистину титанической. Пришлось повременить ещё полчаса.

И наконец мечта Вани стала исполняться.

Вдруг дверь слетела с петель и в номер ворвались камуфлированные люди с автоматами наперевес.

— Не останавливайтесь! — хлестнул властный голос.

Уговаривать Ваню не требовалось.

Краем глаза он видел, как входили всё новые и новые незваные гости, как они расставляли вокруг кровати антенны и тянули кабели. Потом спецназовцы расступились, выбежали люди в лёгких тканевых накидках и босые, протянули руки, чтобы надеть на Ваню и Леру маски. В зеркале Пальчиков увидал, что скрывающая его лицо маска — маска быка. На Лере была маска коровы. Под маской оставалось много места, Ваня вдыхал терпкий запах старого, пропитанного чужим потом фетра.

Когда Ваня был близок к завершению своей роли в их с Лерой дуэте, зрители пришли в крайнюю ажитацию. Спецназовцы сдирали с себя кевлар, валились на колени и неистово били поклоны, а то протягивали руки к потолку и разражались смехом или рыданиями. Наконец, Ваня кончил дело и повалился в простыни рядом с Лерой, стянув маску.

К постели приблизился старичок в белом балахоне:

— Мы, смиренные иеробулы… — плачуще начал он. Вдруг прибегнул к тональностям прапорщика: — Всё, формула произнесена и услышана. Одевайтесь!

— Вы кто такие? — исступлённо крикнула Лера.

— Мы известны исстари как Орден Замочной Скважины. Ещё нас знают под именем Ордена Свечи, — торжественно проговорил пенсионер. — А меня зовите Эдуардом Дуардовичем.

— А зачем эти маски?

— Личины быка и телицы — часть ритуала. Бык кроет телицу, что знаменует… Многое это знаменует! В облике коровы персонифицируется дух хлеба. Эх, жаль сейчас не весна, — пенсионер принял озабоченный тон. — По весне-то бык кроет корову.

— Что от нас-то вам нужно?

— Дело в том, что вдвоём вы — Гермафродит.

— Они ещё и обзываются! — взвизгнула Лера. — Ворвались к нам, припадки, и обзываются!

— Вот молодёжь — не умеет старших дослушать, — посетовал пенсионер. — Гермафродит — это комплимент!

— Может, это где-то за границей комплимент, — выкрикнула дочь олигарха, — но у нас за такое…

Пенсионер помахал рукой: мол, успокойся.

Ваню и Леру посадили на заднее сиденье потрёпанной “бэхи”, пенсионер занял место рядом с водителем. Спецура погрузилась в видавшую виды “буханку”, а техники — в “Ниву”, предварительно приторочив антенны к крыше.

Без жреческого балахона, в современной одежде старик выглядел обычным пенсионером. Обернувшись со своего места, он принялся вещать:

— Половой акт с женщиной, которая “любовь с первого взгляда”, есть иерогамия — священный, сакральный брак, иначе сизигия. Пара превращается в божественного андрогина — Гермафродита, выделяется особая энергия, очень нужная нашему миру — плерома.

— Это что-то вроде плевы? На плеву похоже. А что такое плева? Не помню, — пожал плечами Ваня.

— Плерома властвует над нашей эпохой и мировым порядком, — продолжал Эдуард Дуардович. — Не будет плеромы — всему конец, — он рубанул рукой.

— Тут что-то не сходится, — встряла Лера. — Если для того, чтобы мир не рухнул, нужна любовь с первого взгляда, то как же мир существовал, когда человек был первобытный и ему не до любви было? Или когда человека ещё не было?

— Во-о-от! — поднял кривой указательный палец пенсионер. — Правильно дивчина мыслит. Не совсем ещё ваше поколение отупело. Дело в том, что в ту пору одна кенома была.

— Киноа? — переспросил Ваня.

— Кенома! А может, и кеномы не было. Может, мир создан секунду назад. Тут думать надо!

— Ах, кенома! — обрадовался Ваня. — Формат вечеринок.

— Ты путаешь с кинки, проказник, — лицо Эдуарда Дуардовича расплылось в улыбке.

— Да откуда вы все про эту самую кинки знаете?

Пенсионер принял загадочный вид, но недолго молчал. Обернулся к Ване:

— А ты постишься перед соитием?

— Зачем это? — насторожился тот.

— Чтоб иерогамической энергии больше выходило, — с хитрецой сказал Эдуард Дуардович.

Ваня фыркнул:

— Я вообще-то гурман.

— А зря, вот на завтрак бы кефирчику тёплого… Ну, не уговариваю! Без того энергия переливается через край.

— А чего вы там хохотали? — враждебно спросил Ваня. — Ну, когда мы с Лерой…

— Дихотомия человеческой жизни составлена безумным смехом и рыданием. Гибель соседствует слезам, похоти иной раз сопутствует смех. Батая знаешь?

— Да что вы как сговорились про батю спрашивать? — рассердился Ваня. — Ушёл он от нас с мамой, когда я совсем мелким был. Не знаю я его!

Объезжая пробки дворами, автоколонна пробралась на окраину Москвы и нырнула в заброшенную промзону — Ваня и не подозревал, что такие избегли сноса и застройки под офисы или жилые дома. У кирпичного здания — должно быть, заводского управления “бэха” остановилась.

Тут была и ковровая дорожка, когда-то, должно быть, красного цвета. Навстречу вышла тётка с букетом ромашек и, распялив уголки рта в людоедской улыбке, торжественно начала:

— Дорогой мой Гермафродит!

Лера проскользнула мимо и скрылась в дверях заводоуправления. Ваня бросился следом, слыша позади ропот:

— Тётя Тая с дачи цветы привезла. Специально ездила. А эти… брезгуют!

Лера отпросилась “припудрить носик” и пенсионер заговорил с Ваней совсем иным тоном:

— Слышь, я про Фонд не стал при твоей крале говорить. Она-то походу не знает ничего? Не боись! Ты со своей кралей теперь под нашим покровительством. Никто вас не тронет.

Ваня поджал губы.

— Ты, наверное, уже догадался, что истинная цель Фонда иная.

— Вообще-то нет.

— Ладно. Слушай сюда. Вот в чём суть-то! Фондовцы испытывают страдание от иерогамической энергии.

— То есть им плохо, когда мы с Лерой трахаемся?

— Они мучаются от боли, когда соединяется ЛСПВ.

— Ну, я это самое и сказал.

— Вот нам — Ордену Свечи — приятна иерогамия, мы рядом стоим и, значит, наблюдаем. А фондовцы разве вот так, по-честному, приходили к вашей койке? Нет. Потому что Фонд хочет искоренить ЛСПВ во всём мире и тем самым избавиться от страданий.

— Наоборот, они помогли мне найти ЛСПВ!

— Фондовцы регулярно проводят полевые исследования, — терпеливо объяснял Эдуард Дуардович. — Определяют вероятность возникновения любви с первого взгляда. А когда подопытный встречает ЛСПВ, его уничтожают. Твою иерогамию, Ванечка, отчего-то решили подольше поглядеть. На твоё счастье, мы тебя с твоей кралей по истечению плеромы засекли.

Всё это походило на правду.

— Но они не понимают, — продолжал пенсионер, — что вместе с их муками кончится и мир. Иссякнет плерома — засохнет кенома. А кенома — это всё, что есть вокруг.

— Да как же это, — запричитал Ваня. — Что же это…

— А твой Марий Петрович знаешь кто? Да он вообще…

Пенсионер приник к уху Вани и зашептал.

Пальчикова бросило в жар.

— Да они, фондовцы, от Ордена Свечи отпочковались! — рассказывал Эдуард Дуардович. — Мы плерому качали, а им больно было. Зато энергия, выделяющаяся при убийстве андрогина, им сладка, ой как сладка.

Уходя из отведённой гостям комнаты, пенсионер предупредил:

— Завтра будьте готовы повторить.

Ваня вспомнил, как накануне консуммации Марь-Петрович закармливал его креветками, горгонзолой и бельгийским шоколадом.

— А что у вас есть для… ну, для мужской бодрости?

— Салатик поешь, — безмятежно ответил Эдуард Дуардович. — М-м-м, крабовые палочки, майонезик!.. У нас тут на втором этаже столовка есть.

Вне себя от ярости, Ваня убежал, бормоча:

— Я тут мир спасаю, а они белка мне жалеют.

Тем не менее повтор удался, и удавался всю неделю.

Как-то раз, выбрав момент, когда Лера отошла, Ваня пристал к Эдуарду Дуардовичу:

— Моё обучение не закончено. У вас есть тренеры ухаживаний?

— Ну, может быть, Клим Сергеевич, — с сомнением проговорил тот.

Клим Сергеевич оказался ещё одним пенсионером и человеком прежней закалки.

— Ну, отец, ты задал!.. — радостно воскликнул он, выслушав сомнения Вани. — Слушай, веник ей давно дарил?

Ваня схватился за голову. Этот тренер не выдерживал сравнения с Марь-Петровичем.

— Погоди! — пенсионер сделал успокаивающий жест. — Знаешь, как я в молодости к бабам подкатывал?

— Ну? — с надеждой сказал Ваня.

— Делаю грудь колесом, подхожу к самой ядрёной и спрашиваю: “На работу принимаешь?” Она, понятное дело, удивляется: “На какую работу?” А ты ей правду-матку рубишь: “Как — на какую?!.. Цицохи твои поддерживать!” — Клим Сергеевич загоготал. — Сколько баб этим взял! Ни разу осечки не было.

Пальчиков застонал.

На завтра Пальчиков подошёл к Эдуарду Дуардовичу и угрюмо заявил:

— Мне деньги нужны.

Пенсионер недоверчиво воззрился на него:

— Зачем тебе?

— Девушку в ресторан сводить.

— Ну, спроси у бухгалтера, — Эдуард Дуардович нацарапал на клочке бумаги несколько слов и отдал Ване.

В шахте лифта на каждом этаже устроили маленькую комнату — кладовку, спаленку. За лифтовой дверью первого этажа коротала свой век бухгалтерша. Глянув записку, наколола на шпажку и отсчитала купюры из металлической коробочки из-под печенья.

— Триста рублей? Почему так мало?!..

— Сколько есть в кассе! Знаешь, как нынче патроны дороги? — завелась тётка. — А бензина на каждый выезд сколько уходит?

Ваня поспешил захлопнуть дверь.

Денег не было.

Социальные лифты отключились.

На следующий день Ваня заговорил с Эдуардом Дуардовичем о ресторанах.

— Какой ещё “Фердидурка”? Какая “Кочка”? — рассердился тот. — Пацан, ты не в себе, что ли? Что за “Старый тюлень”? Не знаю я никаких “Тюленей”! Веди тёлу в чебуречную, да и дело с концом. Эх, молодёжь! Знаешь, какой самый лучший ресторан? “Кельбаджар” на Измайловской. Туда приходишь, делаешь взнос, недельный, положим, или месячный, заселяешься в номер на втором этаже. Выпивон и закусь включены. Утром спускаешься в бар, а как притомишься, тебя наверх относят. Я в “Кельбаджаре” четыре года подряд отпуска провожу. Эх, ты, “тюлень”!

Однажды Ваня сказал, что хочет зайти к золотарю, купить повивальные кольца. Но Эдуард Дуардович неожиданно воспротивился:

— Рано тебе, Ванечка, погуляй ещё!

— Ты, паря, не суетись. Не надо суетиться-то, — приговаривал Эдуард Дуардович. — А то вдруг краля твоя узнает, что тебе Фонд помогал с ней закрутить.

День продержаться да ночь простоять. День простоять да ночь пролежать. День простоять позади неё да ночь продержаться за её задницу. Однообразные тоскливые мысли крутились в голове Пальчикова.

Эти доходяги, с “Кельбаджаром” за душой, стограммовыми стопариками в рюмочных, тухлыми беляшами… Ну не могла за этими быть правда! Ваня с тоской вспоминал Марь-Петровича, гурмана, арбитра изящества и лучшего советчика. Не мог такой человек возглавлять банду убийц.

Фактически Ваня с Лерой попали в сексуальное рабство. Орден Свечи за плату пускал в спальню зрителей — разнообразных сектантов. Ваня уже привык, что кто-то присутствует при их с Лерой половом акте, наблюдает, молится или собирает вытекающие в ходе иерогамии физиологические жидкости. Ваня с Лерой воплощали Гермафродита на свежей, трижды вспаханной борозде в крупнейшем подмосковном агрохолдинге, совершали иерогамию на шкуре часом ранее заколотого быка.

Как-то раз Ваня припомнил, что пенсионер говорил что-то про хлеб, который символизирует Лера в маске коровы. В самом деле, задница дочери олигарха напоминала два огромных свежих каравая. Ваня почувствовал, что не в силах сдержаться — он скинул маску и, отпрыгнув от Леры, укусил её за ягодицу. В то же мгновение все зрители рухнули как подкошенные. Только завершив иерогамию, Ваня и Лера поняли, что адепты Ордена Свечи мертвы.

— Плерома их разбери! — ругался Ваня, переворачивая тела.

— Наверное, верили, что сдохнут, если увидят нас без масок, вот и сдохли, — меланхолично сказала Лера, разглядывая бумажную салфетку, которую только что использовала по назначению. — Зато мы свободны.

Не зря орденцы были вооружены — едва Ваня и Лера вышли за ворота промзоны, как их похитили другие сектанты и сексуальное рабство продолжилось. Потом и вовсе началась какая-то чехарда. Одна секточка требовала от Вани и Леры карты рая, которые будто бы может раздобыть Адам Кадмон, коим как будто являлась чета в момент иерогамии. Ковен ведьм с горы Арарат хотел сделать полубожественную чету своим живым идолом. Подпольная языческая община признала Ваню и Леру воплощением страшного двуполого Агдистиса. Какая-то группка сектантов-студентов из института Дружбы Народов увидали в них синтез Пуруши и Пракрити — бога Ардханари. Одни сектанты находили Ваню и Леру посредством штатного экстрасенса, другие — с помощью лозы или полупроводниковых детекторов.

“Да откуда же вас столько берётся?” с лёгким отвращением думал Пальчиков обо всех этих чудаках.

Множество приключений пережила иерогамическая чета, прежде чем сумела вернуться в Москву. Достаточно будет сказать, что спастись им помогла питаемая плеромой лучевая пушка, которую смастерил полубезумный оккультист из Тулы. Поставив пушку Лере на крестец, Ваня отстреливался от страждущих, одновременно продуцируя плерому, пока стволы не перегрелись. В отчаянии Пальчиков привёл Леру к особняку в памятном арбатском переулке и зажал звонок по правую сторону от таблички с жуком, вооружённым штопором.

Навстречу блудному протеже выбежал сам Марий Петрович.

— Марий Петрович, мне вашей науки не хватает! — зашептал Ваня. — Обучение-то моё не закончено! Иной раз не знаю, что с Лерой делать, что сказать. Уйдёт она от меня!..

Куратор внимательно посмотрел на Пальчикова:

— Всего тебе, Ваня, хватает. Считай, экстерном доучился и выдержал сложный экзамен, раз вернулся в Фонд живой. А если временами теряешься — так не беспокойся насчёт этого: это и с самим Казановой случалось. О многом поговорить нам нужно, Ваня. Твоя ЛСПВ пусть пока отдохнёт, а мы сходим в “Мидраш” перекусить.

Только усевшись за столик и развернув меню, куратор начал:

— К вам паразиты прицепились. “Орден Замочной Скважины”. Корчи их видал? Подсели на плерому, наркоманы. У них за душой нет ничего больше. Они о бытии, о мировой онтологии не помышляют.

— Вы же вампиры, плерому пьёте! — нервно заметил Ваня.

— Ага, и кеномой закусываем. Можешь называть вампирами, только чесноком не трави. Понимаешь, когда купаешься в плероме… А этому ещё и непросто научиться… Так вот, начинает везти. Во всём. Кроме поисков нового источника плеромы. Тут уж Фонду порой приходится круто.

— Пьёте, пьёте! — не унимался Ваня.

— Так уж и пьём, — примирительно сказал Марий Петрович. — Интеллигентно дегустируем. А тебе что, жалко? Всё равно в сферах распыляется.

Ваня остыл. Куратор, как всегда, был прав.

— Марь-Петрович, говорят… вы раньше женщиной были?

— Да какая разница, кто кем был? Помнишь, кем ты сам был?

Ваня нерешительно качнул головой. В его сердце пробудилась предательская неуверенность: так ли сильно он изменился?

— Во-от. А хотел бы ты, чтобы твоей ЛСПВ рассказали, какой ты был? Так что нечего прошлое ворошить.

Заказывая себе тартар под варфоломеевским маринадом, Ваня вспомнил, что ещё месяц назад побоялся бы отведать сырого мяса. Наверное, всё не так уж у него плохо.

— Ратую за рататуй, — изрёк Марий Петрович. — Так Боря Бугаев говорил в книжке “Лига выдающихся декадентов”. И француженок-устриц буду.

Сделав заказ, куратор промолвил философски:

— Некоторые уверены, что мир зависит от борьбы “ослов” и “слонов”. Нет! Всё определяет борьба между “клопом” и “комаром”.

— А, это ваши гербы? — Ваня припомнил табличку у двери Фонда и предупреждение опасаться изображения комара. — А почему они такие?

— Почитай на досуге про половое размножение клопов и комаров, не за столом будь помянуто. Так вот, всё, что способствует любви, было изобретено Фондом, то есть “клопами”. А “комары” нивелировали наши усилия. Куртуазность…

— Так это вы её выдумали? — с ноткой понимания в голосе подхватил Ваня.

— Нет, враги, — насупился Марий Петрович. — Это ж фикция, а не любовь. Восторги на расстоянии, да и те показушные. Там плерома никогда не потечёт. В средние века “комары” отговаривали от брака и любви — мол, одни горести и помеха вере. В монастыри заманивали людей! Мы, “клопы”, сконструировали романтизм, а они — викторианство и пуританскую мораль, чтобы фрустрировать обывателя и в то же время потакать распутству гусар. Понятно, ни в одном случае ЛСПВ возникнуть не может. Фрёйдизм — чьих рук дело, как думаешь? Это “клопы” перешли в наступление. Сексуальную революцию мы предприняли, чтобы облегчить схождение пар. Последний ход “комаров” — искусственная мораль, при которой любовь мужчины к женщине оказывается преступна. ЛСПВ и вовсе объявили самым страшным прегрешением: теперь это “объективация”, а влюбившийся — безумец и неудачник, не способный контролировать свою страсть. В последние десятилетия “комары” раскассировали головные офисы Фонда в Европе и Штатах. Кое-какие филиалы уцелели на отшибе — в России. До последнего времени “комары” на нас внимания не обращали, занимались там у себя зачисткой местности. Думали, мы не слишком-то опасны, раз у нас в стране так и не случилось сексуальной революции.

— Неужели они не понимают, что без плеромы сдохнет кенома?

— Каких слов нахватался, Ваня!.. Прямо-таки горжусь тобой, — куратор отпил пива и вытер костяшками пальцев верхнюю губу. — Всё они понимают. Сами проводят иерогамию, очень грубо: не подстраивают знакомство, а просто похищают ЛСПВ. Плеромы с гулькин нос выходит — ровно столько, чтобы мир на самом-самом краешке удерживался. “Комарам” важно монополизировать производство плеромы и решать судьбу мира. Эти, из Ордена Свечи, их “пехота” в России. “Комары” хотят решить вопрос радикально — настроить мужчин и женщин друг против друга. Они задумали вытеснить близость за грань законного. Провозгласили: “Любой секс — изнасилование”, “Брак — узаконенная проституция”. Чтобы окончательно решить половой вопрос, они ещё и апартеид устроят: женщины отдельно, мужчины отдельно. Это дело времени — каких-то тридцати лет.

— А как это предотвратить? — с дрожью в голосе спросил Ваня.

— Тебе-то что? На твой век Мандевич хватит.

— За мужчин обидно. И за женщин.

— Вот ты как запел. А ведь до того, как увидал Леру, ещё и сторону “комаров” занял бы.

— Возможно. Но теперь я добрый. И хочу, чтобы всем было так же хорошо, как и мне.

— Ну и придумай что-нибудь. Аналитики Фонда не смогли.

Ваня прожевал кусочек брускетты.

— Кое-что на ум пришло. Карандашика не найдётся? — Пальчиков стал набрасывать прямо на меню, поверх картинки, изображавшей гранатовый палтус с крабовым биском. — Почему я единственный нашёл Каллипигу? Я ценитель. А другие просто не видят красоты. Но если подчеркнуть контуры здесь и здесь… Заметьте, Марий Петрович, это не банальные лосины. Вот здесь — резиночки, чтобы лучше обтягивало. Тут будет эффект приподнятости. Ткань сверху надо взять… Ну, такую, она ещё лоснится и хочется коснуться, пальцы в неё погрузить. А ниже — хлопок. И впереди шовчик чтобы был кантиком.

— Тебе, Ваня, женским портным быть бы.

— Это я мог бы, — деловито ответил Ваня. — Правда, я шить не умею.

— А если подкладку из небеленого полотна, а язычки молний сделать разомкнутым колечком, чтобы контур не коротил…

— Ах, Марий Петрович, опять вы со своим оккультизмом, — вздохнул Ваня.

— А что? Можно попробовать. Средств и связей, чтобы протолкнуть новую моду, у нас хватит. Конечно, “комары” в ответ популяризируют какие-нибудь мешковатые штаны, но несколько лет мы выгадаем. А там что-то ещё придумаем.

Куратор выдрал из меню страницу с крабовым биском, вчетверо сложил и спрятал в пиджачный карман.

Несколько позже, критически взирая на то, как куратор расправляется с блюдами, Ваня начал:

— А всё-таки, Марь-Петрович, для чего вы…

Куратор вздохнул во всю полноту лёгких и отложил вилку.

— Слыхал выражение, что в России нужно жить долго? Вот. А у русских мужчин сверхсмертность. Женщины живут дольше, а дольше прочих — училки, у них нервы как пружины железной койки. Но есть незыблемое правило — никаких женщин в Фонде: протеже могут влюбиться, это повредит поискам ЛСПВ. Когда Фонд отыскал и завербовал меня, я завучем была. Почему согласилась, ведь непременным условием была коррекция пола? А как ещё простой учительнице попробовать всё то, что едят в русской классической литературе? Все эти пироги со слоями начинок, тройную уху, расстегайчики, гурьевскую кашу. А потом уже я и блюда из мировой классики распробовал.

— Марь-Петрович, я у вас про устрицу спрашивал. Зачем вы её так мучаете лимонным соком. Но всё равно интересно, спасибо.

Ваня Пальчиков подпёр челюсть основанием ладони, вздохнул:

— Марь-Петрович, как отделаться… от всего этого? Надоело! Сколько мы с Лерой плеромы понаделали? На годы вперёд! Спокойно бы теперь пожить.

— Есть способы, — веско проговорил куратор. — Например, инфибуляция.

— Мне уже само слово не нравится.

— Верно чуешь, Ваня. Есть ещё один вариант. Понимаешь ли, в чём дело… Слыхал такое: демо-режим? Иерогамическая энергия выделяется только в демо-режиме. В браке плерома не выделяется.

— То есть если Лера станет Пальчиковой, все эти люди потеряют к нам интерес?

— Брак и был в незапамятные времена придуман, чтобы истечение энергии останавливать — слишком много плеромы тоже плохо. Современная свадьба по сути карго-культ, так-то.

— А какой должен быть обряд? — уточнил Ваня, за последние дни поднаторевший в популярном оккультизме. — По какой системе жениться?

— Это ты верно заметил: не всякий вид бракосочетания подходит. Католики, например… Хотя это отношения к делу не имеет. Тебе повезло: регистрация в российском ЗАГСе надёжно угнетает выделение плеромы.

Пальчиков задумался.

Куратор подал голос:

— Вань, благословить тебя?..

— Будьте свидетелем, Марь-Петрович? И заодно свидетельницей?

Олигарх Мандевич выглянул из кабинета:

— Ванечка, зайди на минутку, пожалуйста.

Пальчиков с сожалением оставил кусок свадебного торта и направился на зов тестя. Телохранитель Мандевича, “шкаф” в костюме, пошитом из целого рулона шерстяной ткани, бесшумно притворил за Ваней дверь и загородил своим телом путь к отступлению. Ваня подумал, что такой амбал может побороть и самого Марь-Петровича.

— Можешь звать меня “папа”, — елейно протянул олигарх. — Ты не стесняйся. У нас обычай такой: тесть должен делать для зятя всё, что отец для сына делает.

— Как скажете, папа, — осторожно произнёс Ваня.

Олигарх быстро пошевелил бледными костяшками пальцев и сказал:

— Ты знать должен. На всякий случай. Ясно, Лере ты ничего не скажешь. Это я тебя с Лерочкой свёл.

Минуту Ваня крутил головой, а потом выдавил:

— Так я же сам нашёл объявление Фонда!

— Ха, “сам”. А кто журнал пять недель подряд бросал в твой почтовый ящик? А кто объявления, все, что в нём есть, сделал? Куда бы ты ни позвонил, всюду заготовлено испытание. У ворожеи, и у коуча по пикапу. И в Фонде.

— Так что, это всё не по-настоящему было? — прищурился Ваня.

— Отчего же не по-настоящему? По-настоящему! У ворожеи астральная война ожидалась. Пойди ты к ней, в самую кофейную гущу попал бы. Коуча-пикапера как раз следаки начали разрабатывать, личную секту ему шили и часть первую статьи двести сорок, хе-хе. И здесь тебе испытание. А я, значит, смотрю — хорошо ли ты держишься. А потом Лерочке денег даю, чтобы развеялась, и прошу Мишаню подвезти её в бутик. А Мишаня, конечно, путается и привозит Лерочку в тот торговый центр, где ты амулет проверяешь или науку пикаперскую испытываешь. Или под руководством фондовца ЛСПВ ищешь. Можно было, конечно, взять тебя с улицы, отмыть, приодеть. Но ты так и остался бы рохлей. Выучка нужна. Да и Лерочка, птичка моя, солнышко, ласточка, возмутилась бы: кого, папка, навязываешь? Лерочка у меня самостоятельная, умница, ей хочется собственноручно мужчину выбрать.

— А если б меня убили какие-нибудь сектанты?

— Не убили же! Тебя не убили, — уточнил папа. — До тебя четверо не справились. Астральные войны — дело страшное. Ну что ж… Ты эволюционную борьбу выиграл! Что о тех жалеть? Совсем снулые оказались, один даже заикался.

— А если б Леру убили?

— Да кто ж её посмеет тронуть? — удивился олигарх. — Она ж Мандевич, дочка моя. Я ведь сына хотел, а родилась Лерочка, жемчужинка моя, — причмокивал олигарх. — Я её, из-за того, что девочка, любить меньше не стал. А как подросла, большие надежды возложил на её жениха. Думал, вот он-то и будет мне сыном. Но Лерочка всё каких-то подонков домой приводила. Я одному такому, когда слишком далеко зашло, аварийку подстроил. Ну, не я лично, Мишаню попросил, — папа махнул рукой в сторону телохранителя. — По Дмитровке Гарика размазало на полкилометра, по асфальту, — закончив хихикать, папа взмахнул кулаком: — А нечего было по ночам гонять! Так Лера мажора ещё хуже привела! А мне зять нужен такой, каким я сам в молодости был — пугливый, уважительный, словом, неиспорченный вот этим всем, — олигарх широко повёл рукой. — Цену дошираку не знают, выросли на всём готовеньком!.. Дрянь-человечишки, “ни украсть, ни посторожить”. Лерочка, доченька, дура-дурой — не понимает, кто в мужья нужен. Хорошо, ты, Ваня, нашёлся. Эх, как в зеркало на тебя смотрю! Что там Лерочка опять у тебя просит? “Яблоко” последнее? Держи, — олигарх Мандевич протянул стопочку пятитысячных купюр. — Подаришь ей паршивое это “яблоко”.

— Нет, не буду дарить, — Ваня всё же убрал деньги в задний брючный карман. — Я уже купил ей, — он достал из пиджака яблочко спелое, наливное, магрибское, нового урожая.

* * *

Хорошо иметь запас слов.

“Гонорар — гонорея. Кабуки — буккаки. Катарсис — катаракта”. Ваня едва заметно шевелит губами. Записная книжечка раскрыта и авторучка наготове — вдруг придёт на ум новенькое. Если Лера найдёт его экзерсисы, Иван объяснит, что записывает для прикола свои перлы. Разве жена заметит, что среди перлов есть те, что никогда не звучали?

Иван отвлекается на перекус: к поджаренному хлебцу пришпилены шпажкой листик хамона, ломтик артишока и кубик козьего сыра. Иван сожалеет, что прислуга подала белое сухое, в то время как артишоку соответствует более красное полусладкое. Впрочем, от прислуги хотеть ли вкуса и чувства гармонии? Додумались не цеплять к бутерброду оливку — и ладно.

Несколько лет тому назад в бабушкином шкафу, в заднем ряду среди нелепых книжек, воспевавших бесплатный труд на социалистическом строительстве, Ивану попалась тоненькая брошюрка. Жёлтая газетная бумага, крохотный тираж. Автор и сам не понял, какое совершил открытие. Колеблясь между шизофреническим бредом и гениальным прозрением, он мешал в кучу детские считалки и стенограммы речей заик и сумасшедших, лишь невзначай отмечая эффекты, порой возникавшие при зачитывании их вслух.

Иван испробовал путаницу — раз, другой. А потом вдруг пришло чутьё момента, когда словесная путаница способна влиять на реальность. И тогда Иван, что называется, “сделал себя”. Дюжиной оговорок — по-настоящему крутых и нетривиальных, — вознёс себя туда, где сейчас находится.

Придавливая к нёбу артишок, Иван лениво вспоминает, что в конторе заброшенной промзоны бесхозно лежат кубометровые упаковки денег, собранные Орденом Свечи благодаря их с Лерой усилиям. Надо съездить, разыскать, перевезти в надёжное место. “Папочке” об этой кассе, конечно, ни слова.

И надо бы ещё упросить Марь-Петровича научить пользоваться плеромой. Так, на всякий случай.

Иван вытирает губы белым платком и икает. В глотку поднимается неприятное жжение. Где лекарство?.. Иван запивает большую белую таблетку водой из графина и прислушивается к тому, как гаснет изжога. Пожалуй, последний глоток вина оказался лишним.

И снова за штудии. Нельзя всегда надеяться на вдохновенный экспромт, а за словом в карман, где хранится записная книжка, не полезешь. Поэтому Иван освежает в памяти заготовки.

“Маржа — спаржа. Ромб — тромб. Краб — скраб”, склоняет он в уме.

И эти пары когда-нибудь сгодятся.

На эпителиальных полях было неспокойно. Последнее время бомбардировки шли точно по расписанию. Первая волна неизменно несла яды, угнетавшие эпителиальные леса. В результате гидросфера теряла жизненно важную соляную кислоту. Макролиды и бета-лактамы второй и третьей волны выкашивали миллионы бойцов. Четвёртая волна содержала взвесь субцитрата висмута — эпителиальные леса покрывались бесконечными рядами угловатых заграждений, из-за которых так трудно было отвоёвывать потерянные плацдармы.

Здесь, в бункере, залегавшем под многими слоями биоплёнок, было сравнительно безопасно. Здесь HBP/@80.432.3568:1138/ заканчивал свой отчёт ревизору:

— …биоплёнки сократились на 80%.

Ревизор подобрался к самому важному вопросу. HBP/@80.432.3568:1138/ заметил, что его жгутики как-то по-особенному затрепетали.

— Коллега, что с пересылкой из кластера Т32?

— Пакет получен, конъюгация произведена, — передал HBP/@80.432.3568:1138/. — Собран новый пакет, его дубли рассылаются в иные кластеры при любой возможности.

Ревизор довольно засучил жгутиками.

— Нам повезло, коллега, — торжественно передал он, — что свойством мировой онтологии является правило: между любыми двумя кластерами отыскивается цепочка из не более чем пяти взаимодействующих кластеров. Это значительно облегчает пересылку.

Тут с HBP/@80.432.3568:1138/ случился конфуз: неожиданно умер носитель. Отвалились жгутики и поплыли в окружающем геле, лопнувшая оболочка выпустила стремительно чернеющие органеллы, раскрутилось закрученное спиралью тело. На счастье мимо дрейфовала незанятая оболочка, и он почти мгновенно переключился в HBP/@80.432.3568:1139/. Ревизор пребывал в благодушном настроении и не счёл нужным замечать оплошность.

— Слияние двух отдалённых кластеров — великий вклад в будущее нашей цивилизации, — продолжил он. — Невероятно сложная спецоперация завершилась успехом. Два удалённых кластера сблизились и обменялись информационными пакетами. Пусть плацдармы Т32 и Т89 будут в конце концов потеряны — это не важно. Новый устойчивый генотип Helicobacter pylori уже распространяется по миллионам иных кластеров, — вдруг ревизор захлестал жгутиком: — Чуешь, грядут танины?!.. Точно, танины!

HBP/@80.432.3568:1139/ услышал приближение неких гидроксильных групп. Хорошая прибавка к обычному пайку.

— Что ж, отметим пиршеством победу!


home | my bookshelf | | ЛСПВ |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу