Book: Выбор. Долгие каникулы в Одессе



Выбор. Долгие каникулы в Одессе

Алексей Ковригин

Выбор. Долгие каникулы в Одессе

Примечания автора: Предупреждаю, герой будет нагло тырить песни из нашего времени, ему это надо. Все ссылки кликабельные. Естественно, в клипах не снимался ни Миша, ни его друзья. Просто надеюсь на ваше воображение. )) Кто против такого плагиата, просьба не читать книгу и не травмировать свою психику. Спасибо за понимание.

Пролог

Не важно, сколько планов мы наметили, мы никогда не знаем, как наш день закончится, какие трудности ждут нас впереди.

Мередит Грей (Анатомия страсти)

– Ах, Одесса, жемчужина у моря! – Припев незатейливой песенки чуть слышно сам собой слетает с моих губ. В отличном настроении я возвращаюсь к себе на съёмную квартиру. Вечереет. Очередной августовский день подходит к своему завершению, а вместе с ним завершаются и мои нечаянные «каникулы» в Одессе. Надо сказать, что мне давно уже хотелось побывать в этом изумительном городе. Ещё в раннем детстве, начитавшись романтических морских романов, я мечтал о море, парусах, пиратах и фрегатах.

И эта мечта у меня почему-то всегда была связана именно с Одессой, а не с каким либо другим городом. Когда я стал постарше, то перестал мечтать «о фрегатах и пиратах», но мечта о парусах и море осталась. Этот город манил меня по-прежнему. Искупаться на пляже Ланжерона, побродить по загадочной Молдаванке, краем глаза глянуть на знаменитую Потёмкинскую лестницу, побывать на легендарном Привозе и поговорить там с торговками «за рибу»… Хотя да, «переговорщик» в то время из меня был бы ещё тот…

Учился я в обычной средней школе, Мне исполнилось одиннадцать лет, когда я перешёл в пятый класс и начал изучать иностранный язык. В школе преподавали два языка; немецкий и французский. Я выбрал немецкий. Мне, как «будущему капитану» нужен был ещё и английский. Почесав затылок, я уговорил родителей купить мне самоучитель английского языка, наивно решив освоить его самостоятельно.

Учебник мне купили, но взамен я пообещал учить немецкий «на совесть». Не говоря уж об алгебре и геометрии «совершенно обязательных для капитана дальнего плавания». Да и остальные школьные предметы вдруг оказались столь же необходимы «будущему морскому волку». Впрочем, учёба в школе меня не сильно-то и напрягала. Как ни странно, но мне хватало времени и на школьные уроки и на обычные мальчишеские забавы.

Семья наша была дружная и «музыкальная». Мы жили в небольшой однокомнатной квартире но, несмотря на это, к родителям частенько приходили гости и тогда отец доставал аккордеон, мама брала в руки гитару и они красиво играли и задушевно пели дуэтом. Чуть позже, годам к пятнадцати я тоже хорошо освоил игру на гитаре и научился прилично играть на аккордеоне. И мы устраивали импровизированные «концерты» как для гостей, так и просто для себя.

Летом отцу от завода «дали» квартиру в заводской новостройке, а это был уже другой район города. И там была новая школа, в которой кроме немецкого языка, был вожделенный английский. Учителя немного посомневались, посовещались, но всё же таки разрешили мне изучать два языка одновременно. И я их не подвёл. И «немка», и «англичанин», с удовольствием поставили мне заслуженные пятёрки в аттестате за десятый класс. Только меня это уже не радовало.

Мои мечты о море разбились вдребезги, растаяв как морской мираж на допризывной медкомиссии. Дальтонизм, диагноз поставивший крест на моих мечтах о капитанской фуражке или штурманских нашивках. После медкомиссии в военкомате мне предложили пойти на подготовительные курсы радистов-телеграфистов в ДОСААФ, слух-то у меня был «музыкальный». Мне было без разницы, я согласился. Мечта рухнула, жизнь закончена. Так мне тогда казалось.

Мореходка «накрылась медным тазом», будущее «было туманным», а меня уже ждала «непобедимая и легендарная», так как я напрочь отверг поступление в институт. Во всяком случае, до дембеля. Поступать абы куда мне совершенно не хотелось, как и пойти служить в армию после института, что мне тоже было как-то «не комильфо». «Косить» от армии в те времена было ещё непринято, мне нужна была пауза чтоб «подумать о будущем», вот я и пошёл «думать» в армию.

Мне повезло, поехал служить в Германию и попал в 33 истребительный авиаполк. Естественно не лётчиком, а связистом. Ну, что тут можно сказать? Тот, кто служил «срочную» тот и сам всё знает, кто не служил, тот «службы» никогда не поймёт, сколько ему об этом не рассказывай. Неожиданно пригодилось моё хорошее знание немецкого языка. Каким-то хитрым армейским вывертом я, вместо того чтоб два года «стучать на ключе» или таскать на плечах тяжеленный «гроб с музыкой и антенной», через полгода службы был переведён писарем в финансовую часть.

Видимо где-то проскочила информация о моём каллиграфическом почерке, и это оказалось более востребованным, чем мои умения радиста. А мой свободный «немецкий разговорный» вообще превратил мою службу в синекуру. Я частенько стал сопровождать офицеров части и их жён при выезде в Виттшток, старинный немецкий городок рядом с которым и базировался наш полк. Да и при посещении военного городка «немецкими товарищами» я не раз привлекался в качестве нештатного переводчика.

На дембель вернулся сержантом и, к удивлению родителей, сходу поступил в ОмГУ на экономический факультет. Факультет только образовался, школьные знания ещё не выветрились, да и преимущество «дембеля» перед «школотой» сказалось. В универе я познакомился, а затем, несмотря на разницу в возрасте сдружился с Борей Розенцвейгом. Боря-то поступал сразу после школы, ещё пацан почти, а я уже вроде как бы «пороху понюхал». Но учёба, а главное наше отношение к ней нас сблизило.

Оба упорно грызли «гранит науки» и учились не ради галочки. Мы с Борей в университете составляли довольно колоритную парочку. Я высокий, стильно одетый, короткостриженый и весь из себя такой вальяжный. И круглый как колобок, но подвижный как ртуть, всегда подчёркнуто небрежно одетый и вечно лохматый Борис. Времени на праздное веселье у нас практически не было. Но от лёгких интрижек и флирта с сокурсницами мы естественно никогда не отказывались.

Общественными нагрузками в ущерб учёбе мы не увлекались, а шумными и пьяными компания манкировали, хотя пару раз случалось, что и мы с Борей отжигали не по-детски. Но как-то без грозных последствий со стороны деканата. Видимо кто-то на небесах нас сильно оберегал.

После учёбы наши пути разошлись. Я поддался на уговоры декана и остался в аспирантуре «постигать экономическую науку», о чём впоследствии ни разу не пожалел. А Боря, отчаянно отбиваясь от аспирантуры, «рвался в поле». Тем более что «тропинки» в нужном направлении и необходимые связи у него уже были «натоптаны» и подготовлены многочисленной роднёй.

Боря уехал в Киев, где его ждало то самое «недовспаханное поле» советской торговли. И вот в 2006 году в Испании наши дорожки неожиданно вновь пересеклись на одном из курортов «Страны Басков». Встретились, обрадовались, «от души» вспомнили молодые годы, обменялись контактами и с тех пор изредка перезваниваемся, а иногда и пересекаемся на различных экономических форумах и «около экономических» тусовках.

Вот Боря-то меня и пригласил на свой шестидесятилетний юбилей в Киев, где он проживает почти что сорок лет без малого. Домосед, однако. Это я – «перекати-поле». Сороковник встречал во Владике, полтинник в Иркутске, а два года назад, на очередной мой юбилей Боря прилетал уже в Омск. Заодно и «малую родину» проведал, и в «Альма-матер» заглянул. Говорил, что давно уж хотел, но то повода не было, то времени. Занятой человек. Хотя… это мне он «Боря», а другим так и вовсе Борух Натанович, совладелец солидной фирмы по торговле недвижимостью на «Ридной Украине» и далеко за её пределами.

Вот я и решил последовать его примеру. На юбилее друга побывать и наконец-то посетить «город мечты». Боря, узнав о моём желании, загорелся идеей устроить мне «шикарное путешествие» по Одессе. С немалым трудом я отбился от его напора, справедливо рассудив, что это будет моветон, исполнить «хрупкую мечту детства» с помощью роскошного турне. Единственно на что я согласился, так это на съём для меня скромного жилья на три дня, но «с удобствами не во дворе» и желательно, что б квартира была на Молдаванке.

Тут и Борису карты в руки, и мне заботы меньше. Ну, не специалист я «по скоростному» съёму квартир. Всегда предпочитаю, чтоб места в отелях мне бронировали заранее и при выборе предпочтение отдаю комфорту. Но тут вот вдруг приспичило мне «окунуться в исторические реалии с полным аутентичным погружением». Борис только покривился, услышав про мои «хотелки» и ухмыльнувшись, посоветовал:

– Миша, таки – да! Реалии, это конечно хорошо, но послушай совета старого друга. Никогда не погружайся в них слишком глубоко. Эти «реалии» иногда затягивают и обычно скверно пахнут. Потом не выберешься и не отмоешься. И ещё помни за Одессу. – Если бы у всех блядей блестели глаза, то в Одессе наступили бы белые ночи. – Увидев моё недоумение, добавил.

– Не делай мне изумлённый вид, и не говори за утомлённые годы! Моя племянница Раечка, к слову сказать, три года как неутешная вдова, вчера весь вечер грустила мне за счастливые годы назад. Но ты пошёл её проводить и шо я сегодня вижу? У неё опять блестят глаза, она радуется за жизнь сейчас, и у неё есть, за что подумать впереди! Спасибо, Миша!

Борис хохотнул, похлопал меня по плечу и отошёл позвонить своему маклеру в Одессу «за скромную квартирку с удобствами и приличными соседями». Через час ему отзвонились и сообщили, что меня уже «ждут с нетерпением», встретят на вокзале «как родного» и довезут до места «со всем уважением». Этим же вечером я сел в купе поезда «Киев – Одесса» где ночью мне бонусом неожиданно приснилась прелестная «неутешная вдова».

Утром я проснулся бодрым, отлично отдохнувшим за ночь и в великолепном настроении. На вокзале меня действительно встретили «как родного», доставили в «таки-да, приличный дом на тихой улице» и мои внезапные «каникулы» начались. Если б я только мог тогда предполагать, какими длинными они окажутся…

Оказалось, что Борис в придачу к квартире нанял мне ещё и местного гида, «шоб вы не заблукали и было где спросить». В первый день я его ещё вытерпел, всё-таки какая-никакая, но польза от него была. На пляже хоть вещи покараулил, пока я в море плескался. Да и потом весь день развлекал меня своими шутками-прибаутками да одесскими байками. Но ближе к вечеру моя голова уже трещала от его несмолкаемых разговоров, и я решительно отказался от услуг навязанного мне чичероне, сославшись на желание побыть в одиночестве.

На второй день я уже наслаждался тишиной и покоем. Соседи по двору тоже оказались людьми «приличными» и никаких неприятностей от них ожидать не приходилось. Пара вежливых пенсионеров да три дамы преклонного возраста. Из молодёжи в доме проживала только Марийка, барышня восемнадцати лет, возможно, в недалёком будущем моя «коллега» по профессии. О чём с гордостью уведомила меня Галина Марковна, моя соседка по двору и «по совместительству» двоюродная бабка Марийки, у которой девушка и гостила.

Самым шумным соседом, точнее соседкой, была семилетняя Серафима, или попросту Фимочка, неустрашимый укротитель «тигров» (местных котов) и неутомимый дрессировщик «львов». Почётная роль «царя зверей» досталась мелкой дворовой псине. Видимо «царь» был карликовой породы, или в детстве много болел. Кому Фимочка приходилась родственницей я за три дня так и не определил.

Но я и не всех жильцов видел. Над Фимочкой сюсюкал весь двор, в том числе и я. Девчушка снисходительно принимала это, как и должно быть. Ночью никто не шумел, не ругался, не мяукал и не гавкал. Казалось, что обитающие во дворе три кота и дворовая собака с сомнительной родословной, также родились и воспитывались «в приличной семье».

Три дня я наслаждался Одессой. Гулял по Дерибасовской, по приморскому Бульвару, по набережной Ланжерона. Сегодня с обеда я бродил по знаменитому Привозу. Что я могу за него сказать? За свою не такую чтоб уж совсем короткую жизнь я посетил немало рынков и базаров. В разных городах и в разных странах. Мне есть с чем сравнивать.

Видел я и восточные базары: шумные и назойливые, такие как стамбульский Гранд Базар или каирский Хан-эль-Халилию. Бывал я и в Барселоне, на рынке Бокерия. Видел и просто огромные рынки наподобие пекинского Синьфади. Но Привоз – это нечто особенное. За Привоз не надо слушать кого-то, за него надо видеть самому. На него надо продавать билеты, как в театр на премьеру сезона. Он того стоит. Там каждый день новая премьера!

К вечеру довольно сильно разболелось колено. Давненько мне не приходилось столько «путешествовать» пешком и давняя травма напомнила о себе. Лёгкая тросточка, которой ранее пользовался больше «для форсу и антуража» сегодня пришлась как нельзя кстати. Да я особенно и не спешил, оберегая ногу и наслаждаясь последними минутами угасающего дня.

Вот так, вспоминая за жизнь и слегка себе напевая, свернул в подворотню и тут же отметил какое-то подозрительное шевеление, замершее при моём появлении. Где-то внутри меня тревожно звякнул колокольчик. Я остановился и попытался в сгущающихся сумерках подворотни рассмотреть причину тревоги. «Лихие девяностые», через которые мне пришлось пройти в молодости, приучили доверять своей интуиции.

Интуиция, это не какое-то внезапное озарение, которое непонятно откуда взялось, а ни что иное как проявление того опыта, что сложился от череды подобных предыдущих ситуаций. Те бизнесмены, что игнорировали свою интуицию, до «нулевых» не дожили.

В подворотне подпирая стену, стояли трое крепких молодых парней, по виду так совершенно типичные гопники. Разве что вместо классических «вьетнамок» они были обуты во вполне себе приличные кроссовки. Я усмехнулся про себя. – Мода сменилась, что ли? Они стояли, скрывая от моего взгляда своими спинами четвёртого. И что-то мне подсказывало, что такое поведение молодёжи явно неспроста.

Нарочито хромая, и тяжело опираясь на трость, я медленно пошаркал через подворотню мимо подозрительной группы, пытаясь разглядеть четвёртого. Но кроме юбки и босоножек ничего не увидел. Хватило и этого. Марийка! Это её босоножки. Даже если я обознался, то ситуация всё равно требовала вмешательства. Уж больно всё это походило на банальный гоп-стоп.

Остановившись, я старческим дребезжащим голосом проскрипел: – Марийка, а ты что так поздно с кавалерами гуляешь? Вон, Галина Марковна уже обыскалась тебя и сюда идёт. Щас она вам задаст!

И я указующе ткнул тросточкой в сторону двора. Уловка сработала, и парни машинально отпрянув от стены, глянули во двор, вытягивая шеи в поисках «галины марковны».

– Марийка, беги!

И девушка, словно только и ждала команды, оттолкнув ближайшего «кавалера» кинулась во двор, судорожно прижимая к груди сумочку.

– Стой, шалава!

Один из гопников дёрнулся было за девушкой, но я, уперев трость в стену, перегородил ему путь: – Ша, бакланы. Прощёлкали клювами? Теперь ловите ветра в поле…

И повернувшись, совсем уж было собрался выйти из подворотни во двор, но моя интуиция вдруг взревела сиреной. Резко развернувшись к бандитам, я понял что «вечер перестал быть томным». Урки после неудачи с гоп-стопом не ретировались из подворотни, как я того ожидал, а доставая кастеты, двинулись в мою сторону, видимо решив на мне сорвать свою злость за неудачу.

– Босота, а вы берега не потеряли? Ответки за беспредел не боитесь? За меня есть кому спросить!

– Замолчи свой рот шлемазл, кому ты нах… нужен, шоб за тебя спрашивали? А вот ты за свои мансы щас нам ответишь.

Драка, это вам не показушное боксирование в спортзале, где тренер внимательно наблюдает за тем, чтоб денежный старпёр случайно не переутомился, в азарте молотя по боксёрской груше, или ненароком не огрёб по фейсу во время лёгкого спарринга. И не фитнес клуб, где можно плывущей походкой продефилировать мимо скучающих тридцатилеток и молодящихся сорокапяток, небрежно поигрывая накаченной мышцой и валя их наповал лишь одной своей брутальностью и харизмой.

Уличная драка, тем более с бандитами, это всегда кровь, боль, и возможно, чья-то смерть. Именно это я и увидел в глазах подходивших отморозков. Продержался против уркаганов я, в общем-то, недолго. Поначалу как-то ещё отмахивался, всё ж и боксёрские навыки кое-какие у меня были, да и габариты такие, что простым чихом на землю не уронишь.

Но травмированное колено практически приковало меня к одному месту и лишило подвижности, а лёгкая алюминиевая тросточка – это вам не бейсбольная бита. Против кастетов так и вовсе ни разу не аргумент. Да и молодые они, и бугаи здоровые, а мне седьмой десяток идёт… шёл.



Одно огорчило. Когда меня уже сбили с ног и с остервенением запинывали, увидел я огромные испуганные глаза прибежавшей на шум Фимочки. А затем раздался её душераздирающий вопль. Уже проваливаясь в небытие, успел с горечью подумать:

– Ну вот, ребёнка напугали. Не, Марийка – точно шалава! Не могла девочку придержать…

Глава 1. Перенос

Вселенная всегда помогает нам осуществить наши мечты, какими бы дурацкими они ни были. Ибо это наши мечты, и только нам известно, чего стоило вымечтать их.

Пауло Коэльо

От этого заполошного вопля я и очнулся. Оказалось, что я лежал на спине, бессильно раскинув руки в стороны. Попытка пошевелиться вызвала тупую ноющую боль во всём теле и острый болезненный спазм в горле. Попытался открыть глаза и ничего не увидел. Левый глаз приоткрылся только чуть-чуть и из него тут же обильно потекли слёзы, а правый глаз не открывался совсем.

Я не на шутку струхнул. Если глаз повреждён, то я на всю жизнь рискую остаться одноглазым. Нельсоном, блин! А с повреждённой гортанью могли появиться проблемы куда как более серьёзные. Тогда прощайте лекции, студенты и вообще профессура. Кому нужен немой препод? Вот же уроды! Чудо, что я ещё жив остался. Наверное, это Фимочка всё же спугнула бандитов.

– Соня, ша! Закрой рот и не делай громко. Эти босяки уже не здесь. Бежи по-бистрому до Семёна Марковича и скажи ему шоб он уже шёл до миня и не забыл за свой саквояж.

– Щас!

– Не «щас», а зараз!

Послышался лёгкий шлепок, негромкий детский всписк и тут же быстро удаляющийся топот каблучков. А я сквозь слёзы разглядел, как надо мной нависло что-то огромное.

– Вей з мир! Как вам это нравится? Взяли в моду убивать людей за так! Не плачь дитятко, тётя Фира тибя не обидит.

Я почувствовал, как меня осторожно взяли под мышки и без всякого усилия вздёрнули на ноги. При этом уткнулся носом… в юбку? Мягко выражаясь, я чуток охренел, но не от боли. Во мне без малого шесть пудов веса, да и мой рост под метр девяносто! От такого непринуждённого игнорирования основ мироздания мне как-то даже стало не совсем хорошо, ноги подкосились, и я чуть было опять не грохнулся на землю. Но случиться конфузии не довелось. Меня ласково подхватили на руки и бережно прижали к женской груди. Вот столь вопиющего пренебрежения физическими законами мой потрясённый мозг вынести уже не смог, и я опять провалился в темноту.

В очередной раз очнулся от того, что кто-то неосторожно поправил мне подушку и тем самым нечаянно меня разбудил. Я ещё немного полежал, пережидая лёгкое головокружение и тошноту, заодно приходя в себя и гадая, куда я попал. Глаза не открывались, по моим ощущениям на моих веках лежало что-то мягкое и влажное, на голове чувствовалась тугая повязка, горло также было аккуратно перебинтовано. В комнате витал слабый запах валерьянки, йода и почему-то дёгтя.

Уф! Я в больнице. Видимо крепко мне досталось, раз появились галлюцинации, да ещё такие реалистичные! Да уж. Давненько я так не огребал, считай, что со времён своей бурной молодости, где однажды в злой драке мне вышибли передние зубы и знатно стряхнули голову. Тоже пришлось поваляться в больничке. Но в прошлый раз глюков я не ловил, видимо тот молодой организм был всё же покрепче моего сегодняшнего.

Во рту ощущался солоноватый привкус крови, и я с опаской ощупал зубы языком. А ну как опять что сломали? Это будет ещё та морока, ремонтировать мост на имплантах. Язык зацепился за скол зуба. Так и есть. Гады, зуб сломали! Сломали зуб? Как это можно сломать металлокерамику? Я поспешно засунул в рот палец и провёл им по зубам, замерев в шоке от полученного результата.

Верхнего протеза небыло! Как небыло и двух мостов на нижней челюсти за полной их ненадобностью. В состоянии крайнего возбуждения я начал себя лихорадочно ощупывать. К своим шестидесяти годам, с небольшим «хвостиком», несмотря на регулярные занятия в спортзале я заметно погрузнел. Не мальчик всё же. И щёки уже не радовали былой упругостью, и подбородок потерял прежнюю подтянутость.

Но сейчас мною ощупывалось явно чужое лицо, сухое и скуластое с подбородком без малейших жировых отложений. Мой расплюснутый «боксёрский» нос превратился в маленький аккуратный носик с лёгкой горбинкой, а вместо модельной стрижки, из-под грубого бинта топорщились потные свалявшиеся волосы, достававшие мне почти до самых плеч. Тонкие пальчики, и такие же хрупкие ручки, вместо моих прежних «медвежьих лап» привели меня в состояние тихой паники.

В страхе, затаив дыхание и предполагая самые невероятные и скверные для моего тела метаморфозы, я запустил руки под одеяло и ощупал своё «сокровенное». На лице расплылась блаженная улыбка. Облегчённо выдохнув – Ну, слава богу, хоть не девка! – Я провалился в целительный сон, пришедший на смену болезненному забытью.

Проснувшись, я почувствовал, что в моём состоянии наконец-то наступило улучшение. Голова больше не кружилась, горло не болело, а тело не отзывалось острой болью на попытки пошевелиться. Разве что слегка саднило там, куда пришлись удары. А ещё пришло понимание того что со мной произошло то, что у любителей фантастики называется «переносом».

Я не стал забивать себе голову вопросами, как и почему это произошло. Толку-то мне от этого? Меня больше беспокоило и удручало то, что возможно именно сейчас моё тело «там», лежит пристёгнутым к койке и пускает слюни. Охренительное завершение карьеры для заслуженного экономиста и кавалера ордена за заслуги! Ага, всю жизнь мечтал о таком замечательном финале.

А вот для меня «тутошнего» это возможно некий новый стартап. Как говорил дедушка Декарт: «Cogito, ergo sum». Вот и буду исходить из этого утверждения. Раз я способен ещё что-то соображать, значит, я ещё как-то существую. А как я буду существовать сейчас и в будущем, и существовать желательно хорошо, зависит от того как я буду соображать сейчас. И соображать, похоже, надо будет тоже хорошо.

Такая вот двойственная диалектика. И, как говаривал другой не менее известный философ, на данный момент для меня актуальны три «архиважных» вопроса: «кто?», «где?», «когда?». Такая вот Игра вышла нежданчиком. А из знатоков тут обретаюсь только я один. Ага. Такой вот «Вассерман и Друзь» в одном флаконе.

А с ответами на эти вопросы у меня как раз сейчас полный затык. Если на последние два вопроса я со временем, надеюсь, смогу получить ответы, то с первым – глухо как в танке. В памяти реципиента я так и не нашёл ни кто он такой, ни откуда он взялся. Впрочем, как не нашёл и самой памяти, или того, что там за неё отвечает. Ни малейших проблесков, даже искорки, даже тлеющего уголька.

Если мы и на самом деле обменялись с аборигеном разумом, то я могу лишь посочувствовать пацану. Не дай Бог такое еврейское счастье, молодым попасть в тело старика. Да лучше застрелиться! Буду надеяться, что Бог всё ж таки не совсем циничная сволочь, и не засунул разум мальца в моё тело ради какой-то высшей, своей прихоти.

И что он предоставил моему разуму тело погибшего ребёнка «здесь», взамен моего тела погибшего «там». Только на это и стоит надеяться. Иначе нахрен нужны такие «игры разума» и такие «обмены телами»? Мне вот точно, ни к чему. Никогда не рвался в попаданцы, хотите – верьте, хотите – нет, но даже и не мечтал.

Кстати, о птичках, то бишь о попаданцах… Что-то я не заметил, что б у меня появилась какие-нибудь дополнительные плюшки в виде суперсил или супер возможностей. Всё врут фантасты про попаданцев. Правильно я над ними стебался, и особенно любил слегка потроллить альтернативщиков. То они Цусиму переиграют «7:0 в нашу пользу», то «вековую мечту о проливах» перекопают.

А то мышкой от ноута взмахнут и немецкий блицкриг в молниеносный капут превращают. Желания-то хорошие, не спорю, но где на всё это взять ресурсы, а главное «где деньги, Зин?», если их изначально небыло? Ещё Михайло Васильевич Ломоносов своему собутыль… другу Баркову, тому самому, что: «В блестящий век Екатерины…» говаривал не раз:

– Эх, Ванюша! Чтоб в твоём кошеле золотишко прибыло, надо чтоб оно у кого-то из кошеля убыло. Только без уголовщины! Кодекс мы должны чтить. Поэтому бить будем аккуратно, но сильно. А концы в воду!

Или это не он говорил? Впрочем, неважно. Всё врут товарищи писатели, хм… а может и не врут? Вот сейчас немного оклемаюсь и сам проверю. Как пойду нагибать всех вокруг, так держите меня семеро! Главное про командирскую башенку на Т-34 не забыть, видел я этот танк… на постаменте. Вот про промежуточный патрон ничего не знаю. Откуда?

Я и автомат-то два раза в руках держал, когда присягу принимал, да когда на дембельский альбом фотографировался. Нахрена писарю автомат? Писарь тяжелее авторучки в руках ничего не держит. Это его стратегическое оружие и другого ему не надо, его и так все боятся. Вы когда-нибудь видели писаря с авторучкой наперевес в атаке? То-то. Орёл!

Чёрт! Что ж меня так торкнуло-то? Сарказм так и прёт из меня, а мне срочно надо по маленькому. А то тоже прёт изнутри не по-детски и конфуз уже не за горами. Я осторожно снял тряпичный тампон с левого глаза (тампон на правом глазу оказался прибинтован повязкой) и с любопытством осмотрел помещение. Да уж… не ВИП палата в больничке и не люкс в Хилтоне.

Небольшая узкая комнатка, чуть больше двух метров в ширину и метров шесть-семь в длину, обклеенная старыми выцветшими обоями. Этакий пенал-переросток, с потолками около трёх метров высоты, но скорее всё же ниже. В торцах пенала располагались широкие и высокие окна. Одна стена комнаты была глухой, в другой стене почти посредине были видны широкие двустворчатые двери. Комната условно делилась на три части двумя ширмами. Одна стояла возле моей кровати, вторая отделяла более «длинную» хозяйскую часть и перегораживала комнату от двери и до глухой стены.

Моя кровать была поставлена почти вплотную к стене вдоль торца этого «пенала», а окно располагалось немного выше кровати. В настоящий момент оно было прикрыто плотными шторами почти не пропускающими дневной свет. Спеша избежать конфуза я откинул одеяло и, перевернувшись на живот, сполз с кровати, так как мои ножки, увы, до пола не доставали. О! Какая чудная ночная ваза под кроватью стоит. Литров на семь-восемь, не меньше, явно не мой размерчик, но мне сгодится.

Одежды на мне, кроме повязок из бинтов, никакой не было, но меня это нисколько не смущало. Я поспешил воспользоваться «удобствами» одновременно изучая обстановку вокруг. Возле моей кровати в изголовье стоял небольшой столик, напоминавший журнальный, но более массивный на вид и рядом с ним стоял вычурный венский стул. И столик, и стул были изготовлены в едином стиле что-то смутно мне напоминающем. От остальной комнаты мой закуток отделялся небольшой раздвижной ширмой сейчас сдвинутой к глухой стене.

На стуле я обнаружил постиранные и поглаженные «штаны», как я их назвал, затрудняясь дать точное определение этому «шедевру» портняжного искусства. Штаны пестрели свежими заплатками, а сверху на них лежала какая-то верёвочка, явно один из аксессуаров «настоящего джентльмена». Больше из одежды небыло ничего. Ни рубашки, ни трусов, ни носков, ни ботинок.

– Да мы с тобой, «дружок», оказывается распоследняя голь перекатная. – Со вздохом произнёс я, подвязывая штаны шнурком, так как ни пуговиц на ширинке, ни самой ширинки, как и ремня, или подтяжек, вблизи не наблюдалось. «Дружок» при тщательном осмотре так же привёл меня в состояние задумчивой меланхолии. Конечно, я не большой специалист по подростковой анатомии, но такие размеры у меня прежнего были в классе так пятом-шестом. Хотя моё телосложение в тот раз было значительно крепче… Отсюда вывод, я или доходяга-дистрофик, или вообще карлик. Что печально. Одно радует, судя по всему энурез мне не страшен, а до простатита ещё как до Пекина… хм, пешком.

Продолжая осмотр, я прошлёпал босыми ногами по хорошо сохранившемуся паркету (на вид так настоящий дуб), и заглянул за вторую ширму. Шикарный вид! За ширмой скрывался интерьер спальной комнаты выполненной в стиле Ампир. Широкая и даже на «мой прежний» взгляд неподъёмная кровать, прекрасной работы антикварный туалетный столик, с многочисленными изящными ящичками под разные женские штучки и, главное, с большим овальным зеркалом.

У столика стоял венский брат-близнец моего стула. Весь этот полированный антиквариат из красного дерева хорошо сохранился и в моём времени стоил бы немалых денег. Занавески и шторы на этом окне были открыты и я, отодвинув стул в сторону от столика, наконец-то смог взглянуть на себя.

Ну что сказать? Не карлик. Просто мелкий пацан в крайней степени истощения. То-то я чуть что, так сразу в обморок брякаюсь. Довели блин! Да за такое отношение к ребёнку надо на месте убивать! Прикусив язык, я начал осторожно разматывать повязку на голове. Какая-то холстина, но точно не марлевый бинт. Последние два витка я снимал с шипением, так как повязка подсохла, а воды, чтоб смочить бинт, в комнате я не обнаружил. Выходить куда-то на её поиски я счёл преждевременным, надо было сначала разобраться с полученными травмами. Спасало положение то, что ушибы и ссадины были густо смазаны какой-то гадкой коричневой мазью, от которой и воняло дёгтем.

Правую сторону лица украшала здоровенная гематома. Бровь была разбита, но уже схватилась корочкой и подживала. Синяк тоже начал спадать и теперь цветом напоминал из себя палитру безумного художника. Где тёмно-фиолетовый цвет перемешивался с багрово-красным, переходя в жёлто-зелёные оттенки. От удара полопались капилляры глаза, и теперь он напоминал глаз вампира, хищно краснея на фоне остального многоцветья.

Сняв бинт с шеи, подивился бледно-розовой узорчатой полосе на горле. Как-то уже доводилось такую видеть. Я задумался и вспомнил название. «Странгуляционная борозда». Блин! Пацана пытались удавить? Цепью? За что?? Да что ж это за мир такой! Не… надо разбираться. Там не получилось, так здесь за мальчишку кому-то ответить придётся. Или я не Миша Лапа!

Дальнейшее любование на себя «красявого» ничего особо нового не принесло. Конечно, досталось этому телу крепко. Как только и выжил малец… Хотя, может и не выжил, раз я здесь. Но, теперь точно выживет. И если бы не его замызганный и запущенный вид, то мальчишка вполне так себе ничего. Мне он даже понравился. Вот только лохмы эти, сальные и пепельно-серые от грязи надо обрезать, а то, как у девчонки, почти до плеч свисают. Пацана помыть, постричь, и будет тот ещё красавчег! Смотав бинты в рулон, я направился «на свою» половину.

И тут одна створка двери отворилась и в комнату вошла дородная женщина. Я даже замер от удивления. Ну, вылитая фрёкен Бок из мультика про Карлсона! В руках у неё находились небольшая миска и чашка. Она повернулась в мою сторону, взглянула и на секунду замерла. Ну, да! Видок-то у меня был ещё тот. Я-то себя во всей красе уже видел, и хорошо, что после горшка, а то ведь и маленькая неприятность могла бы от неожиданности случиться. А она меня такого «красивого» только сейчас увидела. Я ж до этого весь перебинтованный лежал.

Её лицо вдруг побледнело. Из ослабевших рук выпала сначала чашка и упала, расколовшись об пол и залив его чаем. Следом задребезжала и покатилась по паркету миска, пятная пол брызгами какого-то варева. А затем и сама хозяйка, закатив глаза и прижимая руки к груди начала медленно оседать на пол. И тут внутри меня что-то словно прорвалось, меня окатила волна безудержного отчаяния, и я с душераздирающим криком бросился к этой незнакомой женщине.

– Мама! Мамочка, не умирай! Прошу тебя!

Ухватив осевшую на пол женщину за плечи, я из всех своих тщедушных силёнок старался не дать ей завалиться на спину. Почему-то в тот миг это мне казалось важным. Меня била истерика, я кричал и кричал, давясь словами и слезами:

– Мамочка! Родненькая, только не умирай. Это я, твой Мишка. Пожалуйста! Не оставляй меня! МАМА!

Я обнимал её за шею и целовал лицо, целовал руки, обильно орошая их слезами и непрестанно кричал:

– Мамочка, милая, не оставляй меня!

Вокруг суетились и что-то кричали какие-то люди, кого-то срочно посылали за каким-то «Семёном Марковичем» меня безуспешно пытались оторвать «от мамы». Я брыкался и лягался, не желая отцепляться. Но в какой-то момент меня вновь накрыла темнота, и я опять провалился в беспамятство.

На этот раз я очнулся от чуть слышного разговора. На голове и горле вновь были бинты, сильно пахло валерьянкой и нестерпимо воняло дёгтем. Чем это меня тут мажут? Я им что лошадь, какая что ли? Мои руки лежали поверх одеяла, и я ладошками прижимал к своей груди пухлую ладонь моей домохозяйки. Прислушавшись, я понял, что речь идёт обо мне.

Разговаривали моя «названная мама» и, по-видимому, тот самый «Семён Маркович». Как мне стало понятно из их разговора, то ли врач, то ли фельдшер и к тому же хороший знакомый моей спасительницы. Вслушиваясь в тихий говор, я одновременно пытался осознать то, что со мной только что произошло.



Несомненно, это было проявление эмоций аборигена, чьё тело я занял. Сам-то я, взрослый и в меру циничный мужик (стариком себя называть мой язык не поворачивается) давно уж не испытываю таких эмоций. Пожалуй, что тоже с самого детства. Даже когда четыре года назад приезжал на похороны отца, убитого у подъезда собственного дома сторчавшимися нарками, добычей которых стала жалкая сдача с продуктового магазина. Тогда кроме чувства гадливости к подонкам и страстного желания мести, я более не испытывал ничего.

Оставив преподавательскую работу в Иркутском универе, я переехал, а точнее сказать, вернулся в Омск, чтоб быть рядом с мамой. Но спустя два года после смерти папы не стало и её. Вот тогда я впервые ощутил горечь утраты и пустоту внутри себя. Нафиг я пришёл в этот мир, если уйду не оставив после себя ничего, кроме своих работ да десятка учеников? Жизнь прожил, а… «ни Богу свечка, ни Чёрту кочерга».

И вдруг такой мощный взрыв эмоций. Хоть в чём-то не соврали фантасты. Значит и впрямь что-то остаётся от реципиента, вот только как это контролировать, да и стоит ли? Кстати, это ещё большой философский вопрос, кто из нас тут реципиент, а кто донор. Впрочем, а не хрен ли с ней, с этой философией. Буду я ещё заморачиваться на эту тему. Нет меня и нет его, есть мы! И у меня сейчас есть более насущная проблема.

Как мне себя вести в ситуации, когда в детском теле взрослый разум? Спалюсь ведь на раз, а там… здравствуй палата с мягкими стенами и добрыми докторами? Да ну нафиг! Лучше я прикинусь ветошью, и не буду отсвечивать, по крайней мере, пока уверенно не укоренюсь в этой реальности. Так себе планчик, но других вариантов пока не вижу. Лишь бы мои благие намеренья не оказались как всегда дорогой в… Кстати, разговор зашёл на интересующую меня тему, и я навострил уши.

– Эсфирь Самуиловна, я знаю за ваше большое сердце, но вы ж таки должны понимать, что у ребёнка, тоже есть мама и есть папа. И у них сейчас тоже за него болят их родительские сердца! Надо непременно сообщить властям. Они помогут разыскать родственников мальчика.

– Властям? Комиссарам в ГПУ? А чего они помогут… чего они вообще помогут? Помогут они, как же… Вей з мир! Как вы себе это представляете? Ребёнок три дня не живёт дома, а за него таки никто не спрашивает. Что это за папа и мама, и что это за власть? Вот, к вам в больницу кто-нибудь спросил? А я вам скажу, никто не придёт и не спросит. Выбросили ребёнка на улицу, и живи на радость.

Нет! Если бы у него была любящая мама, дай ей бог сто лет здоровья, или даже такая мамаша, как прости господи, какая-нибудь шалава с Сахалинчика, то за кипишь и ребёнка мы бы знали уже. Одесса большая, но в ней нет, чтоб потерять совсем и не найти. Вы только гляньте на это дитя, это ж горькие слёзы, а не совсем счастье. Ребёнок уже пришёл туда, куда никто сам идти не хочет. И ему осталось совсем радом. Мальчику негде взять, шо надеть и шо покушать. И это летом! А шо будет зимой, если уже сейчас ему негде пойти шоб жить?

– Как негде? Да комиссары сейчас всех малолетних босяков в трудовые коммуны собирают, а тех, кто совсем шкет, в интернаты и детские дома определяют. Там и кормят, и поят, и одевают и грамоте учат.

– Чему они там учат? Кто их там научит? Да кому эти малолетние бандиты там вообще нужны? Днём они ходют строем, дуют в дудку и стучат в барабан, а по ночам барабают лобазы. Да нехай те комиссары, себе по голове так побарабанят, как они людям в уши дуют! И вы таки верите комиссарам?

Я замер, лихорадочно анализируя услышанное. По всей видимости, парнишка действительно не из местных, раз его никто не хватился, а вот «Одесса», «комиссары», «ГПУ» и «трудовые коммуны» мне сказали о многом. По всей видимости, я попал в Одессу середины-конца двадцатых годов. После первой мировой и гражданской войны, во всей бывшей Российской империи насчитывалось свыше семи миллионов беспризорных детей, это были шокирующие цифры.

Детская беспризорность и связанная с ней детская преступность являлись питательной средой и кузницей кадров для «Иванов», предшественников современных мне воров в законе. Большевикам такой геморрой на ровном месте был совсем ни к чему. Социальная проблема грозила перерасти в политическую. И советская власть постепенно стала всё более жёстко относиться к бывшим «классово близким элементам».

Проще говоря, к уголовникам и их сообщникам. Повсеместно искореняя «Иванов», заодно большевики попыталась и «кузницу кадров» прикрыть. Насколько я помню, это не удалось и прежним властям тогда, не удалось и нынешней власти по сей день.

Мне в 2008 году как-то пришлось участвовать в подготовке и обсуждении закрытого доклада кабмину России о последствиях экономических реформ «младореформаторов» для экономики России. Тогда цифры по детской беспризорности лишь немногим уступали цифрам двадцатых годов. И это без всяких войн. Тот блок по социальным проблемам готовили не мы, у нас была другая, «экономическая» тема, но цифры я услышал, впечатлился и запомнил.

Однако сейчас меня больше волновало то, как поступит «моя мама». Отправляться в детский дом у меня небыло никакого желания. По сути, в это время нормальных детских домов ни в Одессе, нигде либо ещё, попросту небыло. Они больше напоминали воровские притоны. Если кто помнит Жигана из к/ф «Путёвка в жизнь», то такие вот малолетние будущие «жиганы» и составляли основной костяк интернатов и детских домов. Классика детского дома в то время: «Марафет, водка… и девочки!» ©. Хотя, да… Это теперь и моё время!

И в это время Одесса не просто южный приморский город но, как и Москва, тоже столица. Только не советской империи, а преступного мира этой империи. Я был полностью согласен с Эсфирь Самуиловной, что ничему хорошему там меня не научат, а «барабаить лобазы» (грабить магазины) мне действительно категорически не хотелось. Я непроизвольно сжал ладошки и видимо этим привлёк внимание женщины. Она склонилась над моим лицом:

– Мишенька, ты очнулся?! Шо у тебя болит деточка? Ты хочешь кушать?

– Мамочка, не отдавай меня! – я непроизвольно вцепился в её руку, всхлипнул и из моих глаз градом покатились слёзы. – Чёрт! Меня опять захлестнули детские эмоции.

– Да шо ты Мишенька! Я никогда тебя не оставлю и никому не отдам! – Эсфирь Самуиловна достала из кармана фартука огромный носовой платок и стала им утирать мне слёзы, но не удержалась и сама захлюпала носом.

– Позвольте! Фирочка, дайте мне поговорить с молодым человеком. Я ж всё-таки доктор и это мой пациент! А у Вас он только плачет! К ребёнку надо с лаской, добротой…

«Мама» кивнула головой и поднялась со стула, куда тут же примостился слегка пожилой мужчина с ярко выраженной семитской внешностью. Немного располневший, «средней лохматости» но уже начавший лысеть, в приличном, но слегка поношенном костюме-тройке и опирающийся на солидную трость с набалдашником в виде львиной головы.

– Ну-с, молодой человек, давайте знакомиться. Меня зовут Семён Маркович, я доктор. А вас, как мне сказали, зовут Миша. Правильно?

– Да, Миша. – В моём горле вдруг стало сухо, и я еле смог прохрипеть эту короткую фразу.

– Вам трудно говорить? Может дать воды?

Я согласно кивнул и сделал пару глотков из поданной мне чашки.

– Миша, шо с вами случилось? За то, как вас избили, я уже видел и имею вам сказать, шо у вас всё будет хорошо. Ничего страшного не произошло, и вы уже идёте на поправку. Но за шо вас так жестоко били?

Я пожал плечами, мне и самому хотелось бы это знать.

– Вы не знаете, или не хотите говорить?

Вот, блин, доктор называется. Нет, чтоб здоровьем пациента интересоваться, так он допрос ведёт, как мент какой-то.

– Я не помню.

– Совсем ничего не помните?

Я отрицательно помотал головой.

– А как вашу маму зовут, вы тоже не помните?

– Маму звали Вера Андреевна.

– Почему «маму звали»?

– Она умерла два года назад! – У меня опять потекли слёзы и я начал всхлипывать.

– Семён Маркович! А у Вас таки Мишенька не плачет?

С возмущённым возгласом моя домохозяйка ловко вклинилась между мной и доктором. Начав одновременно успокаивающе гладить меня по плечам и промокать платком мои слёзы.

– Мишенька, не рви мне сердце, не плачь за маму, она уже в раю и ей там хорошо.

Доктор возмущённо запыхтел, но смолчал. Спустя пару минут «допрос» продолжился.

– Миша, а где ваш папа служит, и как его зовут?

– Папа Гриша, но его убили четыре года назад.

Теперь доктор смущённо замолчал сам.

– Семён Маркович, Вы такий добрый, такий добрый, як сам доктор Айболит! Так ласково спрашиваете ребёнка, шо я прямо уже боюсь за то, как вы будете спрашивать ево не ласково.

Голос моей хозяйки прямо так и сочился язвительностью. Но доктор сделал вид, что не заметил этого и вскоре «допрос» продолжился. В последующие два часа я прочувствовал на своей шкуре, что означает выражение «как партизан на допросе». Но у меня была железная «отмазка». Если я не знал, что и как отвечать «дознавателю», то просто пожимал плечами и говорил, что не помню.

При этом доктор почему-то смотрел на мою повязку на горле и согласно кивал головой. Позже я узнал, что при удушении часто случаются провалы в памяти, и чем дольше длилось удушение, тем глубже провал. Так что моё «не помню» отлично укладывалось в его медицинский диагноз.

За время «допроса» мы выяснили, что я, скорее всего, родился в Омске, но точно я этого не знаю. Но жил там точно, это я помню. Сколько мне лет не помню. Моя фамилия Лапин, это я помню точно, но друзья зовут меня «Лапа». Папа работал инженером на заводе, это знаю со слов моей мамы, но на каком заводе он работал, я не знаю. Мы жили в отдельной благоустроенной квартире, это я помню хорошо.

Где работала моя мама, я не знаю или не помню. Почему умерла мама, я тоже не знаю. Родственников никого нет, или я их не помню. Из детского дома сбежал, так как там били и отбирали еду (соврал, каюсь, вот так и рождаются легенды о невыносимых условиях для детей в детских домах).

Потом с товарищем, таким же беспризорником, товарными поездами добирались до Москвы. Там услышал от пацанов об Одессе. Где есть тёплое море и много рыбы, которую запросто можно поймать самому чуть ли не голыми руками. И где прямо вдоль дорог на деревьях растут яблоки и груши, которые совсем никому не нужны и просто сами опадают и гниют без пользы. А значит, их может сорвать любой, кто захочет и есть можно столько, сколько в тебя влезет.

Когда, как и с кем, я добирался до Одессы, где жил, чем занимался и вообще за Одессу, ничего не помню. Первый человек, которого увидел и запомнил, это Эсфирь Самуиловна. Нет, на мою родную маму она совсем не похожа. Почему называл её «мамой»? Не знаю. Просто увидел и понял. Она моя МАМА!

На этом допрос закончился, потому что ни я, не моя мама говорить уже не могли. Я, потому что совсем охрип, и опять разболелось горло. А Эсфирь Самуиловна разрыдалась, и доктору пришлось накапать ей успокоительных капель. При прощании доктор оставил каких-то порошков и микстуру, пообещав, что зайдёт через три дня и, наверное, совсем снимет бинты, так как заживление идёт хорошо. После чего меня можно будет искупать. А сейчас на три дня для меня строгий постельный режим и усиленное питание. Кто б возражал? Только не я!

Глава 2. Адаптация

Дай людям возможность, и они искренне, сами за тебя придумают то, до чего сам бы ты никогда не додумался.

Михаил Лапин (Выбор)

Следующие три дня я прожил так, как мечтал жить Вовка из тридевятого царства – только и делал, что ничего не делал. Конечно, никаких тебе «хочешь мороженое – хочешь пирожное» в моём меню небыло. Но моя «мама Фира», как я стал звать свою спасительницу, к питанию неожиданно обретённого «сыночки» отнеслась со всей неуёмной энергией вдруг вспыхнувшей материнской любви.

– Мишенька, скушай ещё кусочек этой отварной курочки и выпей этот бульон, тибе будет полезно для здоровья. Но разве ж это тот питательный и жирный бульон с нормальной куры, которым надо кормить больного ребёнка? Это жидкий гойский суп в скоромный день за ихний великий пост! Мне интересно знать, чем они кормят своих цыпочек, шоб я тоже хотела так похудеть!

– Мишенька, попробуй этих жареных бычков. Хотя сейчас разве это бычки? Это – воши! Вот раньше были бычки так бычки, чистое золото! А сейчас совсем нет что пожарить, и покласть в тарелку!

– Миша, ты покушал и хочешь спать. И не спорь с мамой, она лучше знает! Семён Маркович тоже сказал, что надо хорошо кушать и много спать. Это полезно. И убери своё неправильное мнение с лица, закрой глаза уже совсем, и тихо сопи в две дырочки!

Вот так и прошли три дня; кушал, полоскал горло микстурами, что оставил доктор, пил порошки, спал, да на горшок ходил. А ещё мама Фира сняла с меня мерки и пошила мне нижнее бельё и две рубашки со штанами и курточкой. – Шоб никто не сказал, шо у Фирочки сыночка – босота! – Единственное ограничение это то, что днём мне пока нельзя выходить из спальной комнаты.

– Мишенька, не вздыхай на меня так грустно, но тебе лучше побыть в этой комнате, а лучше полежать в своей постели. Ты же не хочешь, чтоб мадам пришли ко мне на примерку, увидели твой красивый портрет и упали в обморок, навсегда забыв за меня? Вот немножко поправишься и гуляй, где хочешь. Но сейчас даже нашего дворового Пирата своим фейсом ты удивишь до смертельной икоты. А он, на минуточку, не боится никого и лает даже на ГПУ!

Но всё когда-то заканчивается, вот и время моего «заточения» наконец-то также подошло к концу. Сегодня нас должен навестить доктор, мама никаких клиенток не ожидает, а мне дозволено выйти за пределы моего «узилища». За двустворчатыми дверями «пенала» оказалась большая комната, как сказали бы в моё время – студия. Раньше она использовалась как столовая и у широкого окна, как напоминание о прошедших временах, стоял небольшой обеденный стол со стульями на шесть персон, а у стены напротив находился массивный посудный шкаф-буфет с горкой посуды. Но у соседнего окна была уже оборудована «рабочая зона», в которой находились ножная швейная машинка «Зингер», стол для раскройки тканей и даже уголок с трюмо и мягким креслом, отгороженный ширмой, где заказчицы могли примерить пошитые обновки или скоротать время в ожидании исполнения срочного заказа. И вообще квартира оказалась довольно просторной, со своей кухней и небольшой ванной комнаткой с «сидячей» ванной, где имелся даже титан для горячей воды, правда нагреваемый с помощью дров. На мои недоумённые расспросы по поводу такой «роскоши», мама Фира только грустно вздохнула.

– Миша, да разве ж это роскошь? То горькие слёзы, а совсем не счастье бедной еврейской женщины. Когда-то мне осталось немножко наследства от папы и, таки-да, я имела шикарную квартиру в центре Одессы на Еврейской улице, и не только там. Но пришли комиссары и реквизировали мои квартиры на свои нужды. Теперь я живу на Болгарке и это не совсем те апартаменты, шо у меня были. У меня остался только маленький кусочек за то богатство, шо мы с папой имели до рэволюции. Когда я въехала в эту квартиру, здесь даже не нашлось приличной спальной комнаты, и мне пришлось потратиться на последние гроши и разгородить эту залу шоб принимать мадам, и было где им присесть, и где покласть голову на подушку мине. Комиссары хотели и моего Зингера реквизировать на нужды рэволюции, но я встала за Зингера грудью и сказала, шо на нужды они могут реквизировать только мой труп!

Я взглянул на грудь мамы Фиры и мысленно усмехнулся. Да уж, видимо «комиссары» поняли, что такую грудь им так просто не пройти, а трупы если и будут, то только с их стороны. Мама Фира задумалась на минутку, а затем присев на стул и сложив руки на коленях, продолжила свой печальный рассказ.

– Мой покойный муж Юзек, оказался совсем ещё тот шлёма, а не благородный дворянин из приличной семьи. Вскружил голову бедной еврейской девушке, и она поимела не то счастье, за которое мечтала, а то горе, за шо никогда не хотела бы знать. Прав был мой покойный папа. Юзек – это большой гембель! Но он был так красив и так обходителен, говорил такие комплименты, шо я устоять не могла. А всего через неделю после нашей свадьбы его уже заарестовали, и потом я видела его только вдалеке и временами. – Мама всхлипнула, и промокнула скатившуюся слезинку.

– А шо ты себе думаешь? Юзек оказался немножко рэволюционером и совсем социалистом, а с виду такой приличный молодой шляхтич, с обхождением и воспитанием! Мишенька, представь себе, он был такой умный, шо даже сам окончил гимназию в Вильно. Если бы не этот Феликс, его одноклассник и дружок детства, то Юзек сейчас бы имел уважение у приличных людей и таки хорошую практику в Одессе. Но Юзек выбрал кривую дорожку и пошёл по этапу вслед за своими товарищами. Весной семнадцатого года мой Юзек наконец-то объявился в Одессе, и шо ты Мишенька думаешь? Он стал жить покойно и щастливо радом со своей любимой и любящей Фирочкой? Щас! Он опять начал жить со своей рэволюцией! Ладно бы он жил с ней один. Но он же и нашего Йосю потащил за собой в этот хипишь!

– Мальчик уже оканчивает гимназию, ему остаётся совсем радом и у него уже есть шо впереди. Но тут появляется ево непутёвый папаша и проявляет отцовские чувства в другую сторону. Он и видел-то нашего Йосю два-три раза за все те шестнадцать лет, где мальчик рос под материнским приглядом. Слава богу, сыночка хоть и рос байстрюком, но босяком не вырос. И тут – здрасьте вам! Заявляется папаша, и сыночка уже не в гимназии, а совсем даже в красной гвардии, с алым бантом на груди и револьвертом в кармане.

– И это родной отец! Вместо отеческого внушения к учёбе, сделал сыну заманухес за свой рэволюционный гембель. Летом восемнадцатого года они на минутку вышли из дома по своим рэволюционным делам и с тех пор я больше их не видела. Вей з мир! Зачем я только не послушалась своего папу!

Мама Фира закрыла лицо руками и тихо расплакалась. Я подошёл, молча обнял её за руку и прильнул к тёплому боку. Что может посоветовать ребёнок женщине, оплакивающей свою загубленную молодость? Тут и я «взрослый» не знал бы что сказать и что посоветовать. Разве что посочувствовать, и по возможности разделить её печаль. Так мы и встретили приход Семёна Марковича. Обнявшись, и тихим плачем. Но услышав стук в дверь, мама вытерла слёзы и улыбнулась мне.

– Ничего, Мишенька. Теперь у меня есть ты! Только пообещай мне, шо когда ты вырастешь, и уйдёшь по своим мужским делам, то за маму не забудешь, и всегда будешь возвращаться домой. А я тебя буду ждать!

– Обещаю, мамочка! Я всегда буду возвращаться! – В детстве так легко давать обещания…

* * *

Доктор внимательно осмотрел меня всего. Но если мои руки-ноги его внимания почти не привлекли, то рёбра и позвоночник он осматривал и ощупывал долго и тщательно. Особенно внимательно осматривал и довольно болезненно ощупывал голову. Синяк на лице уже сошёл почти весь, и только под глазом оставалась небольшая желтизна, но сам глаз уже потерял свой «вампирский» вид. Помимо гематомы на лице, у меня, оказывается, было и рассечение на затылке. Вот доктор и хмурил свои брови и что-то сердито бурчал себе под нос. Не менее тщательно он осмотрел гортань и даже засунул туда и поковырялся противной железной лопаткой, а потом чуть сам не залез ко мне в рот своими глазами, пытаясь что-то там высмотреть.

Мне стало смешно, я представил, что вот если бы Семён Маркович был крабом, он бы точно свои глаза мне в рот засунул. Увидев моё веселье, доктор поинтересовался, что это меня так рассмешило? Услышав мой честный ответ, он задумчиво пошевелил усами и рассеяно прокомментировал:

– А это было бы неплохо, заглянуть внутрь человека и как следует всё осмотреть. Жаль, это невозможно.

– Почему же невозможно, разве рентген ещё не изобрели? – Я прикусил язык и чуть не взвыл от досады на свою оговорку. Ну откуда ребёнку могут быть известны свойства аппарата, о котором ещё и не все врачи знают? К счастью доктор думал о чём-то своём и на мои слова внимания не обратил, а мама меня не услышала, так как разогревала воду в ванной.

Наконец меня милостиво отпустили в заботливые материнские руки принимать долгожданную ванну. А сам Семён Маркович присел за стол к самовару почаёвничать и почитать купленную по дороге газету. Моя помывка продлилась чуть более получаса, и я получил от неё истинное удовольствие. Меня оттёрли мочалкой и отмыли до скрипа кожи сначала со щёлоком, а под конец помывки и с душистым мылом. Так что после ванной я уже не вонял потом и дёгтем, как старая больная лошадь, а благородно благоухал жасмином. Мои пепельно-серые волосы, очистившись и отмывшись от грязи, вдруг стали золотисто-блондинистого цвета. А длинные космы, свисавшие на плечи, после помывки и сушки свернулись в локоны и кудряшки. Взглянув в зеркало, я чуть не расхохотался. Хоть сейчас фотографируй и приклеивай фотку на грудь вместо значка октябрёнка. Вылитый Ильич в детстве, разве что носик у меня поаккуратнее будет и кудряшки погуще да подлиннее. И залысин нет, а то у Ильича они уже и в детстве были.

Меня одели в обновки и поставили на табурет. Оказалось, что мама сшила мне и кепочку, и прикупила ботиночки. И теперь на пару с доктором они рассматривали меня со всех сторон. Доктор обходил меня по кругу, разглядывая и одобрительно хмыкая, а мама стояла напротив меня и счастливо улыбаясь, утирала слёзы.

– Ну, просто ангелочек! Такая красота, что даже не верится. Уж на что мой Йосик был красавец писаный, весь в своего непутёвого папашу пошёл, а они, польские дворянчики, всегда красотой блистали, но тут просто слов нет, красота неземная! Херувим!

– Семён Маркович, а может вам наливочки налить? У меня по случаю есть графинчик отличной вишнёвки. Сама делала! Давайте выпьем по рюмочке за здоровье нашего Мишеньки?

– А знаете, пожалуй, что и не откажусь! Пациент идёт на поправку, что меня, как доктора не может не радовать. Удивительно крепкий организм у ребёнка. Не зря говорят, что сибиряки от рождения обладают отменным здоровьем. А здесь я вижу просто замечательные результаты. Если бы сам первоначально не осматривал мальчика, никогда бы не поверил, что прошла всего неделя после трагедии. По его цветущему виду, сказал бы, что минимум как месяц прошёл. Вот что значит материнская забота, надлежащий уход и хорошее питание. Фирочка, мальчик просто расцвёл в ваших заботливых руках. Примите моё искреннее восхищение!

– Да шо вы, Семён Маркович, это всё ваши чудодейственные мази, порошки и примочки! Кстати, вы мне не поможете порезать сыр и колбаску? Мишенька, иди мой руки и садись за стол, сейчас будем немного кушать.

Рассыпаясь во взаимных комплиментах, взрослые в две пары рук неспешно сервировали стол. Семён Маркович порезал и сыр, и колбаску и некрупные помидорки. А мама тем временем достала из буфета графин и пару рюмок. Воспользовавшись тем, что на меня временно перестали обращать внимание, я тихонько прокрался за ширму, где заметил внушительную стопку журналов лежащих на полочке трюмо и, подтащив поближе кресло, принялся за их изучение. В основном, это оказались журналы с модными выкройками, но среди них затесался и здоровенный справочник «Вся Одещина» за 1926 г. Судя по пометкам на некоторых страницах, он использовался довольно регулярно. Глянув мельком в справочник, я отложил его в сторону до следующего раза. Это был ценный источник нужной мне информации, но им надо было заниматься основательно и без спешки.

Быстро пересмотрев журналы, я утвердился во мнении, что сейчас идёт август двадцать шестого года. Более поздних журналов я не увидел, а самые ранние, датировались двадцать пятым годом. Видимо моя мама подрабатывала шитьём и крепко держала руку на пульсе изменчивой моды. Среди советских журналов таких как «Вестник моды», «Работница» и «Крестьянка» лежали журналы «Vogue», причём как американского издания, так и британского. Все журналы имели вполне приличный вид, и было понятно, что к маме они попали не «через десятые руки», а чуть ли не из самой типографии. Ну, так Одесса… Контрабанду и в «моё» время никто пресечь не смог.

Я как раз рассматривал французский «L’Officiel», когда за ширму заглянула мама и спросила: – Миша, так ты будешь с нами пить чай, или мы за тебя уже можем забыть совсем?

На что я, увлечённый разглядыванием картинок, автоматически ответил: – Спасибо мама, но ты знаешь… я не очень люблю чай, лучше бы выпил чашечку капучино. – То, что я сказал что-то не то, я понял по наступившей тишине.

– Миша, а вот шо ты сейчас сказал? – В голосе мамы звучало неприкрытое изумление.

– Мама, так это обычный кофе, но приготовленный по особому рецепту. Или вы не знаете, как готовить капучино? Так я научу!

– Семён Маркович, вы это слышали? Азохен вей! Мало того, шо этот шкет неприлично пялится в журнал на не совсем одетые ножки заморской шиксы, так он уже и маму собрался учить варить кофе! Как вам это нравится?

– А шо, таки там есть заморские красотки, и есть на шо посмотреть? В голосе доктора послышалась смешливая заинтересованность.

– Не, дядя Семён, тут нет фотографий красоток. Тут только эскизы и наброски фасонов одежды. А от женщин только силуэты. Но рисунки интересные, оформлены в стиле модерн. Только не всем женщинам эти фасоны пойдут. На большинство дам они попросту не налезут! – И я весело рассмеялся, а затем поперхнулся и зажал рот руками.

Чёрт! Да что ж это такое. Мой взрослый разум пасует перед ребёнком? Я ж умом понимаю, что не должен так себя вести маленький ребёнок. Точнее, наоборот, так и должен, но лексикон-то у него тоже должен быть детским. А я совсем не могу контролировать свой взрослый словарный запас. А такого «умника» в этом теле не должно быть просто по определению. Я вздохнул, и с досадой про себя матюгнулся. Придётся положиться на удачу, да на то, что моя мама меня уже принимает как само собой разумеющееся. Ну а Семён Маркович… Он доктор, и значит должен понимать, что «голова предмет тёмный и исследованию не подлежит». Лишь бы он сам не кинулся в «исследования»… Накаркал! Рядом с мамой Фирой появился и наш доктор. И судя по его заинтересованному виду, он уже был готов к «исследованиям».

– Миша, так ты разбираешься в искусстве? Тебя кто-то учил? И где ты учился?

Ну – да, кто б сомневался. Доктор опять включил своего «пинкертона». Что ж, в ответ я тоже включаю своего «партизана».

– Да не помню я! Честное слово!

– Миша, но вот этот журнал ты уже встречал раньше? – и доктор взял в руки французский журнал мод, который я только что отложил.

– Да откуда? Здесь только и увидел.

– Но ты же его смотрел? Что тут написано?

Я пожал плечами. – Он же на французском языке, а я в нём не очень. Только несколько фраз более менее знаю.

– И каких?

Ну – держи, чёрт любопытный! И я, внутренне усмехаясь, с чувством произнёс знаменитую фразу Кисы Воробьянинова. Постаравшись вложить в интонацию всю горечь неудачливого попрошайки: – Monsieur. Je n’ai pas mangé pendant six jours.

Мама Фира потрясённо ахнула. – Мишенька! Ты неделями голодал и просил милостыню? Боже! – Она прижала руки к груди. – Сейчас же пошли к столу, тебе надо хорошо питаться. А поговорить можно и за столом.

– Миша, а кроме французского, какие языки ты ещё знаешь? – О-о-о! Этот доктор меня уже достал со своим «допросом». Заколебал, блин!

– Русский знаю! Могу и читать и писать. Но где учился, не помню. Наверное, в школе? – Я с ярко выраженной надеждой поднимаю на «пинкертона» наивный взгляд. Интересно, тебя вот кондрашка не хватит, если я сейчас скажу, а потом и докажу наглядно, что могу отлично говорить и писать по-английски. Среди немцев так вообще сойду за своего камрада в любой компании, а в Испании и в Италии мне не доставит труда пообщаться хоть с технарём, хоть с гуманитарием и мы друг друга отлично поймём. Особенно, если это будет женщина. Хм, да… О женщинах мне, наверное, ещё лет восемь-десять мечтать не приходиться. Досадно, однако!

Наконец-то мы сели за стол. У меня в чашку был налит чёрный чай, в вазочке стояло варенье, насколько я разбираюсь в ягодах – вишнёвое. Я не очень-то люблю сладкое, а с годами так и вовсе старался себя в сладком ограничивать. Диетолог не советовал. Но где он сейчас, тот «диетолог»? И я с сомнением зачерпнул варенье ложечкой. – Хм, а вкусно! – Но вот чай мне категорически не понравился, какой-то он «пресный», ни вкуса, ни запаха. Я чуть поморщился и стал задумчиво помешивать ложечкой в чашке. Сейчас бы сюда тарелочку с печеньем, или на худой конец с парой круассанов и маслом. Но чего нет, того нет. Зато есть хлеб, сыр, и колбаса. Особо не задумываясь, я приготовил себе небольшой сэндвич и приступил «к трапезе».

– Кх-м, Миша, вы меня заинтриговали. У вас хорошее произношение, видимо у вас был учитель?

Я пожал плечами. – Не помню. Мама иногда пела, а мне очень нравилось её слушать. – Я вздохнул, действительно, в «той» жизни моя мама просто обожала Мирей Матьё и её песни. И самой любимой её песней была «Каприз». Помню как в детстве я и мама самозабвенно пели эту песню дуэтом. Я смахнул с ресницы слезинку и стал в полголоса напевать:

Прости мне этот детский каприз

Прости меня, и как раньше вернись

– И вдруг неожиданно для себя, встав со стула, запел в полный голос:

– Pardonne-moi ce caprice d’enfant

Pardonne-moi, reviens moi comme avant[1]

Я закончил петь и взглянул на маму. Да уж… Шок – это по-нашему! Не, я конечно и до этого замечал, что глаза у моей мамы большие, красивые и выразительные, но чтоб большие и выразительные настолько? Сейчас в них просто плескался океан материнской любви и бушевал ураган восхищения.

– Мишенька! Это же чудо! Какой у тебя нежный голосок. Господи, просто ангельское звучание. Миша, признайся мне, твоя мама была певицей? Это она тебя так научила петь?

– Эсфирь Самуиловна! Я никогда не слышал той песни, шо нам щас спел Мишенька. Конечно, я не так хорошо знаю за французский язык как вы, но за талант я понимаю! Но шо это за манера пения? Я впервые слышу за такую мелодию! Нет, нашего Мишеньку непременно надо показать Юлечке Рейдер. Она обязательно должна услышать за такое необычное исполнение. Кстати, как вы знаете у неё самой великолепное лирическое сопрано и она к тому же педагог по вокалу в нашей консерватории. Мы с ней хорошие знакомые и мне она не откажет!

– Но и вы Мишенька должны мне пообещать, что больше пока не будете так громко петь. Ваши голосовые связки только начали формироваться, это будет преступление, сорвать их и лишить нас будущего великого исполнителя. Вашим голосом должны заниматься специалисты. Это я вам как доктор говорю!

Я слушал маму и Семёна Марковича и потихоньку офигевал. Какое «чудо»? Обычный мальчишеский дискант, ни разу не «ангельский». Но видимо на слушателей произвело впечатление необычное звучание мелодии песни в акапельном исполнении. Ну – да, такого вы ещё лет сорок не услышите. Во всяком случае, от меня. Петь я любил всегда, но вот становиться профессиональным музыкантом, тем более певцом, никогда не думал. Да и сейчас желания такого нет. Но просто спеть? Это – всегда пожалуйста! Я усмехнулся про себя и решил переключить тему, пока меня не объявили новым «Энрико Карузо» или «Петром Лещенко». Кстати, первый к этому времени уже умер, а второй только начинает свою карьеру. Вот и не буду ему мешать.

– Мама, Семён Маркович, мне пока рано думать за музыку. Но заканчивается лето, и вскоре мои сверстники пойдут в школу, а я не помню, что и насколько хорошо или плохо я знаю. И даже не помню, в какой класс мне нужно идти. Мне бы как-нибудь учебники почитать. Чтоб хоть что-то вспомнить. А где их взять я не знаю. Может мне репетитор понадобится, а может я смогу обойтись и своими силами.

Действительно, вопрос со школой надо решать, причём кардинально. Первые четыре класса желательно сдать экстерном. Нет никакого желания зря тратить своё время. Жаль я не смогу экстерном сдать за полный университетский курс. Вот это был бы полный разрыв шаблона у нынешних светил науки! Я непроизвольно хихикнул. Знать бы ещё, что надо сдавать. Но думаю, что начальная школа особых трудностей не вызовет.

Яти и еры уже отменили. А перьевая ручка для меня ни разу не препятствие, как для большинства попаданцев, о которых я читал. Я ухмыльнулся, а вот и мой первый «рояль». Начинал-то я учёбу в далёком, во всех смыслах, шестьдесят пятом году. А тогда и чистописание было в школьных предметах, да и писал первые четыре года обычной перьевой ручкой, и макал перо в непроливайку. Ну а моторику пальцев наработаю. Знания-то в голове никуда не делись. Тем более что именно в первые четыре года я и наработал свой каллиграфический почерк. Который через какую-то четверть века стал никому не нужен. Так как вся письменность пошла через компьютеры и принтерную печать.

– Сыночка, я завтра же поговорю с Розой Моисеевной. Она придёт на примерку, и мы всё с ней обсудим. Она хорошо знакома с Борухом Изральевичем, а он такой большой человек в Одессе и в народном образовании, шо я просто не знаю, куда уже больше. Он уже Профессор и почти Акадэмик. Думаю, он не откажет Розочке. – И обернувшись к доктору, загадочно прикрыла глаза и шёпотом добавила. – Поговаривают, что они оч-чень близкие знакомые!

Я усмехнулся, если там «лямур», то будет вообще прекрасно. Вряд ли профессор решится отказать своей пассии. Конечно, сам он организацией экстерната заниматься не станет, да в этом нет необходимости. Главное, что б у меня вообще появилась возможность сдать экзамены экстерном за начальную школу. А там уж посмотрим.

– Миша, если ты не против то я хотел бы спросить тебя за твою семью. Возможно, ты вспомнишь ещё что-нибудь?

Я пожал плечами. – Спрашивайте.

– Что ты помнишь о своём папе? Хоть что-нибудь? Может тебе твоя мама о нём что-нибудь рассказывала?

Я задумался. А действительно, что я вообще помню и знаю о своей родне? В «той» своей жизни как-то не задумывался, почему у нас так мало родственников. Точнее, вообще нет никого. Наверное, война выкосила? Помню, со слов отца, что мой дед по отцовской линии был капитаном, служил в артиллерии и погиб в сорок четвёртом в Румынии. Накрыло немецким снарядом. Бате в тот год исполнилось десять лет. И прадед мой в первой мировой войне тоже служил артиллеристом, и тоже погиб в Румынии во время Брусиловского прорыва в шестнадцатом году. Хм, какая-то она для нас «негостеприимная», эта Румыния.

По материнской линии тоже не всё так просто. Дед был арестован и расстрелян в тридцать восьмом году «по делу Тухачевского». О прадеде ничего не знаю, кроме того, что тот тоже был военным. Ни мать, ни отец на эту тему особо не распространялись, а у меня в молодости были другие интересы. Моя бабка по линии отца в войну в одиночку поднимала четверых детей, но выжил только отец. Зима, вирусная пневмония, и в течение недели «сгорели» трое старших. Отец выжил чудом. Крепкая была старушка, умерла, когда я служил срочную. По материнской линии бабку почти не помню, умерла, когда мне было семь лет. Замуж она так больше и не вышла, так что мать была единственным ребёнком. Ни тёток, ни дядек я не знаю, во всяком случае, о них мне не говорили. Я вздохнул. Помочь бы им. Но как? Кто я здесь? И что я могу? Засада!

– Миша, а деда своего помнишь?

– Нет, он погиб в Румынии. Артиллерист, капитан. Штаб попал под арт обст… – Чёрт! Я стиснул зубы. Опять мои слова вперёд мысли летят. Какой дед, какая Румыния? Я что, забыл какой сейчас год? Может мне и про «Заговор командармов» рассказать уж до кучи?

– Нет, я ничего не помню ни про бабушек, ни про дедушек. Никого не помню! – Я почти выкрикнул фразу, зло сжав кулаки и уставившись взглядом в стол. Вот дать бы тебе по шее… «Пинкертон» хренов.

– Мишенька, успокойся! Семён Маркович не хотел тебя расстраивать, не надо так нервничать. Он помочь тебе хочет. Вот, выпей ещё свежего чаю, а то в твоей чашке чай уже совсем остыл. – И мама Фира быстро поменяла мне чашки.

– Да какой это чай? Бурда… Неужто хотя бы Гринфилда не нашлось? – Бля… Я что, это сказал вслух? Я в ужасе поднял глаза на оторопевшую маму.

– Мамочка! Прости, я не со зла, просто сорвалось нечаянно! – Я спрыгнул со стула и подбежал к маме, уткнувшись лицом в её колени и обнимая их руками. – Прости меня, пожалуйста! Я сам не знаю что несу…

Я поднял мокрое от слёз лицо и посмотрел на маму. Пи…пец какой-то. В голове полный сумбур, меня бьёт дрожь и вновь кружится голова. Мне по-настоящему плохо. Но не от моего состояния, а от того, что я нагрубил этой доброй женщине. Которую неосознанно ощущаю как свою маму. В голове стоит шум, и я вдруг понимаю, что если она меня сейчас прогонит, то вряд ли я выживу в этом мире. Точнее, может и выживу, но вот кем я в нём стану? Чёртов «пинкертон», довёл до нервного срыва. На меня накатила какая-то безотчётная холодная злость и непонятная бесшабашная удаль. Я повернулся к доктору и произнёс:

– А фамилия моей родной мамы – Меншикова! Без мягкого знака после «н». И у нас в Сибири в каждом городе есть тьма «меншиковых», но кто из них ведёт свой род от Александра Данилыча, актуально будет лет через сто… если архивы сохранятся!

– Мишенька! Да у тебя кровь носом идёт! Семён Маркович, да сделайте уже хоть что-нибудь! Мишеньке плохо…

Меня тут же утащили в ванную. Тщательно умыли и, несмотря на моё вялое сопротивление, опять отправили в кровать. Доктор накапал каких-то капель в стакан с водой и заставил выпить. После чего меня сразу сморил сон. Уже засыпая, успел подумать – надо бы поосторожнее быть с этими микстурами. Хрен знает, что мне тут дают, могут и опиумной настойки дать. Это сейчас в моде. Так и наркоманом стать недолго…

* * *

– Ой, вей! Я так испугалась за Мишу! Что с ним, Семён Маркович? – Серафима Самуиловна присела за стол и начала обмахиваться носовым платком. – Говорите, не молчите! У него шо-то серьёзное?

– Нет. У мальчика обычный нервный срыв. Он очень сильно перенервничал. Но я вижу вокруг него большую тайну! И это такой гембель, шо он меня пугает!

– А шо не так? Обычный мальчик, который перенёс много горя и хватил лиха столько, шо другим на всю жизнь хватит, или я не везде права?

– Говорите, обычный мальчик? – Семён Маркович интонацией выделил «обычный» и, помолчав, продолжил. Когда я впервые его увидел, таки – да, я тоже подумал, шо это обычный мальчуган шести-семи лет, который попал в скверную историю. И я не совсем был уверен, что он из неё легко выкарабкается. Очень уж серьёзные травмы у него были. Но через три дня меня уже взяло сомнение, за его семь лет. Я бы сказал, шо ему уже восемь-девять, и я не нашёл у него тех страшных последствий, шо ожидал. А сегодня я уже просто боюсь шо сказать. Да, по внешнему виду ребёнку по-прежнему можно дать восемь лет, я бы сказал, что учитывая его печальную историю, ему можно дать даже все девять лет. Хотя это для меня и сомнительно.

НО! – Доктор воздел указательный палец вверх. – Вы слышали, КАК он говорит? И ЧТО он говорит? Это слова уже не девятилетнего ребёнка, и не десятилетнего. У мальчика, наверное, всё-таки были хорошие учителя, хоть он и срывает это. Да-да. Он помнит, но скрывает. Я думаю, что он «из бывших», и воспитание, скорее всего, получил за границей. Да и дед его, о котором он оговорился, штабс-капитан от артиллерии. А это как минимум академия генерального штаба. А туда «кухаркиных детей» не принимали. И папа его тоже, скорее всего военный или бывший военный, а не инженер, как думает мальчик. Хотя… Он мог пойти служить большевикам и по инженерной части. Но его убили! Кто? За что? Миша за это не говорит. А через два года умирает Мишина мама. А может её тоже убили? Но мальчик этого не знает, или не хочет признавать своим детским умом? И как апогей, через два года его самого пытаются убить! Мистика!

– Семён Маркович! Вы меня пугаете. Такие страсти рассказываете, шо просто, азохен вей! Как мог Миша воспитываться за границей, если он с мамой и папой жили в Омске? А это, на секундочку, Сибирь, а не Европа!

– Вот! Это и меня смущает. Значит, им надо было в Сибирь!

– Но зачем? К чему этот страшный гембель с риском для всей семьи?

Семён Маркович задумчиво побарабанил пальцами по своим губам. – Значит риск того стоил!

– Фирочка, вы помните, как Миша акцентировано назвал фамилию своей мамы? Он был уже не в себе, поэтому свои эмоции контролировал плохо.

– И шо такого он сказал? Шо фамилия его мамы Меншикова? Так я это помню. Он ещё сказал, что таких фамилий в Сибири много. Не вижу в этом ничего такого, за шо нужно рисковать.

– Фира! А много ли вы знаете восьмилетних детей, которые могут вспомнить за Александра Даниловича. Светлейшего Князя и родоначальника Фамилии?

– Ой, вей! Мне плохо уже, или ещё нет?! – Серафима Самуиловна в возбуждении прижала ладони ко рту. – Вы хотите сказать…? И она покосилась на дверь комнаты, где спал предмет обсуждения.

– Не сомневаюсь! – И доктор гордо вскинул голову.

– Сёма! Накапайте мне успокаивающего! Да куда вы полезли в свой саквояж? Вон, графинчик на столе стоит!

Я безмятежно спал в своей кровати, а за дверями шёпотом обсуждалась моя «ужасная тайна» и в жарких спорах рождалась и обрастала деталями моя легенда. Приобретая стройный и достоверный вид. А заодно разрабатывался план, как скрыть эту «ужасную тайну» от посторонних глаз и ушей. Дай людям возможность, и они искренне, сами за тебя придумают то, до чего сам бы ты никогда не додумался…

Глава 3. Здесь мне жить!

Изменения – это всегда страшно. Но никто не изменит за вас вашу жизнь.

(Пауло Коэльо)

Утро началось со вкусного запаха свежих оладушек. М-м-м как же я давно вас не пробовал! Встав с кровати и использовав ночную вазу по назначению, я заправил постель и направился на поиски источника аромата. В кухне шипел примус, и моя мама что-то мурлыкая себе под нос занималась тем, чем и должна заниматься любящая мать с раннего утра. А именно, пекла оладьи для своего сыночки.

– Миша, ты уже проснулся? Завтрак будет готов через четверть часа, иди в ванную и приведи себя в порядок. Зубной порошок и твоя щётка стоят на тумбочке рядом с умывальником. Надеюсь, ты умеешь ими пользоваться? А полотенце ты и сам увидишь. Оно поменьше и висит рядом с моим на крючке. И пододвинь к умывальнику скамеечку, а то тебе высоко будет.

Быстро умывшись, с некоторой неуклюжестью я воспользовался зубной щёткой. Мдя… такой щетиной можно и дёсны расцарапать с непривычки. Интересно, сколько лет было тому кабану, которого «пустили на щётки». Да и «зубной» порошок в это время, обычный толчёный мел, хоть и с лёгким привкусом мяты. Наверное, чтоб не так противно было во рту щёткой царапать. Но ничего, справился. В «моём» детстве зубной порошок тоже мало чем отличался от нынешнего. Разве что зубные щётки были пластмассовые, а не деревянные, как у меня сейчас.

Закончив с умыванием, вышел в кухню и увидел, как мама ставит на примус турку. Рядом с примусом на столе стояла ручная кофемолка и вполне современный на вид френч-пресс. Увидев который я чуть не получил когнитивный диссонанс. Но подойдя к столу, убедился, что это не современный мне девайс, а видимо его «прадедушка». И напоминал он маленький кувшинчик с большим носиком. Просто я не сразу заметил этот самый носик. Да и сам девайс был не из обычного мне стекла в металлическом «подстаканнике», а полностью металлический. Скорее всего, изготовленный из серебра или посеребрённый. Увидев мою заинтересованность «агрегатом», мама улыбнулась:

– Что Мишенька, тебе раньше никогда не приходилось видеть кафеолет? Это папе друзья подарили на день ангела. Специально во Франции заказывали по каталогу. Модная вещица, и дорогая! Папа очень любил пить кофе. Берегу как память. Даже Юзек не стал его сдавать на «нужды рэволюции», хотя туда он сдал всё моё приданное! – Мама печально вздохнула. – Вот, нашла в буфете банку и в ней немного зёрен. И решила сварить кофе. Я так-то не большая любительница этого напитка. Очень уж он горький. Но ты сказал, что не любишь чай, и я решила побаловать нас этим напитком. Садись за стол, сейчас будем немножко завтракать.

Мне стало стыдно. Вот же, блин! Я вчера так по-свински себя с ней повёл, а эта женщина зла не помнит и готова удовлетворить мою вчерашнюю прихоть.

– Мама, не обязательно пить кофе, если он тебе не нравится, давай я тебе лучше приготовлю «Раф»? Только надо сливки, или жирное молоко. А ещё мёд или сироп. Но можно обойтись и сахаром со щепоткой ванили. Ты как любишь, чтоб было очень сладко, или нет?

– Миша! Ты маму хочешь удивить совсем? Откуда ты знаешь такие слова? Я в первый раз слышу за «раф». Что это такое? А у тебя получится? – В голосе мамы чувствовалось удивление и неподдельная заинтересованность.

– Мамочка, лучше скажи, что у нас есть, и мы будем уже готовить этот напиток!

К моему немалому удивлению в доме нашлось и свежее молоко, и мёд и даже ванильный сахар с корицей. А в качестве питчера идеально подошёл кафеолет. Правда мама взглянув на мои мучения, решительно отобрала у меня этот девайс и сама взбила сливки для моего капучино и медовый «Раф для себя.

– Восхитительно! Никогда такого не пробовала. Действительно, кофе тут совсем не горький. И откуда только ты знаешь эти рецепты? – В ответ я лишь скромно пожал плечами.

Надо ли говорить, что в этот день мне пришлось ещё дважды выступать в роли бариста? Сначала пришёл Семён Маркович, а спустя некоторое время и Роза Моисеевна, на которую у меня уже были некоторые планы и надежды. Я постарался её очаровать и это мне удалось. Её, как и маму «медовый Раф» привёл просто в восторг. Но и капучино ей тоже понравился, а доктор от него просто млел. Мама и Роза Моисеевна удалились в «студию» на примерку, строго-настрого наказав мне туда не входить, а мы остались с доктором на кухне пить кофе, от которого меня уже начало мутить. Всё-таки для детского организма четвёртая чашка кофе с утра, это видимо чересчур.

– Миша, нам надо серьёзно поговорить! – Доктор взглянул на закрытую дверь в «студию» и пододвинул ко мне свой стул.

– Мы с твоей мамой вчера обсудили сложившуюся ситуацию, и пришли к мнению, что не стоит афишировать твоё появление у Эсфирь. И ни в коем случае не стоит упоминать трагические обстоятельства твоего появления. Пойми, Миша, это в твоих же интересах. Те негодяи, которые смогли сотворить такое с тобой, это очень нехорошие люди. И они могут не успокоиться до тех пор, пока не добьются своего. Так что пусть для всех, тот мальчик, которого нашли в подворотне, уже умер и его похоронили. К сожалению, в наше время в Одессе очень часто умирают. В том числе и маленькие дети. Я уже сделал соответствующую запись в морге нашей больницы. Надеюсь, никого не заинтересует моё исправление в журнале регистрации. Я, как доктор, часто освидетельствую умерших, и моя подпись никого не удивит.

Я с изумлением уставился на доктора. Ну, нифига себе! Я тут гадаю, как мне вписаться в этот мир, а за меня уже всё решили? Интересно девки пляшут!

– Семён Маркович, но как же я тогда объясню своё появление здесь? – Я вполне естественно для себя почесал затылок.

– А это мы с твоей мамой вчера уже придумали. Дело в том, что у Фирочки был двоюродный брат по отцу. Его многие в Одессе хорошо помнят. Он был гешефтмахером, в хорошем смысле этого слова, но однажды его гешефт не удался, и Иосифу пришлось делать ноги. Он не нашёл ничего лучшего, как тикать на восток. Хотел уехать в Америку, но немножко задержался в Харбине. Да так там и остался, как оказалось, навсегда. Сошёлся с местной мещанкой из русских переселенцев и от этой внебрачной связи у них родился мальчик. После смерти Иосифа от тифа, мать с мальчиком перебрались во Владивосток к родственникам. Фира даже писала туда письма, интересовалась у невестки за племянника. Но последнее письмо пришло с пометкой «адресат выбыл». И больше о них ничего не известно. Доходили смутные слухи, что они вроде бы как погибли, но точно никто ничего не знает. Родня Иосифа не одобряла его связи с гойкой, но о мальчике помнили и переживали за него. Так почему бы этому мальчику не вырасти и не стать отцом такого славного мальчугана как ты?

– Пойми Миша, это не предательство твоих мамы и папы. Память о родителях навсегда останется в твоём сердце. Но не надо, чтоб о них знал кто-то ещё. Это может быть опасно, в первую очередь для тебя. Ты это понимаешь?

Я задумчиво смотрел на доктора и мысленно ему аплодировал. Не знаю, что они с мамой себе вчера нафантазировали насчёт меня, но легенду для моего внедрения придумали – закачаешься! Комар носа не подточит.

– Но, Семён Маркович, разве я похож на еврея? Я ж чистокровный русак. Посмотрите на меня! Где вы видели таких евреев?

– И шо? И почему-таки обязательно всегда должен получиться только еврей? И отчего бы тому мальчику, шо вырос и стал твоим отцом, тоже не жениться на русской? Тогда в тебе всего четвертинка еврейской крови и таки-да, для всех ты будешь гоем. Это и по вашим, и по еврейским законам так. Но! Фире ты будешь родственником, в котором есть частичка родной еврейской крови, и никто из наших не бросит косого взгляда в её сторону за то, что она приняла участие в твоей судьбе.

– Но как я узнал о маме и попал в Одессу из Владивостока… один? В это же никто не поверит!

– О! – Доктор торжествующе поднял указательный палец вверх. – Мы с Фирой таки всё предусмотрели! Твой папа погиб от рук интервентов, а твоя мама, как только смогла, решила уехать в Одессу к твоим родственникам. Но заболела по дороге и в Омске скончалась. Ты стал сиротой, но у тебя осталось письмо с адресом Есфирь Самуиловны. Как удачно, что Фира сохранила то письмо, что вернулось из Владивостока. А восемь дней назад ко мне доставили крайне истощённого мальчика в голодном обмороке, у него я нашёл письмо с адресом Фирочки и сразу ей сообщил. И вот ты здесь!

Я слушал доктора со всё возрастающим изумлением и восхищением. Ему бы детективные романы писать, цены бы небыло такому автору, настоящий «Пинкертон»! Такую интригу закрутил на ровном месте, что я просто диву даюсь.

– А главное, Миша, если тебя когда-нибудь начнут расспрашивать, или ты сам случайно оговоришься, то ничего страшного не произойдёт. Вся твоя история от Омска до Одессы будет правдивой, а то, что было раньше, ты просто не помнишь в силу своего возраста и полученной травмы. Кстати, твою настоящую фамилию можно не скрывать. Фамилия довольно распространённая и ты вполне мог быть Лапиным по своей бабушке. Она ведь с Иосифом в законном браке не состояла. И папу твоего вполне могли звать Григорием, он ведь наполовину тоже был русским.

– Миша, только надо эту историю заучить наизусть. Вероятнее всего, тебя будут расспрашивать за папу и маму, так как у Фиры есть немножко родственников, а теперь получается, и у тебя есть тоже. Ты как, запомнишь её?

– А что там запоминать-то? Ничего сложного, но вот что делать с моей памятью. Я ведь действительно ничего не помню о себе. И как это объяснить, что я ничего не помню, но многое знаю?

– Ну, не так-то уж и много ты знаешь. Разве что по-французски хорошо говоришь и поёшь.

– Ich spreche nicht sehr gut Französisch und außerdem mit einem akzent.

– А мне показалось, что ты говоришь вообще без акцента. – Доктор отпил кофе и тут же поперхнулся. – Шо? Ты говоришь на идиш?

– Вообще-то, я сейчас говорил на немецком, но могу и на идиш. Могу даже спеть, но не громко, мне доктор не разрешает. – Я подмигнул Семёну Марковичу и тихонечко запел:

Хава нагила

Хава нагила

Хава нагила вэ нисмэха…[2]

Я пел и смотрел на доктора. А тот сидел с отсутствующим взглядом и лишь изредка беззвучно открывал и закрывал рот. То ли пытался подпевать, то ли сказать что-то. Закончив петь, я участливо спросил:

– Семён Маркович, что с вами? Может маму позвать?

– Не надо! Я сам знаю где.

Под моим недоумевающим взглядом он в два глотка допил кофе, встал и направился к буфету. Открыв створки буфета, хмуро оглядел полки и довольно пробурчал:

– О! Вот это сейчас в самый раз будет. То, что мне нужно! – Достав из буфета бутылку самой обычной водки, он подошёл к столу и набулькал себе граммов пятьдесят, прямо в чашку из-под выпитого кофе. Осушив чашку в один присест, он по-простому занюхал выпитое рукавом пиджака и тяжело опустился на стул.

– Но откуда? Миша! Откуда ты знаешь идиш и эту песню? Только не говори мне за то, шо у тебя в родне и правда есть евреи. Я-то в это не поверю!

Я тяжко вздохнул. Врать совсем не хотелось, да и сочинять что-нибудь на ходу… Так и завраться можно. Не приплетёшь сюда никаким боком моего друга Бориса. И не расскажешь о том, как порой мы с другом на два голоса распевали еврейские песенки самого фривольного толка. Не поймут-с! А вот попасть в жёлтый дом после таких россказней, так это запросто можно. А ещё испанский и итальянский языки. Как их залегендировать? А английский? Ума не приложу, но если и «колоться», то это надо делать прямо сейчас. Пока доктор и сам в некотором неадеквате, и «лекарство» у него под рукой. Он умный, он что-нибудь сам себе придумает, а потом и других убедит. Вон, какую шикарную легенду вчера мне сочинил.

– Семён Маркович, это ещё не всё! – Я покаянно взглянул на доктора и ринулся как с обрыва в воду… – Мне кажется, что я ещё пишу и говорю по-английски, понимаю итальянский язык и знаю испанский…

– А на турецкой мове ты не разумеешь? – На Семёна Марковича без жалости смотреть было невозможно. Вот уж где, как говорится, разрыв шаблона был виден на лицо… Или на лице?

– Не, ни по-турецки, ни по-хохляцки, ни по какому другому я больше, кажется, не умею.

– Если «кажется», то креститься надо. – Доктор набулькал себе ещё одну дозу «лекарства» и тут же выпил. Правда, в этот раз «закусил» не рукавом, а оладушкой. Благо их оставалось ещё много. Я заботливо пододвинул к нему тарелочку с оладьями.

– Вы кушайте, кушайте, Семён Маркович, оладушки вкусные. Вот масло сливочное, мажьте его прямо на оладушку, вам сейчас полезно что-нибудь жирное скушать. Жаль я не знаю, где что хранится. Так может всё-таки маму позвать?

Доктор подозрительно на меня взглянул и слегка отодвинулся вместе со стулом.

– А шо я ещё не знаю за то, шо знаешь ты? Только не лги мне! Я доктор, и вижу тебя насквозь! Семён Маркович сурово сдвинул брови и погрозил мне пальцем.

– Да больше вроде бы и ничего. Только вот… – Я замялся, не зная как сформулировать предложение.

– Шо? Ну, давай, удиви старого миня. Только не говори мне, что ты потомок Светлейшего Князя Александра Даниловича. Я и без тебя знаю! Мы с Фирой вчера это выяснили.

Теперь уж мне пришла пора удивляться. Я даже закашлялся от неожиданности, ну, нифига себе, однако и фантазии у доктора! Интересно, что они с мамой вчера курили?

– Вообще-то, я хотел сказать насчёт обучения. Мне кажется, что я знаю гораздо больше, чем должен знать подросток в моём возрасте.

– Да-а? – Доктор со всё возрастающим подозрением вновь оглядел меня. – А откуда ты знаешь, шо должен знать, хм, подросток? И в чём эти знания проявляются? Вообще, откуда в тебе эта уверенность, если ты говоришь, что ничего не помнишь?

– Ну, я думаю, что знаю алгебру, геометрию и тригонометрию. Знаю таблицу Менделеева и основные физические законы. Формулы и таблицы. И много ещё чего знаю. Но не помню, откуда я это знаю!

Доктор, тоскливым взглядом безнадёжно больного человека, посмотрел сначала на меня, потом на бутылку и, грустно вздохнув, начал намазывать оладушку толстым слоем масла. Сверху положил вторую оладью, налил себе в чашку ещё водки и, пробормотав на идиш что-то краткое, ёмкое, но неразборчивое, выпил и закусил. Потом подошёл к буфету, пошарил там и достал пачку папирос. Увидев мой изумлённый взгляд пояснил:

– Фира не курит, я впрочем, тоже. Но где лежат папиросы для гостей, я знаю.

После чего открыл форточку, поставил на подоконник многострадальную чашку, из которой пил кофе и водку и закурил, меланхолично глядя в окно.

– А вот и мы! – Дверь открылась, и в кухню вошли мама и её приятельница.

– Шо я вижу! Семён Маркович, я ни разу не видела вас с папироской. Разве вы курите? – В голосе Розы Моисеевны звучало неподдельное удивление.

– Теперь куру… – Печально поведал доктор, сделал глубокую затяжку и меланхолично выпустил дым в форточку.

– Так, а я шо-то не поняла. Мы что-то празднуем? И шо? – В голосе мамы сквозила ирония, но чувствовалась и большая доза тревожного изумления.

– Таки-да! Празднуем. – Голос доктора был по-прежнему печальным и отрешённым. Словно он сообщал родственникам о скорой кончине больного.

– Так зачем же водкой? Семён Маркович, в буфете есть приличный коньяк, а водку я пользую только в лечебных целях для примочек.

– Нет, Фира. Коньяк тут не поможет, только водка. И не примочки, а вовнутрь!

– Вей з мир! Вы нас пугаете! Шо случилось? Миша, шо с доктором?

– Ничего мамочка! Просто мы обсуждали, как мне лучше устроить сдачу экзаменов за начальные классы, вот Семён Маркович и задумался, к кому обратится за экстернат.

– Семён, это так?

– Таки – да, Фира! Кто я такой, шоб не соглашаться за то, шо сказал Миша?

Семён Маркович выкинул папироску в форточку, устало сел за стол и потянулся к бутылке. Но мама ловко выхватила «лекарство» из рук доктора и укоризненно произнесла:

– Семён Маркович, нам сегодня ещё ехать в консерваторию! Вы забыли, шо уже договорились с мадам Рейдер за то, чтоб Юлия Александровна посмотрела Мишеньку?

– И что? Ваш мальчик таки хорошо поёт? – В голосе Розы Моисеевны сквозил неприкрытый интерес и предвкушение «вкусной» новости, с которой не стыдно и по подругам прокатиться, и по их же ушам проехаться…

– А ещё я играю на аккордеоне и гитаре!

Со стороны доктора послышался приглушённый всхлип.

– Семён Маркович? Шо с вами? Что-то вы бледный совсем! Может вам накапать успокаивающих капель?

– Фира – нет! Лучше накапайте мне рюмку коньяку. От него пользы будет больше, это я вам как доктор говорю!

Мама с сомнением взглянула на доктора, но прошла к буфету и поменяла бутылки. Достав заодно и три рюмки. Доктор ловко разлил коньяк дамам и себе. Глядя на просвет рюмку с коньяком, и любуясь янтарным напитком, вздохнул и задумчиво произнёс:

– Никогда бы не подумал, что в зрелом возрасте может наступить такой момент, когда я буду чувствовать себя словно нерадивый студент, шо не выучил предмет, и теперь не может ответить на вопрос строгого экзаменатора. А я, таки-да, ответить затрудняюсь! Боюсь, что всех моих медицинских познаний не хватит, чтоб объяснить Мишенькин феномен. Что ж, давайте за этот феномен и выпьем. Ваше здоровье, дамы! И доктор лихо опрокинул в себя рюмку коньяка.

Роза Моисеевна выразила желание сопроводить нас «до Юлечки», мол, они добрые подруги и давно не виделись. Полчаса сборов и мы уже едем на двух пролётках в сторону будущей Одесской национальной музыкальной академии, которую я осматривал не далее как десять дней назад. Охренеть!

* * *

Мы приехали чуть раньше назначенного срока, и Юлия Александровна оказалась занята. Вся наша компания прошла в пустующую аудиторию и дамы, рассевшись на стульях, завели разговор о своих общих знакомых. Семён Маркович принял в разговоре самое живое участие, а я предоставленный самому себе направился к старинному роялю, что стоял на сцене. Это оказался знаменитый «Стейнвей». Большой рояль для концертного зала. Крышка рояля была поднята, но клавиатура прикрыта клапаном. Я осторожно провёл рукой по полировке рояля. Да… Вот это вещь!

Лора, моя первая и последняя серьёзная любовь окончила омское муз. училище. Мы так и не поженились, хотя всё к тому шло. Но началась перестройка и она, этническая немка, с родителями уехала в Германию к родственникам, а я после защиты кандидатской отправился в Красноярск. Но те пять лет, что мы провели вместе для меня даром не прошли. У девушки дома тоже стоял рояль, не «Стейнвей», конечно, а «Эстония». Вполне престижный рояль по меркам Советского Союза. И мы частенько с Лорой музицировали в четыре руки. Музыкантом-виртуозом я естественно не стал, но под её руководством кое-что играть научился и достаточно неплохо для любителя. Во всяком случае, моей девушке моя игра нравилась, а для меня это был главный стимул.

Подняв клапан рояля, я нежно провёл ладонями по клавишам и те чуть слышно отозвались, словно приглашая меня к музыке. Я вздохнул, с сожалением понимая, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Тело, в которое я попал, вряд ли когда сидело за клавиатурой, да и моя мышечная память заточена на мои прежние габариты, а не на ребёнка. Но: «когда нельзя, но очень хочется, то можно….». Цитата из далёкого детства переломила мой скептицизм, и я воровато оглянувшись на взрослых, подкрутил повыше банкетку. Пусть мои ноги с трудом достают до педалей. Пусть нетренированные детские пальцы не смогут полноценно нажимать клавиши и брать аккорды. Пусть мой реципиент никогда не сидел за роялем, но разве мне-то кто запретил попробовать?

Что мне играть даже и вопроса не возникло. Моя самая любимая композиция, это «Свадебный вальс» Евгения Доги. Тревожный и одновременно щемящий душу мотив, как нельзя лучше подходит к ситуации, в которой я сейчас оказался. В «моё» время к музыке вальса певица Зарифа Мгоян написала великолепные слова. Но сейчас мне не аккомпанирует оркестр. И за роялем я один.

Я тихо тронул клавиши, слегка касаясь их и пытаясь по чуть слышному звуку определить, ту ли ноту я беру. И лишь убедившись, что нажимаю на нужную клавишу, переходил к следующей. Получалось плохо. То промахивался мимо нот, то пальцы просто не успевали за темпом. Но я продолжал и продолжал повторять движения, уже не зацикливаясь на каждом досадном промахе. В какой-то момент понял, что у меня начинает получаться что-то отдалённо напоминающее любимый вальс, а мои глаза прикрыты, и я уже не слежу взглядом за своими руками. И тогда я начал про себя напевать песню Зары.

В голове звучали звуки вальса, с ними переплетались слова песни, и мой рояль теперь лишь вторил живущей во мне мелодии. Меня охватила щемящая тоска по исчезнувшей навсегда моей прошлой жизни. За что мне всё это? Что я такого совершил, что заслужил подобное? На ресницах выступили слёзы, в носу засвербело, но я только упрямо сжал губы и полностью отдался во власть музыки, словно прощаясь со своей, пусть и непутёвой прошлой жизнью.

Я с тобой, пусть мы врозь…

Пусть те дни ветер унёс…[3]

Я закончил играть и устало опустил голову. Неожиданно заныли пальцы, а кисти рук пронзила судорога, моё лицо непроизвольно скривилось в гримасе боли, и я не сдержал стона.

– Покажи руки! – Я вздрогнул от неожиданности. Голос был требовательным и незнакомым. С недоумением оглянувшись вокруг, я увидел возле себя маму, Семёна Марковича и Розу Моисеевну. А ещё пожилую статную женщину в тёмно-синем платье, и невысокого полноватого мужчину, в смешных круглых очках с большими диоптриями. Именно он и потребовал, чтоб я показал ему свои руки. Недоумевая, когда они успели вокруг меня собраться, я безропотно протянул ему свои ладони.

– Так и знал! Этот паршивец потянул и почти порвал сухожилия! Дать бы тебе подзатыльник, да голову твою жалко. Но вот выпороть тебя как следует нужно всенепременно. Семён Маркович, где вы нашли этого вундеркинда? У нас его никто так научить играть не мог. Хотя играет он отвратительно. Кто его учил?

– Пётр Соломонович, это к Серафиме Самуиловне родственник из Владивостока приехал. Помните Иосифа, сына Давида Гальперина? Так этот мальчик – его внук! Круглый сирота, чудо, что сам жив остался и вдвойне чудо, что смог добраться до Одессы.

– Да шо вы говорите? Серафима Самуиловна, и как зовут вашего мальчика? И где ты так научился играть? И шо ты пел, когда играл вальс? И напомни, кто автор музыки, что-то я не припомню, что б слышал за это произведение раньше! Юлия Александровна, вы это видели? Шо можете сказать за ваше мнение?

Вопросы вылетали из этого смешного человека как из пулемёта. Я непроизвольно улыбнулся. И как ему отвечать, если он задаёт следующий вопрос, не дожидаясь ответа на предыдущий? Но видимо такая манера поведения этого человека была никому не в новинку.

Следующие полчаса пролетели в расспросах о моей жизни, вздохах и ахах от услышанного и единодушного мнения, что таки-да, мальчику нужно учиться, задатки и способности есть. Но сначала надо решить вопрос с учёбой в обычной школе, а потом уж тётя Юля и дядя Петя решат, у кого и как мне стоит заниматься музыкой. Пётр Соломонович пришёл в большое возбуждение, когда услышал, что этот вальс я сочинил сам на песню моей мамы. А что я ему мог ещё сказать? Что вальс напишут через пятьдесят лет, а слова вообще чуть ли не через девяносто? Простите меня Евгений Дмитриевич и Зарифа Пашаевна за столь злостный плагиат, ей богу не хотел, само получилось…

Мы уже выходили из училища, когда до меня наконец-то дошло, кем был это смешной человек. Бог ты мой! Это же сам Столярский, живая легенда старой Одессы, как и его спутница, Юлия Александровна Рейдер. У меня даже мурашки по телу проскочили от осознания того, что я прикоснулся к частичке истории.

Первой нас покинула Роза Моисеевна. Её нетерпеливое желание поделиться свежими новостями с подругами было столь велико, что она бы побежала впереди пролётки, но такой непристойности не позволял её статус «важной мадам». На прощание она клятвенно пообещала сегодня же переговорить "с нужными людьми" насчёт моего экстерната. И её глаза, горящие энтузиазмом и решительностью, позволяли надеяться что «переговоры» пройдут в мою пользу. Семён Маркович вежливо раскланялся с моей мамой, ещё раз внимательно и задумчиво поглядел на меня, и напоследок ласково потрепав по волосам и пожелав удачи, отправился к себе в больницу. Пообещав на днях обязательно зайти в гости.

Я настоял, и мама отвела меня в ближайшую парикмахерскую. Вначале она сама хотела меня подстричь, но я привёл решительный аргумент.

– Мама, твои клиентки тоже умеют шить. Но когда им требуется шедевр, они обращаются к тебе. Потому что то, что хочет получить клиент, может сделать красиво и даже чуточку лучше только профессионал!

Лесть, наше всё. Мама только смешливо фыркнула и больше не возражала. В парикмахерской она еле удерживалась от смеха, а вот мне пришлось выдержать целый бой с мастером ножниц и расчёски. Он, видите ли, считает, что знает лучше меня, что мне нужно носить и какой фасон стрижки «сейчас в моде в Париже» и мне подойдёт больше всего. Ага, сорок лет я носил «площадку», а теперь на старость лет начну экспериментировать. Щас, разбежался! Под угрозой сменить «цирюльню», мастер нехотя сдался и под моим чутким руководством и контролем приступил к стрижке «как у Миши». Демонстрируя всем своим оскорблённым видом моральные терзания непризнанного гения и своё пренебрежение к советам дилетанта. Закончив стрижку, он задумчиво осмотрел полученный результат и нехотя признал:

– А неплохо получилось. И кто этот «Миша», за которого вы так настойчиво меня уговаривали?

Я, разглядывая себя в зеркало, руками пригладил волосы и, оставшись доволен результатом, похлопал себя по груди и гордо произнёс:

– Миша, это я! Спасибо Вам за работу маэстро, и запомните этот день и эту причёску! Она если и не принесёт вам миллионы, то известность и признание обеспечит наверняка! Надеюсь, что в благодарность за этот эксклюзив вы впредь будете стричь меня без очереди. И можете меня не благодарить!

Я закончил свой спич под дружный хохот персонала и клиентов ожидающих своей очереди. Парикмахерская находилась в центре города и пользовалась популярностью. Мастер, утерев выступившие слёзы, со смехом предложил посетителям:

– Ну что, господа-товарищи, есть ещё желающие на стрижку «как у Миши»?

К моему удивлению поднялся один из военных ожидающих свою очередь, и смущённо улыбаясь, произнёс:

– А знаете, мне понравилась! Сделайте мне тоже стрижку «как у Миши».

Мы вышли из парикмахерской под весёлые смешки посетителей обсуждающих новый фасон стрижки, только что появившийся на их глазах. Мама была довольна как кошка, только что навернувшая миску сметаны. Разве что не облизывалась.

– Мишенька, ты чудо! И откуда что только в тебе берётся. – Она ласково погладила меня по голове. – А знаешь, с этой причёской ты стал выглядеть старше. И даже вроде бы как строже что ли, или серьёзнее? Даже не знаю, как и сказать, но ты изменился. – Она вздохнула и предложила. – Ну что, поехали за книжками и тетрадями?

Через пару часов со стопкой тетрадок и учебников за начальную школу мы вернулись домой. Моя мама гордо шествовала через двор, здороваясь и перекидываясь словами с соседями, а я с интересом рассматривал то место, где мне предстояло провести ближайшие годы. Что сказать? Двор до изумления напоминал мне тот, в котором я жил всего десять дней назад. Разве что адрес был другой, да гранитная плитка мостившая двор присутствовала на месте и в полном объёме, а не жалкими вкраплениями, как в моём "прошлом-будущем". А вот подворотня была один в один как в том, «моём» времени и меня даже пробила нервная дрожь, когда мы с мамой прошли через неё. Утром, в суматохе поездки в училище, я как-то даже не обратил на арку внимания. А вот сейчас подсознательно ожидал от неё чего-нибудь необычного, но ничего не случилось. И я внезапно испытал чувство облегчения. Всё. Теперь это моё время и здесь мой дом!

Глава 4. Первые знакомства

Каждый знает о том, как должны жить другие, но никто не имеет представления о том, как правильно прожить свою собственную жизнь.

Пауло Коэльо

Да… Вот это я встрял! Думал сейчас быстренько пробегусь по учебникам и можно на экзамены. А вот «фиг вам» называется! Уже самая первая задачка по арифметике в учебнике для четвёртого класса ввела меня в лёгкий ступор. «Какую часть сажени составляет аршин? Из русских мер указать ещё такую меру, которая составляет 1/3 другой, более крупной, меры». Ну? И какую? Если я вообще «сначала не знал, а потом совсем забыл» что такое сажень, сколько в ней аршинов, и что это вообще за единица измерения такая – «русская мера»?

В полном замешательстве я открыл задачник для первого класса. Слава богу, хоть тут всё просто, никаких аршинов и саженей. Хм… Однако, оригинально сейчас поставлено обучение. Даже задачки на вычитание носят политический подтекст. Например: «Октябрьская революция была в 1917 году, а в 1905 году была первая революция. Сколько лет прошло между этими революциями? 17-5» Или другой пример: «На каком году революции умер В. И. Ленин? 24–17». Да уж, строго тут со «значимыми датами календаря», информацию прямо с детства в мозг ребёнка на уровне подсознания забивают.

Мне припомнился случай из моей практики. Однажды после лекции прямо в аудитории первокурсница кокетливо поинтересовалась, сколько мне лет. Лекция уже закончилась, но оставалось несколько свободных минут до перерыва. Вот она видимо и решила набрать себе очков в глазах одногруппников, легонько пофлиртовать с преподом, а заодно и потроллить его. Я невозмутимо ответил, что ещё видел живыми Никиту Сергеевича и Джона Кеннеди. Какое же удивление и недоверие было в её глазах! – Как? Разве Никита Сергеевич умер? Да я же вчера Михалкова по телевизору видела! А Кеннеди… Он, в какой группе играл? – Да уж… так искренне я давно не смеялся. Помню, я тогда обратился к аудитории с вопросом, кто из них понял, о чём я говорю? Из тридцати человек подняли руки только трое. На следующий вопрос, в каком году умер И. В. Сталин, руки подняли все. Но на вопрос, в каком году он родился, опять только три руки. И это на экономическом факультете? Интересно, кто ж тогда кого из нас потроллил? Хм. А ведь когда я учился в школе, нам тоже приходилось заучивать подобные даты наизусть.

Но вернусь к учебнику, в котором нашлась нужная мне информация. Я наконец-то узнал, что «мера» это не только единица измерения веса, но оказывается, в какой-то степени и измерения объёма. В одну меру входит двадцать килограммов картофеля, а в один мешок вмещается три меры. Кстати, и «мешок» тоже оказался «русской» мерой веса и мерой объёма. И «мерами» здесь и сейчас измеряют не только овощи-фрукты и прочие корнеплоды, но и сахар, и зерно и крупы. Ой, как сложно-то!

Но хоть решил вторую задачку и попутно узнал, что сколько стоит. Очень много примеров приводилось из повседневной жизни: «Ваня купил „то-то“ за столько-то копеек, а мама Вани „это“, за столько-то рублей». Задачник был от двадцать четвёртого года, цены для двадцать шестого оставались актуальными, и задачник неожиданно оказался для меня довольно таки познавательным справочником о среднем уровне цен в стране.

На то, чтоб ознакомиться со всеми купленными учебниками за первые четыре года обучения в школе первой ступени (а именно так в то время называлась обычная начальная четырёхлетка), мне потребовалось всего два часа. Ничего сложного я там, в общем-то, не увидел. Но и объём, и качество предоставленных знаний, к моему удивлению мало чем отличался от того, что в своё время в начальной школе изучал я. В чём-то даже и превосходил, особенно в прикладной части.

Даже в арифметике детям требовалось не просто произвести арифметические действия, а «применительно к своему дому». То есть, подсчитать своих курей, кроликов, сколько у них цыплят, крольчат и всё в том же духе. Ну да, в моё время таких заданий уже не было. Откуда бы я, сугубо городской житель, взял бы три крынки молока и крынку сметаны, чтоб измерить, сколько из этих продуктов молочного животноводства у меня получится стаканов и бутылок молока и сливок? Причём, оказывается, стакан и бутылка тоже «русские меры». Вон оно, оказывается, откуда в народе пошла привычка всё на стаканы да бутылки мерять. Со школьной скамьи прививалось!

Основным «камнем преткновения» как и ожидалось, стали пресловутые сажени-аршины, золотники-фунты и футы-стопы. Пришлось запоминать, что к чему относится и «сколько весит в граммах». И нафига такая путаница? Нет, чтоб сразу всё старьё одним указом отменить… Хотя, да. Указом-то отменить можно, и кажется даже, к этому времени уже отменили, вот только на селе, как измеряли всё по старинке, так и дальше будут измерять. Инерцию мышления указом не отменишь, уж это-то мне было известно достаточно хорошо.

Пока я «изучал» учебники, мама мимо меня ходила почти на цыпочках. Лишь бы не помешать сыночке. В её глазах я замечал удивление и затаённую гордость «почти Акадэмиком». Я читал один учебник, потом откладывал его в сторону и брал другой, быстро выискивал нужную мне информацию и вновь возвращался к первому. Вот это мелькание учебников в моих руках и мой сосредоточенный вид придавал ей уверенность, что я не просто «смотрю картинки», а действительно готовлюсь к экзаменам. Наконец я отложил учебники в сторону, со вкусом потянулся и, выйдя из-за стола, сделал несколько привычных для себя разминочных упражнений. Организм молодой, но спина затекает от неудобного стула, это всё-таки не та эргономичная мебель, к которой я привык «в моё» время.

– Мишенька, ты уже проголодался? Давай я положу тебе бигос? Квашеная капустка просто прелесть, как нынче у меня удалась. А копчёные рёбрышки и телячья вырезка в лавке Тарасовны всегда самые вкусные и свежие. Просто пальчики оближешь, так вкусно получилось!

– Как же я тебя люблю, мамочка! – Я на секунду прижался головой к мягкому материнскому боку и вприпрыжку ускакал в ванную мыть руки. Хм, кажется, я всё больше и больше воспринимаю эмоции и моторику аборигена и становлюсь похож на обычного пацана. Не вижу в этом ничего плохого, лишь бы умственно деградировать не начал. Но пока, тьфу-тьфу, признаков не наблюдаю. После обеда мы с мамой пили чай. В этот раз это был настоящий китайский чай, а не его жалкая подделка.

– Сыночка, ты иди во двор погуляй. С ребятами познакомься, может, на море сходите, искупаетесь? Шо тебе дома киснуть, вон ты, какой бледный. Уж десять дней солнышка не видел. А тибе солнце и море сейчас будут полезны для здоровья.

– Я знаю, мама, но не время мне сейчас гулять, работы много!

– Да какая ж у тебя сейчас работа, Мишенька? – Мама в изумлении всплеснула руками. – Книжки читать? Так и завтра почитать можно. Вон сколько их у тебя, разве ж за раз столько осилишь? Долго ещё тебе их читать да учить придётся.

– Не, мамочка, не придётся, всё, что мне надо я уже прочитал. Нет там ничего сложного, всё это я уже знаю. Вся закавыка в подаче материала. Я-то привык к метрической системе, к миллиметрам, граммам, а тут вёрсты, футы, золотники. Вот в этом вся трудность. – Я тяжко вздохнул. – А сейчас надо приниматься за письменность, я уж и не помню, когда ручку последний раз в руках держал. А мне ещё и письменные экзамены сдавать. – Всё-всё прочитал? Да когда ж ты успел? – Круглые мамины глаза смотрели на меня с недоверием. – И шо, всё выучил? А если я щас проверю?

Я засмеялся и протянул маме задачник по арифметике за четвёртый класс. – Проверяй! – Маму больше всего поразило не то, что я смог ответить на все её вопросы, а то, что я решал задачки и примеры в уме. Как и ожидал, наибольшую трудность вызвали задачки со старыми мерами исчисления. Если на обычные задачи я давал ответ даже раньше, чем мама успевала посмотреть ответы в конце задачника, то «архаика» вызывала определённые сложности, но я справился. Мама так расчувствовалась, что даже всплакнула на радостях и вдруг предложила. – Миша, так если ты щас такой грамотный уже, то тебе, наверное, и дальше будет легко учиться? Тогда надо и в музыкальное училище поступать? Давай тебе рояль купим?

Упс! Вот «нафига попу рояль»? – Не! Мамочка, ну зачем же нам рояль? Я совсем не хочу становиться профессиональным музыкантом. Где я, а где музыка? Мы с ней даже на разных улицах живём! И потом, всё равно надо подождать ещё несколько лет. Вдруг у меня голос станет как у мартовского кота? Рояль вещь дорогая, статусная. Куда мы потом его денем? Мы же с тобой не какие-нибудь важные персоны, чтоб у нас в комнате просто стоял и пылился дорогой инструмент? И сразу предупреждаю, скрипку мне покупать тоже не нужно. Я же не настоящий еврейский мальчик. Вот если есть возможность, то лучше купи мне старенький, недорогой аккордеон, а когда я вырасту, то тогда уж куплю себе хороший. Или можно купить гитару, но тоже старенькую и подешевле. А то я скоро вырасту, и мне потребуются другие инструменты.

Так и не убедив маму, но отговорив от немедленной покупки «хорошего рояля для деточки», я приготовил тетрадь, ручку и налил в непроливайку чернил из бутылки. Ну что ж… Поехали!

Блямс! – Бли-и-ин! – Я смотрел на здоровенную кляксу и тихо про себя матерился. Я уж и забыл, насколько неудобны были перьевые ручки, и каких трудов мне стоило научиться писать без помарок. В последнюю четверть ушедшего века чернильные ручки вообще вышли из обихода, уступив своё место шариковым. А затем вся письменность постепенно уступила место более удобной принтерной печати. В моём времени чернильными ручками уже никто не пользовался. Они сохранились лишь как престижный аксессуар подчёркивающий статус владельца. У меня у самого было несколько шикарных подарочных «паркеров» и «вальдманов», но дай бог, если я только пару раз воспользовался одной из них, да и то из интереса, а не по необходимости. А расписаться в зачётке студента вполне можно и «демократичной» шариковой ручкой.

Промокнув кляксу, я вновь приступил к «чистописанию». Вспомнил, как Ольга Николаевна, моя первая учительница, глядя на мои каракули осуждающе качала головой и наставляла меня. – Миша, ну куда ты так торопишься? Пишешь как курица лапой! Не надо никуда спешить, и не надо пытаться писать быстро. Ты мне лучше медленно нарисуй букву. Нарисуй одну, но красивую! – Вот я сейчас и «рисовал». Получалось отвратительно. Палочки выходили дрожащими и кривыми, наклоны под любым углом, но не так как мне бы хотелось. Кружочки походили на сплюснутые овалы или вытянутые бублики, но никак не на аккуратные окружности. Да ещё эти кляксы!

Я никак не мог приноровиться к перьевой ручке. Вот, вроде бы и держу её пальцами, а такое впечатление, что пальцы живут отдельно, а ручка отдельно. Словно она не в моей руке зажата, а существует сама по себе. А ведь когда-то давно, в «прошлой» жизни, у меня был каллиграфический почерк, и я знаю, как надо правильно писать! Лишний раз убеждаюсь, что «знать и уметь» – две большие разницы.

Четыре часа! Четыре грёбаных часа я убил на то, чтоб у меня хоть что-то начало получаться. Дальше уже просто не смог держать ручку в руках. Глаза слезятся от напряжения, пальцы дрожат как у алкоголика с похмелья, а рукам мало того, что с утра досталось от моих экзерсисов за роялем, так и сейчас ещё добавил. Всё! Надо отдохнуть. Иначе завтра просто физически не смогу заниматься чистописанием, а тренироваться в этом нужном мне искусстве, похоже, придётся долго.

Да и пора познакомиться с соседями по двору. Мельком из окна я уже видел некоторых взрослыхи даже несколько детей во дворе приметил. Вот и пойду «наводить мосты». Мне здесь жить. Интересно, какая-нибудь уличная «прописка» в этом времени существует? В моё время новичку-новосёлу бывало, не один раз кровавую юшку во дворе дома из носа пускали, прежде чем он «своим» становился. Так что пора настраиваться на драчку. Без этого, наверное, и сейчас никак. Так что… Трепещите, аборигены, Миша Лапа погулять идёт! Блин, а чего это меня опять так потряхивает-то…?

Сборы на улицу были недолгими. Я обул ботинки, и совсем уж собрался «выйти в свет», когда был остановлен ехидным маминым вопросом. – Ой, вей! Миша, ты на себя в зеркало смотрел с не той стороны? Хочешь, шоб завтра у нас во дворе печально играли Шопена и таки немножечко были похороны? Так мы не совсем к этому готовы. Нам ещё чуточку рано грустить. Не надо так страшно никого пугать, хотя некоторых уже и можно. Но пусть она тоже пока порадуется за жизнь. Сходи в ванную и хорошенько умойся!

Да уж! Таким фейсом хоть кого до инфаркта доведёшь. Чисто фантомас, у того тоже морда синевой отливала, как и у меня сейчас. Чернила размазаны по всему лицу, и когда только успел? Наскоро смыв «боевую раскраску» я наконец-то открыл двери «в большой мир».

* * *

Мы жили на втором этаже и дверь из прихожей, совмещённой с кухней, выходила прямо на широкую галерею, с которой вниз вела такая же широкая чугунная лестница. Когда я в прошлой жизни смотрел фильм «Ликвидация», снятый в Одессе, то думал что это такие балконы, но оказалось, что это не совсем так. Эти дома предназначались не для богатых семей, а для их прислуги, разночинцев и прочих малоимущих горожан. В таких домах во внутренних дворах не было подъездов, и вход в каждую квартиру начинался прямо от уличных дверей. Сразу со двора двери вели в квартиры на первом этаже.

А на второй этаж поднимались по широкой лестнице, и она же продолжалась, но уже галереей вдоль стены дома на уровне второго этажа. А уж с галереи был вход в квартиру. А что? Удобно! У каждой квартиры свой отдельный вход. Правда квартиры в основном были небольшие, одно и двух комнатные с маленькой кухонькой. Наша так вообще была шикарной по местным меркам, в ней имелась даже ванная. Видимо раньше в ней проживал какой-нибудь приказчик или мелкий лавочник. Да, для мамы с её прошлым, это действительно были «не совсем апартаменты».

Я спустился во двор. На скамеечке возле лестницы опершись на клюку, дремал престарелый худощавый дедок. Потёртая пиджачная пара с жилеткой, и ермолка на голове с остатками седых волос и редкой бородёнкой, рисовали образ классического еврейского дедушки «выгуливающего» своих внучат. Внуки в количестве двух штук и примерно моего возраста так же находились в наличии и в настоящий момент усердно пытались засунуть большого рыжего кота в собачью конуру. Хозяин конуры сидел рядом и, свесив лохматую голову набок, с интересом наблюдал за представлением. Засунуть кота не получалось, тот упирался изо всех сил и лап, и сердито шипел на мучителей. Порой шипение переходило в утробное завывание и чувствовалось, что вскоре кот приступит к более активной обороне, и тогда кому-то сильно не поздоровится.

– Эй! Вы чего кошака мучаете?

– Мы не мучаем, мы играем. Рыжик пришёл в гости к Пирату, а в дом заходить не хочет!

– Ну и правильно делает. Какой дурак добровольно полезет в такую жару да к блохам! Вы сами-то туда залазили?

– Тю-у-у. Мы шо, дурни?

– А то нет? Или считаете кошака дурнее вас?

В этот момент кот изловчился и, цапнув лапой одного из мучителей, ловко вывернулся из рук второго и рванул на свободу с чистой совестью.

– Ну вот! – Разочарованно протянул один из пацанов. – А тюльки больше нет, чем теперь его подманивать? Это ты виноват! – И он обвиняюще направил на меня палец. – Ты вообще кто такой и что делаешь в нашем дворе?

– Это Миша. Он к Фире Самуиловне приехал!

По лестнице во двор спустилась худенькая высокая девочка в длинном синем платье в белый горошек и подошла ко мне.

– Привет! Меня Соня зовут. Мы в соседней квартире живём. А это Додик и Арик, они братья, двойняшки, но не близнецы. Ты не думай, они не плохие и не злые, только глупые. Всю тюльку Рыжику скормили, а тот опять их надул и сбежал. Вот Рафик придёт и задаст им!

– А Рафик, это у нас кто? – Я выжидающе посмотрел на девочку.

– Так Рафаэль, старший брат этих шлемазлов. Он целыми днями с друзьями на море пропадает. Рыбу ловит, купается. – Соня завистливо вздохнула. – А братьев с собой не берёт. Они ему только рыбачить мешают и мелкие ещё. За ними глаз да глаз нужен, а ему некогда с ними возиться. Он уже взрослый, скоро четырнадцать лет исполнится.

– А тебя тоже никто на море не берёт! – Один из братьев торжествующе уставил на Соню палец. – Потому што ты девчонка и плакса, и всем всё рассказываешь. Ябеда!

– Неправда! Я не плакса, не ври! А на море сама не хожу, потому что у нас днём одни мальчишки во дворах. А Песса ещё маленькая, а другие девочки уже взрослые, им со старшими мальчиками ходить на море не прилично. И мне одной с нашими мальчиками тоже ходить уже неприлично. Но с девочками я ходила, вот!

– А со мной пойдёшь? А то я на море уж и не помню, когда в последний раз был. Наверное, когда во Владивостоке жил. У нас там тоже море есть, только холодное. И короткой дороги к вашему пляжу я не знаю. Покажешь?

Соня с сомнением оглядела меня с головы до ног. Видимо решая, будет ли ей «прилично» идти со мной на море. Очевидно приняв положительное решение, она тряхнула кудряшками и со вздохом произнесла:

– Ну, хорошо, я покажу тебе дорогу на пляж, только поднимусь маму предупредить и Фире Самуиловне скажу, чтоб не потеряла тебя. Жди! – И она быстро начала подниматься по лестнице.

– А мы? – Дуэтом воскликнули двойняшки. – Почему Соньке с тобой можно, а нам нельзя? – Братья уже обидчиво надулись и собрались устроить небольшой скандал, но я их обломал.

– А кто сказал, что вам со мной нельзя? Если вас отпустят то, пожалуйста, я не возражаю. Но если только вас родные действительно отпустят.

– Ага! Щас… – Пацаны переглянулись и направились к деду. – Деда! Сонька с Мишей на море идут, можно мы с ними пойдём?

– У Сони уже есть мальчик? – Подслеповато щурясь, дедок удивлённо взглянул в мою сторону. – И шо? Бэллочка уже отпускает своё щастье с мальчиком на море одну?

– Так мы же рядом будем!

– Ну, если вы будете рядом, то Бэлла, наверное, может быть спокойна, хоть я, таки нет, скорее наоборот. Но я не Бэлла и у меня не девочки. А кто этот Миша?

– Так к тёте Фире родственник приехал. Ну, тот, который ещё болел долго, а сегодня выздоровел. Вот он Соню и позвал на море. И мы с ними пойдём, ты же нас отпустишь, дедушка?

– С Мишей? Который родственник и один приехал к Фирочке? – Дед прикрыл глаза, и немного помолчав, как бы в раздумье продолжил. – Я совсем чуточку знал за его деда Иосифа в молодости, но мне кажется, что его внук Миша такой же деловой и хваткий. И приехал ещё один, и сам приглашает уже. Не знаю за Бэллу, но я вас с этим Мишей отпущу. Только не вздумайте брать свежие продукты. Там, в ларе остатки вчерашнего ужина и сегодняшнего обеда, вам на свежем воздухе они будут в самый раз. И только попробуйте мне опять потерять корзинку. Всё будете носить в руках, как последние босяки!

– Деда! Это была не корзинка, а шляпка, и мы не потеряли, а нашли!

– Поговорите мне ещё! Допоздна не гуляйте и от Миши с Соней не отходите. Всё, собирайтесь скоренько, а то Миша вас ждать не станет.

Братья бегом ринулись в дом, а я присел на лавочку к Арону Моисеевичу, с которым предварительно поздоровался и познакомился. И минут десять до появления Сони и братьев отвечал на его вопросы, придерживаясь той легенды, что сочинили мне моя мама и Семён Маркович. Наш разговор прервала Соня, королевским жестом вручив мне в руки корзинку и, видя моё недоумение пояснила:

– Тётя Фира простынку, подменку и продукты для тебя положила в мою корзинку. Так что неси ты!

Ну, нифига себе заявочки, нашла себе пажа-носильщика! Нет уж, если бы она сказала это как-нибудь иначе, или корзинка была бы неподъёмная, я бы и сам предложил ей свою помощь, но такие наезды надо тормозить на старте. Во избежание будущих недоразумений и вообще… Так что, поставив корзинку на лавочку и снисходительно взглянув на «королеву» я произнёс:

– Сонечка, если бы мне нужна были простынка, я бы сам сходил и взял. Но трусы отжать от воды, или стряхнуть с себя песок я и руками могу. И если бы я хотел кушать, то поднялся бы домой. Мы не на пикник собрались, так что в следующий раз, если мы куда-нибудь будем с тобой собираться, сначала спроси у меня что стоит брать, а что не надо. Так что иди, разгружайся, только не долго, а то мы тебя долго ждать не станем.

Я и не заметил, что пока мы с Соней бодались взглядами и перепирались, у нас появились заинтересованные зрители. Во-первых, грели уши два брата-акробата, которые уставились на девочку ехидными взглядами и явно наслаждались тем, что наконец-то эту задаваку кто-то поставил на место. Во-вторых, дедок, делающий вид, что опять спит. И в третьих на галерее появилась моя мама и мама Сони. Женщины молча наблюдали за нашим диалогом и делали свои выводы.

– Подумаешь! Да она и не весит ничего, пошли уже. Прямо и попросить помочь уже нельзя!

Соня легко подхватила корзинку и первой вышла со двора. Братья вдвоём уцепили свою корзиночку за ручку и потопали вслед за девочкой. Я замыкал шествие в гордом одиночестве как падишах, следующий за своими носильщиками или скорее как пастух, сопровождающий своих овец.

– А этот малолетний деловар далеко пойдёт. Ишь, как он ловко Соню на место поставил. – И старый Арон вновь со вкусом задремал.

– Молодец, дочка, настоящая еврейская девочка! Ничего, она ещё только учится, но уже сейчас может пригасить конфликт, если ей это надо. А как нужно устраивать правильный скандал, я её ещё научу. И победно взглянув на соседку Фиру, Бэлла величаво вплыла в своё жилище.

А Фира Самуиловна, с удовлетворением оглядев опустевший двор, решила, что таки-да, для первого раза её Миша произвёл на всех нужное впечатление. Осталось решить вопрос со школьными экзаменами и можно приглашать родственников и гостей для знакомства с сыночкой. Фира задумчиво вздохнула. Вскоре придётся немножко потратиться, не так шоб сильно и на большой фестиваль, но на маленький праздник, таки-да. Но это того стоит, хотя и по деньгам стоит тоже! Пора сильно задуматься и уже начинать составлять список гостей. Кого надо позвать обязательно, кого не так што бы и обязательно, и кого не обязательно совсем. Фира ещё раз вздохнула, но уже решительно, и вернулась в комнату.

Глава 5. Вот и «прописался»

Все всегда заканчивается хорошо. Если все закончилось плохо, значит это еще не конец.

Пауло Коэльо

Дежавю! Всего десять дней назад я «гулял» этим же самым маршрутом, беспечно помахивая тросточкой и в пол-уха благосклонно выслушивая местного чичероне, рассказывающего о попадающихся на нашем пути местных достопримечательностях. А теперь почти вприпрыжку я несусь за братьями, стараясь от них отстать. И если бы не Сонечка, которая категорически бежать не хотела, то на пляже Отрады мы бы появились не «чинно-благородно», а как загнанные скаковые лошади, задыхаясь и в пене. Свою стоянку по настоянию Сони мы решили устроить метрах в двадцати от береговой черты.

– Ну, вы же не хотите, чтоб отдыхающие разгуливали по нашим головам и заглядывали к нам в корзиночки?

И как только корзинки опустились на песок, так братья тут же скинули с себя всю одежду, включая трусы, и с радостными воплями кинулись в море.

– Вот так всегда! – возмутилась моя соседка. – Как гулять на пляж, так – Возьмите нас с собой! – А как пришли, так сами купаться, а ты вещи сторожи!

Я осмотрелся вокруг. По сравнению с моим временем пляж выглядит неприютно и пустынно. Вправо, до самых скал метрах в двухстах от нас, не видно ни души. Левее, метрах в шестидесяти отдыхает большая группа молодёжи человек в пятнадцать-двадцать. Кто-то купается, кто-то играет в мяч и карты, оттуда доносятся бренчанье гитары, здравицы, хохот и песни. Видимо они что-то отмечают. По пляжу бродят парочки и порой уединяются в прибрежные заросли деревьев и кустов пообжиматься и потискаться.

Полоса пляжа показалась мне намного уже, чем я видел в своём времени, а деревья и кусты наоборот были выше и гуще. Сам пляж шириной метров в пять от уреза воды захламлён тиной, какой-то гниющей травой, мусором, щепками и выкинутыми на берег обломками деревьев и топляками.

– Соня, а здесь всегда так безлюдно?

– Да ты что, Миша! Это просто сильный шторм был три дня, видишь, всё ещё волнение идёт? Вот народ и перебрался на Ланжерон. Там мельче, и вода быстрее прогревается. Да и пляжи чистят постоянно, там же отдыхающие со всех пансионатов гуляют. Здесь тоже почистят, но чуть позже.

Сонечка с грустью смотрит в сторону моря и я, пожалев соседку предлагаю:

– Соня! Так ты иди, тоже искупнись? А я посторожу, если так уж нужно. Заодно и позагораю, пока солнышко высоко стоит.

– Ой! Правда? Спасибо Миша! Ты только отвернись, пожалуйста, мне платье снять надо. И смотри не подглядывай!

Я усмехнулся, она хоть сама-то поняла, что сейчас сказала? Да и больно мне надо на неё смотреть. Нет там ничего такого, на что посмотреть можно, да и возраст у меня сейчас такой, что девчонки совсем не интересуют. Я расстелил простынку и, раздевшись до трусов, улёгся на живот, подставив спину жаркому солнцу. И сам не заметил, как меня сморило.

– Миша! Ну, ты и сторож. Так тебя самого унесут, а ты и не заметишь! Хоть бы переворачивался с боку набок, сгорел ведь совсем!

Довольная Сонечка уже расчёсывает свои густые волнистые волосы, подставив закатным лучам счастливую мордашку.

– Иди, купайся! Только этих малолетних шлемазлов на берег выгони погреться, вода холодная, а они, бестолочи, этого не понимают. Так и заболеть недолго!

Я подхожу к воде и, подумав секунду, тоже скидываю трусы и вешаю их на сук топляка. Братья мои ровесники, а купаются без трусов, да и нет тут вокруг никого, кого стесняться нужно.

– Эй! Водоплавающие! Ну-ка вылезайте на берег погреться. Не хватало мне ещё за вас звездюлей получать от вашей мамы за вашу простуду!

Выгнав братьев на берег, захожу в воду по пояс и, зажав нос пальцами, с головой погружаюсь в воду. Вынырнув и отфыркиваясь от воды под вопли Арика, что я купаюсь как девчонка, ныряю в набегающую волну. И кто сказал, что вода в море холодная? Это вы ещё в Байкале не купались!

Я родился и вырос на берегу сибирской реки, да и потом всю жизнь прожил или возле моря, или рядом с рекой. Да и зимой бассейн посещать не забывал. Плавать любил и умел с детства. И хоть спортсменом не был, но что такое брасс, кроль или баттерфляй знал не понаслышке. Вот и сейчас я перепробовал все стили, которые знал. Ну, что сказать? Получалось так себе, довольно корявенько, в прошлой жизни у меня выходило намного лучше. Перевернувшись на спину, я раскидываю в сторону руки и плавно раскачиваюсь на лёгкой волне. Лепота!

– Эй! Мишка! Ты где?

Я высовываюсь из воды и гляжу на пляж. Так и есть. Братья видимо потеряли меня и забеспокоились. Помахав им рукой, чтоб привлечь внимание, я лениво плыву в сторону берега, до которого не далее ста метров.

– Мишка! Ты что, совсем с ума сошёл, что так далеко заплываешь? А если ногу судорогой сведёт? Да твоя мама нам все ухи открутит! Знаешь, как она больно уши дерёт?

И Додик машинально трогает своё ухо.

– Давай тоже вылазь, Соня уже кушать зовёт.

– Сейчас, только ещё стометровочку для разогрева проплыву и подойду.

Не понял? А где мои трусы? Я смотрю на топляк, на котором висели мои труселя и вдруг пропали.

– Эй! Мишка, кушать иди!

Возле нашего лагеря стоит Арик и довольно улыбаясь, размахивает моими трусами как флагом. Додик и Соня смотрят в мою сторону и тоже ехидно ухмыляются. Вот же шкода малолетняя! Ну ладно, будет и на моей улице праздник, уж что-нибудь да придумаю, ещё не обрадуетесь!

Проходящая мимо меня парочка приостанавливается, и парень с пьяной непосредственностью восклицает:

– Катюха! Да ты глянь, какая фиговина у пацана растёт!

Девица заинтересованно глядит в мою сторону и пьяненько хихикает:

– Сеня, это у тебя фиговина, а у пацанчика растёт то, что надо!

И рассмеявшись, увлекает своего кавалера дальше. Я ухмыляюсь, оказывается анекдот из моего времени, про слона с фиговиной имеет очень длинную бороду. Подойдя к Арику, я забираю у него трусы и заодно отвешиваю лёгкого подзатыльника.

– Ай! Ты чего дерёшься? Мы что, твои трусы караулить должны были? Я вот Рафику скажу, так он тебе самому знаешь как наваляет!

– Не тобою положено, не тебе и поднимать! Выставил меня дурнем перед чужими людьми, так помалкивай теперь уж.

– Ну, надо же! Хоть бы срам свой прикрыл, бесстыжий, трясёшь тут бейцами, как пропитой босяк с Сахалинчика, да ещё и руки распускаешь! Я больше с тобой вообще никуда не пойду, и гулять не стану!

– Да не больно-то и надо! Подумаешь, Цаца выискалась. А прикрывается пусть тот, кому нет что показать, а мне стыдиться нечего. А вот была бы ты культурной девчонкой, так отвернулась бы, как и полагается приличной девочке, а не пялилась, куда не следует.

Я одеваюсь и всё больше начинаю злиться на себя и на этих малолеток. На ровном месте скандал устроили. Опять мои эмоции вперёд меня выскакивают. Под собственное сердитое сопение я не спеша зашнуровываю ботинки.

– Это я-то Цаца? Это я неприличная девочка? Ах, ты… Это я пялилась? Да ты что ли совсем дурак?

В голосе Сони прорезалась нешуточная обида, и появились слезливые нотки.

– Да я… Ой! Детдомовские идут!

Закончив шнуровку, я отряхиваю штаны от песка и разгибаюсь. Однако засада! Вокруг нас стоит пятеро пацанов в возрасте десяти-одиннадцати лет. Действительно, детдомовские. Одинаковые стрижки в ноль, одинаковые серые штаны и рубахи и одинаковые растоптанные башмаки. А самое главное, одинаковые рыскающие по сторонам взгляды озлобленных волчат.

В другое время я бы и сам предложил им свои продукты. Видно же, что пацаны голодные. Сейчас в детдомах ребятню разносолами не балуют, да никогда и не баловали. Забота в основном на словах, а на деле… Но судя по всему, тут экспроприация разворачивается уже и без моего желания. И надо что-то делать. Очень уж мне не нравится, как ситуация начинает развиваться.

– Оба на! Ты глянь Микола! Мы тут на наш пляж пришли после трудового дня пот пролетарский смыть, а какие-то залётные буржуйчики наше место уже заняли и испохабили! Ты глянь, какие у них харчи смачные, а у нас с самого утра маковой росинки во рту небыло. И где она, эта самая справедливость, за которую наши отцы жизней своих не жалели и кровь проливали?

– А с нами, детьми рабочих, нэпманские детишки по справедливости поделиться не хотят? А шо? Мы много не возьмём, одну корзинку вам, а одну нам, всё по справедливости! Вот только курочку свою нам положить не забудьте, вот не поверю, шо ваши жидовские мамы вам кошерную курочку с собой не положили. Или вы уже сожрали наших куриц?

Вожак малолетних босяков явно наслаждается ситуацией. Говорит с лёгкой ленцой, и как бы даже сочувствующе, вот только я в это сочувствие абсолютно не верю. Ещё в прошлой моей жизни не раз видел как подобная ленца, и сочувствие мгновенно сменялись беспощадной яростью. Внешне безразлично я осматриваю берег, с тоской понимая, что никто к нам на помощь не придёт.

Компания молодёжи уже удаляется и просто нас не видит. Потому-то эта гоп-компания и вылезла на берег, что здесь и сейчас им никто помешать не может. Похоже, если не разрулю, то придётся действовать по «жёсткому» варианту. Ещё в моей «зрелой» молодости в девяностые годы, тренер по боксу натаскивая нашу группу на самозащиту мне говорил:

– Миша, пойми, ты не спортсмен, на ринге тебе не выступать. Выучи пару-тройку связок, и оттачивай их до посинения. Возможно, когда-нибудь они тебе пригодятся. И если успеешь ударить первым, то возможно выиграешь жизнь.

Так оно и было пару раз, вот только в последней стычке удача была не на моей стороне.

Я вскинул руки в примиряющем жесте и произнёс:

– Пацаны, я всё понимаю и кипеша не хочу, забирайте продукты и разойдёмся краями.

– Ха! А пацанчик-то сечёт фишку! Микола, покидай все харчи в корзинку. Думаю, детишек дома их мамы пожалеют и покормят. Эй! Жидёнок, ты паскуда, куда нашу корзинку поволок? Микола, шо за дела? У тебя из-под носа, корзинку с нашими харчами тянут, а ты и мышей не ловишь! Ну-ка, разберись, с чего это жиды такими борзыми стали. Наверное, давно не огребали?

– Мы не отдадим нашу корзинку! Нас дедушка заругает!

Арик мёртвой хваткой уцепился за свою корзинку, с другой стороны в неё вцепился Додик.

– Я тоже не отдам свою корзиночку!

Соня подхватывает и прижимает к груди вторую корзинку, с презрением посмотрев в мою сторону. Вот хрен поймёшь, этих баб, что старых, что малых. Когда не надо так умные, аж чересчур, а вот когда надо, так их мозг напрочь отключается! Она что, не понимает, что я пытаюсь эту хреновую для нас всех сетуёвину разрулить? Нет. Не понимает!

Вожак, даже обрадовался такому развитию ситуации. Лохи сами подставляются, даже не понимая этого. Повернувшись ко мне, он в деланом изумлении разводит руками.

– И шо теперь делать будем? Ты тут вроде как бы самый умный, может быть, придумаешь ещё чего?

– Да, есть ещё пара вариантов. Можете продукты сложить в мою простынку и забрать с собой, а можете тут покушать, мы подождём.

Хмурый взгляд гопника показывает мне, что такой расклад ему совсем не нравится и теперь он соображает, что предпринять. Ограничиться только грабежом лохов, или всё-таки закончить дело разбоем и мордобоем. Второе ему явно больше по душе, но и у этой категории людей есть свои понятия о «правильном наезде».

– Гриня! Да шо ты слушаешь этого поца? Забираем харч и валим до хавиры, а попробуют вякнуть, так отбуцкаем со всем нашим почтением. И добавки дадим, даже если и не попросят!

– Во! – Гриня радостно ощерился. – Слыхал, что люди толкуют? Не, не подойдут нам твои варианты. Мы забираем обе корзинки, а твоя жидовочка нам их отнесёт до хаты. Да ты не боись, мы с понятием, завтра она домой придёт, может даже и не помятая. У нас там свои марухи есть, не чета этой тощей тюльке. Разве что кто-нибудь из моих кентов её немного поваляет для интереса!

И он гнусно гогочет, а вся банда подхватывает этот гогот, как стая шакалов, вторя своему вожаку.

– Я никуда не пойду!

До Сони видимо всё-таки дошёл весь трагизм ситуации.

– Миша! Ну, сделай хоть что-нибудь!

Бли-ин! А я что, по-твоему, только что пытался сделать? Эх! Всё гонор твой неуместный, он мозг отключает напрочь.

Гопник стоит чуть левее меня, и я начинаю переминаться с ноги на ногу, как бы мандражируя, но на самом деле занимая удобную для себя позицию.

– Да куда ты денешься! Щас платье на голове узлом завяжу, и ты как козочка сама поскачешь, я только прутиком подгонять буду, шоб не заблукала!

Микола вытягивает в сторону Сони руки, растопырив пальцы как грабли и сально ржёт, давясь слюнями. Соня взвизгивает от ужаса и отпрыгивает ко мне за спину. Ага! Нормально девочка встала, ещё бы братьев с пути убрать, но это, похоже, из области фантастики. Они оцепенели от страха и замерли неподвижно как два суслика.

Ну и пусть так стоят, лишь бы под ногами не путались, да вовремя сообразили, когда надо будет убегать. Я свои шансы оцениваю трезво. Их у меня попросту нет. Пацанов больше, они старше меня на два-три года, выше, тяжелее и банально сильнее.

Если на что-то надеяться, так это на неожиданность. Всё равно мне деваться некуда. Я уже понял, что Гриня относится к той категории подонков, которым мало победить, им ещё и покуражиться при этом надо. Иначе им и победа не победа, и трофей не в кайф. К сожалению, я и таких отморозков встречал на своём пути. Убежать-то я, наверное, смогу и то вряд ли, но как потом я буду смотреть в глаза своим новым товарищам, а главное их родителям и своей маме? Всё также безразлично, но подобравшись внутри, я смотрю уже на Гриню, и так же как он, с ленцой и сочувствием произношу:

– Но есть ещё вариант!

– Чего?

Вся банда замирает, пытаясь понять, что я сейчас сказал.

– Я говорю, что есть ещё вариант. Вы же куда-то там пролетали? Ну, так и летите дальше и тогда я вас не трону. Но если вы попробуете обидеть моих друзей или девчонку, я беспредела не допущу, а ваши жопы на британские флаги порву!

Я специально нагнетаю обстановку, чтоб спровоцировать врага на неконтролируемую ярость, и добиваюсь того, чего и хотел. Гриня ведётся на мой развод.

– ШО? Ах ты тля!

Увесистый кулак пронёсся над моей головой, слегка чиркнув по волосам. Но я уже готов действовать и, вовремя заметив движение руки, смещаюсь влево слегка присев на ногу. И как только кулак пролетает над моей головой, резко, как туго свёрнутая пружина распрямляюсь и со всей дури бью с левой руки в печень врага.

Сухой и острый кулачок, как наконечник копья ударяет в подреберье и глубоко проникает в брюшину. Мне кажется, что я даже слышу хлюпающий звук от тычка в печень, удар правым кулаком по печени был излишним, но эта двоечка «там» была наработана у меня самой первой и бил я на полном автомате. Нокаут! Мой тренер был бы мной доволен.

Но мне некогда заниматься воспоминаниями, и перешагнув через падающего Гриню, я уже приближаюсь к следующему гопнику. Опять двоечка, в этот раз с правой руки и в солнечное сплетение, но видимо я не попадаю туда куда нужно. Соперник поплыл, я это вижу, но он стоит. Я делаю шаг вправо и вновь бью с правой руки, но теперь уже по селезёнке. Бинго! Второй гопник уходит в нокаут и валится кулём на спину.

Но на этом моё преимущество закончилось. Пацаны битые, прошли не одну драку и опомнились быстро, вот только чувствуется некоторая растерянность в их действиях. Третий босяк хватает меня за ворот рубахи, и держит на расстоянии вытянутых рук, соображая, что же со мной делать. Мне раздумывать некогда. Вырваться из его рук я не могу, мои руки до него не достают, и тогда я со всего маха бью его носком ботинка по голени.

Больно, наверное? Иначе чего его личико так перекосило, да и руки у него слегка ослабли. Я из всех сил рвусь в его сторону, и мне удаётся сократить расстояние ещё на несколько сантиметров. В надежде на удачу, из всех сил бью правой ногой на всю длину и попадаю! Удар в пах и для взрослого мужика фатален, что уж говорить о пацане? Он начинает заваливаться наземь, но ворота рубахи не выпускает.

Я в исступлении бью кулаками по его лицу, но всё бесполезно. Похоже, клиент в отключке и держится за ворот чисто рефлекторно. Сцуко! Он же сейчас упадёт сам и меня уронит! Почти падая, я упираюсь руками в свои же колени и делаю отчаянный рывок вверх. Слышится треск ткани, мой воротник остаётся в руках упавшего босяка, а я начинаю выпрямляться и чувствую себя как при всплытии с большой глубины.

У меня перед глазами мелькают жёлтые искорки и расплываются красные круги, отчаянно не хватает воздуха, кровь шумит и отдаётся в ушах гулкими толчками. Но на меня уже наваливается ещё один вражина. Во, дурак-то! Нет, чтоб меня ударить, пнуть, или толкнуть на худой конец, так он пытается меня сверху придавить! Мне и делать-то почти ничего не приходится.

Хватаю его за руку и обнимаю, как питон обнимает свою жертву, впечатываю свою шею ему в подмышку, и приседаю к нему же под ноги. И даже за бедро его как следует ухватить не успеваю, а он уже летит через меня вверх ногами. Классическая «мельница». Он же думал, что я вверх рваться буду, а у меня уже никаких сил куда-то рваться не осталось.

Мне бы сейчас упасть куда-нибудь под кустик, да сдохнуть там по-тихому, вот только чтоб никто не мешался. Но увы, рефлексировать мне тоже некогда, я вскакиваю и вижу стоящего на четвереньках ошеломлённого «борца». Ни секунды не задумываясь, я, делаю шаг в его сторону и по футбольному пробиваю «пенальти» в голову. Неспортивно? Так и покалечить можно?

А мне вот сейчас плевать! Меня тут за десять дней уже в третий раз убить пытаются, и мне ничуть своих оппонентов не жалко. Хорошо попал, даже хруст послышался, надеюсь, он не скоро очнётся. Однако не все дела окончены, ещё один враг где-то кружит. Я с хриплым полу-вздохом, полу-бульканьем, с трудом распрямляю спину и хищным взглядом оглядываю побоище.

Ха! А результат-то даже лучше, чем я мог мечтать. Но где же мой последний оппонент? А! Вижу! Но что-то он не торопится ко мне, засцал что ли? Ну, я его понимаю, только что на твоих глазах всю твою гоп-компанию положили, тут поневоле задёргаешься. Но и у меня нет сил, продолжать драку. Однако мне ничья не нужна, только победа! Ссышь меня? На этом и сыграю!

– Так это ты моих друзей хотел отбуцкать? Это ты мою Соню тощей тюлькой называл и хотел своим кентам на ночь отдать? Меня, Мишу – Лапу, на дешёвый гоп-стоп взять решил?

С каждым словом, я делаю маленький шажок в сторону гопника и вскоре подхожу к нему вплотную. Тот стоит, ни жив, ни мёртв и смотрит на меня выпученными глазами. Ну, так понятно, прёт на тебя этакое чудище, хрипит-завывает, а дружков твоих только что на твоих глазах то ли убил, то ли покалечил. Поневоле замрёшь тут.

– Чего молчишь, язык проглотил?

– Это не я! Я просто мимо шёл! Я говорил, что вас трогать не надо, это Гриня с Миколой, они пошутить решили!

– Пошутить? Нюхай, чем ваши шутки пахнут!

Я сую под нос отшатнувшегося гопника свой кулак. Ну, нифига себе! А чего это он такой… весь окровавленный? Будто я им кровь в ведре мешал. Я взглянул на вторую руку, надо же! И где же это я так извазюкаться-то успел? Пипец рубашке, не отстирается теперь.

– Слушай сюда внимательно! И не говори, что не слышал, это я тебе говорю, Миша-Лапа с Молдаванки! Отрада теперь моя, если я кого из ваших здесь увижу, то тут и прикопаю. Ты меня понял?

– Д-да!

– За испорченную рубаху мне откуп занесёте, это понятно?

– Д-да!

– Всё, свободен!

Я слегка толкаю гопника в живот, и тот, откачнувшись, вдруг громко испортил воздух. А на штанах расплылось большое мокрое пятно. Однако нехило я его запугал, он прямо и в натуре обоссался!

Я гляжу на скульптурную группу «Три соляных столпа» и печально качаю головой.

– Арик, Додик, отомрите уже! Только корзиночку на радостях не разорвите. Соня, душа моя, тоже очнись. Понимаю, красиво, но некогда нам сейчас морскими пейзажами любоваться. Собирай быстро продукты, дома покушаешь, нам пора! А я пока ополоснусь чуток, чёта замарался слегка.

А потом мы идём домой. Ну, как идём? Быстро идём, очень быстро идём… бежим, в общем! Меня подгоняет чувство опасности, а вдруг «наши» урканы очухались и своим дружкам нас уже заложили. Или где-нибудь в окрестностях пляжа бродит ещё одна подобная банда? Это тормозу с пляжа я мог втирать про Мишу-Лапу с Молдаванки, а на самом-то деле я здесь никто и звать меня никак. И с этим тоже теперь что-то надо делать!

Уже у самой подворотни я останавливаю свою компанию и строго-настрого наказываю никому и ничего не рассказывать.

– А то фиг нам, а не походы на пляж. Понятно?

Три китайских болванчика дружно и часто-часто кивают головами. Что-то они у меня к вечеру какие-то молчаливые стали. На пляж летели, так трещали без умолку, а на обратном пути ни словечка, ни писка. Вот как животворно влияет свежий морской воздух на детский организм!

– Сонечка, дай мне мою простынку, я сверху накину, чтоб рубашку прикрыть, а продукты к себе забери, не по карманам же мне их распихивать!

Накрываюсь простынкой быстро пересекаю двор и поднимаюсь в квартиру. На моё счастье мама в комнате что-то шьёт на машинке, и я проскальзываю в ванную незамеченным. Засовываю рубашку в корзину с грязным бельём, тщательно моюсь с мылом под холодным душем и устало бреду в свою спальню.

– Миша! А ты чего так рано спать ложишься? Ты не заболел? Может тебе горячего молока согреть?

– Не мамочка, я не заболел, просто устал. Наверное, перекупался с непривычки.

Я нарочито широко зеваю, ложусь на кровать, и неожиданно для себя засыпаю.

Глава 6. Последствия "прописки"

В тот миг, когда люди решаются всерьёз решить какую-нибудь проблему, оказывается, что они готовы к этому гораздо лучше, нежели полагали.

Пауло Коэльо

Вчера я лёг в девять часов вечера, всю ночь дрых как убитый от того и проснулся сегодня с рассветом. Спать больше не хочется, да и болезненный дискомфорт во всём теле от вчерашних «физических упражнений» мало способствует здоровому сну. Поэтому повесив на шею полотенце, я отправляюсь к морю. Лёгкая пробежка с голым торсом по пустынным с утра улицам, недолгое купание, разминка и бой с тенью на свежем морском воздухе меня разогрели и взбодрили.

Окунувшись в море ещё разок, поныряв и смыв пот, я неспешно направляюсь домой, обдумывая происшедшее накануне. Мне не даёт покоя мысль о неправильности происходящего. Как это тело могло музицировать, а затем боксировать, да ещё и провести борцовский приём, если раньше ничем подобным не занималось? В этом я был абсолютно уверен.

Внимательно рассматривая свои пальцы, кисти и предплечья рук я убедился, что они совсем не похожи на тренированные руки музыканта или боксёра. В прошлой жизни я увлекался и тем и другим. И хотя профессионалом не стал, но тренированные пальцы и кисти пианиста и тренированные руки боксёра от обычных нетренированных рук я отличу. Да и сегодняшняя утренняя ломота во всём теле наглядно показывает, что вчера я действовал на самом пределе своих возможностей, а вполне вероятно и выходил за эти пределы.

Вывод напрашивается один. Пока я не задумываюсь над тем, что и как надо делать «правильно», мой мозг полностью контролирует тело и заставляет его выполнять движения по ранее наработанному шаблону автоматически, даже на пределе его возможностей, потому что «знает», что я так могу, и я так уже делал. Но стоит мне начать «думать», как правильно что-то сделать, и мозг тут же перестаёт контролировать тело, и оно начинает устанавливать барьеры, не дающие выходить за рамки предыдущих своих способностей. Хм… А это открывает для меня интересные перспективы! И я довольный вхожу в свой двор.

М-дя… А что-то с утра у нас тут довольно-таки живенько. Четыре пацана в возрасте тринадцати-пятнадцати лет, размахивая руками что-то оживлённо обсуждают, вокруг них нарезают круги Арик с Додиком. Три девушки чуть постарше возрастом стоят отдельно и, хихикая, щебечут о чём-то своём, о девичьем, к ним смущённо улыбаясь и слегка краснея, внимательно прислушивается Сонечка. Ещё три молодые женщины с пустыми корзинами очевидно собрались на базар за покупками и кого-то ожидают.

Небольшая группа из трёх молодых парней и пары мужиков в возрасте явно собрались на работы, и сейчас сгрудившись в круг, смолят папиросы и ржут над чьей-то шуткой. Престарелый Арон уже занял свой стратегически важный наблюдательный пункт на лавочке и о чём-то громко переговаривается с такой же ветхой бабкой кавказских кровей. Пятилетняя Песса за уши тянет из будки Пирата, тот лениво зевает и трясёт головой, пытаясь избавится от докучливой помехи. На галерее стоит моя мама и озабоченно осматривает двор.

– Миша! – громко и облегчённо восклицает она. – И где ты идёшь? Я таки волнуюсь уже. Ушёл и ничего не сказал, нельзя так маму нервировать, у меня ж больное сердце!

– Ой, вей! Ви только поглядите. У старой больной еврейки народился маленький гойский сыночек! Фира, ви делаете мне смешно! Когда ви успели уже забэрэменеть и сегодня родить, если вчера были совершенно здоровы и бэздэтны?

Рыхлая пожилая еврейка, переваливаясь с боку на бок, подошла к ожидавшим её молодухам и поставила свою корзину на гранитную плитку вымостившую двор, явно настраиваясь на большой и вкусный утренний скандал. Мама уже собралась дать отповедь нахалке, но я опередил её.

– Мама! Берегите свои нежные нервы и драгоценное здоровье, не надо тратить их попусту на кого попало, вам за это не платят. И не обращайте внимания на эту недалёкую женщину, с которой я ещё не знаком совсем, но уже совершенно забыл за неё навсегда. Просто у некоторых людей слова как воробьи, они клюют мозг и гадят в голове, если их не выпустить наружу. Вот они и держат свой рот открытым всегда, чтоб клевать мозг и гадить другим!

В полной тишине я прошёл через весь двор поднялся на пару ступенек по лестнице и оглядел замерший в изумлении народ.

– Уважаемые, а что вы так на меня смотрите? На мне узоров нет, и цветы не растут!

И взглянув на мамину неприятельницу, с наигранным возмущением добавил:

– Женщина! Да вы во мне дырку взглядом прожжёте!

Расхожий парафраз из моего времени и здесь возымел успех. Народ заулыбался, раздались смешки.

– Фира! Таки этот малолетний нахалёнок и есть тот самый Миша, внук того самого Иосифа? Нам было мало, што Йося обобрал пол Одессы и сделал ноги до Амэрики, так он ещё и внучка своего прислал до нас, шоб тот добрал остальное у несщастных оставшихся? У нас шо, своих бандитов мало? Таки вон, полный двор такого щастья! И зачем нам ещё?

Я не знаю, чем бы окончился зарождающийся скандал, но тут раздался негодующий вопль Сониной мамы:

– Соня! Это шо такое? Я тебя спрашиваю!

И тётя Бэлла разъярённой фурией вылетела на галерею, потрясая синими сатиновыми трусами. Упс! Моими трусами. Я ж вчера совсем забыл за них, а они так и остались лежать в Сонечкиной корзинке. Увидев во дворе толпу народа, она ойкнула и спрятала руку с трусами за спину. Но народ, привлечённый громким воплем, уже успел рассмотреть интимную деталь мужского гардероба, и теперь требовательно и предвкушающе уставился на девочку, ожидая подробностей. А та вспыхнула как маков цвет и растерянно глядела на меня.

– Это не мои! – послышался её чуть слышный и дрожащий голосок. – Это Мишины!

– Во, бандит! Весь в деда! – Торжествующий и чуточку восхищённый голос скандалистки перекрыл зарождающийся смех.

– Тот шлемазл в молодости был такий же шустрый. Стоило только чуточку сомлеть и забыться, как он тут же норовил свои бейцы пристроить в твою корзиночку. Но вот трусов, гад, не забывал ни разу!

Последняя фраза потонула в громовом хохоте.

– Соня! Домой!

Голосом тёти Бэллы можно было легко заморозить всё Чёрное море и немножечко на Средиземное оставалось. А с её величественной фигуры можно было ваять статую «Непоколебимая Решительность». Спина прямая, голова гордо вскинута вверх, грудь смотрит вперёд. Одна рука упирается в талию у монументального бедра, а вторая решительно указывает флагом на дверь. И всё бы ничего, если бы этим флагом не были мои злосчастные трусы.

Бедная Соня так торопилась, что запнулась и чуть не упала на лестнице. С трудом успел её поддержать и чуточку притормозить.

– Соня! Всё будет хорошо, я тебе это обещаю. Ничего страшного не произошло. Щас всё разрулю, только ты лишнего о вчерашнем не болтай. Поняла?

Девочка потерянно кивнула и поднялась на галерею вслед за мной, так как первый удар урагана я решил принять на себя.

– Тётя Бэлла, отдайте уже эти несчастные трусы мне. Шо вы их треплете как Тузик грелку? Они совершенно новые и ни разу не стираные, зачем их сушить ещё? И шо вы в них вцепились как в алименты. Это вовсе не они, а даже наоборот алиби, что мы вчера ходили немножко купаться. И Додик с Ариком вам это подтвердят! Так что не надо смешить народ и устраивать скандал на пустом месте. Вы же серьёзная женщина и уважаемая дама. Что могут за вас подумать недалёкие люди, у которых всего одна прямая извилина, да и та не в голове, а делит пополам тухес. А в голове у них воробьи и они сейчас полетят во все стороны с глупыми новостями.

От моего монолога Сонина мама впала в лёгкий ступор, и трусы наконец-то перекочевали в мои руки. В последний момент она встрепенулась и сурово на меня взглянула:

– Стой! Миша, о чём вы сейчас шептались с Соней на лестнице и шо за воробьи?

– О! Вы таки уже вернулись в себя? Я просто немножко успокаивал вашу девочку, которую вы поставили в неловкое положение своими непродуманными поступками. Так что я выполнил чуточку работы за ваше извинение. Дальше дочку в чувство приводите сами. А за воробьёв вам расскажет моя мама, но тоже чуточку попозже. И уже идите успокаивать Соню от её истерики!

Дождавшись, когда тётя Белла уйдёт вслед за Соней, я повернулся к маме.

– Мама, у меня есть, что вам сказать, но я сделаю это дома. Хватит уже греть чужие уши, пусть для них тоже будет антракт. Мне хочется кофе, и я жду вас на кухне!

С этими словами я поманил маму за собой и вошёл в квартиру.

– Миша, таки уже надо волноваться, или мне ещё рано?

Мама присела на стул и заинтересованно следила, как я готовлю кофе.

– И где твоя рубашка? Шо ты сверкаешь голым пузом как босяк!

– Об этом я и хотел сказать. Мама, вы только не волнуйтесь, мне очень жаль, но совершенно случайно рубашка немножко порвалась. Да и штаны тоже замарались и их надо бы постирать.

– Шо ты говоришь? Как могла рубашка порваться, если я сама выбирала для неё материю. Или меня обманули?

Мама приняла у меня чашечку с кофе и сделала маленький глоточек.

– Нет, мама, вас не обманули. И вы выбрали очень хорошую материю, я еле её порвал.

– Шо? – мама чуть не поперхнулась напитком. – Покажи рубашку!

Делать нечего, повёл маму в ванную и показал ей остатки былой роскоши. Стоило ей увидеть рубашку, заляпанную кровавыми пятнами, как из её глаз градом покатились слёзы, и она кинулась осматривать меня со всех сторон.

– Сыночка, тебя опять хотели убить? Кто были эти бандиты? Что им от тебя нужно?

– Мама успокойтесь? Какие бандиты? Так, мелкая шпана, попутавшая берега.

– Деточка, но раз это была шпана, а не бандиты, ты шо, не мог от них убежать?

– Мама, если я убегу от них один раз, то потом мне придётся бегать от них всю жизнь. Вы этого хотите? И не забывайте, со мной были Арик и Додик, а ещё Сонечка. Они бы не убежали. Так что пришлось чуточку подраться и напихать придуркам немного ума в задние ворота. Так что ничего страшного не произошло, но вот рубашку они мне испортили. Ах, какая она была красивая!

И я, ластясь, прижался к маминому боку.

– Ох, ты ж несчастье моё! – мама взлохматила мне волосы. – Пошли уже пить кофе, пока не остыл. Сошью я тебе новую рубашку, подлиза!

И вдруг прикрыв рот рукой, хихикнула.

– Миша, ты вспомни, а может у тебя бабушка всё-таки была чуточку еврейка? Ты сегодня Хедву так по-еврейски остро поперчил «воробьями», что теперь этой скандалистке проходу не дадут и радости поубавят.

И мама довольно рассмеялась. А затем мы позавтракали и я сел за прописи.

– Миша! Со двора – ни ногой! Сиди и готовься к экзаменам. Я скоренько вернусь. – И вышла.

* * *

Я занимался чистописанием, пытаясь на практике применить свои сегодняшние догадки. Не сразу, но у меня начало получаться. Конечно, полностью отрешиться и писать «в слепую» у меня не выходило. Всё-таки перьевая ручка, это вам не клавиатура компьютера, где при желании «слепую печать» освоить, не так уж и сложно, но если писать не особо задумываясь над смыслом текста, то получается отлично.

Вот я и догадался переписывать хорошо мне знакомые стихи. Сначала писал на русском языке, а потом стал писать тексты любимых песен на английском, французском и по паре текстов на испанском и итальянском. Интересно, а ведь в прежней жизни я этого не делал, и даже не подозревал, что могу так быстро, а главное грамотно и красиво писать на этих языках. Читать и говорить мог свободно, но вот писать от руки как-то не приходилось, да и нужды в этом не было.

Пока я занимался подготовкой к экзаменам, моя мамочка отправилась к соседям и устроила Сонечке форменный допрос с пристрастием. Ну что могла противопоставить малолетняя девчонка напору многоопытной женщины? Конечно, Сонечка раскололась до самой кх…м, попы. Переживая по новой вчерашний ужас, она, заливаясь слезами, рассказала обо всём, что произошло на пляже. В процессе пересказа тётю Бэллу пришлось два раза отпаивать каплями, и один раз приводить в чувство брызгая водой.

– Белла, я иду к Штефану! Ты со мной?

– Фира, он страшный человек, хоть и наш сосед. Но если бы не твой Миша, я бы уже потеряла свою дочь. Поэтому я не только с тобой иду, но я буду требовать!

И две решительные женщины вышли во двор. Арик и Додик, на свою беду не подозревали о грозящей им опасности и были немедленно отловлены. Попискивая от неожиданности и переживая за свои уши, зажатые в железных пальцах Фиры Самуиловны, они глядели, как Белла Бояновна решительно стучит в дверь Штефана Цыгана, который проживал в квартире один, и кого попусту никто старался не беспокоить.

– Штефан, выходи. Я имею, что до вас сказать и потребовать!

– Женщина! Ты дверью не ошиблась? Что ты собираешься от меня потребовать?

На порог вышел цыган до глаз заросший седой бородой. С медной серьгой в ухе и в красной шёлковой рубахе перепоясанной широким цыганским поясом. Чёрные плисовые шаровары были заправлены в щёгольские козловые сапожки. На его лице было написано неподдельное удивление.

– Вот! – Фира подвела к цыгану братьев и, отпустив уши, но дав обоим по подзатыльнику, потребовала:

– Рассказывайте, шо вчера на пляже было!

И пацаны, перепуганные до икоты, начали наперебой и в подробностях описывать вчерашнюю стычку. Штефан хмурился и пару раз переспрашивал, пока Додик и Арик перебивая друг друга, описывали в лицах, кто что сказал и что, потом сделал.

– И что вы от меня теперь хотите? – Цыган хмуро смотрел на женщин.

– Как шо? – возмутилась Белла. – Штефан, я не хочу делать вам беременную голову, но все знают, шо вы не последний человек у тех людей, которых не к добру встретить поздно ночью. Но вы таки живёте в нашем дворе и имеете от нас своё уважение и никто на Молдаванке вам плохого слова не сказал. И моя Сонечка всегда к вам с приветом здоровается и желает добра, как и эти малолетние шлемазлы.

– Так неужто вы, начихаете на наше с добром, и не скажете за нас нужного слова? Шоб наших детей грабили и громили какие-то малолетние босяки, которым глубоко плевать на здоровье детей и чувства их мамы? Если бы не Миша, моя доченька уже имела бы большое горе. И вы ещё спрашиваете шо нам надо! – Белла Бояновна всхлипнула и промокнула глаза платком.

Штефан молча повернулся и ушёл в квартиру. Через пару минут он появился вновь, но уже в кожаной жилетке и широкополой шляпе. Ничего так и не сказав, он молча вышел со двора.

* * *

– Какие люди! Проходите уважаемый Цыган, присаживайтесь к столу. Какими судьбами в наши края?

– И тебе не хворать! Червонный, кто у тебя вчера по Отраде работал? Хочу их послушать. – Цыган внимательно посмотрел на хозяина халупы и, достав трубку начал неспешно набивать её табаком.

– А шо не так? Есть предъявы, так скажи, обсудим? – сухощавый и жилистый вор в годах присел на табурет напротив Цыгана и кивнул молодому шнырю. – Собери на стол!

– Червонный, ты ж не еврей. Так чего переспрашиваешь? Люди далеко? – Цыган раскурив трубку, выпустил ароматный дым.

– Ну…, много кто работает по Отраде. Но там штормило три дня. Так что в основном люди отъедались да отсыпались. Пацаны по мелочи пробежались пару раз, но ничего серьёзного не приметили. Так что считай, три дня сработали впустую. Да Гриня вчера со своей кодлой из детдомовских на крупный замес нарвался. Найду того пацанчика, что стычку устроил, на лоскуты порву! Кстати, он с Молдаванки. Так что искать будем недолго.

Цыган кивнул головой и шнырь разлил самогон по стаканам. Выпив и закусив пахучей колбасой, воры продолжили разговор.

– Хочу про стычку послушать. Позови этого Гриню.

Червонный зло чертыхнулся, сплюнул на земляной пол и вновь разлил самогон.

– Так нету больше Грини. Сегодня с утра схоронили, тот пацанчик что-то ему в печени повредил, лепила говорит, как конь копытом лягнул.

Червонный не чокаясь, опрокинул стакан в рот и захрустел малосольным огурчиком.

– И остальных покалечил. Одному голову сотряс, и челюсть сломал, в больничке лежит, но оклемается, хоть и не скоро. А вот второму досталось крепко, тоже в больничке, что-то там с селезёнкой неладно. Лепила толкует, что оперировать придётся, как бы и там не порвал чего. И третий в больничке! Но тот быстро отлежится, хорошо хоть ему ничего резать не пришлось, а то куда бы мальцу без яиц? Только к скопцам и подаваться. Эх! Таких пацанов мне покалечил! И что за убивец такой у вас там объявился? Найдём паскуду, лично резать буду!

– Так он что, всю банду положил?

Цыган с удивлением смотрел на смотрящего, опекающего малолеток.

– Не, Стёпку не тронул. Но с того и раньше-то проку было мало а сейчас и вовсе беда. Медвежья болезнь его одолела, со вчерашнего вечера дрищет. – вор разлил самогон по стаканам и спросил: – Позвать?

– Зови.

Пока шнырь бегал за Стёпкой воры выпили, закусили и задымили табаком, ведя малозначащий разговор.

– Звали? – в халупу пугливо заглянул пацан, но получив сзади небольшой тычок, влетел и чуть не растянулся на заплёванном полу.

– Ну, проходи, голубь сизокрылый. Уважаемый человек пришёл, чтоб специально тебя послушать. Цени, малявка! Расскажи-ка нам, что вчера на пляже приключилось. Почему все пацаны, кто на погост, кто в больничку, а ты только поносом отделался?

– Так я ж ещё вчера всё рассказал? – пацан с испугом смотрел на своего наставника.

– Так теперь повтори для гостя. И я послушаю тоже. Только подробно рассказывай, а не как вчера спотыкаясь и мямля. Что молчишь? Язык отсох?

Стёпка испуганно вздрогнул и начал рассказывать:

– Так это, вечером Гриня и говорит, надо бы за пляж посмотреть, там компания с утра гуляла, вдруг перепились? Так пошмонать можно, третий день без интереса сидим, только двух пьяных и раздели. Но не случилось, они хоть и пьяненькие были, но своими ногами ушли. А тут глядим, сидят трое мелких пацанов и Сонька с ними, вот Гриня и говорит, щас шуганём мелких!

– Постой. – Цыган вынул изо рта трубку. – Так ты Соню знаешь?

– А кто её не знает? Деловые пацаны – так все! Нам же Червонный показывал, кто в вашем дворе живёт. Мы и Додика с Ариком знаем. С ними только один русак незнакомый сидел. Вот из-за этого поца весь кипишь и начался.

– А если вы знали за Соню и Додика с Ариком, зачем к ним подошли?

– Так это ж Гриня! Вы его не знаете, а у него, если засвербело, так не остановишь. Но и он ваших соседей знал, наверное, пошутить захотел? – Стёпка отвёл взгляд. – Мне-то откуда знать?

– Ах вы… – Червонный грязно выругался. – Вам, что было сказано? Никого во дворах уважаемых людей не трогать! Вы…

И тут вор закрутил такую словесную конструкцию, что Цыган в изумлении приподнял бровь. Такого отборного мата он уж давно не слышал.

– Писюки! Вы уважаемых людей на проблемы хотите поставить?

От мощной затрещины Стёпка кувырком улетел в угол халупы.

– Погоди, Червонный. На правёж у тебя время ещё будет. Ты мне пацанчик расскажи, что этот русак вам говорил?

– Так это, сначала предлагал нам всё забрать и краями разойтись. Засцал, наверное.

Стёпка шмыгнул носом и вытер кровь из разбитой губы.

– Только я сейчас думаю, что он кипиша не хотел. Он же сказал потом, что Сонька его девчонка, а братья ему друзья, вот и не хотел, что они от нас огребли. А он-то и не боялся ничего, спокойный такой стоял, даже равнодушный. Я ещё удивился, он же по виду совсем домашний ребёнок, видимо ни разу не битый вот и не понимал, что с Гриней шутки плохи. А вот когда Гриня сказал, что Соньку с собой заберёт, а Микола ещё и платье на ней задрать захотел, вот тогда он и сказал, что это беспредел и он нам всем жопы на британские флаги порвёт.

– Вот Гриня и вспылил. Он вообще в последнее время был больной на всю голову, а тут какая-то малявка возражать решила. Вот он и ударил поца. Если бы попал, то убил бы, это точно. Удар у Грини, что надо был. Только я не понял, что потом произошло. Как Гриня ударил, это я видел, но вдруг он сразу сам падает, а этот поц уже возле Фимы и тот тоже падает. А потом он уже возле Петрухи и бьёт его по бейцам.

Стёпка нервно передёрнул плечами и машинально прикрыл пах, представляя, что это ему сейчас прилетит удар.

– А потом совсем непонятно. Микола на него сверху прыгнул, он же у нас самый тяжёлый, мужиков и то роняет. Это его любимый приём, навалиться сверху и держать, пока другие пацаны не подоспеют. А тут смотрю, только ноги мелькнули, а этот поц его уже в челюсть пинком… и сломал её. Если бы в висок попал, то убил бы.

– А потом ко мне идёт и говорит. Запомни, я – Миша Лапа с Молдаванки, Отрада теперь моя! И ещё откуп приказал занести. А ещё говорит, кого из вас здесь увижу, того тут и прикопаю. Он точно не наш. Наш бы сказал «притоплю».

– А ты и обосрался?

Червонный со злой усмешкой посмотрел на Стёпку и перевёл взгляд на Цыгана.

– Интересный хлопец у нас тут нарисовался? Что скажешь, Цыган, ты всё услышал, что хотел? Может, расскажешь, какой у тебя в этом деле интерес и кто такой этот Миша-Лапа? Не зря же ты за него спрашиваешь, а я так впервые за него слышу.

Цыган не спеша выбил трубку и задумчиво произнёс:

– Я свою первую каторгу на Сахалине отбывал. Там разного народа хватало. Было много узкоглазых, их и не разобрать непривычному человеку. Где китаец, где корец, или японец, к примеру, даже через десять лет я с трудом различал. Дрались каторжане между собой часто. За пайку, за барахло, просто по злобе. Но с узкоглазыми старались не связываться, себе дороже выходило. Попадались среди них такие умельцы, что одним ударом ладони сердце останавливали или позвоночник ломали, что уж тут говорить о печени или селезёнке?

Цыган вновь начал набивать трубку табаком и взглядом указал Червонному на стакан. Тот понятливо кивнул и разлил остатки самогона по стаканам.

– Что-то я тебя Цыган не пойму, а при чём тут Сахалин?

– Жил в Одессе уважаемый гешефтмахер, Иосиф Гальперин, по прозвищу Йося Бриллиант.

– А! Так я слышал за него, но он вроде бы в Америку ноги сделал? Что-то у него не срослось, людей кинул на деньги. И причём тут он?

– Не, не кинул, подставили его. Люди потом разобрались и даже писали ему, что претензий к нему не имеют и в Одессе ему снова рады. Но он уже умер к тому времени. Однако остался у него сын, о котором в Одессе знали и помнили. Жена Иосифа увезла сына во Владивосток к родне, где тот и вырос. Моя соседка Фира, двоюродная сестра этого Иосифа. Она переписывалась с его женой, звала её с племянником в Одессу.

– А потом началась гражданская война и бардак. Если в Одессе мы помним и белых и зелёных и интервенцию. То Дальний Восток тоже хлебнул этого дерьма по самое горлышко. И американцы, и англичане, и японцы. Вот там-то сынок Иосифа и сгинул вместе с матерью. Но уже его жена и сын остались живы. И решили вернуться на родину Иосифа. Вот только мамаша померла в дороге, а Миша доехал. И Фира его приняла, он же ей двоюродным внуком приходится. Она одинокая, а он, как ни крути, но кровь родная, хоть и на четверть. Так что как видишь, этот «поц» и не русак вовсе, а еврей на четверть, и у него тут родни хватает.

– А то, что я тебе за каторгу рассказал, так если у Миши там были хорошие учителя, то меня не удивляет, что он голым кулаком печень и селезёнку порвал, подрастёт, заматереет, так и позвоночники ломать начнёт.

Цыган ухмыльнулся.

– Он и на язык такой же острый. Сегодня уже имел удовольствие наблюдать и слушать. Насчёт Отрады я с ним поговорю, объясню, что ему это не надо, он пацанчик понятливый, а не поц какой-нибудь, что проблемы создаёт. Он поймёт, не то, что некоторые.

Цыган посмотрел на Стёпку и тот сжался в предчувствии скорой расправы. Но Цыган перевёл взгляд на Червонного и продолжил.

– Искать его не надо, в одном дворе живём. Правильный хлопчик, сказал – сделал. И за своих корешей зубами держится, так что пусть живёт!

– Да разве ж я за него знал? – Червонный обескураженно развёл руками. – Цыган, ты за меня знаешь, я сам беспредела не уважаю, в наших делах он только мешает, так что к Мише теперь никаких претензий не будет. Он в своём праве был, я это признаю.

– Вот и хорошо, что признаёшь, а подарок в откуп ему сам подбери, эти малолетние босяки пока и понятия не имеют за правильное уважение.

– Да уж подберу что-нибудь. – Червонный беспечно махну рукой.

– Не, ты не понял! Не надо «что-нибудь». Пацанчик петь любит, голос пока, конечно, так себе. Но я случайно слышал, как он за аккордеон Фиру спрашивал. Вот и подбери ему такую музыку. Только не из барахла с перекупки, а из магазина, чтоб не один шлемазл в нём свою вещь не опознал.

– А не жирно ему будет с такого откупа? – Червонный зло дёрнул щекой. – Шоб я за чужие косяки добрую вещь какому-то сопляку подогнал? Меня люди не поймут!

– Не, Червонный, это ты не понял. У тебя косяк и должок передо мной, а не перед пацанчиком. Что мне тот Миша? Подарил ему леденец и хватит. – Цыган зло усмехнулся. – Сейчас у меня чистая хата и уважаемые люди ко мне приходят без опаски. А если бы твой Гриня делов наворотил? Как мне с соседями жить, если на меня полдвора в уголовку стучать начнёт. Как дела вести? Кто из уважаемых людей на палёную хату пойдёт? Это ты Мише спасибо скажи, что он за тебя твою работу сделал. Что, Червонный, теряешь хватку? Может тебе отдохнуть, а нам подумать за нового смотрящего?

– Цыган! Что-то я действительно не подумал, чем косяк мог закончиться. Спасибо за науку! – Червонный достал из кармана платок и промокнул пот с лица. Вот же подстава! Действительно всё могло закончиться плачевно. И впрямь, пора усилить пригляд за молодыми ворами. – Будет пацану самый лучший инструмент, сам поеду и выберу.

– Вот и хорошо, что мы поняли друг друга. Сам-то я давно не играю, но послушать музыку люблю. Вот пусть Миша и играет для народа. И ещё, девочка та, за которую Миша заступился, хорошенькая, чистенькая, напугалась твоих головорезов.

Цыган вновь усмехнулся, но уже ехидно.

– Отправь своих марух посмышлёнее, чтоб глянули на неё, да прикупили бы ей гостинец от Миши. Ну, что там пацаны своим девочкам дарят? Куклу? Шляпку? Или туфельки? В общем пусть они там сами порешают. Отца у Сони нет, Бэлла одна колготится, так что не поскупись. Не так чтоб уж совсем щедро, но и не забывай, чья она подружка. А пацанам-еврейчикам и сладостей хватит за испуг.

– Да… И ещё! Со своими щипачами и лебежатниками разберись сам. Решай к кому из наших свой молодняк на обучение пристроить. Но пусть с Одессы съедут. Хоть в Николаев, хоть в Херсон. А то боюсь, что если Миша их случайно встретит, опять придётся кого-нибудь хоронить. И скажи своим, чтоб держались от негоподальше. Я сам за ним присмотрю. Ну, ладно, вроде бы всё обговорили. Пойду я, спасибо за хлеб, за соль, за угощенье. – Цыган встал и вышел.

* * *

Я закончил писать и посмотрел на результаты своего труда. Ну что сказать? Получается уже хорошо, но есть куда стремиться. Убрал со стола тетради и учебники. Полистал мамины журналы, убедился, что и немецкий и английский язык даются мне по-прежнему легко, да и французский язык особых трудностей тоже не вызывает. Хотя в прежней жизни я им не особо-то и пользовался.

Я уже было взялся за справочник «Вся Одещина», но тут в квартиру вошли мама и тётя Белла. И началось локальное светопреставление. Меня хвалили, тискали, обливали слезами и грозились тут же выпороть ремнём, за то, что я непослушный хулиган. Вот интересно, где бы они взяли ремень, если я его вообще в глаза не видел? И как соотносятся между собой «непослушный хулиган» и одновременно «хороший мальчик»?

На моё счастье приехала Роза Моисеевна и с порога огорошила нас новостью, что экзамену быть, и быть в ближайшую среду. Если я готов, то мне необходимо подойти к девяти утра в школу, что стоит на перекрёстке улиц Виноградной и Головковской. Оказывается ещё в позапрошлом, двадцать четвёртом году, на Украине приняли закон о всеобщем начальном образовании, а с прошлого, двадцать пятого, такой закон действовал уже на всей территории бывшей Российской империи. Вновь открывались закрытые ранее старые школы и строились новые, а среднее образование становилось обязательным, и было рассчитано на семь-десять лет обучения.

Приток новых учеников надо было распределить по уровню их подготовки и таких, вновь поступающих как я насчитывалась не одна сотня по всей Одессе. Так что ничего экстраординарного в моём экстернате не было. Через такую же процедуру сортировки проходили все вновь поступающие на обучение в этом году. Я вздохнул с облегчением, но как оказалось, рано радовался. Меня тут же вновь усадили за учебники, дали ручку с тетрадкой и поставили чернильницу. До самого вечера из-за стола я так уже и не вылез. А вечером пришёл Семён Маркович и под ошарашенным взглядом моей мамы водрузил на стол две внушительные стопки учебников.

– Читай. Здесь все учебники за полную среднюю школу. Мне самому интересно, что ты ещё знаешь. Я за тебя разговаривал с Борухом Израилевичем и его, как и меня, твой случай заинтересовал. Он в среду тоже будет на твоём экзамене. Вот и посмотрим, насколько ты «знаешь больше, чем должен знать подросток в твоём возрасте».

Доктор процитировал меня почти дословно и хищно усмехнулся. Экспериментатор хренов. Ему хаханьки, а мне что делать?

Глава 7. Здравствуй школа… и прощай!

Забудьте о существовании слова «если». Оно делает нас слабыми, заставляя думать о других возможностях.

Пауло Коэльо

Среда 1 сентября 1926 года для меня началась рано и суматошно. Два дня накануне экзаменов я практически безвылазно с раннего утра и до позднего вечера просидел дома, читая, усваивая и переваривая ту гору информации, что подкинул мне «добрый доктор». И сегодня я бы предпочёл ещё повалялся в постели, но уже в семь утра был безжалостно разбужен и отправлен на помывку в ванную. А в восемь часов мы с мамой после лёгкого завтрака уже выходили со двора. На мне была новенькая синяя косоворотка подпоясанная синим же плетёным ремешком, чистые и отглаженные брюки, начищенные до блеска ботиночки и, несмотря на тёплое утро, курточка. Завершала мой наряд кепочка, непременный атрибут одежды в этом времени.

Мама щеголяла в элегантном платье из чёрного крепа со свободными рукавами-фонариками, оканчивающимися чуть ниже локтя, и плотно облегающими предплечья пояском шириной сантиметров в пять. Что создавало визуальный эффект тонких рук, хотя руки моей мамы я бы худенькими не назвал. Платье скандально для этого времени заканчивалось всего на ладонь ниже колен и имело довольно смелое декольте приковывающее внимание к аппетитной груди, стыдливо прикрытой двумя нитками ожерелья из крупного жемчуга. Ничуть не удивлюсь, если жемчуг окажется настоящим и своими размерами лишь маскируется под фальшивый. Наряд завершали элегантные, тоже чёрные туфельки-лодочки, чёрные полупрозрачные чулки и такая же чёрная фетровая шляпка-клоше с чёрной же атласной лентой.

Утром, впервые увидев маму в таком наряде, я тихо офигел. Куда подевалась знакомая мне «фрёкен Бок» и откуда взялась эта элегантная женщина? Оказывается мама не такая уж и старая и совсем не толстая. Просто я уже привык видеть её одетой в повседневную и практичную одежду свободного покроя. И эта перемена всего лишь в стиле одежды разительно изменила образ женщины. Сколько же ей сейчас может быть лет? Спрашивать маму об её возрасте неудобно, но если вспомнить, что она о себе рассказывала, то получается что не больше сорока пяти, а может и моложе на пару лет.

А это облегающее элегантное платье её ещё и молодит. Ну конечно! У неё же самые свежие и модные журналы в городе, а это «маленькое чёрное платье», если мне не изменяет память, Коко Шанель где-то в это время и ввела в моду. Хм. А мама оказывается прекрасный модельер и совсем не чурается моды. Я блудливо усмехнулся про себя, надо бы подкинуть ей парочку идей насчёт нижнего женского белья, только как бы при этом не огрести по родной нежной шейке. А вот свой гардероб пора приводить в практичный и удобный для меня вид. Имея такого модельера под боком, грех этим не воспользоваться.

Если бы я шёл в школу один, то дворами и переходами добрался бы минут за десять-пятнадцать. Но до Михайловской площади мы с мамой «чинно гуляли», поэтому потратили на дорогу почти час и входили в холл школы к девяти часам утра. Нам торопиться было некуда, всё равно наша «группа поддержки» в лице Розы Моисеевны и Семёна Марковича обещали прибыть вместе с Борухом Израилевичем не раньше десяти утра. Занятия в школе уже начались, и коридоры школы были пустынны, но в правом крыле здания столпились бедолаги пришедшие, как и я для проверки уровня своих знаний.

Их запускали в аудиторию по пять человек, и начинали «сортировку». Быстрый опрос, проверка грамотности и вот уже счастливчик получал направление в первый или второй класс обучения. За всё время при мне только одна девочка подтвердила знания за третий класс и была рекомендована для обучения сразу в четвёртом, но ей и было, на мой взгляд, лет тринадцать-четырнадцать. Мы оставались самыми последними и я уже приготовился идти на экзамен один, когда наконец-то прибыли наши «болельщики» да не одни.

– Знакомьтесь, это моя хорошая знакомая Эсфирь Самуиловна Войтковская и её приёмный сын Миша Лапин, внук многим здесь присутствующим хорошо известного Иосифа Давидовича Гальперина. – Семён Маркович представил меня и мою маму трём мужчинам пришедшим вместе с ним. – А это также мои хорошие знакомые и коллеги. Марцел Натанович Нейдинг, профессор медицины, невропатолог. Григорий Иванович Маркелов, доцент и зав секцией неврологии. И Мигальский Борух Израилевич, доктор медицины и ректор института народного образования. Ну, а с Розой Моисеевной мы все давно и хорошо знакомы!

Я смотрел на Семёна Марковича и его «сотоварищей», и помаленьку охреневал. Они тут что, решили медицинский консилиум устроить? А меня «на опыты пустить» у них желания нет? И словно подтверждая мои подозрения, Семён Маркович развёл руками и виновато произнёс. – Увы, к сожалению моих медицинских познаний, для объяснения феномена Миши недостаточно. Я взял на себя смелость пригласить уважаемых профессоров, чтоб в ходе экзамена они смогли вынести своё беспристрастное экспертное суждение по этому вопросу.

– Что ж, мы все люди занятые, у нас не так уж и много свободного времени, так что попрошу всех пройти в аудиторию. Экзаменационная комиссия предупреждена, что сегодня им предстоит не обычная сортировка и готовы протестировать нашего подопечного по полной программе и качественно оценить уровень его знания. – Профессор Мигальский закончил свою короткую речь и первым вошёл в аудиторию.

Всего за столом в экзаменационной комиссии я насчитал двенадцать человек. Видимо заинтересовавшись необычным экстернатом, остались все преподаватели, присутствующие на первичной «сортировке». Медицинские светила сели за отдельный стол, организовав свою «коллегию». За ними пристроились моя мама и Роза Моисеевна. Семён Маркович поднялся из-за стола «коллегии» и обратился к присутствующим.

– Две недели назад ко мне поступило сообщение о мальчике находящемся в бессознательном состоянии. Осмотрев больного, я диагностировал его крайнее нервное и физическое истощение и тяжкие телесные повреждения. Как впоследствии выяснилось, Миша – доктор указал на меня рукой – более двух лет скитался безо всяких средств к существованию, и только чудом, не побоюсь этого сказать, нашёл свою дальнюю родственницу, Есфирь Самуиловну, которая и взяла на себя заботу о ребёнке.

– За прошедшие две недели мальчик полностью пришёл в себя и почти восстановил свою физическую форму. Что с медицинской точки зрения абсолютно невозможно. Для такой реабилитации требуется как минимум полгода – год. Но это случилось, и чем можно объяснить этот феномен, я судить не берусь. – доктор развёл руками. – Но это не всё. Я постоянно наблюдаю за Мишей, и он не перестаёт меня удивлять.

– На фоне тяжких физических и нравственных потрясений у пациента развилась стойкая избирательная ретроградная амнезия. Другого медицинского термина я подобрать не могу. Мальчик абсолютно не помнит, что было с ним в последний год. С трудом вспоминает, что было два года назад. Не помнит когда и где родился, где учился и что изучал. Из всех детских воспоминаний остались только отрывочные сведения о родной матери и на этом всё.

Я смотрел на экзаменаторов и размышлял о том, насколько быстро мне удастся сдать за первую ступень обучения, и насколько реальна возможность сдать за пятый класс. В своих силах я был уверен. Два предыдущих дня я только тем и занимался, что «повторял пройденный материал». Мне и самому было интересно сравнить уровень знаний двадцать шестого года и семьдесят пятого, когда я сам заканчивал десятилетку.

Что ж, нам «в будущем» есть чем гордиться. Через пятьдесят лет уровень преподавания существенно вырос по всем предметам. Особенно заметен этот скачок в материалах по физике, химии, географии, биологии и астрономии. Но это и понятно, фундаментальные открытия в этих науках ещё только предстоят, а сейчас уровень преподавания этих дисциплин в десятом классе примерно соответствовал уровню моего бывшего шестого-седьмого класса.

Но вот учебники по алгебре, геометрии и тригонометрии мало чем отличаются от учебников в «моём» прошлом, разве что подачей материала. Но и это легко объяснимо, разные авторы, различный подход и методики изложения. Но для меня эти предметы не представляли сложности. Ещё учась в школе в «моём» времени, я к изучению этих предметов относился со всей серьёзностью.

Готовился в мореходку поступать, мечтал о море, а там без точных расчётов никуда, да и в дальнейшей моей работе знание точных наук не оказалось излишним. Так что я не испытывал перед предстоящим экзаменом никакого мандража или волнения. Единственное, что меня смущало, так это отношение экзаменаторов к моему возрасту. Что ж, придётся включать обаяние на полную катушку, тем более что и мордочка у моего реципиента была довольно симпатичная. А доктор между тем перевёл дух и закончил мою «презентацию».

– Несмотря на всё выше перечисленное, мальчик показывает высокий уровень ранее полученных знаний. Вот этот уровень и предстоит вам оценить. На этом у меня всё!

Семён Маркович сел, а я как примерный ученик поднял руку, испрашивая разрешения задать вопрос.

– Миша, ты хочешь что-то добавить или спросить? – Председатель экзаменационной комиссии, чем-то неуловимо похожий на молодого Чехова с интересом разглядывал меня сквозь пенсне, словно диковинную зверушку. Впрочем, и взгляды всех остальных присутствующих в этот момент также скрестились на мне. Под этими заинтересованными взглядами я почувствовал себя неуютно и непроизвольно передёрнул плечами.

– Да. Я предлагаю начать проверку со знания иностранного языка. Причём сразу с письменного экзамена. А затем, когда вы убедитесь, что я хорошо знаю эти языки и владею письменностью, мне будет проще выйти к доске и остальные предметы сдавать уже там. Так мы сэкономим время.

– Миша, ты сказал «эти языки»? Какими ещё языками, кроме русского, ты владеешь и готов по ним аттестоваться?

– Английский, немецкий, испанский, французский, итальянский, свободно читаю, пишу, разговариваю. Японский, корейский, китайский, письменности не знаю, кроме нескольких иероглифов, но в основном устную речь понимаю без переводчика, хотя говорю с трудом и гарантии, что не носитель язык поймёт меня правильно, дать не смогу.

Ха! Вот это я их огорошил! Смотреть на растерянные лица экзаменаторов для меня одно удовольствие. Ничего, то ли ещё будет. Надеюсь, эта «диковинная зверушка» вас сегодня ещё не раз удивит и ошеломит. Уверен, этот день, и этот экзамен вы запомните надолго!

Заканчивался третий час моего «экстерната». Если экзаменаторы выглядели уставшими и слегка ошалевшими, то я был свеж, как огурчик только что сорванный с грядки. Поймав кураж в самом начале экзамена, я так и не вышел из этого состояния. И зачастую знал ответ ещё до того, как экзаменатор заканчивал формулировать свой вопрос. Постепенно размеренное и монотонное течение экзамена превратилось в перекрёстный блиц опрос. А мои сухие краткие ответы на вопросы сменились расширенными мини лекциями «на заданную тему». Первым не выдержал преподаватель географии:

– Товарищи! Да не может такого быть! Я задаю вопрос об Австралии, которую большинство моих учеников и на карте-то найдут с трудом, а в ответ получаю развёрнутую лекцию о буше и жизни бушменов, о климате и природных особенностях континента, о которых можно прочесть только в специализированных изданиях. И это касается не только Австралии, но так же и Северной и Южной Америки. У меня складывается такое впечатление, что испытуемый жил в этих странах не один год и наблюдал эти особенности воочию! В чём тут подвох?

И словно прорвало плотину, разом вспыхнули шумные разговоры и обсуждения.

– Откуда у него такие познания в физике? Что означает выражение «сейчас закладываются основы»? Откуда он может вообще знать за основы, если этого и я не знаю?

Упс! Кажется, преподавателя физики зацепила моя брошенная вскользь фраза о том, что сейчас закладываются основы будущих фундаментальных направлений и исследований в области физики и астрономии. Так кто ж ему виноват, этому злобному буратине, что он не держит руку на пульсе науки и не читает журналов? Самообразование преподавателям никто не отменял.

– Тише товарищи! Тише, пожалуйста. Вы ж не ученики, а галдите как ваши подопечные. У меня тоже возникли вопросы. Но я предполагаю, что их надо задавать не Мише, а нашим уважаемым профессорам. Скажите, Марцел Натанович, это такой ваш медицинский эксперимент? Вы испытываете какую-то новую методику обучения? Надеюсь, это не повредит нашему испытуемому? Я слышал, что за границей есть методики внушения и обучения под гипнозом, но сам с этим сталкиваюсь впервые. Вы уверены, что ваши новаторские методы в будущем не отразятся на психическом состоянии вашего пациента?

Председатель комиссии требовательно посмотрел на профессора Нейдинга и продолжил:

– Признаться, я вначале подумал, что это будет самое обычное тестирование. Но видя сейчас перед собой лучших специалистов не только Одессы, но и всей Украины, а может быть и всей бывшей Российской империи в области психиатрии и неврологии и, наблюдая ошеломительные итоги тестирования, я склонен считать, что ваш эксперимент полностью удался.

– Действительно, несмотря на юный возраст, ваш пациент показал блестящие результаты и я, как председатель экзаменационной комиссии готов признать ваш эксперимент полностью удавшимся, а вашему подопечному выдать диплом с отличием за полный курс средней школы. Думаю, что остальные члены комиссии со мной согласятся. Единственно, что меня смущает, так это насколько стойким окажется достигнутый результат, и есть ли уже разработанные методики подобного обучения?

– Нашей стране, пережившей войну и разруху такие методики сейчас нужны как воздух! Чем быстрее мы сможем подготовить нашу молодёжь к созидательному труду, чем быстрее она вольётся в поступательное движение на благо нашей советской Родины, тем быстрее мы достигнем конечной цели, завещанной нам великим Лениным. Построением справедливого коммунистического общества во всём мире! Ура, товарищи!

Я слушал оратора и наблюдал, как стихали разговоры и перешёптывания, а недоумение и растерянность на лицах преподавателей постепенно уступает место облегчению и пониманию. Как в головах экзаменаторов с едва слышными щелчками отдельные пазлы головоломки встают на свои места и приобретают вид законченной картины.

– Так это оказывается медицинский эксперимент!

Ну конечно, кому же ещё, как не заслуженным учёным и большевикам с большим дореволюционным опытом и стажем, партия могла доверить такое важное и ответственное дело. Вся Одесса знала, что Марцел Натанович был лично знаком с Лениным и состоял с ним в переписке ещё с дореволюционных времён. А Мигальский Борух Израилевич, участник первой революции и член ЦК КСМ Украины был хорошо известен Ф.Э Дзержинскому.

Да и со многими другими партийными вождями республиканского и союзного уровня он был что называется «на короткой ноге». И «двоюродная бабушка» подопытного была не просто «первой встречной», а вдовой сподвижника и друга «железного Феликса». Вот теперь всё понятно! Экзаменаторы понимающе переглядывались и облегчённо вздыхали, бросая сочувственные взгляды на «подопытного кролика» и восторженные, на «гениальных учёных».

А «коллегия учёных» всем дружным коллективом выпала в осадок и только беспомощно хлопала глазами, когда толпа разгорячённых поклонников и поклонниц ринулись шумно выражать им своё восхищение, пожимать руки и одобрительно хлопать по плечам. Я, поначалу так же обалдевший от выводов комиссии, всё-таки пришёл в себя чуть быстрее, чем «медицинские светила» и обыграл ситуацию в свою пользу.

– Товарищи! Минуточку внимания! – Я переключил интерес присутствующих на себя, и строгим голосом произнёс: – Вы должны понимать, что наши враги не дремлют, и поэтому крайне не желательно, чтоб о том, чему вы сегодня стали очевидцами, начали распространяться различные нелепые слухи. Если вам начнут задавать вопросы, что вы сегодня видели и делали, то вы должны отвечать, что просто принимали экзамены и экстернат. И ничего более! Надеюсь, вам это понятно?

Конечно, мой спич, произнесённый в другое время и в другом месте, вызвал бы в лучшем случае лишь недоумённую или насмешливую ухмылку, но не в этот раз, и не в этой наэлектризованной таинственностью атмосфере.

– Конечно, Миша, мы всё понимаем и никому ничего не расскажем! Разрешите пожать вашу мужественную руку! – я удостоился рукопожатия от председателя, а затем и остальные экзаменаторы выдали мне мою толику от всеобщего восхищения.

Уже позже, когда мы покинули здание школы и прощались перед расставанием, видя на себе задумчивые взгляды профессуры, я вздохнул и произнёс: – Вы бы их всё равно не переубедили. Они поверили в то, во что хотели. Но вы-то знаете, что это не так. Так зачем тратить время на никому не нужные оправдания? Каждый получил то, что хотел. Я – аттестат, вы интересное медицинское наблюдение за мной в экстремальной обстановке, экзаменаторы частичку причастности к большой тайне. И всем хорошо.

– Знаете Миша, а вот я не уверен в том, что получил то, что хотел. Более того, я уже не уверен в том, что над вами и в самом деле не проводили опытов. Но вот кто и зачем? Это для меня загадка. – Марцел Натанович протёр очки, и вновь нацепив их произнёс: – А вы действительно интересный молодой человек! В таком юном возрасте и уметь так искусно манипулировать людьми? Этому не научишься под гипнозом, это приходит с возрастом и опытом. Откуда это у вас? – я беспомощно развёл руками. – Не помню!

* * *

Вчера после сдачи экзамена мама уехала по делам, а мы всей своей малолетней компанией в сопровождении Беллы Бояновны ходили на пляж Ланжерона отдыхать. А вернувшись вечером с пляжа, во дворе я неожиданно встретил Цыгана. Старый вор и судя по тем наколкам, что я у него увидел, вор авторитетный, сидел на лавочке и явно меня поджидал. Покуривая свою трубку, он вновь расспросил меня о стычке на пляже, о моём прошлом, но так ничего нового не узнав, огорошил меня новостью.

– А ты знаешь, что Гриня умер? Тебе пацана-то не жалко? – Я прислушался к себе и не найдя в душе никакого отклика на эту новость, равнодушно пожал плечами. – Я предупреждал его. Он получил то, что заслужил, не я, так кто-нибудь другой его на перо поставил. Он совсем берега потерял.

– Злой ты. Можешь много горя людям принести. Мы решили, что в этот раз ты был в своём праве. Но больше кровь тебе не простят. Дед, это одно, ты другое. К тебе ещё присмотреться надо, чего ты стоишь. По Отраде люди работают и тебе туда не надо. Ты меня понял? Я слышал, ты школу экстерном закончил? Молодец. Вот и учись дальше, зачем тебе… остальное?

– Да я, в общем-то, и не претендую на Отраду, тем более, если там всё схвачено. Так… удочку закинул, на всякий случай. У меня другие планы.

После разговора с Цыганом у меня словно камень с души свалился. Всё-таки я ожидал ответки от шпаны и был рад, что всё так удачно для меня разрешилось. А сдача экзаменов экстерном подкинула мне проблемку, о которой я и не подозревал. Дело в том, что в Одессе в это время небыло музыкальных школ, кроме частного музыкального интерната самого Столярского, где одарённые ученики жили на полном пансионе.

Обычно всё начальное музыкальное образование дети получали в средних школах. А я-то школу уже окончил и что мне теперь делать, даже не представлял. Но, в общем-то, сильно и не расстраивался. Становиться профессионалом я не планировал. Но пока об этом помалкивал, чтоб не расстраивать маму, которая была полна самых радужных планов на моё будущее.

И сегодня с утра она уже в разъездах по многочисленным родственникам и знакомым. Вот загорелось ей, понимаешь, устроить «небольшой праздник», чтоб познакомить со мной «мою» многочисленную родню. Так и не сумел её переубедить, что-то меня даже в дрожь бросает от такой кипучей энергии и предстоящих знакомств. Признают ли? На еврея-то я ни капли не похож, и к моему «деду» не имею ни малейшего отношения.

Но моя мама настолько уверовала в свою же выдуманную легенду, что искренне верит в наше родство и меня воспринимает как родного сына. Да и я, честно говоря, тоже отношусь к ней как к родной матери, порой мне даже как-то совестно становится перед памятью о моей настоящей маме, оставшейся в «той» жизни. Что-то непонятное случилось со мной во время этого переноса, а знакомого писателя-фантаста, который бы доступно объяснил этот непонятный феномен, у меня под рукой нет. Печально, однако.

* * *

– Мишка! Лапа! Эй, выходи во двор! – Крики братьев отвлекли меня от чтения. Вот чёрт! Только возьмусь за «Одессщину», как обязательно что-нибудь да отвлечёт. Заколдованный он что ли? Отодвинув справочник в сторону, я вышел на галерею и посмотрел на братьев.

– Ну, что надо? Я ж говорил, что гулять вечером выйду, сейчас занят. Что вам непонятно-то?

– Так это. К тебе пришли, мы говорили, что тебе недосуг, но нам сказали, что б мы тебя позвали!

Только сейчас я заметил в тени двора молодого, одетого с блатным шиком парня. Тот разглядывал меня с непонятным мне интересом. Увидев, что я обратил на него внимание, он снял кепку и, отвесив неглубокий шутовской поклон, помахал ей перед собой.

– Если ви таки Миша Лапа, то у меня до вас есть небольшой, но интэрэсный разговор. Но лучше его иметь тет-а-тет, а не во весь двор и на всю улицу. Потому приглашаю вас сюда в тенёк, а то сегодня что-то жарко. Ви не находите?

Блин! Опять урка. Им что тут, мёдом намазано? Цыган же сказал, что всё порешали. Или не всё? Я спустился во двор и подошёл к молодому жульману. То, что это был вор, у меня сомнений небыло. Уж слишком типичная у него «униформа». Как и у гопников в «моё» время. Только те предпочитали растянутые толстовки с капюшоном и вытянутые в коленках треники, да вьетнамки на босу ногу.

А этот был в щегольских хромовых сапогах собранных в гармошку, в которые были заправлены «с напуском» широкие серые штаны в диагональную полоску. Под таким же серым пиджаком виднелась синяя косоворотка, подпоясанная плетёным кожаным пояском с кисточкой.

– Ты ко мне? Меня ты знаешь, обзовись кто сам таков, от кого и по какому делу. – Я стоял, чуть сместившись влево и в расслабленной позе, но был готов в любую секунду свернуться в тугую пружину и провести отработанную двоечку в печень. Видимо вор почувствовал моё внутреннее напряжение, так как машинально отпрянул на шаг и зачастил:

– Э! Спокойно, Миша, спокойно! Меня Петриком кличут, я к тебе от деловых. За Отраду откуп занёс. Мне б ещё Соню твою увидеть. Эй! Пацаны, а ну-ка сгоняйте по-быстрому за барышней!

Арик и Додик посмотрели на меня и, получив разрешающий кивок, наперегонки кинулись к лестнице. А Петрик обернулся к подворотне и крикнул: – Стёпа, заводи! – И под моим недоумевающим взглядом видимо тот самый незнакомый мне Стёпа завёл во двор под уздцы лошадь, запряжённую в двуколку. Тем временем во двор спустилась Соня в сопровождении встревоженной тёти Бэллы, а из квартир в открытые окна начали выглядывать остававшиеся в доме жильцы. Молодого вора внимание посторонних людей ни мало не смутило, мне показалось, что он даже рад «лишним ушам».

– Миша. Пардон… Лапа! Недавно произошло глупое и досадное недоразумение между вами и некоторыми несознательными гражданами, лишь случайно и проездом посетившими наш замечательный город. Так мы хотим вас заверить, шо эти заблудившиеся шлемазлы уже покинули окрестности Одессы совсем и навсегда, и больше вас не побеспокоят. А вам и вашим друзьям всегда будут рады на Отраде, и ни одна босота вас там больше не посмеет потревожить даже взглядом. Будьте в этом уверены! А в знак нашего к вам расположения примите эти скромные презенты для вас и ваших друзей.

– Стёпа подавай! Да куда ж ты, чудак, сразу всё тащишь-то? Сначала коробочки подай! Соня, это вам! – Петрик вручил растерявшейся девочке две картонные коробки. – Белла Бояновна, если туфельки или шляпка не подойдут вашей Сонечке, то вы всегда сможете обменять их на другой товар в лавке мадам Поляковой, шо на Старофранковской. Так-то там торгуют подержанными вещами, но сами понимаете, это всё для недобрых глаз фин. инспектора. А те люди, кто знают за нужные слова, там всегда могут приобрести модную заграничную вещь. Теперь за вас там тоже услышали, и вы можете туда обращаться.

– Но это же безумно дорого! – видимо тётя Белла всё-таки тоже слышала за этот полуподпольный нэпманский магазинчик.

– Ну, шо вы такое говорите! Может так, совсем чуточку, но всё равно не дороже денег! Кстати, примите и этот скромный отрез на платье, он чудненько подойдёт под цвет глаз вашей Сонечки. – в руки оторопевшей Беллы Бояновны опустился небольшой рулон китайского шёлка. Тётя Белла только ахнула от восхищения и бережно прижала ткань к груди.

– Ну, шо, пацаны? Сладкое любите? Тогда держите! И скажите спасибо Мише Лапе, шо он своих друзей не забывает и в беде не бросает! Но и вы с друзьями поделиться не забудьте, а то у кого-то тухес слипнется! – в руки опешивших братьев опустилась небольшая корзиночка до самого верха заполненная различными сладостями.

– Миша, до нас дошли слухи, шо те залётные халамидники попортили ваш прикид, так мы тут подумали и решили, шо хороший прикид вам может пошить ваша мама, но вот материал для шикарного прикида по случаю есть у нас. Таки он теперь тоже ваш! – Петрик принял из рук Стёпы два небольших рулона тканей и, подумав секунду, тоже вложил их в руки тёти Беллы.

– Мадам, не примите за неуважение или нахальство к вам, но подержите чуточку эту ткань, пока руки у Миши будут заняты. Стёпа, достань уже инструмент и давай его сюда! Вот, Миша, примите эту музыку в знак нашего к вам уважения!

Петрик передал в мои руки аккордеон, предварительно освободив его от футляра. Ух ты, настоящий Хонер! Самое то, для человека, понимающего в музыке, хотя конечно мне он пока чуточку великоват. Я принял инструмент и, оценив его вес, присел на скамеечку.

В «той» жизни у отца был почти такой же, но марки Weltmeister. Вот на том «чемпионе» я и учился играть, но там аккордеон был старый и жизнью битый, прошедший не одну свадьбу и праздничную гулянку, а тут совершенно новый инструмент, что называется «и муха не сидела». Ещё пахнет лаком и деревом.

Я взглянул на кухонное окно первого этажа с открытой форточкой и увидел чуть дрогнувшую занавеску. Ну, Цыган, ну спасибо! Я ни минуты не сомневался, от кого исходила идея этого «подарка». Нежно пробежался пальцами по клавишам и басам, прислушиваясь к звучанию и счастливо замер.

Чем же тебя отблагодарить? В «моём» времени был такой певец, Борис Давидян, больше известный как Бока. К сожалению, в моём «прошлом» он уже умер, но в девяностых годах был известным и популярным исполнителем шансона. И была у него одна песня о цыгане, которую я частенько исполнял в застольных компаниях. Пожалуй, что сейчас она будет как раз «в тему».

У костра цыганского горе, смех и плачь.

Полюбил цыганку я и один скрипач…[4]

Глава 8. Выбор

Вперёд нас ведут не резоны и доводы, а воля и желание.

Пауло Коэльо

Прошло чуть более года, как я очнулся в этом теле. Порой я задаюсь вопросом, а точно ли это прошлое моего мира? Нет, все исторические события, о которых я знаю по прежней своей жизни вроде бы, как и совпадают и те знаковые персоны, о которых я вспомнил, тоже существуют и вполне себе здравствуют. Но вот то, чему я сейчас являюсь свидетелем, явно прошло где-то мимо моего «прошлого» внимания. Или учителя нас так плохо учили, или сознательно пропускали некоторые «щекотливые» моменты истории. А может это я был таким нерадивым учеником? История никогда не была моим сильным местом, если только это не было напрямую связано с моей прошлой финансово-экономической «ипостасью».

Такой разгул велико-украинского национализма я наблюдал только после распада СССР. «Оранжевые революции», нескончаемые «Майданы», «кто не скачет – тот москаль»… Тогда это меня не касалось, хотя удивляло, а порой и просто забавляло. Ровно до тех пор, пока разговоры о «самостийности» и «незалежности» не сменились выстрелами танковых пушек в Донецке и Луганске. Помню свою первую реакцию на эти сообщения. «Да они там что, совсем охренели? Как можно стрелять в своих же людей?».

И только спустя какое-то время пришло понимание, что привычный мир изменился. И бывший СССР это уже не тот единый советский народ, что был раньше, и что нет уже больше «своих братских» народов. И в одной и той же стране могут быть и «свои» и «чужие». Помню, как поначалу обыватели злопыхали: «Сталина на вас нет! Он давно уж разогнал бы и пересажал всех нациков и навёл бы в стране порядок»! Ага, щас… наивные! Здесь Сталин есть и как раз с его полного одобрения и поддержки местные большевики проводят политику «украинизации» республики. В первую очередь это коснулось крупных городов, в том числе и Одессы.

Не могу сказать за остальные украинские города, но в Одессе закрываются русскоязычные журналы и газеты. Вместо них появляются другие, но уже на украинском языке. Преподавание в русскоязычных школах и училищах в приказном порядке переходит на украинский язык, а русскому языку отводится один-два часа факультатива в неделю. Вся документация в государственных и кооперативных организациях так же переводится на «українську мову». Белла Бояновна, наша соседка, неожиданно получила «повышение по службе», её начальницу уволили «за саботаж партийных решений и злостное сопротивление украинизации».

Я офигеваю от таких формулировок. Сама Белла в шоке, и бывшую начальницу-приятельницу жалко, и новая должность довольно «шаткая». Белла болгарка по отцу и еврейка по матери, и она боится что, несмотря на гимназию, знание украинского, русского, немецкого и французского языков усидеть на месте старшего делопроизводителя в такой престижной организации, как Черноморская контора «Совторгфлота» ей долго не удастся. В Украине набирает обороты компания по «коренизации», и на руководящие должности в массовом порядке назначаются «коренные» национальные кадры, зачастую в ущерб производству, но это, похоже, уже мало кого волнует.

– Фира! Они уволили Наталью Александровну! Кто я такая? Наточка большевичка с пятнадцатого года! А я? Да они и меня завтра коленом под зад выпнут! – Белла в панике. Конечно, для неё всё, что происходит вокруг, просто не вписывается в узкий обывательский мирок обычной одесской мещанки, вдруг вознесённой пусть и случайно, на гребень волны советской действительности. Как и для меня не укладывается в голове, что сейчас руководитель-большевик, занимающий не последнее место в табели о рангах, может открыто высказывать свою точку зрения на происходящие события и отстаивать её вплоть до собственного увольнения. И это не единичный случай и об этом пишут в газетах, причём с горячим одобрением подобных увольнений и осуждением этих «злостных оппозиционеров»!

Да это же какой-то сюр…. В мою бытность «там, в будущем» в среде руководителей-коммунистов любого ранга я даже не могу припомнить примера такой обескураживающей глупос… хм, принципиальности, во всяком случае, я о ней не слышал. В моё время это была «партийная когорта бессмертных», с завидной ловкостью и лёгкостью меняющая «руководящие кресла» одно на другое вплоть до самой пенсии. Даже во время краха КПСС и распада СССР основная биомасса этих «бессмертных» осталась на плаву. В большинстве своём ради сохранения карьеры отказавшись от прежних идеалов, сменив партийную принадлежность, национальность или приняв «нужное» вероисповедание. Не сомневаюсь, что ради сохранения своей должности они и сексуальную ориентацию сменили бы, не задумываясь. Вот и гложет меня сомнение, а в своём ли прошлом я нахожусь?

* * *

Но устроился в нем, в общем-то, я неплохо. Мама проявила-таки завидную настойчивость и вот уже год, как я учусь в Музыкально-драматическом институте, как сейчас называется Одесская консерватория. Причём настойчивость ей пришлось проявлять в отношении меня, чтоб убедить начать обучение. Поначалу я как-то легкомысленно отмахнулся от этой идеи. Нет в Одессе музыкальных школ? Да и не надо, я лучше работать пойду. Да вот только фиг там! В СССР детский труд запрещён законом. Будь ты хоть семи пядей во лбу или имей хоть десять аттестатов с отличием о полном среднем образовании, никто и никуда на работу тебя не примет, даже учеником дворника, пока тебе не исполнится полных четырнадцать лет. И то если только с разрешения родителей или опекунов. Так что меня повсюду ждал полный облом.

Конечно, я не собирался идти в дворники, но даже должность курьера в редакциях газет и журналов оказалась не для меня, зря только ноги бил в поисках работы. Даже разносчиком газет в типографию не взяли, вот и верь после этого фильмам. Оставалась только одна маленькая лазейка для обретения небольшого, но законного приработка. КЗОТ разрешал использовать детский труд в творческих коллективах. Несовершеннолетним можно было с разрешения родных выступать в цирковой или театральной труппе, принимать участие в концертах или сниматься в кино. Но понятно, что и это было не для меня. Никакими талантами я не блистал и кроме нашего двора никому известен небыл. К тому же, как следует поразмыслив, я понял, что консерватория это неплохой шанс для осуществления моих планов на будущее.

Впереди всех нас ждёт война и к её началу мне исполнится двадцать два года. Как-то повлиять на ход мировой истории или изменить её течение я не в силах, а это означает, что фронта мне не избежать. Если не будет военной или технической специальности, то мне прямой путь в пехоту. В советское время не скрывали, что до победы дожили только трое бойцов из сотни принявших свой первый бой в сорок первом году. Я не то что бы боялся смерти (одну-то жизнь уже прожил), но о статистике «трёх процентов» был наслышан, и умирать просто так не собирался.

Свою прежнюю мечту о море я с некоторым сожалением и грустью отставил в сторону. Да, во время ВОВ военные и гражданские моряки себя проявили героически. Были и оборонительные бои, в которых корабельная артиллерия сыграла немаловажную роль. Советские подлодки гибли, но фашистов топили, морская пехота, прозванная «чёрной смертью» из-за своих бушлатов наводила ужас на гитлеровцев, и конвои с ленд-лизом тоже внесли свой вклад в победу. Были и морские десантные операции….

Но это всё было не то. Я просто не успевал к началу войны занять хоть какое-то значимое место, чтоб не просто быть «пушечным мясом», но хоть как-то иметь возможность повлиять на текущие события. И военное училище мало чем могло мне в этом помочь. Что может сделать морской лейтенант или танкист, артиллерист, пехотинец? Только выполнить приказ вышестоящего командования и героически умереть в первые минуты боя. Если повезёт, то пережить первый бой и умереть в следующем. Но я уже решил, где и кем буду воевать, и что мне предстоит для этого сделать.

Видимо сыграла роль моя срочная служба в «прошлом-будущем». Я отлично знал весь боевой путь родного 33 ИАП. От момента его формирования, до прохождения мною срочной службы в военном городке подле Виттштока. Всё-таки историю части все служащие изучали на совесть, да и самому интересно было, если честно сказать. Так я знал, что уже к полудню 22 июня наш полкпрактически был полностью разбит, из полусотни самолётов не осталось ни одного неповреждённого.

Но подавляющее большинство потерь полк понёс на земле во время четвёртой волны бомбёжек. Уже в девять вечера остатки полка были отправлены на переформировку. Кто-то скажет, что за такое бездарное командование и размен своих сорока четырёх истребителей на четыре вражеских бомбардировщика надо отдавать под трибунал, и может в чём-то будет прав. Вот только отдавать было некого. В тот день командный и лётно-технический состав полка погиб почти полностью. Как и большинство остальных авиаполков Западного особого округа принявших на себя первый удар фашистов.

Командующий ВВС Западного особого округа, генерал – майор авиации Иван Иванович Копец с началом войны ставший командующим ВВС всего западного фронта, днём совершил облёт прифронтовых аэродромов ещё не занятых вермахтом. По результатам облёта он оценил потери более чем в 75 % только по лётному парку, уничтожение материально-технической базы почти на 80 % и гибель на земле более трети обученных лётчиков и опытного технического персонала. Понимая, что такой катастрофы ему не простят, Иван Иванович в тот же вечер застрелился, не пробыв в новой должности и суток.

А за все явные и мнимые грехи и огрехи советской авиации в первые дни войны, ответили Павел Рычагов и Яков Смушкевич. Лётчики-герои, прошедшие Испанию, Хасан и Халхин-Гол, воевавшие в «зимней» советско-финской войне, немало сил вложившие в становление и модернизацию ВВС были объявлены врагами народа и расстреляны как военные заговорщики. Вместе с ними были расстреляны и менее именитые, но от этого не менее опытные командиры авиаполков и авиадивизий, «не оправдавшие доверия». И вот эту историю, если очень сильно постараться я изменить мог. И моё обучение в консерватории, в этом моём старании, должно было сыграть важную, если не решающую роль.

* * *

Моё поступление на музыкальный факультет муздрамина обычным назвать было нельзя. Всё-таки школьного, да и вообще какого либо музыкального образования у меня не было. Но у меня был козырь в рукаве, который я, уже не сомневаясь ни в чём, готов был пустить в ход в любой момент. Этим козырем было моё хорошее знание популярных песен как советских, так и зарубежных. Не скажу, что тема плагиата меня совсем не волновала. Но я убедил себя, что в виду грядущих событий я имею право, как наследник использовать своё знание по своему усмотрению, если он пойдёт в конечном итоге на пользу моей стране.

Да, воровать нехорошо, но и я не просил, чтоб меня оставили в живых и сюда закинули. Похоронили бы меня «там», да и дело с концом. А раз случилось так, что я здесь и живой, и память мне не изменила, то и в поддавки с судьбой я играть не намерен. Прежние мои навыки остались со мной, хотя большей частью они находятся пока что только в моём сознании, но если мне удастся адаптировать их в этой реальности, то «читерить» я буду не испытывая никаких малейших моральных терзаний.

– Так Вы, Пётр Соломонович, утверждаете, что вот этот мальчик станет великим композитором? – черноволосый и кудрявый, с насмешливым выражением на лице с крупными чертами, молодой мужчина с интересом разглядывает скромного меня. Я стою, смущённо потупив взгляд и чуть прикусив губу. Надо же было мне вчера так встрять в неприятность, да ещё с кем! С самим Григорием Арнольдовичем… Правда, когда я его почти что сбил с ног, то и не подозревал, что мужчина, так некстати появившийся на моём пути, окажется самим товарищем Столяровым, профессором и ректором этого самого музыкального института, в который я сейчас и собираюсь поступать. А всё Додик виноват, вот нефиг было меня женихом дразнить и Соню доводить до белого каления.

Мы возвращались с пляжа Ланжерона, где провели весь день, а перед возвращением домой меня ещё потащили смотреть памятник Дюку де Ришелье и Потёмкинскую лестницу. Ага, как говорится «бешеной собаке семь вёрст не крюк», и откуда только силы взялись, но и с лестницы и на лестницу мы спускались и поднимались наперегонки. А домой возвращались мимо театра оперы и балета, вот там-то дурачась и шутя, я погнался за Додиком и неожиданно для себя врезался в невесть откуда взявшегося на моём пути мужчину. В последний момент я попробовал притормозить, но куда там!

Удар был настолько силён, что у меня аж в голове загудело, а мужчина, получив удар головой в живот, еле на ногах устоял и потом минут пять приходил в себя, отдыхиваясь и держась за моё плечо. Думал, что он мне уши оборвёт или по шее настучит, как отдышится, но пронесло. Видимо умоляющий взгляд Сонечки, покаянный бубнёж братьев и мой покорный вид его разжалобили. Только хмыкнул и головой покрутил, как отдышался, даже ругаться не стал. Просто отпустил плечо, и слегка толкнув меня, произнёс: «Ступай!» – и мы, радуясь и не веря себе, что так легко отделались, рванули со всех ног домой.

И вот я вновь стою перед этим мужчиной и от смущения разве что носком ботинка паркет в полу не ковыряю, но очень хочется. – Вы таки мне не верите? – Столярский склонив голову к плечу, с укоризной смотрит на своего именитого ученика и продолжает: – Когда я сказал, что «вот этот мальчик станет знаменитым дирижёром», мне тоже не все поверили, но вот я стою рядом с главным дирижёром Одесского театра оперы и балета, и теперь уже этот именитый дирижёр не верит мне, своему наставнику! Но я таки вам повторю, этот мальчик станет знаменитым и уже в недалёком будущем потрясёт своими талантами этот грешный мир. Это говорю Вам я – Пётр Соломонович Столярский!

– Да верю я Вам, Пётр Соломонович, тем более что этот юный гений вчера меня действительно уже потряс… до самой глубины души! – и Григорий Арнольдович расхохотался, чем привёл в недоумение всех присутствующих. – Прошу меня простить. – ректор вытер выступившие слёзы и со смехом рассказал о вчерашнем нашем столкновении. – Так куда ты вчера так торопился? И почему даже не попытался руками удар смягчить, раз уж наше столкновение было неизбежным?

– Да, шалили мы, Григорий Арнольдович, просто баловались, – я вздохнул. – а руки беречь надо, для музыканта это важно.

– А голова значит неважно, ей можно пренебречь? Запомните юноша, у музыканта нет второстепенных или ненужных частей тела, даже та часть, которой на стуле сидят, не менее важна, чем другие. – и, заметив мой недоумённый взгляд, пояснил: – Вот представь себе, что у тебя там заноза или, хм, к примеру, чирей? О чём будет думать музыкант, играя произведение? О том, чтоб сыграть красиво, или только о том, чтоб лишний раз не разбередить болячку? То-то же! Но то, что руки бережёшь, это похвально. Что ж, проходи к инструменту. Я тоже хочу послушать то, что привело моего учителя в восторг. А там и решать будем, что с тобой делать. Случай уж не совсем обычный, ни музыкального образования, ни… ничего вообще!

Дежавю! Другого слова не подберу. Опять я сдаю экзамен, опять на меня с интересом смотрят экзаменаторы, и опять у меня «группа поддержки». Разве что состав «экзаменаторов» немного другой, да «группа поддержки» не в полном составе. Ну и моя конечная цель тоже немного другая. Не сдать экстерном, а всего лишь поступить, но от этого задача не становится менее сложной и трудной. Правда, один «кирпичик» в «фундамент победы» уже заложен. Мама принесла и предоставила «великому Ареопагу» мой аттестат о полном среднем образовании, чем произвела фурор и вызвала нездоровый ажиотаж среди присутствующих, о причинах которого я сразу не догадался.

Прикрыв глаза и немного посидев просто привыкая к банкетке, провёл руками по клавишам рояля, опробовал педали и размял кисти рук. А потом отрешился от всего и заиграл. Начал со «свадебного вальса», затем «мой детский каприз» и закончил «Хава Нагила». Посидев минуту в тишине, я повернулся к моим экзаменаторам и замер, ожидая их вердикта.

– Миша, это и правда, всё ты написал? – В голосе Столярова звучало неприкрытое изумление.

– Нет, Григорий Арнольдович. Хава Нагила – это народная еврейская песня. Я просто где-то услышал эти слова и мотив, и подобрал музыку для рояля на слух. Моя тут только аранжировка. «Каприз» и «Свадебный вальс» напевала моя мама, тут тоже только моя аранжировка для рояля.

– Ну, надо же! Прошло всего десять лет, и она уже «народная»… – Столяров саркастически хмыкнул. – «Просто подобрал и аранжировал»… Слова-то какие! Вот так вот… просто взял… и подобрал на слух! – Григорий Арнольдович вскочил со стула и начал возбуждённо ходить вдоль сцены. Остановившись напротив стола с экзаменаторами, он обратился к тёмноволосому мужчине с аристократической внешностью. – Николай Николаевич, а что вы можете сказать по поводу мальчика? Будем принимать?

– Конечно, будем. Вопрос только куда. Если в техникум, то у меня возражений нет. Хоть сейчас подпишу экзаменационный лист. Но если вопрос стоит об институте, то трёх сыгранных произведений маловато будет. Те шероховатости, что мы услышали, препятствием не являются. Это просто отсутствие практики сказывается. Тем более что я внимательно смотрел, как себя к выступлению подготавливал абитуриент и как он играл. Вижу, что когда-то практика у него была, хотя в силу его возраста, не думаю, что большая. Так что по техникуму принципиальных возражений у меня нет. А после техникума молодой человек, если пожелает, сможет закончить и наш Институт.

Э, ребята… Такой хоккей нам не нужен! Зачем мне техникум, если мне сейчас уже только институт подходит, то есть консерватория? Нафиг я буду время терять, если оно у меня и так в обрез, хоть об этом никто не догадывается? Получить такую фору по времени на школе и профукать её на техникум? Не…! Так не пойдёт… Я хмуро посмотрел на Ник-Ника, как я его для себя окрестил для краткости и, поймав его удивлённо-вопросительный взгляд, спросил: – А сколько произведений надо сыграть, чтоб было достаточно для поступления в институт?

Вилинский, как я позже узнал его фамилию, с изумлением переспросил: – Простите, не понял? Вы готовы нам сыграть ещё несколько произведений? Я, видимо, неточно выразился, я имел в виду своих произведений! – я кивнул головой, показывая, что услышал его и повторил вопрос: – Так сколько своих произведений я должен сыграть, чтоб поступить в институт? – Николай Николаевич растерянно обвёл взглядом замерших коллег и снова перевёл взгляд на меня. – Простите, Вы хотите сказать, что у Вас есть свои произведения? – его удивление было неподдельным, как и выражение крайнего изумления на лицах экзаменаторов.

И только моя «группа поддержки» держала невозмутимый «покер фейс». Мама просто не совсем поняла, о чём идёт речь, но она уже неделю как видела в моих руках аккордеон и слушала мои песни, которыми я услаждал её слух, одновременно восстанавливая свои навыки. А Семён Маркович просто наслаждался ситуацией, когда не только он один уходит в ступор, и сейчас выглядел как кот, где-то стыривший кусок сала. Так же счастливо щурился и из-под тишка показывал мне большой палец.

– Я хочу сказать, что я готов сейчас вам сыграть свои произведения, и хочу вас уверить, что они прозвучат впервые, и вы будете первыми, кто их услышит в этом мире и в этом времени. – согласен, моя фраза выглядит слегка пафосно и немного напыщенно, надеюсь, это спишут на моё возбуждение. Но ведь в главном-то я не соврал, «впервые в этом мире и в это время»!

– Ну… Сыграйте нам что-нибудь. – и Вилинский выйдя из-за стола, подошёл к роялю, с подозрением оглядев инструмент и мои руки. Он что, шпаргалки ищет? Я усмехнулся этой мысли, и уже обращаясь ко всем присутствующим произнёс: – Как вы знаете, я – сирота. Мои родители погибли и более двух лет я скитался и беспризорничал, пока не нашёл свою нынешнюю Маму. Моя песня посвящается этим поискам. Но я не хочу петь обычную «жалейку» о том, через что мне пришлось пройти. Сегодня в нашей стране, таких бродяг как я – миллионы.

Кому-то не повезёт так, как повезло мне. Но кто-то тоже найдёт свою Маму. И у всех брошенных и потерянных детей должна быть надежда и вера в это чудо. Поэтому я написал сказку о Мамонтёнке, очнувшемся на далёком севере среди ледяного безмолвия и оказавшегося в полном одиночестве. Добрый старый морж подсказал мамонтёнку, что в далёкой и жаркой Африке живут большие слоны, на которых мамонтёнок очень похож. Наверное, и его Мама тоже находится там. Вот и отправился мамонтёнок в далёкое и опасное путешествие по морю на льдине в поисках своей Мамы. А это его песенка. – Я вновь повернулся к роялю и опустил руки на клавиши.

По синему морю к зелёной земле…

… Ведь так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети![5]

Я закончил играть и в полной тишине осмотрел своих возможных будущих преподавателей, задумчиво разглядывающих меня. Только моя мама, уткнувшись лицом в пиджак Семёна Марковича, приглушённо всхлипывала, стесняясь показать своё заплаканное лицо.

– Вчера вечером я уже рассказал эту сказку и спел песенку своим друзьям, и она им понравилась. Наверное, её можно петь на детских утренниках и праздниках. Она коротенькая, мелодичная и легко запоминается. Только я не знаю, как это устроить и что с ней делать дальше. Но это не единственная моя песня, что я хочу сыграть для Вас. Следующая песенка будет немного сложнее и, наверное, она больше подойдёт для детского хорового исполнения. – я улыбнулся и подмигнул экзаменаторам. – Николай Николаевич, Юлия Александровна, подпевайте! – и увидев на их лицах лёгкое замешательство от столь неожиданного предложения, с трудом сдерживая усмешку, вновь вернулся к инструменту. Ничего! Сейчас я вас расшевелю, у меня есть чем. Да и сам я, похоже, поймал кураж. Эк меня распирает-то!

Вместе весело шагать по просторам…

… И, конечно, припевать лучше хором, лучше хором, лучше хором![6]

А ведь и правда, лучше хором! Солидные и заслуженные преподаватели столпились вокруг моего рояля и самозабвенно подтягивают припев детской песенки, а я добрым словом вспоминаю Льва Моисеевича Матусовского и Владимира Яковлевича Шаинского, написавших слова и музыку к этой замечательной песне. Отзвучали последние аккорды и смолкли звуки. Взрослые и респектабельные люди смущённо переглядываются, словно стыдясь своей проявленной несдержанности, но отходить от рояля не торопятся. Я вздыхаю. Руки-то с непривычки уже устали, но железо надо ковать пока оно горячо. И поэтому я вновь с немного грустной, и одновременно самой очаровательной улыбкой, на какую только способен, обращаюсь к этим взрослым детям.

– Я почти не помню, что со мной было раньше, возможно это и к лучшему, ведь моя жизнь только начинается. Начинается с чистого листа и передо мной, я верю в это, лежит долгий путь. Я очень надеюсь на то, что моё будущее окажется ко мне менее жестоким, чем моё прошлое. Об этом моя следующая песня. Моя просьба, моя молитва…

Слышу голос из прекрасного далёка…[7]

Я закончил играть и замер в полной тишине. Но вдруг раздались хлопки, это мне аплодировали преподаватели, но аплодисменты раздавались и от раскрытых дверей в аудиторию где перед входом столпились студенты и не жалея сил били в ладони. – Браво! Молодец! Бис! Брависсимо! – студенты восторженными возгласами выражали свои эмоции. Пётр Соломонович торжествующе посмотрел на Столярова. – Ну, что я тебе говорил? Теперь не сомневаешься?

И вдруг неожиданно нагнулся ко мне и, погладив по голове, шепнул на ухо: – Ты конечно талант, я в этом не сомневался, но теперь встань и выйди на поклон, публика это любит. Привыкай! – и приобняв, помог мне встать с банкетки. А затем, шутливо придавливая шею, заставил раскланяться перед преподавателями и отдельно перед студентами, чем вызвал новый шквал аплодисментов. Это был мой первый маленький триумф.

Меня приняли на первый курс института и назначили стипендию, но напрасно я раскатал губу, что буду что-то получать. Я никогда не учился в музыкальной школе, тем более в училище, но от Лоры, своей первой возлюбленной в «той» жизни знал, что музыкальное обучение в союзе всегда было платным. Меня сбила с толку формулировка «на полную стипендию». Оказалось, «полная стипендия» означала лишь то, что за моё обучение маме платить не придётся, это берёт на себя институт.

Стал понятен и тот нездоровый ажиотаж вызванный моим аттестатом. Одно дело получать в студенты детей уже «испорченных» чьим-то «неправильным» обучением и совсем другое, когда в руки попадает «нетронутый» экземпляр, да ещё и с явными перспективами. Так что за меня даже развернулась «мини битва» между преподавателями. Но к моему облегчению её результат меня полностью удовлетворил.

Моим вокалом теперь занимается сама Юлия Александровна Рейдер, чему я несказанно рад. Её новаторские для этого времени идеи по развитию певческого навыка мне импонируют и находят во мне самый горячий отклик. Николай Николаевич Вилинский преподаёт теорию и композицию, а Столяров Григорий Арнольдович не теряет надежды вырастить из меня своё подобие, просто принудив своим авторитетом заниматься по классу дирижирования. За моё развитие как пианиста и рост мастерства отвечает сама Марина Михайловна Базилевич, заведующая секцией обязательного фортепиано.

Те лица, что не так давно я разглядывал на стенде фотогалереи во время экскурсии по Одесской национальной Академии среди других пожелтевших от времени фотографий, теперь рядом со мной, во плоти и очень даже живы. Порой, даже чересчур. Нагрузки на мой организм они наваливают такие, что я порой сам себе удивляюсь, и как я ещё тяну этот воз? Спасибо моей мамочке, без её помощи и моральной поддержки я бы давно сбежал из консерватории.

Кстати, она всё-таки купила мне рояль. Пусть не новый и чуток покоцаный, но главное что вполне рабочий. Вот без него мне бы пришлось совсем туго, наверное, и ночевать бы пришлось в институте. А так хоть часть заданий можно на дом брать. Мне порой становится безудержно стыдно, за те неудобства и траты что я причиняю маме. И я всякий раз клянусь себе, что приложу все силы, чтоб вернуть свой сыновий долг сполна, и я верю, что когда-нибудь это время настанет.

Глава 9. Самые обычные музыкальные будни

Ни жизнь, ни смерть не имеют конца. Они лишь этапы вечности.

Пауло Коэльо

Раньше мне почему-то казалось, что в детстве время движется непозволительно долго, словно тележка старьёвщика, меняющего старые домашние вещи на детские свистульки, воздушные шарики или какие-нибудь другие игрушки. Быстрее самому с узелком ненужного тряпья сбегать до неё в соседний двор, чем дождаться тележку в своём. А в старости наоборот, годы мелькают перед глазами как ночные станционные фонари мимо окна скорого поезда. Не знаю с чем это связано, но у меня сейчас такое ощущение, будто я неожиданно для себя оказался пассажиром этого поезда и фонари за окном мелькают всё быстрее.

С одной стороны это немного напрягает. Времени ни на что не хватает катастрофически, пришлось завести дневник и вечерами расписывать будущий день буквально по минутам, а следующую неделю намечать хотя бы по предполагаемым событиям. Секретарей и помощников у меня здесь нет, и никто не напомнит, что к четвергу я обещал показать наброски своей новой композиции Ник-Нику. А в среду у Базилевич состоится общее собрание в секции обязательного фортепиано, и как обычно педагоги опять будут сидеть, и спорить до самой темноты, а занятия со мной перенесут на другой день.

Но домой лучше не уходить, так как Марина Михайловна в последнее время сильно озабочена моей музыкальной техникой. Лучше эти послеобеденные три часа провести в малом репетиционном зале, обычно пустующем в это время и отдать дань упражнениям развивающим артистичность и виртуозность. Я вздыхаю, опять придётся три часа потратить на гаммы и этюды. Но… «Надо Федя. Надо!» ©.

С другой стороны подобное ощущение «ускорения времени» внутренне дисциплинирует и сбивает с меня былую вальяжность и «профессорскую спесь». Мама не понимает, чему я радуюсь, летая весь день как угорелый и падая поздно вечером в кровать в буквальном смысле на последнем дыхании. А моё сонное бормотание про «очумелого профессора» она воспринимает за отголоски моих «разборок» с преподами. Вот, уже и она нахваталась от меня разных «иноземных» словечек.

Я рад, что в этом мире у меня сохранился мой прежний музыкальный слух, а возможно, мне просто повезло попасть в тело аборигена от рождения обладающим таким слухом. Тщательное медицинское обследование, что мне устроила знакомая «медицинская коллегия» не выявило у меня никаких отклонений от нормы, даже цветоощущение, что так подвело меня в «прошлом – будущем» здесь у меня было в полном порядке, так что хоть в мореходку, хоть в лётное училище я годен без ограничений. Но до этого пока далеко. На первом же месте в моих текущих планах желательно уверенное окончание Консерватории. Но напрасно я ожидал, что самым сложным этапом будет моё поступление туда. Само же обучение, как я вначале посчитал, особых трудностей у меня не вызовет, всё ж таки азы я уже давно выучил, ещё в «той» жизни…

Как же я ошибался! Мои преподы знают, что я когда-то и у кого-то музыке учился. И к моей музыкальной теории особых претензий не имеют. Но эту музыкальную дисциплину я вообще никогда не изучал, так что чему они меня здесь учат, то я им и выдаю. Но вот практика… Это мои педагоги предполагают, что до поступления в консерваторию я мог заниматься музыкой в лучшем случае года два-три. Но на самом-то деле мой «музыкальный стаж» более полувека. И они в шоке. Все их попытки поставить мне технику и научить меня играть «правильно», разбиваются о мою полувековую «броню» прежних навыков. Моя манера исполнения приводит их если и не в гневный трепет, то в состояние близкое к нему. Здесь и сейчас ТАК не играют. А по-другому я играть не умею и все мои попытки освоить «нынешние приёмы» оканчиваются ничем. Мне теперь кажется, что зря я так радовался своим скрытым возможностям, сейчас они играют против меня.

Музыку я люблю, готов музицировать часами и руки от игры уже не устают и не болят. Мои педагоги много времени уделяют моему обучению и терпеливы настолько, что даже я сам, порой им удивляюсь. Но из-за моих повышенных учебных нагрузок мне слишком часто приходится заниматься с дополнительными педагогами. И вот различия в их уровне подготовки и в подходах к преподаванию видны даже мне. Пока я старательно таращусь в нотный стан, и так же старательно под придирчивым взглядом преподавателя исполняю этюд или пьеску, то всё вроде бы в порядке. Назначенные мне преподы морщатся, ругают меня за «деревянные руки» и «убогое» исполнение, но в целом оценивают мои потуги на «удовлетворительно». Но стоит мне забыться и…

– Миша! Да ты издеваешься над нами? Ну, нельзя ЭТО так играть. Это против всяческих правил! Ты кто? Моцарт? Нет! Ты Сальери! Только ты убиваешь музыку… Ты, что себе позволяешь? Это КОНСЕРВАТОРИЯ! А не кабаре или ресторан, где твоей музыке самое место! – а мне почему-то в этот драматический момент сразу вспоминается виденная в молодости комедия «Ширли-Мырли» и слышится истерический вопль Иннокентия Шниперсона: – На Цыганщину! На цыганщину соблазнились…. Поступились принципами! Суки рваные….

И я, внутренне содрогаясь от гомерического смеха и поминая «добрым незлобивым словом» тот день, когда впервые попал в этот мир, вновь обречённо таращусь в ноты и опять покорно «правильно» терзаю клавиши. Но видимо недовольные мною преподы уже научились различать мою мимику и эта моя показная покорность их ещё больше выводит из себя.

Единственная моя маленькая отдушина в это непростое для меня время, это занятия вокалом. Юлия Александровна старательно развивает во мне певческие навыки и даже не подозревает, насколько ей легче, чем моим преподавателям музыки. Оперные арии сложно исполнять в стиле русского шансона или цыганского романса, как говорят в Одессе, «это две большие разницы». Так что те вокальные упражнения и распевки, что она мне даёт, не вызывают у меня никакого внутреннего отторжения, проходят как бы «отдельной строкой» нигде и никак не соприкасаясь с моими прежними музыкальными пристрастиями, принимаются мной с благодарностью и Юлия Александровна это видит.

Конечно, такое моё музыкальное «непотребство» бесконечно долго продолжаться не могло, и с началом нового учебного года встал вопрос о моём отчислении из института «за полную профессиональную непригодность». Что, в общем-то, и неудивительно, поставили «вопрос ребром» не мои «родные» учителя, а пара-тройка из тех педагогов, что были призваны помочь мне закрыть пробелы в моём образовании. Больше всего их возмутило то, что я учусь сразу по четырём (О, ужас!) специальностям и у меня одного дополнительных предметов и занятий больше чем у доброй половины остальных студентов моего курса. Всё это совершенно бесплатно и, по их мнению, совершенно незаконно. Так как у меня нет даже начального музыкального образования.

Скандал разгорелся неожиданно и нешуточный. Как я сейчас понимаю, «мой вопрос» явился всего лишь поводом, а на самом деле это был пробный шар, чтоб сместить ректора консерватории, так как его публичная общественная деятельность пришлась не по вкусу «сильным мира сего». Была назначена представительная комиссия, в которую вошли не столько сведущие в музыкальном образовании, сколько значащие в городском партийном активе. Даже из Харькова «случайно» приехала тройка партийных музыкальных функционеров «просто поприсутствовать». Ну, так Одесса, сентябрь, море… Кто ж откажется? Небось, ещё интриговали за такую командировку «в глубинку», или в картишки её разыграли.

Комиссия заседает уже три часа с лишним. Как им самим-то языками чесать не надоело? Вот нафига было меня сюда вытаскивать? Ну, исключили бы меня и завтра сообщили. Досадно, конечно, но не смертельно же, пережил бы…. Но приятно, чёрт подери, смотреть на своих педагогов и слушать, как они меня отчаянно защищают. Это для них я малолетний ребёнок ничего не соображающий во взрослых играх. Но я-то не ребёнок, и все понимаю.

Везде и всегда, в любое время и при любом режиме профессура отстаивает свою независимость от «власть предержащих», а те в свою очередь никогда не забывают лишний раз напомнить, кто «этих неблагодарных» кормит. А тут присутствует ещё и попытка «окоротить зарвавшегося ректора», заодно повесив на него самоуправство и нецелевую растрату казённых средств потраченных на убогую посредственность и бездарность, сочиняющую безыдейные песенки и безнравственную танцевальную музыку на потребу непритязательной и невзыскательной публики.

Ладно, обидные эпитеты переживу, я и сам понимаю, что виртуозным исполнителем мне, скорее всего не стать, великим композитором тоже. Не чувствую я в себе того фанатичного огня, которым по моему мнению должен пылать «гений». Но остальное? Это на меня-то «растрата»? Да я ж никогда ни единой копейки, ни от кого не получал! Поклёп, причём наглый! Я непроизвольно зеваю, и по залу прокатывается волна зевков. Мне это знакомо, всё-таки стаж преподавания у меня не маленький и давно замечено, если лекция нудная, то один зевок обязательно спровоцирует лавину зевков ответных. А тут эта нудятина длится уже три с лишним часа и неизвестно когда она вообще закончится.

И я решаюсь обострить ситуацию. Мои преподаватели уже сделали для меня всё что могли, пора и мне вмешаться за себя, да и за них тоже. Я, пользуясь моментом пока очередной «пламенный обличитель» мучительно борется с зевком, тяну вверх руку как примерный ученик и даже слегка подскакиваю, чтоб меня заметили и пожалели. Ну, видно же что пацан в туалет просится, как его не пожалеть? И Борух Израилевич, а именно его назначили председателем комиссии, как ректора Одесского института народного образования, с невольной благодарностью, что хоть как-то я прервал эту скуку, обращается ко мне:

– Тебе чего, Миша? Хочешь выйти в туалет? Ну, иди!

И с добродушной улыбкой показывает мне на дверь. Но выходить в туалет я не собираюсь.

– Борух Израилевич, я хоть ещё и маленький, но понимаю, что меня хотят выгнать института. Меня уже почти четыре часа обвиняют в непроходимой дремучести и непрофессионализме, а моего ректора в покровительстве безнадёжной бездарности. Причём обвиняют нас не мои педагоги, что «мучились» со мной целый год, а те товарищи, что занимались со мной время от времени и не более восьми – десяти занятий каждый. Как можно сделать столь скоропалительные выводы за такой короткий срок знакомства?

– Даже мне, ребёнку, понятна их предвзятость и желание навредить Григорию Арнольдовичу. А не проще ли дать мне десять минут на пару песен, что я написал к десятилетию Октябрьской революции, и после этого уже решать, бездарь я, или достоин обучения? Тем более что вам и переходить никуда не придётся, и рояль стоит на сцене, и он настроен, я это знаю, так как вчера вечером на нём музицировал.

Поднявшись со стула, я решительно иду к роялю, сажусь на банкетку и касаюсь кончиками пальцев прохладных клавиш. Поднимаю глаза на Мигальского, и вижу в них полное одобрение моему поступку и скрытое торжество. Профессор медицины хорошо наслышан о моих музыкальных способностях и нисколько не сомневается в моём успехе. Я белозубо ему улыбаюсь, а затем, согнав с лица улыбку, с серьёзным видом обращаюсь ко всем присутствующим.

– Совсем скоро мы будем праздновать десятилетие Октябрьской революции, чествовать наших ветеранов партии, поздравлять участников тех великих событий, вспоминать погибших. У нас почти в каждой семье есть родные и близкие, отдавшие свои жизни за советскую власть. У меня погиб родной отец – красный партизан, у моей приёмной мамы – погибли муж, большевик-подпольщик и сын красногвардеец, которому на момент гибели не исполнилось и семнадцати лет. Эту песню я посвящаю молодым героям революции, отдавшим свои жизни за наше будущее, за то, чтоб мы могли счастливо жить и могли спокойно учиться!

Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца…[8]

Музыка ещё не успела смолкнуть, а я уже покаянно обращаюсь к своим преподавателям и прошу у них прощение за отнятое время, благодарю за их труд и сетую на слишком малое время, проведённое в стенах консерватории. Обещаю никогда не забывать своих первых педагогов, в какой бы стране мне не пришлось продолжить своё музыкальное образование и всегда помнить о тех, кто подарил мне крылья надежды и веру в себя, как в музыканта.

Напоследок я обращаюсь к смущённым моей «прощальной речью» членам комиссии и прошу их строго не наказывать моих педагогов. Они учили, как могли, это я бездарь, не оправдал их надежд. И в заключении предлагаю послушать ещё одну песню. Обращаясь уже непосредственно к Григорию Арнольдовичу объявляю, что обе песни, это мой прощальный подарок Музыкальному Институту и написаны специально для его хора. Не слушая нарастающего шума в рядах «комиссионеров» и педагогов, вновь возвращаюсь к клавишам.

Орлята учатся летать![9]

После минутной тишины, последовавшей за последними аккордами, в зале начал потихоньку нарастать шум. И мои педагоги и члены комиссии слышат эти песни впервые, но в обеих группах слушателей реакция оказалась схожей.

– И это называется «бездарность»?

От возмущённого начальственного рыка одного из харьковчан в зале вновь наступает звенящая тишина.

– Миша, иди домой, успокой маму и сам ни о чём не беспокойся. Никто тебя не выгонит из института!

Столяров пользуется возникшей паузой и поскорее выпроваживает меня из зала, понимая, что сейчас начнётся то, что совсем не предназначено для детских глаз и ушей.

– И никуда тебе уезжать, чтоб продолжить музыкальное образование, не надо, даже не думай об этом!

Я выхожу из зала и прикрываю за собой двери. Вижу изумлённые и восторженные глаза сокурсников, собравшихся в коридоре, чтоб поддержать меня, но мы не успеваем перекинуться даже парой слов, как из-за закрытых дверей разносится приглушённый рёв разъярённого столичного эмиссара.

– Ах ты, контра недобитая! Окопался тут и гадишь исподтишка? Сына красного партизана, отдавшего жизнь за советскую власть, тиранишь? Это тебе революционные песни поперёк горла встали? Ах ты, гнида! Да у меня у самого, младший братишка в боях с Петлюрой сгинул, а ему тоже семнадцати лет не было! Правильные песни хлопец сочиняет, жизненные! А ты против? Да ты вообще кто такой, чтоб решать тут, учится ему или нет? Ты сам-то, где был во время революции? Вон, какую ряшку отъел, явно не на фронтах гражданской!

Я иду по коридору, а за спиной продолжает бушевать приезжий партиец. Похоже, что о толерантности и политкорректности в этом мире ещё и не слышали, что-то я всё-таки не очень-то разбираюсь в нынешнем времени. Вот, товарищи явно приехали «снимать» Столярова, четыре часа исправно воду в ступе толкли, но стоило только дать небольшой толчок в правильном направлении и ситуация кардинально изменилась.

Видимо, всё-таки в это время люди не настолько циничны и прагматичны, как в моё. Есть в них что-то наивное, светлое… есть вера в добро. В то, как они это добро понимают. И есть вера в справедливость и в то, что они сами являются носителями этой справедливости. Ох, и не завидую я этим незадачливым интриганам, что «в праведном гневе» поливали грязью меня и Григория Арнольдовича, и вдруг в одночасье сами стали «контриками». В эти времена ярлыки клеятся быстро, а решения принимаются ещё быстрей…

* * *

Тот, осенний приезд комиссии «по душу» Григория Арнольдовича, в итоге не только укрепил его позиции и заставил умолкнуть недоброжелателей. Но и для меня принёс некоторые приятные изменения. Во-первых, на меня «махнули рукой». Поняв, что я просто физически, на подсознательном уровне, не могу соответствовать канонам классического исполнительского мастерства принятого в это время, педагоги приняли «соломоново» решение:

– Не стоит переучивать, это бесполезная трата времени. Подождём и посмотрим, что из этого мальчика, в конце концов, получится.

Видимо на это решение повлияла приватная беседа между Столяровым и Мигальским в день работы «комиссии», в которой два профессора обсудили «некоторые странности» в поведении их одного общего юного знакомого. О самой беседе я узнал по намёкам от мамы, а она в свою очередь от случайно проговорившегося ей Семёна Марковича, присутствующего при том разговоре в качестве консультанта. Такой вот «испорченный телефон» получился.

Но видимо намёки Семёна Марковича и Боруха Израилевича на моё не совсем понятное детство и связанную с ним тайну моего обучения заронили в голове ректора «смутные сомненья», что со мной «не всё чисто». И теперь над моей головой висит такой же плакатик, только виртуальный, что и над неумелым тапёром в салуне: – «Не стреляйте в музыканта – он играет, как умеет».

Во-вторых, неожиданно выросла моя «популярность». Год назад, после моего знакомства с роднёй мамы, обо мне впервые услышали не только на Молдаванке, но и в её ближайших окрестностях, тем более что интерес к моей персоне подогревали смутные слухи о якобы щедром «подарке» от деловых людей. Точных деталей, за что был тот «подарок», никто так и не узнал, но мой новенький аккордеон эти слухи вроде как бы подтверждал. А нежелание «причастных» говорить на эту тему только подогревало ко мне интерес и порождало массу домыслов. О самых нелепых слухах мне со смехом рассказывали Арик с Додиком.

Моё феерическое прохождение школьного экстерната с досрочным получением аттестата, среди школяров Одессы мгновенно обрело статус легенды, и было занесено местными малолетними «летописцами» в разряд эпических достижений, сравнимых разве что только с двенадцатью подвигами Геракла. И вот вам свежая новость в копилку популярности.

Оказывается, из самой Столицы в Одессу приезжали «серьёзные люди» чтоб разобраться и помочь «нашему Мише». Досталось всем недоброжелателям, кто затирал одарённого ребёнка. Но теперь его песни поют не только в Одессе, но и в Харькове! Мои «революционные» песни действительно включили в репертуар хора музыкального института, а партитуры обеих песен так понравившихся «эмиссарам», оперативно записали (благодаря моим преподавателям) и отправили вместе с ними Харьков. И песни действительно прозвучали 7 ноября и в Одессе и в Харькове и были приняты публикой с революционным восторгом и одобрением.

Но перед этим официально узаконили мой статус, что я для себя считаю самым важным результатом во всей этой истории. Так одним из пунктов обвинений в адрес Григория Арнольдовича была кляуза о том, что он принял на обучение в институт студента с сомнительным социальным происхождением, а судя по его разговорам, буржуйским повадкам и всем остальным признакам, сыночка каких-то своих знакомых «из бывших». Но мама предоставила оригиналы писем своей переписки с невесткой, в которых обсуждалась возможность их переезда в Одессу, и «письмо мамы», которое якобы нашли у меня. Этого оказалось достаточно, чтоб сначала признать наше родство, а затем оформить моё официальное усыновление и записать меня в домовую книгу. Так я стал полноправным гражданином, с роднёй и пропиской.

Но повышение популярности имело и побочный эффект. То, что тётя Белла начала бросать на меня задумчивые и оценивающие матримониальные взгляды, а Соня не оставляет попыток мною покомандовать, меня не смущает, а только смешит. Ничего, придёт время, и мы с Сонечкой объяснимся. Главное сейчас не давать ей повода и не обнадёживать. Девочка старше меня на два года и скоро я стану ей совсем не интересен. Так-то она девчонка неплохая, правда, со своими тараканами в голове, но у какой девчонки их нет?

Вот только места в моих ближайших планах для неё не находится. Если всё пройдёт так, как я задумал, то скоро мы расстанемся и надолго. И увидимся ли мы в дальнейшем, сказать сложно. Так далеко я не заглядываю. Если откровенно, то задуманная мною авантюра полностью не просчитывается. Впереди слишком много факторов, не зависящих от меня. А пока я штудирую зарубежные музыкальные журналы, что по моей просьбе начала для меня заказывать мама.

Но вот то, что меня сейчас начинает напрягать всерьёз, так это желание многочисленной маминой родни «по-родственному» сесть мне на шейку и ножки свесить. Хорошо, что у меня теперь есть на кого свалить эту обузу. На Менделя где сядешь, там и слезешь, а «за попытку оседлать», ещё и должен ему, до конца жизни останешься.

* * *

А всё закрутилось после того праздника, что мама устроила по поводу моего знакомства с новой роднёй, на котором меня «взвесили, измерили и признали годным». Видимо ещё в то время в некоторые хитрож… головы запала мысль, что мальчика, который так хорошо играет на аккордеоне и неплохо поёт, можно и нужно использовать в своих собственных целях. Начиналось всё вполне пристойно.

– Фира, у нашей Зивы через неделю день рождения. Мы приглашаем Вас и вашего Мишу отпраздновать этот день вместе с нами. Так что мы вас ждём и отказа не примем. Если мальчик сыграет что-нибудь для именинницы, это будет просто чудесно.

И никого абсолютно не волнует то, что я совершенно не знаком с этой девушкой. А имениннице, кстати, исполняется двадцать «с небольшим» лет. И она по местным меркам давно уже должна нянчить первого, если не второго ребёнка. Но как-то у неё «не сложилось» с замужеством и на очередных смотринах замаскированных под «днюху», количество приглашённых кавалеров явно зашкаливает все мыслимые пределы. И мне приходится играть танцевальные мелодии, почти не прерываясь, чтоб хоть как-то оторвать потенциальных женихов от дармового стола и выпивки. Слава богу, что ещё в прошлой жизни я таких зажигательных плясовых мелодий выучил вагон и маленькую тележку, в том числе и «с еврейским колоритом», за что отдельное спасибо Борису.

Мама в восторге от моих умений и той порции благодарностей, что вывалили на неё гостеприимные и довольные хозяева. Ещё бы им не быть довольными, пацан полдня пахал как заправский лабух на свадьбе, а обошлось всё это удовольствие, в крылышко цыплёнка для мамы «музыканта» и ножку того же цыплёнка для него самого, да немножечко лапшички на гарнир. И все довольны, кроме самого «маэстро». Ох, не такой я представлял свою «музыкальную карьеру». Но меня никто не спрашивает и моим мнением не интересуется.

Мама, похоже, не понимает, что её нагло используют для скрытой эксплуатации её «сыночки». Она купается в лучах славы и того внимания, что ей оказывают окружающие. Я понимаю, что после стольких лет горького одиночества мама просто не может сейчас адекватно воспринимать окружающую реальность, и поэтому делаю вид, что я тоже рад всем этим приглашениям от совершенно незнакомых мне людей. Лишь бы мама была довольна и счастлива. Хотя бы так принести ей немного радости.

Но уже первый месяц моих занятий в институте показал, что лёгкой прогулки к музыкальному Олимпу не ожидается. Педагоги, обнаружив зияющие пробелы в моих знаниях, тут же начали «затыкать дыры» и давать мне дополнительные занятия, назначая для этого своих аспирантов и ассистентов, что, конечно же, особой любви ко мне со стороны последних не вызвало. Теперь мой «рабочий день» начинался в восемь утра и заканчивался в девять вечера.

Я записал в дневник и изучил почти наизусть расписание всех классов и аудиторий консерватории, чтоб знать, когда и где можно будет внеурочно встретиться с «дополнительными» педагогами или найтисвободную кассу незанятый рояль. Я приходил первым и уходил почти последним, все сторожа консерватории стали моими добрыми знакомыми. К новому году нагрузки достигли своей «пиковой мощности» и я, понимая, что могу не выдержать и «перегореть», решился поговорить с Григорием Арнольдовичем. Но разговора, как такового не произошло. Выслушав мои сетования на чрезмерные нагрузки, ректор помолчал, а потом огорошил меня вопросом:

– Миша, вот скажи, только честно, ты кто такой и откуда? В то, что ты чья-то реинкарнация из прошлого, я не верю. Теория конечно не новая, но тогда мы уже приблизительно узнали бы по твоей музыке из какого ты века. Но твоя музыка, это не музыка прошлого, поверь, мы тщательно изучили всё, что ты уже успел насочинять. В том числе и то, что исполняется на свадьбах и именинах.

– В прошлом этого не было, в настоящем этого нет, а твоя неспособность воспринять сегодняшнюю музыку меня озадачивает и настораживает. Конечно, я читал роман «Машина времени», но не думаю, что Герберт Уэллс действительно побывал в будущем и оставил там прототип своей машины. Да и ты, Миша, на Морлока или Элоя совершенно не похож.

Пристально посмотрев в мои глаза, Григорий Арнольдович задумчиво произнёс:

– Возможно, ты действительно из будущего, или просто настолько одарённый, что мне этого не понять. Но твои сегодняшние исполнительские умения и навыки совершенно не соответствуют тому потенциалу, что в тебя заложен. Мы, твои преподаватели, это видим, так что терпи. За пять лет ты должен пройти тот же путь, что другие проходят за десять-пятнадцать. Кстати! А почему ты не исполняешь свою эстрадную музыку в консерватории? Конечно, это идёт немного в разрез с традициями академического образования, но думаю, что исполнять некоторые вещи тебе разрешить можно. Я же вижу, что тебе это нравится даже больше, чем классика, хотя я конечно от этого не в восторге.

– Всё Миша, иди, мне ещё работать надо, но мои слова об эстраде не забывай. Кстати, вот тебе и ещё задание, запиши и принеси мне партитуры всех своих песен, в том числе и фривольных, да-да, о них я тоже знаю. Я хочу посмотреть, что у тебя получается и что можно будет сделать с этой музыкой. Так что начинай потихоньку записывать. И последнее. Всё-таки нагрузки у тебя действительно великоваты, поэтому прекрати свои выступления на публике. Можешь сказать своей маме, что это я тебе запретил.

– Мама к рекомендации моего ректора отнеслась с должным вниманием и на какое-то время мои гастроли по родне в качестве бродячего менестреля прекратились. До самой весны я смог себе позволить отдыхать и отсыпаться в воскресный день от трудов праведных, а не тащиться на очередную вечеринку куда-то к чёрту на кулички.

С наступлением летних каникул у всех обычных детей начался нормальный летний отдых и только у «ненормального меня» практически ничего не изменилось. Ну, разве что суббота тоже стала «выходным днём» и занятий стало чуть меньше, но их интенсивность практически не снизилась. Теперь со мной занимались только мои «основные» педагоги и им было «глубоко фиолетово» на то, что вообще-то сейчас каникулы и мне положено отдыхать, как впрочем, и им самим. – Мишенька, какой отдых? Музыка! Вот настоящее отдохновение! – что с них взять? Фанатики! Надеюсь, это не заразно.

Воспрянувшие было в предвкушении моих летних «бесплатных гастролей» родственнички разом приуныли, когда я на первое же приглашение «сыграть для именинника» невозмутимо озвучил свой райдер и прейскурант. Услышав ценник, мой визави насмешливо вздёрнул бровь и взглянул на меня с интересом и недоверчивым изумлением опытного энтомолога, встретившего редкий экземпляр в совершенно неожиданном месте. Но, никак не комментируя мои «хотелки» вежливо ответил, что ему надо подумать и тут же откланялся.

Моя мама, услышав мой прайс-лист, сначала впала в лёгкую прострацию, а затем отчего-то на меня обиделась и до самого вечера со мной не разговаривала. Но я был непоколебим. Больше никаких «скромных» куриных окорочков и пресной лапши. «Доширак» и «ножки Буша» ешьте сами, а мне и моим ассистентам через каждые два часа выступления положен получасовой отдых и горячее питание из двух мясных блюд… и компот не забудьте! Кроме того, пролётка до места праздника и назад до дома, и по рублю за каждый час выступления.

– Со мной можно договариваться, но меньше двух часов я выступать не стану. Хотя и могу ради уважения к виновнику торжества выйти и спеть всего одну песню. Но для артиста это унизительно, поэтому возьму три рубля и сразу уеду, зато вы сэкономите на закусках. И это только «для своих», для родственников. Для остальных желающих прейскурант обсуждается, начиная от двух рублей за час выступления. Но возможны варианты и нюансы, которые надо оговаривать заранее.

Уже вечером мама всё-таки решила меня простить и покормить. С жалостью смотря на то, как я жадно уплетаю жареных в сметане, но давно уже остывших карасей, она с неодобрением проворчала:

– Ишь, какой ты упёртый, и есть не стал и Фляйшману отказал. А Мендель Иосифович, между прочим, уважаемый в Одессе человек и меценат. И многие начинающие музыканты ему благодарны.

– Так как же я мог без тебя, мамочка, за стол сесть? Или мы не родные? А Мендель если не завтра, то послезавтра придёт обязательно, или он не еврей, если своей выгоды не почует.

– Миша! Как ты можешь так говорить о старших? Мендель Иосифович тебе по возрасту в отцы годится!

– А то я его не знаю! Почти на каждой вечеринке с этим гешефтмахером пересекался. Да не дай бог такого папашу заиметь! Он же меня на Привозе, с утра до вечера в аренду по рублику за час начнёт сдавать! Не то что ты у меня, чистое золото, а не мама!

Я вытер руки салфеткой и устало вздохнув, положил свою голову маме на колени. Мир и любовь в семье, это главное!

Глава 10. ВИА «Поющая Одесса»

Когда ты должен побежать, чтобы увидеть, кто побежит за тобой.

Пауло Коэльо

Мендель оказался «настоящим евреем» и пришёл на второй день. Видимо наведя тщательные справки о молодом нахале с раздутым самомнением и нескромными запросами, он всё-таки сделал правильные выводы. И судя по его деловому виду, «запах денег» он учуял и пришёл договариваться.

Накануне у нас с мамой состоялся серьёзный разговор о моём настоящем и будущем. Всех своих планов, конечно, я раскрывать не стал. Ограничившись туманными намёками, что возможно после окончания консерватории мне предстоит стажировка, но где и когда уточнять не стал. Зачем заранее расстраивать родного человека, если и сам пока не уверен, что у меня всё получится?

Заодно и просветил маму насчёт «бескорыстного мецената» Фляйшмана, чем вызвал у неё бурю негодования по поводу «проходимца» и страстное желание разобраться с ним незамедлительно. Оказывается, что несколько раз это он договаривался с мамой насчёт моих выступлений. И маму возмутило, что кто-то получил за это деньги, хотя я выступал «по знакомству и совершенно бесплатно». Еле удалось успокоить разгневанную женщину, обманутую в своих самых лучших намереньях.

– Мама! Да ничего страшного не произошло. Такие люди как Мендель всегда были, есть и будут. На них есть спрос, и они, по сути, выполняют нужную работу. Ну, куда обратиться обычному человеку, если ему на вечер вдруг понадобились те же самые музыканты? В консерваторию? Дать объявление в газету? Даже не смешно! Вот и обращается народ к таким вот «менделям» и все довольны. Музыкант получает свою часть платы, гешефтмахер свою, а заказчик за небольшие деньги получает то удовольствие, которое хотел. Пусть то будут именины, свадьба или даже похороны. Кому от этого хуже?

– Но тебе он денег не платил и мне даже слова не сказал! Я ж считала, что ты выступаешь бесплатно и гордилась, что тебя пригласили!

– И правильно делала, что гордилась! Теперь ты знаешь, что за моё выступление платили деньги, так что можешь гордиться в два раза больше! – я с дурашливым испугом увернулся от шутливого маминого подзатыльника и продолжил: – Мама, теперь Мендель знает, что на меня есть спрос и я того стою, и он готов мне платить, но он ещё не понимает, что всю эту кустарщину надо выводить на более высокий уровень. Вот об этом я и хочу с ним поговорить. Я не хочу быть просто сессионным музыкантом на почасовой оплате за копейки. Я хочу получать постоянный и хороший гонорар за свой труд, и я знаю, как этого добиться, и что для этого нужно сделать.

– Миша! Неужели тебе чего-то не хватает? Ты скажи, я куплю, средства у меня ещё есть, мне ж их тратить не на кого было. Сыночка, зачем тебе деньги? Зачем тебе работать? Ты учись, а я всё для тебя сделаю!

Мама чуть не расплакалась, полагая, что я в чём-то ущемлён, но стесняюсь об этом ей сказать, а она сама догадаться не может. Еле успокоил дорого мне человека, заверив, что у меня есть всё, о чём можно только мечтать. Но если я хочу связать своё будущее с музыкой, то уже сейчас должен понимать, как этим можно зарабатывать на жизнь, и смогу ли я зарабатывать столько, чтоб жить достойно. Да и вообще, как настоящий мужчина, это я должен заботиться о достатке в доме, а не полагаться на хрупкие женские плечи. Успокоил. Вроде бы.

Смахнув с ресницы слезинку и покачав головой, мама с грустью произнесла: – Надо же, «Мужчина»! Слова-то, какие… жить достойно, достаток в доме… И откуда только у тебя подобные мысли берутся? – и вдруг задорно тряхнув плечами, хихикнула: – «Хрупкие женские плечи»! – Ну, Миша! Вот скажешь тоже! Хорошо, только теперь ты сам с этим прохиндеем разговаривай, я на него сердита и всё равно в этом ничего не понимаю. Ляпну ещё что-нибудь не то. Но, похоже, у Иосифа достойный внук растёт, раз в таком возрасте уже сам панамы строит и с гешефтмахера свой гешефт поиметь хочет… И таки получит!

Довольно улыбаясь, мама ушла к себе, а я не стал её разубеждать, что я вовсе не «строю панаму», или, говоря нормальным языком, не задумываю афёру. И, похоже, мама уже стала забывать, что её двоюродный брат мне вовсе не дед. Но напоминать об этом я ей не стану.

* * *

Проводив гостя на кухню и усадив за стол, мама, окинув критическим взглядом угощение и, оставшись удовлетворённой увиденным, направилась к двери.

– Всё мужчины, я ухожу, и мешать вашим переговорам не буду. Мендель Иосифович, если хотите, то можете курить. Пепельница стоит на подоконнике, только форточку откройте. Мише табачный дым вреден, у него растущий организм!

– Но позвольте! Разве Вы не будете присутствовать при разговоре? – Фляйшман немного обескуражен.

– Для чего? Или вы хотите мне тоже сделать ангажемент? Ну, если не хотите, то к чему я здесь? Миша сам справится, он у меня рассудительный мужчина!

Мама ушла по своим делам, и мы остались вдвоём. Я сижу и со скрытой улыбкой рассматриваю своего визави, на которого у меня с недавних пор появились определённые планы. Довольно молодой мужчина чуть старше тридцати лет с музыкальным образованием и морем обаяния, что делает его душой любой компании и вызывает симпатию при первом же с ним общении. Мендель напоминает мне артиста Михаила Водяного, но не того потрёпанного жизнью и слегка растерянного афериста Попандопуло из кинофильма «Свадьба в малиновке», а его более «раннюю версию». Молодого прохиндея Яшку – «Буксира» из телеспектакля «Белая акация», даже усики такие же, в узкую полоску.

Разве что одет мой гость по моде этих лет. Не знаю, как сейчас называется этот стиль, но в этих своих чёрно белых кожаных туфлях, приталенном светло-сером костюме в широкую полоску и с жилеткой того же цвета, но с более мелкой полоской. И массивной, выставленной напоказ серебряной цепью от карманных часов, Мендель напоминает мне американского гангстера из старых фильмов. Разница лишь в том, что вместо широкого «гангстерского» галстука у этого молодого франта повязан галстук-бабочка.

Тёмную рубашку с длинным рукавом, положенную по статусу любому, уважающему себя бандиту, сменила светло голубая сорочка, да на вешалке висит модная французская соломенная шляпа-канотье, а не фетровая «федора» – если верить кинематографу, любимица гангстеров и полицейских Нью-Йорка. И завершает образ неизменный атрибут артистов и пижонов этого времени – лёгкая щегольская тросточка, что сейчас стоит в подставке для зонтов и тростей в прихожей.

– Вас, Мендель Иосифович, вероятно, смущает, что моя мама оставила нас наедине, полностью доверив вести переговоры мне? В этом нет ничего странного, Вы, наверное, уже знаете, что я сдал экзамен экстерном и «с отличием» за полное среднее образование. И теперь как студент музыкального института я по закону могу принимать участие в театральных постановках и концертных программах. На мой возраст можете не обращать внимания, за тем, чтоб мне получить от мамы разрешение на выступление дело не станет, иначе бы этих переговоров не было. Но я хочу поступить именно в серьёзную музыкальную труппу, а не в балаган с сельской самодеятельностью.

– А у Вас, сударь, на сегодняшний день и балагана нет. А то, что есть, это пошлая кустарщина, почти не приносящая дохода. И вот не надо этого скепсиса на вашем лице. Вы умный человек и понимаете, что я сейчас сказал о том, о чём вы уже не раз сами подумали. Но вы не видите решения этой проблемы, а я вижу. Таки вы будете слушать меня внимательно, и мы начнём разговаривать как деловые люди, или я с Вами расстаюсь навсегда и начинаю подыскивать другого продюсера для своего шоу?

Я немного пережимаю с давлением на потенциального партнёра, и шансы на то, что он сейчас встанет и уйдёт, довольно велики. Но если Мендель останется, то это покажет, что он договороспособный и в дальнейшем у нас разногласий и конфликтов быть не должно. А это многое значит в творческом коллективе, где от настроения и отношений внутри труппы зачастую зависит успех всего выступления. Мендель остаётся. Не скажу, что он принял «на ура» все мои предложения, но по основным пунктам мы договорились.

А по тем позициям, где я с видимой неохотой «включал заднюю передачу», так это я заранее заложил такие требования, чтоб можно было что-то уступить без вреда для проекта. Я же понимаю, что взрослый человек просто не в состоянии принять всего того, что ему диктует какой-то юнец. Пусть это и разумные требования. Но лучше сразу заложить «слабые позиции», которые потом, в процессе переговоров не жалко «слить». Всё, как и в моей «прошлой жизни», ничего нового.

Единственно, за что пришлось «упереться и повоевать» всерьёз, так это за «крышу». Ну, не хочет этот молодой и амбициозный человек идти под чьё-либо покровительство. Пусть и предлагаю ему не бандитов, а вполне себе респектабельную Черноморскую контору «Совторгфлота». Кстати, даже не подозревающую о том, какие доводы приводятся, и какие копья ломаются за то, чтоб внезапно и бесповоротно её осчастливить. Видимо недоверие к чиновникам любого ранга у артиста было впитано ещё с молоком матери.

– Миша! Ты просто не понимаешь, какие гешефтмахеры там сидят! Я по сравнению с ними – пылинка! Дунут, и нет меня. Или под растрату подведут, или вообще под хищение. А я не хочу менять северный берег Чёрного моря на южное побережье моря Лаптевых. Таки там водятся медведи, за которых я опасаюсь, и вообще в тех краях неподходящий для моего здоровья климат!

– Мендель Иосифович! Да кто Вам таких страхов наговорил? Мы же с вами не афёру крутим. Мы законопослушные граждане и у нас будет просто свой ансамбль под крышей этой конторы. Официально, мы – клубная самодеятельность, а по факту – небольшой ансамбль во главе с вами. Да поймите Вы, крыша нам нужна в любом случае! И в прямом смысле, и в переносном. Нам нужна база для репетиций. А у этой солидной конторы есть даже свой клуб, в котором от раза к разу собираются какие-то сомнительные личности, что-то там себе бездарно пиликают и только зря тратят и расстраивают уже почти что наши инструменты! И тут приходим – Мы! Профи!

– Да, нам придёться играть на официальных мероприятиях, но принимайте это как неизбежное зло и нашу маленькую дань за те нескромные возможности, что у нас появятся. Тем более что за аренду помещения нам самим оплачивать ничего не придётся, наоборот это ещё мы будем получать официальную, пусть и сильно символическую по нынешним временам зарплату.

– Не, конечно, мы себе можем-таки позволить работать и совсем бесплатно. Вы же чуточку уже представляете за наши будущие доходы, и за то, что нам это совершенно не накладно. Но люди могут просто банально не понять этого неожиданного коммунизма в одном отдельно взятом музыкальном коллективе, и начнут к нам неприлично интересоваться и нескромно спрашивать.

А оно нам надо, эти чужие вульгарные интересы в нашем почти что, личном деле? Нет уж! Пусть лучше они нам немножко почти что сочувствуют в глаза и сильно злорадствуют в спину, я думаю мы это переживём. Но престиж требует денег, так что вам придётся за нашу зарплату серьёзно разговаривать с бухгалтером. Думаю, что наш будущий коллектив это оценит и поддержит!

– Но основной – то доход, мы будем получать, сами знаете от кого. Да, чуть не забыл! Надо будет внимательно посмотреть на те возможности, что нам достанутся шикарным бонусом. Если мне не изменяет память, там же сразу напротив клуба вроде бы есть маленький скверик, где проводятся митинги? Вот вам и готовая танцевальная площадка и таки-да, совсем не лишний для нас дополнительный доход. А для конторы, это жирная галочка в отчёте по культурному досугу для работников своего учреждения и окрестного населения. Да это они с вас пылинки сдувать станут! А вы уж собрались ангажировать белых медведей…. У нас, между прочим, тут музыкальный коллектив планируется, а не цирк!

В общем, «переговоры шли долго, но плодотворно», всё-таки уговорил я своего импресарио. Решающим аргументом стал небольшой импровизированный концерт для моего скептически настроенного худрука. Когда я, устав уговаривать Менделя просто сел за рояль и без затей сыграл и напел по куплету из двенадцати песен ни разу не звучавших в этом времени. Мендель впечатлился, проникся и поверил в меня, а благодаря содействию Беллы Бояновны всего через неделю у Черноморской главной конторы «Совторгфлота» появился новый художественный руководитель ВИА «Поющая Одесса».

* * *

Первое собрание коллектива провели в подсобном помещении клуба, где хранился старый спортивный инвентарь, сломанная мебель и как ни странно, музыкальные инструменты, сваленные в кучу в одном из углов и найденные в ходе «большой приборки» под слоем разного ненужного хлама. Достоинством этой небольшой комнаты был отдельный вход с заднего крыльца и два окна, сейчас заколоченных досками изнутри и снаружи. Завхоз, пожилой хохол с висячими «запорожскими» усами и унылым выражением лица, со вздохом отпёр большой висячий замок на двери, заглянул вовнутрь и произнёс:

– Вот хлопцы, пользуйтесь, но смотрите, не балуйте. Наш заведующий клубом, Василий Иванович, человек серьёзный, будете водку пьянствовать и девок приводить, враз вылетите с места! Хлам переберите, чай руки-то у вас не отсохли, что сгодится, то оставьте себе, всё равно мебеля брать негде, в этом году фондов уже нет, и не будет. Так что хотите – ремонтируйте, а нет, так на дрова пустите.

– А спортивный инвентарь куда девать? Он нам без надобности, а мешать будет!

– А мне почём знать? На мне ничего не числиться, наверное, давно уже всё списано, эта комната вообще по документам как малярная мастерская проходит. Но выбрасывать хороший инвентарь негоже. Вы его у крыльца сложите, а я пока у Василия Ивановича спрошу, куда его определить.

Пока завхоз ходил к заведующему клубом, мы очистили помещение от хлама, отодрали доски с окон и вымели мусор. Найденные музыкальные инструменты аккуратно пересмотрели и сложили отдельно. Всё в рабочем состоянии, или ремонтопригодно, но побито, погнуто, продырявлено. Такое впечатление, что когда-то инструменты послужили мишенями и были брошены за ненадобностью. Да так и валяются тут со времён гражданской войны.

Из хлама удалось извлечь четыре почти целых стула, старое продавленное кожаное кресло и явно театральный реквизит – длинную ажурную скамейку, неизвестно как тут оказавшуюся. Да ещё нашёлся большой канцелярский стол, на удивление целый, лишь слегка поцарапанный. Вот на него мы и сложили свои инструменты, да расселись вокруг, кто на что сподобился. Лично я умостился на маршевый барабан, справедливо рассудив, что мой вес он выдержит легко. И теперь как Наполеон перед битвой внимательно разглядывал своё «войско».

В общем-то, всех артистов, прежде чем их пригласить на первое собрание, мы позавчера с Менделем ещё раз обсудили у нас дома. Практически всех приглашённых я уже знал по своим прошлогодним «гастролям» и примерно представлял уровень их мастерства. Но одно дело встречаться где-то мельком, не особенно-то и присматриваясь к чужому выступлению и совсем другое теперь, когда мне предстоит выступать с ними вместе. Впрочем, в первое время мне и выступать-то не придётся.

На первых наших «переговорах» я сразу обозначил рамки будущих взаимоотношений. Мендель наш официальный представитель, или говоря по-простому, художественный руководитель всего музыкального коллектива. Он наш начальник и на нём весь официоз и вся рутина, сопровождающая концертную деятельность. От первоначальных переговоров с заказчиками выступления, до окончательного расчёта с артистами.

А вот я руководитель музыкальный, на мне репертуар, аранжировка песен, сюжет самого выступления, сценический образ артистов и если надо, то и хореография. Уж с моим-то прошлым опытом просмотра шоу мирового уровня, применить несколько новаторских для этого времени приёмов и показать пару-тройку движений для меня труда не составит. Но о последних двух моих «ипостасях» Мендель даже не догадывается, буду «раскрываться» так сказать «явочным порядком» по мере необходимости.

– Мендель, и зачем ты нас пригласил в этот давно погасший очаг культуры? Неужто только затем, чтоб помочь тебе выкинуть старый хлам? Тогда зачем здесь это юное дарование? Мы бы и без него управились! – Танечка шутливо лохматит мне причёску и пытается согнать с барабана, защекотав меня насмерть.

Ну да, у нас с Татьяной Волгиной как-то сразу сложились дружеские отношения с самой первой нашей встречи. Заботливая «старшая сестра» и «младший брат», за которым требуется неусыпный пригляд. Не могу без улыбки смотреть на эту молодую и заводную вокалистку. Она мне немного напоминает Полину Агурееву в роли Тони Царько из «Ликвидации».

Такая же хрупкая и беззащитная на вид, но я уже хорошо с ней знаком и наслышан, что за себя при нужде Танечка постоять сумеет. Восемь лет назад, во время привычного уже для Одессы погрома при очередной смене власти, эта, в то время семнадцатилетняя «нежная тургеневская барышня», защищая себя и подругу, не моргнув глазом из нагана банально положила наглухо троих отпетых налётчиков, восхотевших юного комиссарского тела.

Такие вот в Одессе «барышни». У Тани меццо-сопрано она прекрасно знает три языка и хорошо поёт на украинском, русском и испанском языках, к тому же хорошо играет на скрипке. Но мне больше нравятся её задушевные романсы под гитару, и у меня уже есть, что ей предложить.

– Танечка, так это не я вас собрал, а вот это самое дарование, что сейчас строит из себя Наполеона и не хочет уступать тебе свой барабан. Но вам лучше самим его послушать, меня он убедил, так что слушаем его внимательно, все вопросы потом.

– Шо? Вот из-за этого шкета ты нас здесь и собрал? Мендель, ты шо, совсем больной? Что нам может предложить этот писюк? Петь песенки для детишек? Так он с этим сам хорошо справляется! – вот кто бы сомневался, опять Родик собственной персоной.

– Я слышал, ты панаму закрутил с этой конторой? – Родион обводит руками вокруг себя, показывая на стены комнаты. – Пока не впечатляет! В чём наш гешефт? Играть за грошики для морячков? Так с них много не поимеешь, и такую ораву, что ты тут собрал, с выступлений не прокормишь! Ладно – я! Ну, Танька ещё с романсами, ты со своими куплетами…. Но зачем нам кормить столько музыки? На баяне и ты сыграешь, на скрипке – Таня, я на гитаре. Нам что, раньше было плохо? Зачем тут лишние?

Я встал с барабана и, взглянув на Менделя, слегка пожал плечами, мол, я же предупреждал тебя! И вышел на крыльцо, прикрыв за собой дверь. Вот всем хорош Родик, и голос чистый, глубокий. Уже не тенор, но и не совсем баритон, и поёт задушевно, и песни его нравятся публике.

Но если на свадьбе драка, то могу уверенно сказать, Родик или зачинщик, или спровоцировал. Если музыканты между собой пересрались, значит рядом Родик постоял. Есть такой тип людей, любят конфликты провоцировать, без этого жить не могут.

А ещё они считают себя правыми априори, и обижаются не по-детски, когда их критикуют. За что? Они же только правду говорят, и ничего кроме правды! И даже если при этом заблуждаются, то заблуждаются искренне! За что их ругать-то? А вот то, что порой лучше просто банально промолчать, они этого не понимают. В прошлой жизни у меня была пара таких знакомых, так что я знал, что сами-то по себе они люди не плохие, но лучше от них держаться подальше. Нервы целее будут.

Я сидел на крыльце, сложив руки на коленях и опустив на них голову. Меня душил смех. Ну, я ведь сразу же предупреждал Менделя, что Родик – это большой гембель. Он думает в первую очередь только о себе, совсем не может смотреть в будущее даже на пару дней и, как сессионный певец со своим репертуаром на праздники привлекаться может, но как член коллектива абсолютно бесполезен и даже вреден. Но Мендель очень за Родика просил, и я уступил, но до первого кипеша, и он случился в первый же день. Воистину, кто-то на небесах оберегает меня от будущих крупных проблем.

Не, где-то и в чём-то я Менделя понимаю, таких певцов сейчас мало. Чтоб и молодой был, и работоспособный, и востребованный. Но лучше нам самим подыскать талантливого и работоспособного, а востребованным мы его и сами сделаем, благо, что молодых и амбициозных сейчас хватает. Скрипнула дверь, по крыльцу процокали каблучки и рядом со мной на ступеньку присела Таня. Немного помолчав, она легонько взяла меня за плечо и осторожно встряхнула.

– Мишка! Эй, ты чего плачешь? Расстроился из-за этого Нарцисса? Так плюнь на него, я тоже ушла, будем с тобой вдвоём детишкам петь. А что? Мне нравиться с тобой выступать, ты весёлый и задорный, не то, что этот воображала Родион!

Я оторвал голову от рук и в изумлении поднял взгляд на девушку. Таня за меня переживает? Она посчитала, что я расстроился и сижу тут плачу? Я уставился на её опечаленное лицо и не смог удержаться от смеха. Спустя минуту печальное выражение на её мордашке сменилось на озадаченное, затем удивлённое и наконец, вслед за мной она громко расхохоталась. Так мы сидели и беспричинно хохотали как сумасшедшие, пока не открылась дверь, и Мендель, оглядев нас подозрительным взглядом, не произнёс:

– Чего ржёте как лошади? Заходите, давайте! Собрание продолжается. Родион предпочёл сольную карьеру, как ты, Миша, и предполагал! – и Мендель досадливо поморщился.

– Ну, что ж, раз больше вопросов нет, то первое собрание нашего ансамбля можно считать закрытым. Сейчас вам четверть часа на перекурить – оправиться, и вновь жду в комнате, уже на репетицию. Можете разойтись.

Я с усмешкой наблюдаю как взрослые в общем-то люди с насторожённостью поглядывая в мою сторону выходят покурить на крыльцо.

Ну, да, не сдержался, когда в самый разгар собрания все как по команде полезли в карманы, достали курево и попытались устроить «производственный перекур» прямо в зале. И пофиг, что потом самим же дышать нечем будет, и что певцы у нас вообще некурящие. Вот и рявкнул на курильщиков, да так, что те враз попрятали всё своё «курительно – дымительное» и только смотрели на меня с непонятным выражением, то ли осуждения, то ли восхищения.

Ничего, привыкнут. А в общем собрание прошло конструктивно, Мендель чётко обрисовал перспективы ансамбля и что требуется от каждого. Особо подчеркнул, что по статусу я его зам, а что касается музыки, так и вообще моё слово решающее. Танечка – наша вокалистка. Из мужских голосов у нас остался только Хачик, но у него хорошо слышимый армянский акцент. Если для свадеб и именин, это особой роли не играет и даже придаёт определённый колорит песням, то для эстрады это большой минус.

Поэтому будем пробовать всех наших музыкантов, возможно, найдём «голос» среди своих. Если нет, то будем кого-нибудь приглашать. Вот, Родиона хотели, но он так «выступил», что парни ему чуть по шее не настучали за «бездарей и нахлебников». Наконец все разобрали свой инструмент и расселись, кто на что. Кстати, так не пойдёт, нужно на первое время хотя бы из дома принести стулья и подставки для нот. О чём и говорю музыкантам, но возражений нет, все понимают мою правоту.

Я раздаю музыкантам листочки с нотами, а нашим вокалистам ещё и тексты обеих песен. Так, на всякий случай. Пусть они тоже разучивают и то и другое, мало ли, вдруг пригодится. Да уж, пришлось поработать! Текст-то ерунда, а вот партитура для Столярова и нотная запись для каждого инструмента. Мой первый и нежданный блин, и очень надеюсь, что не комом….

– Первым делом будем разучивать «отважного капитана» для Тани. Концерт через шесть дней в воскресенье, и от того, как мы выступим, будет зависеть наша зарплата, и будет ли она вообще. Так что давайте не ударим в грязь лицом, и покажем, что мы можем намного больше, чем от нас ожидают и достойны гораздо большего, чем нам могут предложить!

– Всего исполним десять песен, если нас, конечно, сразу со сцены не попрут. «Капитаном» будем открывать концерт, а вот Хачатур своей песней его закроет. Остальные восемь берём из нашего прежнего репертуара, поровну, четыре поёт Таня и четыре Хачик. – нам бы сейчас две новые песни успеть отрепетировать, а на будущее…. Ух! Даже самому страшно от того, сколько у меня в памяти песен. На наш век хватит!

* * *

А вот говорил я Менделю, что не стоит недооценивать нашу популярность у обычных горожан. Ну – да! Ансамбль «Поющая Одесса» в самой Одессе пока ещё никому не известен, но это именно что «пока». Но имена Танечки Волгиной и Хачик Гаспаряна у одесситов давно на слуху, да и сам Мендель Фляйшман лицо вполне узнаваемое, так что тот ажиотаж, что сейчас творится у входа в клуб, был мной предсказан ещё два дня назад. И не наша вина, что актовый зал клуба не может вместить всех желающих приобщиться к культурному досугу, о котором так опрометчиво конторское руководство оповестило своих работников.

Конечно, откуда было бы раньше взяться столпотворению у клуба, если митинги проводились в сквере, а в клубе только партийные да профсоюзные собрания и доклады с лекциями, на которые порой трудно собрать столько народа, чтоб и в отчёте можно было галочку поставить, и приглашённого лектора пустым залом не обидеть. А то эти лекторы народ такой обидчивый, ещё возьмёт и накатает жалобу, что политическому просвещению работников не уделяют должного внимания…. Оправдывайся потом, что ты не верблюд!

А тут пять дней подряд из ранее пустующего флигеля несутся задорные мелодии, от которых ноги сами пускаются в пляс и звучат весёлые песни, которым так и хочется подпевать. Конечно, первыми слушателями и восторженными комментаторами стали окрестные мальчишки и девчонки, а затем и ребята постарше подтянулись. У простого народа с развлечениями в Одессе не густо, и новость, что у торгового флота теперь появился свой ансамбль, и первый концерт состоится уже в это воскресенье, моментально облетела все окрестности и взбудоражила всех заинтересованных.

А для того, чтоб спровоцировать ажиотаж хватило двух скромных плакатиков с объявлением о концерте. Один на доске объявлений у дверей в контору, другой на тумбе для объявлений у входа в порт. После чего я и сделал столь блестящее «предсказание». Возле заднего крыльца клуба образовалась стихийная танцевальная площадка, где молодёжь с восторгом отплясывает под наш аккомпанемент, пока мы репетируем.

А «хитами сезона» предсказуемо стали две новые песни, что разучивают наши вокалисты. Я больше не комплексую по поводу плагиата, что поделать, я не композитор и не поэт, мне это не дано. Но здесь и сейчас это мне нужно, а откуда и что я беру, кроме меня никто не знает. Слабое утешение, но утешение же?

– Зал битком набит! – Мендель смотрит в узкую щель, слегка раздвинув кулисы. У нас у всех Премьера! Кажется, что мандражируют все. Хотя с чего бы? У всех за плечами не один год подобных выступлений. На свадьбах, праздниках, просто на вечеринках, а вот подишь ты, волнуются. И только я спокоен как удав, как-то нет мне времени волноваться, вот отыграем концерт, а там уж видно будет. Всё. Пора! Я делаю знак музыкантам, и все занимают свои места, показываю большой палец Менделю и киваю на сцену. Его выход.

Я одессит, я из Одессы, здрасьте!

Хочу открыть вам маленький секрет.[10]

Мендель начинает своё выступление с куплетов которые я нагло передрал у Бориса Сичкина из своего времени. По странному совпадению Фляйшман сейчас напоминает мне одновременно и Бубу Касторского и Попандопуло, только помолодевших лет на десять-пятнадцать. Видимо зрительная память прошлого у меня начинает понемногу стираться и угасать. Куплеты в этом времени довольно популярный жанр и как нельзя лучше подходят для конферанса. По ходу концерта Менделю предстоит представить не только наших вокалистов, но и музыкантов.

Для чего каждый исполнитель приготовил свою небольшую музыкальную визитку. Выглядеть всё это должно легко и непринуждённо, но кто бы только знал, чего мне стоило добиться этой «лёгкой непринуждённости»! Музыканты обычно держатся в тени вокалистов и не привыкли к публичности. Но наш Ансамбль должен быть узнаваем «и в лицо, и на слух», и сегодня мы делаем первые шаги в этом направлении.

Но вот конферансье представляет наш первый номер и объявляет публике солистку. Крылья занавеса начинают медленно расползаться в стороны, раздаются первые аккорды, и Танечка в матросском костюмчике начинает задорно приплясывать в такт музыке, а в зал уносятся первые слова песни.

Жил отважный капитан

Он объездил много стран…[11]

Вчера, когда после окончательной примерки Таня уходила от нас с матросским костюмчиком, мама в шутку пожаловалась нашей соседке:

– Вот Бэллочка, полюбуйтесь на этого негодника! У него ещё совсем нет никакого интэрэса до наших дэвочек, но он уже приводит ко мне барышню и говорит: – Мама, мне нужен шикарный женский костюм для этой красавицы! Так вы спросите меня, шо будет, когда такой интэрэс до дэвочек у него появится? Таки я вам отвечу! Мне придётся открывать пошивочное ателье!

Женщины весело смеются над немудрёной маминой шуткой, а я только тяжко вздыхаю. А что мне оставалось делать, когда выяснилось, что у Тани совсем нет подходящего платья для премьеры песни. Нет, так-то женские матросские костюмчики в это время хорошо известны и вполне себе в моде. Но времени до премьеры оставалось совсем немного, а из знакомых модельеров у меня есть только одна, и она сейчас сидит в первом ряду рядом с Беллой Бояновной, «крёстной мамой» нашего ансамбля и азартно вместе со всем залом подпевает нашей солистке. Успех! Первая песня публике понравилась, и можно немножко перевести дух. Довольный Мендель знаками показывает, что мы идём на бисирование.

Что-то мы перемудрили с хронометражем. Когда делали вчерашний заключительный прогон концерта, то окончательно сошлись во мнении, что на весь концерт у нас уйдёт полтора часа времени, если и будет бисирование обеих новых песен, то дополнительно уложимся в полчаса со всеми поклонами. Итого максимум два часа чистого времени на концерт. Но нет! Публика принимает под овации все наши песни. То ли по хорошей музыке соскучились, то ли погода влияет, или ещё что подействовало, но все песни идут под шквал аплодисментов.

Хачик и Таня выкладываются на полную катушку, хорошо, что я сразу решил их чередовать после каждой песни, чтоб у них была возможность отдыха перед следующим выступлением. Глядя на них и, музыканты играют на пределе своих сил и возможностей. И это не фигура речи, так как никаких электронных усилителей у нас нет, нет даже обычного микрофона, не говоря уж о профессиональном для вокалиста. Так что никакой «фанеры», только то, на что способны твои лёгкие и твои руки. Но недовольных нет, ни в зале, где, несмотря на открытые окна очень душно, ни на сцене, где немного просторнее, но ничуть не свежее, чем в зале.

Мендель, улучшив момент, делает мне «большие глаза» и восторженно шепчет: – Два с половиной часа! – и я его понимаю. На такой успех мы не рассчитывали. Уже видно, что премьера удалась. Концерт подходит к завершению, и я очень надеюсь, что финальная песня получит такое же признание и обретёт ту же популярность, что в своё время получила в моём времени. Даже исполнители чем-то неуловимо похожи между собой. Те же ямочки на щеках, та же чуть застенчивая улыбка и та же внутренняя энергия, что не даёт вокалисту стоять на месте. Разве что Хачатур немного моложе, чем Мурат Тхагалегов, но как говорят: – Молодость – это единственный недостаток, который сам проходит с годами.

И вот финал! Раздаётся ритмичный звук барабана, а затем начинается музыкальный проигрыш, немного напоминающий лезгинку. На сцену пританцовывая, выходит Хачатур и в его руках лёгкий бубен. В зал уносятся первые аккорды и слова песни:

Хороша всем на диво

Так горда и красива[12]

* * *

На город опускаются поздние сумерки, все давно уже разошлись по домам. Усталые, но счастливые артисты. Возбуждённые и довольные зрители. И даже озадаченное таким успехом своего ансамбля конторское начальство. И только в скромном кабинете заведующего клубом сидят печальные завхоз и его шеф. Тускло светит керосиновая лампа и в её неверном свете Опанас Богданович разливает по двум стаканчикам остатки водки. В полной тишине молча берёт стакан в руку и смотрит на своего начальника.

– Так шо, Василий Иванович, стало быть, конец нашей тихой жизни пришёл?

Не дождавшись ответа и не чокаясь, вливает в себя водку и начинает закусывать горбушкой хлеба, макая её в солонку. Василий Иванович, солидный мужчина в годах, поднимает свою рюмку на уровень глаз и смотрит свою стопку на просвет, словно пытаясь там, внутри, что-то для себя разглядеть. Но так ничего и не увидев, зачем-то нюхает водку, морщится и выпивает одним глотком. Поставив стакан на стол, занюхивает корочкой хлеба и с какой-то внутренней тоской вздыхает:

– Эх! Да лучше бы они водку пили и девок водили!

Глава 11. Одесса не только поёт, но и танцует!

Иногда перемены так стремительны, что ахнуть не успеешь не то, что привыкнуть.

Пауло Коэльо

Премьера нашего концерта в клубе торгового флота и одновременно презентация нового ансамбля для широкой публики, закончилась полным триумфом «Поющей Одессы». На следующий день восторженные слухи о прошедшем концерте шумными воробьиными стаями разлетелись по улицам и дворикам Одессы, и обсуждались на каждом углу, казалось, всеми, кто имел язык и уши.

Имена Танечки Волгиной и Хачика Гаспаряна то и дело всплывали в разговорах на совершенно посторонние темы и это ни у кого не вызывало удивления. А словосочетание «Мендель Фляйшман» спустя какое-то время приобрело устоявшееся и общеупотребительное значение успешного человека сумевшего организовать сверхприбыльное дело из ничего, буквально на пустом месте.

Эйфория от выступления чувствовалась и на следующий день после концерта на собрании группы. В отличие от остальных музыкантов, с жаром обсуждающих вчерашнее выступление, я не только не разделял общего восторга, но и находился в подавленном состоянии духа. Успех, конечно, но мне было с чем сравнивать из прошлой жизни, и я понимал, что даже в это время мы могли бы выступить на порядок лучше. Эх, сюда бы мой домашний синтезатор Ямаха! Недорогой и простенький, но как мне его не хватает здесь…. Что мы сейчас имеем из инструментов? Мой аккордеон и баян Менделя. Из медных духовых есть валторна, туба, тромбон и труба, остальные духовые; это флейта, кларнет, гобой и фагот.

Из струнных; скрипка, гитара, балалайка да из ударных бубен и маршевый барабан. Нет даже контрабаса и саксофона, не говоря уж об обычной ударной установке с минимальным набором барабанов и тарелок. Это ещё хорошо, что в клубе имеется старое, но ещё годное пианино, а всех наших музыкантов в группе можно смело называть «многостаночниками». И благодаря тому, что все они относительно незанятые и достаточно самостоятельные люди, вопросов с нехваткой исполнителей пока не возникает.

Рафик Хабибуллин из обеспеченной семьи, учится на последнем курсе в музыкальном техникуме, собирается поступать в муздрамин. Может сыграть и на кларнете, и на гобое, а на флейте играет так, что заслушаешься. Постоянный аккомпаниатор на гитаре у нашей Танечки и мне кажется, что он в неё тайно и безнадёжно влюблён.

Сергей Осадчий настоящий «нэпманский сынок», в моём времени таких зовут «мажорами». Благодаря папаше забот не знает и ни в чём не нуждается, но в музыку влюблён беззаветно. Нормальный компанейский парень, без всяких заскоков и барских замашек. Я вообще не знаю такого инструмента, на котором он играть не умеет, но на трубе ему равных нет. Между прочим, тоже выпускник консерватории, только Киевской.

Толик Волков, вроде бы и не еврей, но со своей скрипкой не может расстаться и на пять минут, трясётся над ней как над любимой девушкой и также лелеет её и бережёт. Какая-то она у него именитая и редкая. В прошлом году закончил консерваторию. Но ещё во время обучения у него вышел личный конфликт с кем-то из влиятельных людей в музыкальном мире Одессы. От того все достойные вакансии в городе теперь для него закрыты, но он не унывает. На постоянной основе работает с Менделем и вроде бы, как и не бедствует. При нужде легко сыграет не только на скрипке, но и на валторне, и на тромбоне.

И наконец, последний из наших музыкантов, но далеко не последний музыкант, это Яша Супрун. Окончил харьковскую музыкальную профшколу по классу контрабаса, и переехал с родителями в Одессу. Здесь познакомился с Фляйшманом и теперь тоже работает на него на постоянной основе. Со слов Менделя Яша виртуоз игры на контрабасе каких ещё поискать. У нас он играет на духовых инструментах, но главное, что мне в нём нравится, так это его склонность к импровизации, вот уж кому ноты точно не нужны!

Таня, наша вокалистка, а ещё скрипка и гитара. Хачатур тоже и вокал, и ударные, и гитара и… балалайка. Когда полгода назад на чьём-то дне рождения я впервые увидел армянина играющего на балалайке, то чуть не заполучил когнитивный диссонанс. Сейчас уже привык, но всё равно иногда ещё пробивает на «хи-хи». Вот такие у нас подобрались «мастера на все руки». Всё-таки Мендель обладает не только талантом организатора, но и «нюхом» на хороших музыкантов. И наш ансамбль при всей его «миниатюрности», а нас всего-то восемь человек, может фактически сыграть как мини-оркестр.

Вот только что б стать настоящим оркестром, мало просто собрать коллектив вместе, нужна ещё идея его объединяющая. Заработать денег? Неплохо, но это не идея, это сопутствующий результат при правильной постановке дела. Стать клубным ансамблем? Считай уже стали, но разве клубная самодеятельность, это предел наших возможностей? Хочется-то большего! Но как этого добиться?

Из прошлой жизни я знаю, что сейчас на западе начинают создаваться и набирать бешеную популярность джаз бэнды и танцевальные оркестры. Появляются новые стили в музыке и в танцах, но всё это там, «в европах и америках», где властвует частный капитал и мерилом успеха выступает количество заработанных денег. В Советском Союзе в приоритете идеология, которой нет дела до чьих-то частных интересов. В любой момент наш ВИА могут прикрыть по идеологическим причинам, и как «в одну телегу впрячь коня и трепетную лань» я пока не имею ни малейшего понятия.

Мендель первым замечает моё пасмурное настроение и подходит ко мне.

– Миша, а ты чего такой мрачный? Что-то случилось дома?

– Случилось, но не дома. Наш ансамбль случился. – я вздыхаю и начинаю делиться с Менделем своими размышлениями. Потихоньку вокруг нас собираются остальные музыканты, разговоры стихают и все внимательно слушают, что я говорю. Ссылаясь на зарубежные музыкальные газеты и журналы, знакомлю музыкантов с последними тенденциями в мире музыки и постепенно подвожу к мысли о трансформации нашего ВИА в нечто большее, с элементами эстрадного театра и мюзик – холла. С увеличением как количественного состава музыкантов в ансамбле, так и с привлечением танцоров сначала на сессионной основе, а потом и на постоянной.

Вижу, что нарисованные мною радужные перспективы ансамбля ребятам нравятся, но Мендель, как старший и более опытный в таких делах вносит долю здорового скептицизма в мои мечтания.

– Миша, всё о чём ты сейчас говоришь, уже было. И варьете, и кабаре, и мюзик – холлы. Я сам начинал свои выступления именно в таких заведениях. Но после революции всё это было объявлено буржуазным пережитком и выброшено на свалку. Да, сейчас в сильно урезанном виде эти виды музыкального представления мало-помалу возрождаются, но это не то, что было раньше. Давай всё-таки пока остановимся на ВИА? В принципе нам никто не запрещает набирать музыкантов и привлекать танцоров, и если есть необходимость, то для выступления в клубе я могу пригласить нескольких знакомых музыкантов и танцоров на дивертисмент.

– Мы даже можем в своих концертах использовать элементы ревю или мюзикла. Но вот афишировать это, поверьте мне на слово, не стоит, уж слишком неоднозначная реакция на них, сами знаете у кого. Мне потому и приглянулось предложенное тобой название «Вокально-инструментальный ансамбль», что оно хоть и непривычно для слуха, но точно отражает суть коллектива и несёт нейтральную окраску, не вызывая раздражения у тех, от кого мы, увы, зависим.

– Но вот в том, что нам нужны инструменты, ты безусловно прав. Ну, контрабас для Яши я достать постараюсь, думаю, нам это не дорого встанет. А вот насчёт твоей ударной установки я даже не знаю, что сказать. Сам говоришь, что в Союзе их не делают. Значит надо обращаться к руководству, но как это обосновать, мы с тобой потом обсудим отдельно. А пока хватит прохлаждаться, все за работу, репетицию никто не отменял!

* * *

Руководство конторы, приятно озадаченное таким шумным успехом своего, но дотоле никому не известного ансамбля через неделю после концерта пригласило худрука «на предметный разговор» о будущем музыкального коллектива в свете открывающихся перспектив. Мендель, и сам непревзойдённый «мастер слова», к чему его обязывает профессия конферансье, да ещё получив от меня конкретные наставления и, включив своё обаяние на полную мощь, произнёс перед заинтригованным начальством прочувственную речь в стиле Остапа Бендера о Новых Васюках. Слава богу, что к этому времени роман «12 Стульев» хоть уже и написан, но ещё не издан.

Начальство, воодушевлённое открывающимися возможностями снискать славу на ниве культурного просвещения и меценатства, а также очарованное завораживающими перспективами прославится на весь торговый флот, без долгих словопрений соглашается с доводами Фляйшмана. Но к немалому обоюдному сожалению, немедленно построить или выделить нам новое большое здание для будущего «культурного центра всего торгового флота», руководство конторой пока не может.

Вот «подселить и уплотнить» они могут, а выделить – нет. Но вдруг неожиданно нашлись средства и фонды на капитальный ремонт клуба и проводку туда электричества, благо мощности позволяют, но раньше просто руки не доходили, да и нужды особой не возникало. Вскоре работа в клубе закипела и уже через два месяца мы разместились в новой гримёрной, оборудованной специально для нашего ансамбля, а старый обшарпанный и прокуренный актовый зал благодаря перестройке начал наконец-то напоминать нормальный концертный.

Тем более что его площадь увеличилась за счёт снесённых перегородок и ликвидации деления на какие-то каморки и клетушки, ранее служившие бог весть для каких целей. Новых закупленных стульев хватило только на первые три ряда, дальше стояли обычные скамейки, но мы были и этому рады, тем более что на зиму Мендель планировал перенести танцы под крышу и у нас уже был, считай готовый танцпол, только скамейки к стене убери.

Скверик напротив клуба тоже благоустроили. Построили небольшую летнюю сцену для музыкантов и навес от дождя и солнца. Установили скамеечки вокруг площадки да вкопали несколько столбов под электроосвещение и огородили скверик забором, сделав проход на танцевальную площадку платным. Стоимость билета установили сравнительно небольшой, так что народ побухтел, но всё-таки понёс свои гривенники в кассу. Танцевать бесплатно, но за забором стало считаться «босячеством» и «подзаборное» место было отдано на откуп совсем уж мелкой ребятне, да любителям по-тихому распить перед танцами бутылочку вина «для храбрости».

Случились подвижки и в приобретении музыкальных инструментов. До этого из «ударных» инструментов у нас были только ветеран гражданской войны, простреленный и залатанный маршевый барабан, да пара бубнов, принесённых из дома. Но Фляйшман при встрече с руководством сумел вначале заронить в их души смутное беспокойство и некоторую растерянность загадочным и оттого волнующим словом «перкуссия». А затем усугубил душевное смятение, заявив, что без перкуссии музыкальный коллектив возможно ещё и проживёт, но вот без ударной музыкальной установки мы вообще не ансамбль, а только посмешище курам на смех.

Выяснив, что грозное и внушающее уважение название «ударная установка» обозначает всего лишь «барабаны и тарелочки», начальство облегчённо выдохнуло и пришло в благодушное настроение, с лёгкостью дав отмашку на их приобретение. И уже через месяц из самого Нью-Йорка приплыла долгожданная установка, укомплектованная по последнему слову музыкальной техники. Что поделать, если только там оказались и контрагент конторы, и магазин, торгующий необходимыми музыкальными инструментами, и пароход в порту под погрузку на Одессу.

К слову сказать, видимо контрагент оказался большим любителем музыки, но не исключаю, что это и заинтересованные в продажах работники магазина подсуетились. Но когда распаковали ящик «с подарками», даже у меня челюсть упала от того богатства, что мы там увидели. Когда я составлял Менделю «шпаргалку» по ударной установке то, не помня в точности названия всех этих тарелочек и барабанов просто приписал «полный комплект». Что и было выполнено контрагентом в полном соответствии с полученным распоряжением.

Увидев, на какую сумму в валюте приходиться принимать подотчёт, завхоз поначалу грозился уволиться. Затем пообещал застрелиться сам или пристрелить «ту сволочь», что лишает его спокойного сна на ближайшие несколько лет. Но, как обычно и случается в подобных случаях, всё закончилось грандиозной совместной пьянкой «творческой интеллигенции» в кабинете завклуба. Где уже Василий Иванович и Опанас Богданович с превеликим трудом смогли успокоить и удержать подвыпившего и разбушевавшегося худрука. Всё порывающегося вскочить и куда-то бежать, чтоб кому-то накостылять по шее. А заодно оборвать чьи-то уши за подставу с ангажементом белых медведей и грядущую гастроль в тундру.

А перед нами во всей красе встала проблема поиска ещё одного члена коллектива. Дело в том, что в Советском Союзе и понятия такого как «ударник музыкальной установки» ещё не существует. Барабаны есть, бубны есть, литавры есть, даже барабанщики есть, а вот «музыкальных ударников» ещё не было и нет. Они «как класс» начинают только-только появляться, в основном в джазовых коллективах и танцевальных оркестрах. Но опять же, «появляться» там, на западе.

И где теперь нам взять «драммера» я понятия не имею, но это головная боль Менделя, он худрук, вот пусть и ищет. А пока, выбрав место для установки барабанов и освободив музыкальные инструменты от упаковки, мы с восхищением любуемся блистающими лаком барабанами и сверкающими медью тарелками. Даже все стойки и каркасы покрыты полированным хромом, вплоть до самой последней гаечки и болтика. Но меня больше всего поразил бас-барабан. Да он с креплением в каркасе чуть ли не с меня ростом, настоящая «Бочка»! В моё время бас-барабаны стали гораздо меньшего размера, возможно, это было связано с появлением микрофонов, устанавливаемых прямо внутри бас-барабана?

– Это сколько же человек надо ещё принимать, чтоб играть на этих инструментах? – Мендель, опухший после вчерашней «приёмки подотчёта» угрюмо смотрит то на меня, то на установку. Так-то я уже объяснял ему ещё до покупки установки, что хватит одного музыканта, но видимо он теперь уже мне не верит, да и остальные музыканты поглядывают на меня тоже как-то недоверчиво. Конечно, установка вызывает уважение и опасение у незнакомых с ней людей своими габаритами и количеством «предметов».

Помимо «Бочки» в специальном каркасе, к которому крепится педаль колотушки, в неё входит малый барабан на подставке, напольный том-том, тоже на каркасной подставке и два том-тома на стойках. Четыре держателя типа «журавль» для крэш и райд тарелок и сами тарелки в количестве восемь штук, по четыре для каждого вида и разного диаметра. Хай-хэт на длинном стержне и тарелки лоу бой на коротком.

Ничего лишнего, оптимальный набор под наши нужды. Разве что с количеством кронштейнов перебор вышел. Что-то я сомневаюсь, что сейчас кому-то понадобятся одновременно две крэш и две райд тарелки, но лучше уж пусть будут запасные, чем в случае чего искать, где их купить или изготовить. Да и сама установка, заставленная «шляпами» на «журавлях» среди том-томов, выглядит стильно и своими строгими геометрическими формами как нельзя лучше вписывается в «конструктивизм», новый «пролетарский стиль», зарождающийся в СССР. Всё оборудование совершенно нулёвое и по виду самого высокого качества. А судя по понурому виду Менделя, ещё и запредельно дорогое по нынешним ценам.

Хачатур с восхищением оглядывает установку, довольно цокает языком, садится на стул и начинает ладонями выбивать на малом барабане ритм лезгинки. Затем пытается продолжить на том-томах и тарелках, но ударив палец о край хэта, прекращает баловство и встаёт со стула.

– Вай! Какие хорошие барабаны, но как на них играть?

– А это на что? – Таня показывает Хачику барабанные палочки и отважно садится на освободившееся место. Раздаётся быстрая барабанная дробь и новоявленная «драммерша» начинает выбивать ритм вначале на барабане, а затем подключается «бочка». Девушка, азартно приоткрыв рот и высунув кончик языка, уже лупит палочками по крэшу и бренчит хай-хэтом. Пытается дотянуться ногой до педали лоу боя, но при этом раскорячившись как лягушка чуть ли не валится со стула на пол. Мендель в отчаянии хватается за голову и стонет: – Нет! Таня, прекрати немедленно! Моя голова сейчас лопнет. – Таня с сожалением прекращает «музицировать» и встаёт со стула.

– А я бы попробовала, мне нравится! Просто здоровски всё гремит! Но кто меня научит? И кто тогда будет петь? – девушка с грустью осматривает установку и со вздохом протягивает барабанные палочки мне. – Миша, не хочешь попробовать? На, постучи!

Забрав барабанные палочки и удивившись их непривычно большому размеру, действительно «палки», я с независимым видом усаживаюсь на стул и, подмигнув Танечке, легонько пару раз нажимаю на педаль колотушки, проверяя мягкость хода и удобство её расположения. Затем то же самое делаю с хай-хэтом и лоу боем, прислушиваясь к их звукам. Затем примеряюсь палочками к барабанам и тарелкам, просто имитируя удары в воздухе, но не касаясь самих инструментов.

Когда-то давно, ещё в молодости, я по просьбе друга подменял приболевшего аккордеониста, недолго, всего пару недель. Ребята летом лабали на танцплощадке и я неплохо провёл с ними несколько вечеров. Вот их ударник Димка, по кличке «Демон» и дал мне несколько уроков игры на барабанах. Самые простые сбивки. Ничего сложного, любой человек со слухом и чувством ритма выучит за полчаса.

Я прикрыл глаза и попытался припомнить последовательность. Так, как там… для начала играю чуть быстрее, чем адажио, счёт на восьмые ноты. Сначала бочка и одновременно акцент на крэш. Затем хэт, четыре удара по малому барабану, затем два удара в первый том. Далее два удара во второй и опять крэш. Главное не забывать, что бас – это правая нога и играется на счёт «раз» и счёт «три». Поехали!

Получилось с первого раза, да там и нет ничего сложного. Можно даже просто ладонями по стулу и коленям ритм выбить. Я взглянул на молчащего Менделя, заинтересованно смотрящего в мою сторону, и лукаво усмехнулся. А вот сейчас совсем простой ритм, но он когда-то звучал в культовой песне времён моей молодости. И на своём синтезаторе я её играл неоднократно. Естественно, я не собираюсь её петь, времена не те, не поймут! Да и в моё время «не понимали», но ничего поделать не могли, ни на западе, ни в Союзе. А ритм там заводной, просто с первого раза запоминается. Лет пять назад «в прошлом» наткнулся на ролик в ютубе, там парнишка на барабанах соло из квинов выдавал, ничё так, зачётно, мне понравилось. Я начинаю про себя напевать песню. Поехали!

Дружок, ты еще малыш, но так сильно шумишь.

Играя на улице, мечтаешь когда-нибудь вырасти.[13]

Не успел я закончить играть, как на меня с визгом налетела Таня. – Мишка! Ты где так барабанить научился? Научи меня! Я тоже хочу так играть! – я был затискан и расцелован под завистливые взгляды Рафика, а меня уже обнимал и хлопал по спине Хачик. – Вай, маладэц ахпер! Брат, ты чего молчал, что на барабанах играть умеешь? Я тоже так хочу! Если Таню будешь учить, то прошу как брата, меня тоже учи! – и тут меня накрыло плотным ядрёным облаком вчерашнего перегара. Я сдавленно запищал и попытался вырваться из удушающих объятий восторженного худрука, но куда там, бесполезно! Мендель вцепился в меня как голодный медведь в колоду с мёдом.

– Мишка! Паршивец! Что ж ты молчал, что играть умеешь? Я ж думал всё…. Упекут растратчика за полярный круг с медведями хороводы водить. Ты хоть знаешь, сколько она стоит? – Мендель ногой небрежно пихает барабан. – Я б вовек не рассчитался! Но теперь-то ого-го! Вот где они все у нас будут! – худрук воинственно потрясает кулаками, грозя гипотетическим недоброжелателям.

– Да вы что, все тут с ума посходили что ли? Какой из меня драммер? Я пианист! И вообще музыкальный руководитель, а не барабанщик!

– Ну, уж нет! – Мендель ожигает меня хищным взглядом, – Если б я, хотя бы немного представлял себе, что из себя представляет эта твоя «небольшая установка» и сколько она стоит, то хрен бы ты, когда её увидел! И хочу тебе напомнить, что у нас в Одессе пианистов, как тюльки на Привозе, а вот таких дромадеров как ты, нет ни одного. Так что хочешь ты или нет, но тебе на ней играть придётся, других верблюдов у меня нет! – вот так и появился в ансамбле свой самый первый драммер. Но ребята ещё долго надо мной прикалывались, называя не иначе как дромадером. Спасибо Менделю, конечно, но что-то есть в этом символическое.

* * *

Всё-таки Мендель мужик адекватный. Побурчав для приличия всё же с моими доводами согласился. Не смогу я постоянно играть на ударной установке. Придёт осень, начнутся занятия в институте и мне вообще не до ансамбля станет. Я и сейчас-то разрываюсь между учёбой и игрой, но сейчас лето, свободного времени у меня всё же побольше чем зимой. Но и песни писать надо, каждую неделю по одной новой песне Тане и Хачику. Так-то этих песен у меня «как гуталину», но надо тщательно отбирать, что подойдёт для этого времени, а что пока ещё «рано». Да и партитуры песен для Столярова тоже писать надо, он за этим следит строго, а для музыкантов расписывать нотную запись. Этого с меня тоже никто не снимал.

Хорошо хоть и Григорий Арнольдович, и Николай Николаевич мне в этом помогают. Вилинский так вообще молодец, его можно в соавторы смело записывать. Такое ощущение, что он музыку прямо с листа слышит и если видит мои косяки, то тактично указывает и говорит, что он бы записал это по-другому. И никогда даже не намекнёт на соавторство. Однажды я сам это ему предложил, так он на меня таким взглядом посмотрел, что я чуть со стыда не сгорел.

Столяров тоже с интересом следит за моим «творчеством», и на ошибки, если они есть, тоже указывает, но никогда не подсказывает, что и как надо записать: – Миша, автор – ты. Тебе и решать, как должно твоё произведение звучать, вдруг я влезу тебя править, а это окажется гениальной находкой, которую я своей косностью и консерватизмом только испорчу.

А вообще-то мне кажется, что некоторые песни у меня тут стали звучать чуть иначе, чем в моём времени, наверное, я их неосознанно адаптирую под это время и имеющиеся в моём распоряжении инструменты. Слова-то у песен понятно, менять приходится, чтоб не звучали чужеродно, но вот музыка? Как-то раньше не задумывался над этим, хотя в «своём» времени тоже иногда на синтезаторе что-нибудь мудрил с чужой музыкой, но тогда это называл незатейливо – аранжировка. Если друзьям нравилось, то записывал на диск, просто «чтоб было», но вообще-то, конечно, считал свои оркестровки баловством, но вот неожиданно пригодился тот навык.

Через пару недель Фляйшман привёл на репетицию своего знакомого, Костю Волобуева. Тот уже пять лет играл в городском оркестре Одессы, сейчас перешедшим в подчинение Одесскому филармоническому товариществу. Костя в оркестре играл на литаврах и тарелках и пришёл просто из вежливого интереса посмотреть на «иностранную музыкальную ударную установку», о которой ему рассказал Мендель. Пришёл, посмотрел как я играю, сам сел на место барабанщика…. И встал уже поздним вечером, когда все расходились с репетиции. Что сказать? Любовь с первого взгляда! Так у ансамбля появился новый член коллектива – «драммер» Костя. Очень уж ему это иностранное слово по вкусу пришлось, хотя тот же «барабанщик» только на английский лад.

Лето пролетело незаметно. Постоянно занятый или в ансамбле, или в институте я как-то совсем «отбился от коллектива». И Соня, и братья начали на меня всерьёз обижаться, что я почти не общаюсь с ними. Но что поделать, если утром они со мной на пляж бегать ленятся, а весь день и почти каждый вечер я постоянно занят? Хорошо хоть мне теперь не надо ездить на свадьбы и дни рождения. Но ни у кого и вопросов не возникает, а сколько и за что Мендель мне платит. Уже почти весь репертуар ансамбля состоит из моих песен. А «ценник» за выступления на торжествах Мендель задирает такой, что нэпманы только кряхтят… но платят! Так-то музыкантов желающих сыграть на именинах или свадьбах в Одессе пруд пруди…. Но «Поющая Одесса» одна!

– Ай! Лазарь Абрамович, не делайте мне больные нервы и не морочьте голову своим Сёмой! Ну, какой из него жених для моей Цили? За какое такое богатство вы мне можете сказать, што я за него ничего не знаю, если вы даже не можете пригласить на свадьбу «Поющую Одессу» на один вечер? Вот когда Автандил Давиташвилли выдавал замуж свою дочь, так «Одесса» три дня пела на свадьбе его дочери и сына уважаемого Ираклия Каландаришвилли. Сразу видно, что родители невесты и жениха очень приличные и уважаемые в Одессе люди!

Каждые две недели ансамбль давал один концерт в клубе и три раза в неделю играл на танцевальной площадке по вечерам. Популярность ансамбля была такой, что в сквере для поддержания порядка на танцах стал дежурить милицейский пост, а на концерты в клуб пришлось печатать билеты. Хотя сам концерт и был бесплатным, но мест в зале для всех желающих опять стало не хватать, и билеты на концерт теперь распространял местком. Насколько честно, справедливо и по какому принципу идёт распределение мы не знали и не интересовались.

Я сразу предупредил Менделя, чтоб он в это дело не совался, и даже не вздумал бы спекулировать билетами. Мы и так зарабатывали достаточно, хотя официально получали ставку матроса всего в полста пять рублей месячного оклада, в то время как пособие по безработице составляло одиннадцать рублей шестьдесят копеек. Правда, прожить на эти копейки в Одессе, не имея побочного приработка было просто нереально. Ну, так всегда и во все времена пособие было всего лишь средством для поддержания штанов, а не способом для выживания.

Так незаметно лето и пролетело, а затем наступила осень, начались занятия в институте и над моей головой неожиданно стали собираться грозовые тучи, но слава богу, гром прогремел в стороне и не надо мной. Я хоть и храбрился, мол, если что, то я и так проживу не бедствуя, но всё-таки вздохнул с облегчением, когда всё успокоилось. Всё-таки диплом о высшем образовании мне был нужен.

А к новому году как-то незаметно для себя я избавился от «цыганщины» в своих импровизациях. Всё-таки педагоги перебороли мою склонность к «ресторанной» музыке и меня больше не тянуло переиграть лёгкую фортепианную пьесу на мотив русского шансона. Да и с учёбой стало как-то полегче, то ли я уже привык к большим нагрузкам, то ли их и правда стало меньше, но я стал проводить с ансамблем времени гораздо больше, чем раньше. И Фляйшман, хоть и неохотно, но всё-таки тоже пошёл мне на уступки. С наступлением холодов и переносов танцев под крышу клуба, Мендель стал приглашать на дивертисмент своих знакомых танцоров из кордебалета.

И первым танцем, который показали в нашем клубе, стала легендарная Кумпарсита, более известная в моём времени как Аргентинское танго. Благо достать слова песни и ноты мне было несложно. К этому времени танго, написанное чуть более десяти лет назад, уже успело завоевать не только новый свет. В Европе это танго в прошлом году стало самым популярным и имело оглушительный успех. Пришла пора и советских людей ознакомить с этим шедевром, и я не вижу препятствий для того, чтобы это знакомство, не началось с Одессы.

На танц пол, освобождённый от стульев и лавочек, выходит танцевальная пара, раздаются первые аккорды, и начинается танец, а потом в музыку вплетается голос Татьяны:

Questo tango suona sempre

Non smette mai di tormentarmi[14]

Глава 12. Нерадостные перспективы

Реальность никогда не оправдывает наших ожиданий.

Пауло Коэльо

Несмотря на весь скептицизм Менделя, выступление танцевальной пары публикой было встречено с восторгом. Кто бы что не говорил, но красивый танец нормального человека завораживает и вызывает желание его повторить. Вот и наши гости ещё дважды бисировали, а затем ещё дважды игралось танго, но уже для публики, рьяно пытавшейся повторить только что увиденное. И только волевым решением Фляйшмана эта «тангомания» была прекращена и дальше танцы продолжились по намеченной программе.

Наши гости были в восторге от аплодисментов в свой адрес и горячего одобрения публикой показанного танца. В обычном кордебалете удостоиться таких «персональных» оваций им вряд ли когда-нибудь суждено. Так что вопросов по их дальнейшему ангажементу даже не возникло. Артисты что называется были «закуплены оптом и на корню», и не только за счёт вполне приличной оплаты разового выступления.

Но боже мой, какая всё-таки «большая деревня» эта Одесса! Дивертисмент был в субботу вечером, а уже утром в понедельник я стоял в кабинете Столярова и судорожно пытался понять, что от меня требуется и в чём меня обвиняют. Иногда, когда по мнению Григория Арнольдовича этого требовала ситуация, он мог быть и жёстким, и строгим, и нетерпимым. Я это прекрасно знал, вот только честно не мог понять, в чём я всё же провинился, поэтому и оставалось только хлопать глазками, да печально вздыхать, переживая начальственный гнев и «мотая на ус» выдвигаемые обвинения.

Не, так-то «в целом» мне вскоре стало понятно, что так возбудило профессора и на что изволит гневаться мой преподаватель. Я как-то уже и подзабыл, что Столяров не только ректор Муздрамина, но и главный дирижёр Одесского театра оперы и балета, а как раз оттуда и были приглашены танцоры. Но я не мог понять «частностей». Какое ему вообще дело до того, где его артисты делают гешефт в свободное от основной работы время? Это же сейчас в порядке вещей, что актёры дополнительно зарабатывают себе на жизнь, выступая, где только смогут. Не такая уж и большая зарплата у танцоров кордебалета, чтоб отказываться от дополнительного приработка. И где тут спрашивается криминал, из-за которого меня надо «незводить и курощать»?

Наконец Столяров выдохся, налил в стакан воды из графина и начал её понемногу отпивать мелкими глотками. Делая короткие паузы и перемеживая глотки воды глубокими вздохами и суровыми взглядами в мою сторону. Воспользовавшись возникшей паузой, я тихонько перевёл дух готовясь к новому раунду обвинений. Но вдруг подумал, а какого чёрта я буду терпеть незаслуженные обвинения, если я уверен в своей правоте? Да, теперь-то я понимаю опасения Столярова, и за меня, и за наш ансамбль, и за своих артистов кордебалета.

Но я так же хорошо представляю себе те пределы, до которых могу дойти, не опасаясь последствий. Нет, последствия-то уже всё равно будут, но если к ним правильно подготовиться, то хрен они что смогут мне сделать, так и оставшись последствиями. И – да, за себя я не опасаюсь, мне главное не подставить близких мне людей. Но слишком уж всё хорошо у нас пока складывается чтоб бросать дело на полпути. Мы ещё побарахтаемся!

– Григорий Арнольдович, а что, собственно, произошло? Вы меня в чём-то обвиняете, но я не могу понять сути ваших претензий. Ну, да! Ваши танцоры исполнили номер у нас в клубе, но насколько мне известно это им не запрещено. Да, они танцевали танго, но и это не запрещено! И вообще бесполезно запрещать хорошую музыку, она как вода, всегда найдёт дырочку в запретах и просочится! К тому же, если мне не изменяет память, танго запретили в царской России в четырнадцатом году, а советская власть его не запрещала!

В этом я был совершенно уверен. В «своё» время разбираясь с историей «царских долгов» мне довелось пересмотреть множество различных документов, естественно, тех, что мне разрешили посмотреть. Среди нужных для моей работы документов начиная с «царского» периода строительства КВЖД и вплоть до ВОВ, попадалось много интересного, но к делу совершенно не относящегося. Кое-что из прочитанного мне запомнилось, в том числе и на «музыкальную тему», как человеку не совсем чуждому музыке.

Это хорошо, что Григорий Арнольдович воду пил мелкими глотками и успел выпить не так уж и много. Но, его фонтану, оросившему кабинет мог бы позавидовать и кит средних размеров. Ну нельзя же быть таким импульсивным! Я подскочил к преподу согнувшемуся в три погибели и задыхающемуся от попавшей в лёгкие воды и немилосердно колотя по спине помог избавиться от её излишков.

– Кха, кхе, те, тьфу! Тебе «не изменяет память»? Глупый мальчишка! Да откуда ты вообще можешь что-то помнить за то время? И знать за то, что запретила или нет советская власть? Тебе сколько лет-то? Ты уж говори, да не заговаривайся! Хорошо, что я кое-что знаю о твоём прошлом, и понимаю, что ты всё равно от всего отопрёшься. Знаешь, а ведь ты неплохо устроился…. «тут помню, тут не помню». А чуть что, так сразу – «не знаю»! Но со мной твои номера не пройдут! Миша, ты совсем не замечаешь, что порой говоришь такие вещи, о которых в силу своего возраста и знать-то не должен. Но ведь знаешь! Мы, твои преподаватели, к этому уже привыкли, но у постороннего человека это может вызвать ненужный интерес и вопросы. Так что следи за тем, кому и что ты говоришь!

Пипец! Опять прокололся! Прав мой ректор, я совсем перестал «шифроваться». Мама давно уже не обращает внимания на то, что и как я говорю, разве что иногда переспросит, если услышит, что-новое и для неё непонятное. Ребята в группе поначалу на меня косились, но тоже как-то быстро привыкли, что пацан рассуждает как взрослый. Явных глупостей я не говорю, а мой статус музыкального руководителя и зама Фляйшмана, да ещё подкреплённый написанными для наших вокалистов песнями вскоре примирил музыкантов с моей некоторой «чрезмерной начитанностью».

Тем более, что я постоянно приношу в клуб все те новые музыкальные газеты и журналы, что по моей просьбе заказывает и покупает моя мама. На это и списывают мою «излишнюю образованность». А братья и Сонечка, с которыми я хоть и редко, но всё же встречаюсь, вообще не обращают на мою речь никакого внимания, разве что сами стали употреблять некоторые мои словечки, приучая обитателей дома к новым словесным оборотам. И ведь приучили, но я в этом не виноват, само получилось.

– Хедва! Не хочу расчёсывать тебе нервы, но твой Лазарь заховался в дровянике с бутылкой шмурдяка. Шевели булками старая, пока он опять до белочки не допился!

– Ой вей из мир! Щас возьму скалку и устрою ему гранд фестиваль за все мои вирванные годы. Достал уже меня, алкаш запойный!

* * *

Тот наш осенний разговор с ректором продлился недолго, но для меня результат был скорее обнадёживающий. Столяров согласился не настаивать на запрете артистам кордебалета выступать в нашем клубе. В свою очередь я пообещал, что никаких «чарльстонов, фокстротов и шимми» в нашем клубе не будет. На мои заверения Столяров только ухмыльнулся.

– А знаешь, Миша, кое в чём ты прав. Бесполезно ограничивать музыку только запретами, она всё равно «найдёт дырочку». Пусть и будет рядиться в другие одежды. Уж мне-то это известно хорошо. Одна история вальса чего стоит! Запрещали его и в европах, запрещали и в америках, а Штраус как писал, так и продолжал писать. Да и у нас в Российской империи вальс был под запретом, но ведь и наши композиторы вальсы писали. Так что вальс, как ты говоришь, «просочился». Так и сейчас, тот же чарльстон запретили, но ведь танцуют! Хоть и называют его «ритмическим» или «гимнастическим» танцем.

И уже прощаясь, вдруг нахмурился и произнёс: – Да! Миша, всё забываю тебе сказать. Помнишь то собрание, когда тебя хотели исключить из института? Так вот, позже ко мне приходил инспектор УГРО и записал твои данные. Насколько я понял, он собирался сделать на тебя запрос во Владивосток. Тебя это не беспокоит? – я беспечно пожал плечами. – А что меня должно беспокоить? Пусть уточняют, если так надо. Мне скрывать нечего! – но холодок тревоги на некоторое время поселился в моей душе. Как оказалось, ни мама, ни Семён Маркович тоже не были в курсе этой непонятной милицейской инициативы. Их это встревожило даже гораздо сильнее чем меня. Но шло время, ничего не происходило и постепенно тревога сошла на нет.

* * *

Так зима и пролетела. Занятия в институте с педагогами, новые песни для Хачатура и Тани, партитуры Столярову и репетиции в клубе. Фляйшман, хоть и частично, но всё-таки добился уступки от руководства конторы, впрочем, оно особо и не возражало, понимая нашу ситуацию, но не горя желанием хоть как-то нам помочь материально. И переложив все проблемы на наши плечи. С переносом танцев под крышу клуба изменилось расписание «вечеров», они стали проходить только в субботу и воскресенье и в пять раз выросла цена билета, став равной одному рублю, что было «больно» по местным меркам.

Но нам пришлось за свой счёт принимать на постоянной основе дворника и по совместительству истопника. И нанимать гардеробщика в концертные и танцевальные дни, а в остальное время работавшего обычным разнорабочим при клубе. Уборщица тоже приходила по утрам «за наши» полставки. А также пришлось оплачивать дрова для отопления клуба и электричество, да и дивертисмент тоже денег стоил. Резкое повышение цены на билеты привело к столь же резкому снижению посещаемости клубных танцев, но только в первое время.

Уже через месяц у нас опять было столпотворение, но радикально изменился состав публики. Если летом на танцы в сквер приходили в основном молодые рабочие и работницы порта, то сейчас в клубе преобладала «золотая молодёжь» Одессы. И к моему немалому удивлению, среди нэпманских сыновей и дочурок вполне себя неплохо чувствовали отпрыски партийной и советской элиты города, да и сами папаши и мамаши не считали для себя зазорным посетить наши танцы и если не потанцевать самим, то полюбоваться на своих веселящихся «детишек», а заодно «в неформальной обстановке» обсудить свои дела. Ну, прямо как в «моём» прошлом времени.

Наши расходы возросли, но руководство конторы наотрез отказало Менделю в установлении платы за концерты. Они по-прежнему были бесплатными и Фляйшман в ответ так же категорически отказался увеличить продолжительность концертов. Представления теперь и так давались каждое воскресенье и длились два с половиной часа. Давать два концерта в день, или увеличить продолжительность до четырёх часов художественный руководитель ансамбля отказался напрочь, мотивируя это усталостью музыкантов.

Такой демарш худрука вызвал предсказуемое неудовольствие начальства, и Мендель стал всё чаще «поглядывать» в сторону филармонического товарищества. Начавшееся противостояние мне очень не понравилось. В клубе мы были сами себе хозяева и в наш репертуар никто не вмешивался. Но что будет, если мы перейдём под крыло «профильной» организации? О былой свободе придётся забыть, и это самое малое, что нас ожидает. Но были и другие проблемы, связанные с таким возможным переходом.

Для нас уйти «под крышу» филармонического общества было непросто ещё и по той причине, что сразу «зависали в воздухе» две кандидатуры наших музыкантов. Толика Волкова, имеющего «волчий билет» ещё со времён учёбы в консерватории и Сергея Осадчего, как сына «социально чуждого элемента». Да и ударная установка являлась собственностью конторы. А без неё мы уже не представляли дальнейшего существования ансамбля. Уже точно не помню, но кто-то из музыкантов в «моём» времени высказался в том духе, что, мол, «ваша группа настолько хороша, насколько хорош ваш ударник».

Полностью согласен с этим высказыванием. Ударная установка просто перевернула мир эстрадной музыки разделив его на «до» и «после». И где нам в случае чего брать новую установку мы понятия не имели. Но и выполнять возросшие требования к ансамблю нам было нереально. Надо было как-то решать эту проблему, и «посовещавшись» с Менделем мы решили обратиться за помощью к Столярову.

– Ну а от меня-то вы чего хотите? – Григорий Арнольдович по моей просьбе согласился принять Фляйшмана. И теперь мы втроём сидим в его кабинете и Мендель, горячась рассказывает моему ректору о нашем ансамбле и ситуации вокруг него. Выслушав наши проблемы, профессор задумчиво крутит в руках карандаш и недоумённо на нас поглядывает. – Я не имею к филармоническому товариществу никакого отношения. И хотя знаком с его руководством, но даже не представляю, как могу вам помочь.

– Помогите нам организовать и провести концерт в здании филармонического общества!

– Где? – похоже мой профессор настолько ошеломлён столь нахальным предложением, что даже его, привычная мне сдержанность, даёт трещину. – Мендель Иосифович, а в здании Оперы вы-таки свой концерт провести не желаете? А шо? Если уж болеть, так на всю голову, чего мелочится-то насморком? Ну, ладно, Миша ещё не совсем понимает, что можно, а что нет, но Вы-то взрослый человек! Вы как себе представляете выступление самодеятельности на сцене, где пел сам Шаляпин! Да вы в своём уме? Это же профанация искусства, если не сказать большего!

Вот тут уже вступаю в разговор я. Теперь моя очередь уговаривать профессора.

– Григорий Арнольдович, так что же получается, всё что я написал, это профанация и к искусству никакого отношения не имеет? А все те партитуры, что я вам передаю вы принимаете только из чувства жалости к бездарности? – своими словами я специально напоминаю профессору о недавнем скандале и о том, как нас клеймили наши недоброжелатели. И профессор, готовый уже разнести в пух и прах наше предложение немного отступает и смягчает тон.

– Миша, я не говорил, что ты пишешь бездарно, но ваше предложение столь неожиданно, что немного выбило меня из колеи. Что вам мешает провести очередной концерт у себя в клубе? Разве вам это кто-нибудь запрещает? Зачем вам такая «высокая» сцена? Вы хоть представляете себе, какие требования и ожидания предъявляются к артистам? Это же исполнители мирового уровня! И вдруг какой-то никому не известный клубный ансамбль. Да с вами и разговаривать никто не станет! Даже и не мечтайте о такой сцене, это не ваш уровень!

– А вот это уже обидно! – Мендель еле сдерживается, так его зацепила столь уничижительная реплика Столярова. – Хочу Вам, Григорий Арнольдович, напомнить, что в моём ансамбле играют и поют самые лучшие артисты города Одесса! И все они с высшим музыкальным образованием, пусть не всеми и не совсем законченным. И не побоюсь этого сказать, что хоть пока они и не имеют мирового признания, но в Одессе мы сегодня самый популярный эстрадный ансамбль!

Таки шо нам тот «мировой уровень», если нас признала сама Одесса? Чтоб Вам в этом убедиться, я приглашаю Вас в любое воскресенье посетить наш концерт в клубе. На каждое наше выступление приходят не только наши советские люди, но и граждане иностранные моряки. Так что наше «мировое признание» где-то уже совсем не за горами. Можете пригласить с собой кого угодно, чтоб составить о нас непредвзятое мнение. А потом посмотрим, наш это уровень или нет, эта ваша «высокая сцена». Может вы ещё гордиться будете, что там выступала сама «Поющая Одесса»!

И вновь в разговор вступаю я. – Григорий Арнольдович, мы в общем-то и не претендуем на исключительность. Почему бы в Одессе не провести смотр художественной самодеятельности? Клубов в нашем городе много, почти в каждом есть музыкальные коллективы, но что они поют и играют, одному богу известно. Так давайте проведём конкурс среди клубной самодеятельности Одессы? Несомненно, кроме нашего ансамбля есть ещё немало хороших и самобытных коллективов. Вот смотр и поможет выявить лучших среди них, а у остальных появится стимул к самосовершенствованию и будет на кого равняться. А «призом» для победителя пусть послужит выступление, как вы выразились, на «высокой сцене». Может быть даже на сцене Вашего Оперного театра. – я улыбнулся профессору, как бы предлагая принять мою последнюю фразу в шутку. Но Столяров остался серьёзен, только стал более задумчив.

– Смотр клубной художественной самодеятельности? – Столяров медленно и чуть ли не по складам произносит фразу, как бы привыкая к ней и пробуя её на вкус. – А что, мне эта идея нравится. Вот умеешь ты, Миша, перекладывать свои проблемы на плечи других! Я ничего вам обещать не стану, это не в моей компетенции решать такие вопросы. Но твои слова я донесу по назначению, тем более что эта проблема действительно назрела и давно требует решения. Возможно, твоё предложение будет принято. Но ещё раз говорю, обнадёживать вас не стану, всё будут решать другие товарищи. Но на всякий случай готовьтесь, идея действительно интересная.

* * *

Заканчивается весна двадцать восьмого года. В конце апреля мне исполнилось десять лет, но выгляжу я немного старше своего возраста. Семён Маркович, что частенько заглядывает к нам на чашечку кофе с капелькой коньяка, с одобрением оглядывает мой растущий организм и всячески приветствует моё увлечение физкультурой. В этом времени я уделяю своему физическому развитию гораздо больше внимания, чем в «своём» прошлом. Начиная с середины апреля и до начала ноября, если позволяет погода по утрам я бегаю на пляж.

Там, среди скалок у меня есть излюбленное место, небольшой пятачок песчаного пляжа, скрытый от посторонних глаз. Хотя в такую рань на море кроме рыбаков редко кого можно встретить. Но мне чужие глаза не нужны в принципе, вот и «шифруюсь» даже от них. Комплекс разминочных упражнений и бой с тенью постоянно привлекал любопытных, шумно комментирующих мою «гимнастику», вот и пришлось «уйти в подполье».

Ещё в прошлом году по моей просьбе и эскизам мама сшила мне фланелевую толстовку с капюшоном и застёжкой на молнии. И небольшой парусиновый рюкзачок, в котором я храню необходимые мне вещи. Не бегать же мне по улицам города с корзинкой? А дядя Ашот, сапожник живущий через два дома от нас, тоже по моим рисункам и объяснениям сшил мне добротные «индейские мокасины» для бега. Что поделать, если ни кед, ни кроссовок в СССР в продаже ещё нет, а в ботинках бегать всё-таки неудобно.

По моей просьбе Рафик, старший брат Додика и Арика, в обмен на моё обещание научить его «парочке боксёрских приёмов» со своими друзьями за сараем-дровяником соорудил турник и подвесил брезентовый мешок с песком. Конечно, не бог весть какая получилась «груша», но для отработки ударов сойдёт. Не по стенке же сарая кулаками лупить. И теперь на импровизированной спортивной площадке частенько слышны хеканья и глухие удары по мешку, или споры мальчишек, чья теперь очередь подтягиваться на турнике.

Мама обеспокоенная моей «физкультурной манечкой», даже Семёну Марковичу пожаловалась, но тот только одобрил моё увлечение и заявил, что он только рад за такую мою «манию» и она несомненно пойдёт мне на пользу. Мама успокоилась и больше не тревожится за такое моё чрезмерное увлечение физкультурой. Пара фланелевых футболок и короткие бриджи завершают мою спортивную экипировку, но мне и этого хватает.

В ненастные дни я с утра занимаюсь на турнике, или дома с гантелями, но руки стараюсь не перетруждать, и даже выполняя своё обещание Рафику только показал на мешке как надо правильно наносить удары. Сам пока по «груше» не стучал. Жду, когда мадам Полякова выполнит мой заказ, в Одессе боксёрские перчатки в магазинах не продаются. К моему удивлению, бокс в СССР в начале двадцатых годов был вообще под запретом как «буржуазный вид спорта» и только в последние два года этот запрет сняли, да и то со скрипом.

Сегодня воскресенье и мама с тётей Беллой с утра ушли на Привоз «делать базар». Мне теперь торопится некуда, отыграв первомайский концерт в клубе, «Поющая Одесса» вновь перешла на «летнее расписание» и теперь у ансамбля только два концерта в месяц в клубе, и три «танцевальных вечера» в неделю в сквере. А я вообще, как тот Пятачок, теперь «совершенно свободен до пятницы», причём до любой. На следующий день после концерта я был уволен, как «несовершеннолетний». Такой вот казус со мной приключился. Воскресный день для меня теперь законный выходной только от учёбы в институте, хотя каникул у меня в этом году похоже опять не будет.

Вот, сижу и выполняю упражнения для распевки голоса, так сказать «разогреваюсь». Юлия Александровна, мой преподаватель по вокалу постоянно мне напоминает, чтоб я и дома не забывал распеваться. Вот и радую соседей своим «вокалом», того и гляди, что-нибудь прилетит в открытое настежь окно. Хотя это я конечно зря иронизирую, соседи давно уже привыкли к моим распевкам, хотя им больше по душе мои песни, иногда даже сами просят, чтоб спел. И я беру аккордеон, выхожу во двор и играю, мне не жалко. А песни мы поём хором, и русские, и еврейские, и украинские, и польские, двор у нас многонациональный.

Я начинаю потихоньку, как это и советует мой педагог, «раскачивать голос» и переходить из среднего регистра в нижний, а затем наоборот в верхний. В нижнем регистре вскоре ожидаемо достигаю предела, всё-таки я пока не мужчина, мой обычный голос – это дискант, даже не альт. Но вот в верх что-то у меня сегодня получается забраться высоко и без всякого напряжения. Сам себе удивляясь я поднимаюсь всё выше и понимаю, что начинаю петь уже фальцетом. При этом у меня нет никакого напряжения или затруднения. Ого! Вот это я обрадую Юлию Александровну, а то она всё ждёт, а у меня всё никак не получается. Ну, значит время пришло для нового шлягера! Я довольный поудобнее устраиваюсь за роялем и начинаю петь:

Дом мой достроен, но я в нём один.

Хлопнула дверь за спиной,[15]

Я ещё продолжаю тянуть своё последнее О-о-о-о, когда за моей спиной и впрямь хлопает дверь и в комнату врывается запыхавшаяся мама, а следом за ней влетает такая же запыханная и растрёпанная Белла Бояновна. Обе женщины с криками бросаются ко мне: – Мишенька, где больно? Ты што-то уронил? Упало на ногу? Ты что-то прищемил? Покажи маме, я подую! Мишенька, не молчи, скажи где у тебя болит?

Я ошарашено смотрю на возбуждённых и взволнованных женщин, и до меня начинает доходить, что они через открытые настежь окна услышали мою песню, точнее самый последний кусок, там, где «станут ветра голосить». На меня непроизвольно нападает истерический смех, чем я ещё больше пугаю женщин. Наконец мне удаётся успокоиться, и я сквозь слёзы начинаю объяснять, что это моя новая песня. – Бац! Подзатыльник прилетает неожиданно и сильно, аж искры из глаз посыпались. А потом я убеждаюсь, что моя мама действительно крутит ухи больно, прав был Додик насчёт моей мамы, ох, как прав, ой как больно!

– Мишка, бандит! Разве можно так пугать маму! Я ж так бежала, шо чуть свой инфаркт не догнала! Да ты весь двор переполошил своими воплями, они ж там все как покусанные носятся. Бэллочка, успокой народ, пока я этого шлимазла воспитывать буду. Ты не помнишь, где-то тут у меня ремень был?

– Фира! Не бей мальчика сильно, ты и так уставшая, а у тебя сердце и нервы! И не бей его по голове, это единственное шо у него есть ценное, но оно хрупкое. Зараз стряхнёшь, потом нигде не починишь!

Белла Бояновна выходит на галерею и вскоре по двору разносится её зычный командирский голос:

– Хедва! Ну шо ты носишься по двору как наскипидаренная кура? И зачем так страшно размахиваешь своим ножичком, ты хочешь уже зарезаться? Или собралась на абордаж? Так ты лет на сто немножко опоздала. Иди чистить уже своего глосика, пока он совсем не заскучал и ещё шевелит плавничками. По такой жаре он тебя долго ждать не станет.

– Арон Моисеевич! Вы опять прятали в дровянике своё фамильное серебро? Вам таки мало, шо в прошлый раз вы спрятали там пять ложек, а нашли только четыре? Вы хотите совсем оставить без приданного вашу будущую правнучку? Нет, это был не погром, никого не пытали и никто так страшно не кричал. Это у Миши наконец-то открылся голос. Да, нам всем с этим придётся смириться, привыкнуть и жить дальше.

В общем, через десять минут Белла Бояновна навела во дворе порядок. Ты только посмотри, что с человеком делает ответственная должность. Была скромная и неприметная секретарша, а как выбилась в командиры, откуда только что и взялось, словно подменили женщину, такая вся из себя стала…. Пантера, одним словом! Её даже мужики во дворе побаиваться начали! И только Рыжик с Пиратом как забились в будку, так до самого вечера вылезти отказывались, а на все попытки Додика выманить их оттуда, один только утробно завывал, а второй жалостливо скулил.

А я впервые в этой жизни был поставлен в угол. Пипец, на шестом десятке лет сподобился, кому скажи так не поверят! То-то мне Эсфирь Самуиловна сразу показалась похожей на фрекен Бок. Вот есть в них что-то общее… домомучительское! Но спорить с моей мамой? Не, у нас в доме таких дурных нету, уши-то у меня не казённые.

* * *

А в институте меня поджидал непредвиденный, а от того более досадный конфуз. Нет, сначала-то, когда я передал партитуру «Оперы» Столярову, тот офигел только от одного названия песни. Я не стал ставить в заголовке «№ 2», так как мог последовать вполне резонный вопрос, и где же тогда Опера № 1? А оно мне таки надо такой совсем нескромный вопрос? Тем более что я и музыку к первой опере помню слабо, а слов не помню совсем? Но и так от увиденных в партитуре нот у педагога брови чуть ли не в кучку на лбу собрались, да и глазки подозрительно округлились. И меня тут же отправили в малый зал на распевку и разогрев, а спустя полчаса прибыли и мои педагоги в полном составе.

Сначала они зачем-то обсуждали партитуру, недоверчиво качая головами и что-то друг другу показывая, доказывая и объясняя на пальцах, потом принялись за меня. Пришлось признаваться, что музыку и слова начал писать ещё полгода назад, а в надежде на будущий голос сочинил вокализ, но закончил буквально вот вчера. И ведь ни грамма не соврал, всё так и было! Полгода потихоньку писал, ожидая, когда мой голос себя проявит. Очень уж мне хотелось попробовать эту вещь. Помню, как впервые услышал эту песню и офигел, не сразу поверив, что это Витас сам поёт в живую, а не звучит его фонограмма в компьютерной обработке.

Наконец меня усадили за рояль, и для начала я просто отыграл музыку. А затем начался мой вокал, и пока я играл и пел всё было нормально, Столяров в такт музыке кивал головой, Вилинский, как замер прикрыв глаза при первых звуках, так и сидел неподвижно и чутко вслушиваясь в мелодию. Юлия Александровна внимательно наблюдала за моим лицом, а Мария Михайловна следила за моими руками. Такое пристальное внимание раньше меня бы смутило, но теперь-то я уже как-то пообтесался и в институте, и ансамбле, так что особо не нервничал, и вот наступила кульминация: – Давние боли идут чередой. Пусть собираются все. – откинув голову и напрягая связки я начал свой вокализ: – У-У-А-А-А….

Мой фальцет звучал ровно и звонко, точно попадая в тональность, никакого затруднения я не испытывал. Наоборот, меня просто распирала внутренняя энергия идущая, казалось, прямо из глубины души, а мелодия вокализа, казалось, зарождалась вообще не в голове, а где-то за её пределами. Наконец вокализ окончился, и я приготовился играть дальше, но меня неожиданно привлёк посторонний звук, показавшийся мне всхлипом. Неужто моих преподавателей так растрогала моя песня? Я взглянул на Базилевич и замер поражённый. Она хохотала! Молча, без звука, но хохотала! Я перевёл взгляд на Юлию Александровну, мой преподаватель по вокалу опустила своё лицо и закрыла его ладонями, спрятав от моего взгляда, но её плечи также содрогались от еле сдерживаемого смеха.

Ничего не понимая, я убрал руки с клавиш и развернулся к Столярову. Видимо мой ошарашенный взгляд окончательно добил моих преподов, и они уже не таясь расхохотались во весь голос. Я впервые увидел и услышал, как степенные и порой жёсткие со студентами люди в прямом смысле этого слова в полный голос ржут как лошади. Сказать, что я был шокирован, это значит не передать и сотой доли моего возмущения, ошеломления, обиды и разочарования.

Я вскочил со стула и хотел выбежать вон из зала, но Юлия Александровна успела меня перехватить и крепко к себе прижать. Удерживая меня и всё ещё продолжая смеяться, женщина начала меня гладить по голове и плечам, словно успокаивая. И наконец успокоившись сама, она пригладила мне растрепавшуюся причёску и крепко удерживая в руках слегка меня отстранила и оглядела как какую-то неведомую зверушку.

– Вот мы и подошли к тому, к чему стремились два года. Ты, Миша, молодец, у меня было мало таких же как ты, целеустремлённых студентов. Я горжусь, что я твой педагог, а ты мой ученик. Но ты меня прости за то, что я тебе сейчас скажу, может это тебя ранит, но сказать это я тебе обязана. Если как певец ты сегодня только чуть приоткрыл дверь в мир большой музыки, то как композитор ты до неё ещё даже не дошёл. И дело вовсе не в том, что всё что ты пишешь, это эстрада. В конце концов это тоже музыка, пусть не такая возвышенная как классика, но тоже востребованная.

Но настоящим музыкантом ты станешь только тогда, когда напишешь действительно стоящую вещь достойную исполнения симфоническим оркестром. А пока… – Юлия Александровна вновь всхлипнула от приступа смеха, ты написал великолепную пародию! Такого блестящего бурлеска я давно не слышала. Откуда ты вообще взял эту идею? Мы так и не смогли понять из какой оперы эта тема. Слова совершено мне незнакомы, неужели ты и правда написал это сам? Великолепно!

– Пародию? Да что Вы вообще понимаете в современной музыке? Консерваторы! – но мой возмущённый возглас был проигнорирован хохочущими педагогами. Да уж, хорошо, что ваш земляк родится только через полвека. Знали бы вы, что у Витаса помимо многочисленных поклонников в бывшем Союзе, даже в Китае больше миллиона фанатов. Они ему в Шанхае памятник при жизни поставили. Но этого я, конечно, уже не озвучил, только пыхтел негодующе. И пытался понять, чего смешного нашли педагоги в моей музыке и над чем они смеются. То, что они не надсмехаются надо мной, я уже понял, но над чем тогда? И при чём тут «пародия» и «бурлеск»? Немного на эту тему пролил свет Николай Николаевич.

– Юлия Александровна, это, наверное, моё упущение, обычно сольфеджио мои студенты начинают усиленно изучать с третьего курса, Мы же привыкли считать, что первичные музыкальные знания студенты уже получили в школе или техникуме. Но это же Миша! Фактически не имея музыкального образования он вечно бежит впереди паровоза, а я об этом забываю.

– Но мне сей опус как первая попытка написать что-то серьёзное понравился. Правда я не стал бы называть его столь претенциозно, всё-таки это скорее «вариация на тему», но никак не «Опера». – Вилинский смешливо фыркнул и обратился ко мне: – Ну что, Миша, ты готов заниматься музыкой «не по-детски», как ты любишь выражаться, а по-настоящему? Тогда будь готов в ближайшие четыре года посвятить себя музыке целиком и без остатка.

– Вот-вот! – Григорий Арнольдович не преминул вставить «свои пять копеек» и забить последний гвоздь «в крышку гроба» моих каникул. Надо на лето разработать для Миши усиленную программу подготовки, что б меньше болтался на улице, а больше уделял внимания музыке. И, Николай Николаевич, проведите с Мишей «ликбез» по музыкальной части. Это позор! Студент можно сказать уже третьего курса плавает в определениях и не может правильно идентифицировать музыкальное произведение.

А вам, милые дамы, тоже надо обратить на Мишу более пристальное внимание. Мария Михайловна, Вам не кажется, что Ваш подопечный слишком горбится за роялем и слишком высоко поднимает кисти над клавиатурой при игре? Как-то это выглядит не слишком эстетично, поработайте над мальчиком, хотя к его игре у меня претензий нет. Но тут Вам самой решать, увеличивать время занятий, или всё оставить на прежнем уровне.

А Вам Юлия Александровна большое спасибо и примите моё искреннее восхищение. Вы опять блестяще показали, что Ваша методика подготовки вокалистов заслуживает самого пристального внимания, изучения и распространения. Пора покончить с кустарщиной в обучении! Но с мальчиком теперь надо заниматься и заниматься! В Ваши руки попал талант, постарайтесь его развить, как это только Вы и умеете!

Пипец! Это называется «сходил за хлебушком». Написал, нафиг, «Шедевр»! Дома за него по шее получил, в институте каникул лишили, да ещё и нагрузки увеличили. Эх! Жизнь моя жестянка….

* * *

Перед расставанием Николай Николаевич предупредил меня, что Одесская областная организация союза композиторов Украины, председателем которой он является, «поставила вопрос» перед партийным руководством области «Об упорядочивании музыкальных мероприятий самодеятельных коллективов Одессы и Одесской области». Долго же наше с Менделем «послание» добиралось до адресата, но добралось в такие дали и выси, что мы об этом даже и думать не могли! Вот теперь иду домой и гадаю, во что это выльется.

Думаю, что для нас хуже уже не станет. «Поющую Одессу» у нас хотят отжать самым наглым рейдерским захватом. Меня уволили как малолетку, так как я стоял на ставке матроса и как тут возразишь? Всё по закону, хотя принимали меня в ансамбль как пианиста-аккордеониста, и мама давала на это своё разрешение. Тоже всё по закону. Но «закон что дышло, куда повернул туда и вышло». Теперь выкручивают руки Фляйшману, но не на того нарвались, господа-товарищи. Менделя проще самого убить, чем заставить его убить своё детище.

Основное требование выдвинутое Фляйшману, это принять ещё одну вокалистку и одного вокалиста, и трёх музыкантов. Одну музыкальную ставку (меня) уже «освободили». Теперь копают под Сергея и Толика. Да уж…. Походили номенклатурные папы-мамы зимой на танцы и решили, что их детки ничем не хуже, а может даже лучше, чем эта «вертихвостка» Волгина, или косноязычный Хачик. Да и родные детки, играющие и поющие в таком «престижном» ансамбле, это ж такая услада для родительского сердца!

Но вот худрук чего-то кобенится, какую-то ерунду про музыкальные способности несёт. Как это у моего ребёнка нет голоса и слуха? Да её все хвалят! Ну и что, что она не училась в консерватории? Она и так способная! И чего ему надо? С ним уже и по-хорошему говорили, и на неприятности намекали. Нет, упёрся рогом и ни в какую, ну да ничего, и не таких ломали и через колено гнули. Никуда не денется, сейчас фининспекторы закончат проверку, и как пить дать, загремит Фляйшман на нары, раз по-хорошему не понимает! А там и другого художественного руководителя назначат, более понятливого и сговорчивого.

Глава 13. Наш ответ Чемберлену

Наиболее грозное оружие – это слово, которое разрушает жизнь, не оставляя следов крови, и её раны никогда не зарубцовываются.

Пауло Коэльо

Весна двадцать восьмого года для меня неожиданно выдалась напряжённой и связано это было не только с нервной суетой, вызванной окончанием второго курса института и последующими экзаменами, хотя и этого тоже хватило с избытком, и даже не с теми проблемами что возникли вокруг «Поющей Одессы». Попытка «переподчинить» ансамбль и сменить его руководство при более тщательном рассмотрении выглядела настолько по-дилетантски непродуманно и глупо, что кроме усмешки у меня не вызывала ничего. Не, ребята, такие «детские» наезды отбиваются на раз. Ваших хотелок маловато будет, теперь у нас «всё по-взрослому», и документально оформлено. Тщательнее готовиться надо товарищи, далеко вам ещё до рейдеров девяностых.

Намного серьёзнее и опаснее та нездоровая обстановка, что сейчас складывается вокруг песенного жанра вообще. И касается это не только нашего ансамбля. До попадания в это время я как-то особо не задумывался над тем, что и как пели наши деды и бабки. Из детских воспоминаний у меня остались только «Ой мороз, мороз», «Во поле рябина стояла», да «Ехал на ярмарку ухарь купец» и может быть ещё с десяток подобных песен. Ну что могли петь наши предки? Ни магнитофонов, ни компакт-дисков в это время ещё нет, патефоны и граммофоны дороги и от того большая редкость, так откуда могли взяться новые песни у народа? Что пели по деревням ещё их деды-прадеды, то и внуки петь продолжают. Однако оказалось, что я заблуждался и глубину своего заблуждения понял только попав в это время.

Я не могу сравнивать с другими городами, так как кроме Одессы я пока больше нигде не бывал, но если и в других городах поют хотя бы в половину от того, сколько поют в моём городе, то сейчас бывшая российская империя должна напоминать одну большую сценическую площадку. В Одессе поют все и везде. У каждого, даже самого небольшого учреждения, есть свой музыкальный коллектив или хотя бы хор. Чем крупнее предприятие, тем многочисленнее и профессиональнее ансамбль.

Нам просто повезло, что за четыре года существования конторы у неё так и не дошли руки чтоб электрифицировать свой клуб, а среди тех немногочисленных музыкальных любителей-энтузиастов, что до нас играли в клубе так и не нашлось желающих вкладывать свои кровные рубли в «зимнее обслуживание» этого светоча культуры. Что вполне устраивало и завклуба, и его зама по хозяйственной части. Ни забот, ни тревог, а вроде как бы и при деле, и при зарплате.

Появление нашего ансамбля забот прибавило существенно, но кажется наше клубное начальство, принявшее нас по началу настороженно и с опаской, теперь вполне довольно и к нам относится с полным одобрением. Косвенно имея от нас свои сладкие плюшки и маленькие жизненные радости. Сам слышал, как наша уборщица, Глафира Тимофеевна, женщина ещё не старая, но жизнь повидавшая, убирая с утра кабинет завклуба и гремя пустыми бутылками в сердцах бурчала:

– Ну куда ж это годиться-то, а? Ведь Василий Иванович такой мушщина серьёзный и рассудительный был, а нынче кобелюет, стервь, как парнишка молоденький до сладкого впервой добравшийся! Вот как пить дать допрыгается с бабами-то, Катерина прознает, так она ему покажет и девок, и водку… Тьфу ты, бестолочь старая, седина ему в голову, а бес в ребро! Все они, мужики, одним миром мазаны, кобели проклятущие!

«Поющая Одесса» не единственный ансамбль в городе что летом играет для публики. Практически все скверы, парки и пляжи «оккупированы» такими же энтузиастами. Но если мы играем для «галочки в отчёте», а по существу, используем летнюю площадку для репетиций новых песен и не имеем с этих выступлений ни копейки кроме официальной зарплаты, так как билетами на «казённую» танцевальную площадку тоже заведует местком, то в остальных местах отдыха песни и танцы в основном оплачиваются в карман музыкантов.

В сквериках и парках играют и поют не только самодеятельные коллективы от предприятий, в Одессе очень много бродячих музыкантов. Практически на всех рынках, у вокзала, в порту, в поездах и даже в трамваях есть свои певцы. Чаще всего это один певец или группка из двух человек, певец и аккомпаниатор. Реже из двух музыкантов и одного певца или певицы. Аккомпанементом обычно служит гармошка или балалайка, однажды на Привозе видел скрипача. Но такие «продвинутые» музыканты, обычно играют в пивных или кафешках.

В ресторанах и трактирах свои постоянные артисты, по поездам и трамваям за копеечку малую промышляют инвалиды и беспризорники со своими куплетами и «жалейками». По санаториям и домам отдыха, не имеющим своих постоянных артистов, гастролируют настоящие «музыкальные бригады» из пяти-семи музыкантов. Репертуар, конечно, оставляет «желать лучшего», на мой изощрённый вкус в своём большинстве это и песнями-то назвать трудно. Ни мелодии нормальной, ни стихотворной формы, ни интересного сюжета у таких песен обычно нет.

Редко можно услышать что-то действительно на мой взгляд стоящее, зачастую это просто пересказ в музыкальной форме, точнее «перепев» каких-то животрепещущих слухов или новостей, вычитанных в газетах. Вот уж воистину, «утром в газете – вечером в куплете». Но народ слушает, копеечки свои не жалеет и даже платит за листочек со словами песни. Впервые увидев, как какая-то, по виду сельская молодуха покупает такую «песню» я просто офигел. Вот вам и «компакт-диск»!

На мой недоумённый вопрос к Менделю по поводу такой «коммерции», тот только хмыкнул насмешливо и огорошил меня тем, что как оказывается и он тоже продаёт наши песни своим знакомым музыкантам. – А ты Миша разве не знаешь, что кассирша на танцах тоже торгует нашими песнями? Местком на этом неплохо зарабатывает, у них пишущая машинка есть, так они по сотне списков с песен через копирки печатают и через кассиршу на танцах продают. Одна новая песня сорок копеек стоит!

Двадцать месткому, двадцать нам! А знакомым музыкантам я твои новые песни с нотами по десять рублей продаю, влёт уходят! Всё равно и слова переймут и музыку перепишут, так что не убережёмся, как ни скрывайся, да и как тут скроешься, всё же на виду! Но ты не беспокойся, у нас полный «учёт и контроль», Танечка всю бухгалтерию исправно ведёт. Мы же не «хухры-мухры», как ты говоришь, а солидная фирма ЗАО «Поющая Одесса», и Мендель довольно щерится.

Ну, да! Как только в конце марта на Менделя пошли первые «наезды» по поводу нашего ансамбля, так он сразу же и пришёл ко мне. Ансамбль-то наше общее дело, мы с ним всё-таки «компаньоны». Вот и выдал я ему «схему вывода предприятия из-под нежелательного контроля», апробированную ещё «в моё» время. Фляйшман только крякнул от изумления, услышав про такой «изящный финт ушами», ещё не известный в этом времени, а может и известный, да я о таком не слышал.

Так и появилось наше «ЗАО», для регистрации которого Менделю пришлось смотаться в Харьков, благо у него там и знакомцы среди «крючкотворов» есть и, чтоб «не наследить» и раньше времени не возбудить в Одессе кого не надо. А нашими соучредителями стали все музыканты ансамбля и моя мама, как мой «представитель». Всё-таки я ещё несовершеннолетний для таких договоров. То, что наше Закрытое Акционерное Общество, зарегистрировано в столичном Харькове, тоже нам в плюс.

Там же и объявление в пяти местных малотиражных газетах о создании «ЗАО» «Поющая Одесса» появилось. Так что у нас теперь всё по закону, у Менделя и печать есть, а в Харьковском отделении Государственного Банка открыт наш счёт, на который оказывается даже деньги перечисляются. А я-то думал, что мы совсем бесплатно работаем, вот тебе и «галочка в отчёте»! Не тот человек Мендель, что б только ради «галочки» работать. Чужого не возьмёт, но и своего не упустит, повезло мне с худруком!

А наши песни действительно «идут в народ» по самому высокому тарифу. Бродячие музыканты, исполняя наши песни обязательно подчёркивают, что их поёт «сама Одесса» и запрашивают по сорок копеек за листочек с песней. И ведь покупают! Ну так и песни наши разительно отличаются от других и выделяются в лучшую сторону. Это же не какие-то однодневные переделки из газетных статей, наши песни на века! Ну, по крайней мере я так мечтаю….

Да и отношение к песням сейчас совсем иное, более доверчивое что ли, чем «в моём» времени. Каждую нашу песню народ воспринимает как правдивый рассказ о ком-то или о чём-то, и обязательно примеряет на себя или на своих знакомых. И если находят сходство, то и радуются, и негодуют по-настоящему, сопереживая исполнителю или исполнительнице. Далеко за примерами ходить не надо, сам тому был свидетелем. В тот день мы с мамой ходили на Привоз. Хоть и редко, но иногда мы выбираемся за покупками вместе. Моё внимание привлёк стоящий у входа на рынок молодой парень-зазывала с гармонью через плечо.

– Граждане и гражданочки! Мимо не проходим, а подходим ближе, не стесняемся! Сейчас моя сестрица исполнит новую песню «Одессы», в которой девушка жалуется на свою горькую судьбу и подругу-разлучницу. После исполнения все желающие смогут поблагодарить сестрицу копеечкой, сколь не жалко, а у меня купить список песни всего за сорок копеек. Сам писал, без ошибок и разборчиво, у меня шесть классов образования, так что не пожалеете!

– Да врёшь ты шельмец, откель у тебя шесть классов? Небось два всего и закончил-то, так что не дорого ли заламываешь за свои каракули? Да и стоит ли песня таких деньжищ-то?

– Так ты сначала послушай песню, а потом уж и хай её, если не понравится! Барышни, не проходите мимо, послушайте песенку, может она про вас или ваших подружек!

Мне стало интересно, и я тоже остановился. Как-то ещё не приходилось слышать своих песен в чужом исполнении. Моя мама неодобрительно на меня покосилась, но тоже остановилась рядом. Минут через пять непрестанных уговоров и зазываний вокруг парня собралась небольшая толпа заинтересованных зевак в полтора-два десятка человек. Видимо решив, что этого достаточно, музыкант снял с плеча инструмент и растянул меха пробежавшись по кнопкам. А затем заиграл, и девушка запела. Над площадью полилось:

Дурманом сладким веяло, когда цвели сады,

 Когда однажды вечером в любви признался ты.[16]

Музыкант, конечно, немного фальшивил, но у меня уважение своей игрой вызвал. Эту песню мы сыграли только вчера и впервые. Значит он или был на танцах, или стоял за забором и слушал. Со слухом у него как я понял всё было в порядке. Наверное, всю ночь репетировал, небольшие ошибки в игре хоть и были, но песню сильно не портили, тем более что и певица слова не перевирала.

Теперь-то я знаю отчего, скорее всего купила список с песни у кассирши, и тоже всю ночь переписывала, а заодно и репетировала. Но мне исполнение понравилось, никакого музыкального образования у них скорее всего не было, это и по игре, и по пению слышно. Но старались они от души, тем более что и голос у девушки был красивым, и пела она задушевно, с небольшим надрывом, словно жалуясь на свою судьбу, но не переигрывая с жалостью.

Даже я заслушался. Что уж говорить об окружающих? К концу пения женщины, слушавшие песню, дружно начали хлюпать носами и вытирать платками глаза, а пара молодух откровенно рыдали. Даже мужчины, стоявшие в кругу, смущённо потупились, видимо подобная жизненная коллизия была не редкостью. Девушка достала из футляра гармони медную кружку и пошла по кругу протянув кружку к зрителям. Зазвеневшая мелочь говорила о том, что талант исполнительницы зрители оценили по достоинству.

– Убила бы! – мама возмущённо фыркнула и вытерев платочком глаза опустила в кружку с медяками два полтинника, заслужив от молоденькой певицы благодарный взгляд.

– Кого? – я с удивлением взглянул на маму.

– Ту курву, что Танечке дорогу перешла!

– Мама! – моему изумлению не было предела. – Так никто Тане дорогу не переходил, это же просто песня!

– Просто песня? Много ты знаешь!

– Конечно знаю, это ж я песню написал, ты же её слышала!

– Ой, да шо ты там написал? Да шо ты вообще можешь понимать за женское? Иди уже отсюда, писальщик! Вон, лучше парню помоги с музыкой, а то сестрица так душевно поёт, а он, зараза, всё пение своей фальшью портит. Одни страдания через вас!

Вот и пойми этих женщин…

И над всей этой музыкальной идиллией нависли чёрные тучи. Причём не только в Одессе или в Украине. Судя по тем публикациям, что я читаю в газетах, в Советском Союзе нелёгкие времена наступили для всего музыкального сообщества, но в первую очередь это коснулось песенного жанра.

* * *

И я знаю от чего это всё происходит. Но одно дело читать об этих событиях в старых документах, и совсем другое, когда ты сам живёшь в это время и всё это касается тебя непосредственно. Двадцать восьмой год, это последний год «спокойного» НЭПа. Дальше – всё, год «Великого перелома» и финиш. А виной всему политика, точнее борьба политиков за власть. Троцкий, после Ленина второй человек по популярности в партии среди рядовых партийцев, уже снят со всех постов и выслан в ссылку в Алма-Ату. Но это было ошибкой Сталина и к успокоению внутрипартийных волнений не привело.

На своих местах и должностях остались сторонники Троцкого, обвиняющие Сталина в отходе от принципов Марксизма-Ленинизма и основополагающего догмата о неизбежности и необходимости мировой революции. Срыв хлебозаготовок в прошлом году стал одним из катализаторов развернувшейся внутрипартийной схватки за власть и новый курс партии. Спровоцировав заодно и жёсткую полемику, но направленную не на поиск путей выхода из продовольственного кризиса, а на поиск виновников этого кризиса. И такой виновник был найден, им объявили кулака-мироеда и «новую буржуазию» – НЭПманов, а также «перерожденцев» в среде новой советской бюрократии.

Экономика запада уже оправилась от последствий мировой войны и в сторону первого государства рабочих и крестьян полились воинственные высказывания и угрозы. В начале прошлого года Чемберлен, министр иностранных дел Великобритании направил советскому правительству Ноту, которая была расценена как открытое вмешательство во внутренние дела молодого советского государства. Сторонники Сталина воспользовавшись этой Нотой старательно разжигают тезис о внешней военной угрозе и обвиняют троцкистов в том, что они «льют воду на мельницу мировой буржуазии». До обвинений оппозиционеров в предательстве классовых интересов и призывов к беспощадной расправе с этими предателями «железной рукой» карательных органов осталось уже недолго.

Такой ситуацией не могли не воспользоваться и остаться в стороне так называемые «деятели искусств». Прикрываясь фальшивыми лозунгами о борьбе с вредительством и «мировой закулисой» они начали банально сводить между собой меркантильные счёты, выясняя кто из них «более советский» и, следовательно, более других достоин почестей и славы, а кого давно пора выкинуть «на свалку истории». Газеты запестрели фельетонами, статьями и заметками с «разоблачением» безыдейных песенок, сомнительных пьесок и вредительской деятельности как отдельных личностей, так и целых музыкальных объединений. Недоброжелатели и завистники, которых и у нас хватало, не преминули воспользоваться ситуацией и решили пройтись своими грязными лапами и по нам, в надежде если не затоптать, так хотя бы запачкать грязью.

Первый фельетон под броским заголовком «Школа пошлости и разврата» был напечатан в Одесской комсомольской газете «Молодая Гвардия». Случайно или нет, но газета вышла накануне первого «наезда» на Фляйшмана. В фельетоне бойко и со знанием дела описывались «гимнастические танцы», в которых зоркий борец за комсомольскую мораль разглядел пошлую попытку скопировать развратные западные танцы. В частности, нерекомендуемый комсомольцам «буржуазный Чарльстон». Мне вот интересно, а он сам-то скромно стоял в сторонке, или тоже «кривлялся и выкидывал ногами коленца»?

Второй фельетон «С чьего голоса поёт „Одесса“?» был напечатан два месяца спустя в той же газете и за подписью того же автора. На этот раз он клеймил «жестокие романсы», исполняемые Таней и Хачиком, и риторически вопрошал, куда смотрит комсомольский коллектив в целом, и секретарь комсомольской ячейки в частности. И не пора ли молодым портовым рабочим и работницам сурово заклеймить своих товарищей, поющих пошлые и недостойные комсомольцев песни?

Угу, такие «заклеймят», потом догонят и ещё раз «заклеймят». Как танцы заканчиваются, так чуть ли не с боем приходится выгонять этих «клеймильщиков» чтоб закрыть калитку. Ни в какую расходиться не хотят, требуя «продолжения банкета». А куда «смотрит» секретарь комсомольской ячейки? Так известно куда, в ноты, как и весь «комсомольский коллектив». Что для меня поразительно, ребята действительно являются истинными и убеждёнными комсомольцами, это не тот «липовый» комсомол моей юности, когда вся "комсомольская активность" была по сути только для галочки в отчётах.

В нашем ансамбле только трое «беспартийных». Я, как «не доросший» до комсомольского возраста, Фляйшман, как давно его переросший, и Сергей Осадчий, которого наши комсомольцы приняли, а вот райком отказал, как сыну «социально чуждого». И какого хрена тогда удивляются, что рядовые комсомольцы своим вожакам не доверяют? Всё взаимосвязано, раз вы не доверяете своей первичной ячейке, так и они на вас будут с недоверием коситься. Даже Толика Волкова не хотели в должности секретаря первички утверждать, мол «есть мнение»…. Да засуньте вы это «мнение» себе куда поглубже, знаем чьё оно. В общем утвердили, формального повода отказать нету, а уж совсем беспредел творить, так глупо будет выглядеть «с политической» точки зрения. А Таня наш профгрупорг, как я её «по старинке» называю.

Если над первыми двумя фельетонами мы только поржали, так как неизвестно чего хотел добиться этот щелкопёр, скрывающийся под звучным псевдонимом «Соколиный глаз», но рекламу он нам сделал. Даже моя мама, прочитав второй фельетон и задумчиво поглядев в потолок произнесла: – Я таки шо-то не поняла, этот любитель индейцев вас так поругал или похвалил? Он сам-то понял, что написал? Судя по заголовку и тексту статьи, выходит, что вся Одесса поёт с вашего голоса. Вы ему, наверное, денег дали? Ох, и получит он на орехи за такую статью! – но вот третья статья, которую сегодня принёс Фляйшман, смеха уже не вызвала.

Аккуратно положив газету на стол, словно снаряжённую мину, Фляйшман отошёл к окну и испросив у мамы разрешения достал из портсигара папироску. Видимо дело серьёзное, раз уж Мендель закурил. Он это делает очень редко, только когда сильно волнуется. Я только спустя полгода после нашего знакомства узнал, что у него было тяжёлое ранение в грудь. Поэтому и поёт только куплеты, хотя голос сочный и приятный, но песню вытянуть он просто не в состоянии, дыхания может не хватить.

Разворачиваю «Известия», газета серьёзная, орган Одесского окружкома КП(б)У, Окрисполкома и ОСПС. На первой странице большая передовица посвящена предстоящему смотру художественной самодеятельности Одесских предприятий и учреждений. Наконец-то! До начала смотра две недели. Не так уж и много времени, но мы подготовиться успеем, я в ребятах уверен. Тем более, что, судя по всему, смотр растянется на несколько дней, и ещё неизвестно, когда нам выступать. Но что так встревожило Менделя? Начинаю читать…

Млять! Вот где собака порылась…. Я уж и забыл, что двадцать восьмой год, это пик «украинизации», в быту это не ощущается, ни я ни мама не работаем, нас как-то проблемы языка не беспокоят. В институте я общаюсь с преподами на русском языке, но в общем-то могу уже общаться и на украинском, во всяком случае украинскую речь в основном понимаю, хотя свободно говорить так пока и не начал. Просто не было необходимости, а теперь видимо уже и поздно учиться.

«Песни будут исполняться на украинском языке». Пипец, и что делать? Одна Таня весь репертуар не потянет, всё-таки двенадцать песен, по шесть в двух отделениях с одним пятнадцатиминутным перерывом. И в моё-то время певицы всего лишь открывая рот под фонограмму так ухайдакивались за время концерта, что хоть выжимай их. А тут петь надо вживую и с полным напряжением сил, схалтурить нельзя никак, просто не получится. Свернув газету, сижу, бездумно уставившись в одну точку, Мендель, докурив так же молча присаживается рядом. Мама, обеспокоенная нашим угрюмым молчанием в полной тишине, заваривает кофе и ставит перед нами чашки. Немного подумав, наливает рюмку коньяка и ставит перед Менделем.

– Миша, что делать будем? – Мендель отодвигает от себя рюмку в сторону и как-то застенчиво объясняет маме. – Что-то сердце колотится, я, пожалуй, откажусь и от коньяка, и от кофе. Если можно, то немного чая некрепкого и без сахара, просто пить хочется, всё в горле пересохло. – Мама суетливо разжигает керосинку и ставит чайник. Подходит к буфету и взяв коробку с чаем идёт к столу.

– Что будем делать? Петь будем! Задолбали уже эти уроды, когда ж они людям жить-то дадут спокойно, экспериментаторы хреновы! Эти идиоты совсем берега потеряли. Мне вот интересно почему они не написали «Пісні будуть виконуватися українською мовою»? Ведь логично же, что раз вы призываете к украинскому языку, так и сами пишіть і розмовляйте українською мовою. В общем так Мендель Иосифович, вам завтра надо будет наведаться в культотдел окружкома и хорошенько всё выяснить насчёт этого смотра. А то в статье одна вода и никакой конкретики. Заодно намекните им, что услышать от сорока коллективов сорок раз одну и ту же песню, это не Айс! Хотя – нет! Не надо намекать, пусть они ткнутся носом в ту кучку, что сами и наложили!

– А наших музыкантов предупредите, что с завтрашнего дня репетиции начинаются с девяти утра и будут длиться пока не упадём. Нам надо выучить ещё несколько песен, петь будем все, в том числе и Вы. И не беспокойтесь, я вам подберу нормальную песню, Вы же куплеты поёте? Вот и мою новую песню сможете спеть. – а про себя думаю, что Марк Наумыч тоже не был гением вокализа, но пел же? Да так пел, что мороз по коже продирал от его песен. Недаром он был всенародным любимцем.

– От нас хотят песен? Они у нас есть! Я завтра своих педагогов предупрежу, что ухожу на каникулы до конца смотра, так что с вами буду репетировать. Чихать мне, что меня из конторы уволили, из Ансамбля меня никто не исключал. Яша Супрун, Сергей Осадчий и Таня Волгина, вот три вокалиста по одной украинской песне и исполнят. И на этом точка. Больше мы просто не сможем выдать качественную песню, а шоу с заиканием и пением по бумажке устраивать не станем, мы не клоуны!

Я выплёскиваю из себя накопившуюся ярость и машинально подхватив со стола рюмку опрокидываю содержимое в себя. – Ух, а крепкий-то какой! Чуть ли не слёзы из глаз брызнули, а жгучий-то! М-м-м, а ничё так, годный коньяк, дальше-то мягонько пошёл. Отставив рюмку в сторону, я беру чашку с кофе, делаю маленький глоток и счастливо зажмурившись откидываюсь на спинку стула. Меня охватывает лёгкая эйфория. Эх, сейчас бы мне ещё «гавану» для полного счастья и катись оно всё к Чёрту! Не, так-то я не курю, но иногда бывает, что накатывает на меня желание под хороший алкоголь и настроение, хорошую сигару неспешно раскурить и пару-тройку затяжек сделать. Эх, мечты… Из мечтаний меня выводит жестяное дребезжание выпавшей из маминых рук коробки с чаем.

– Миша! Это же КОНЬЯК! Тебе ещё рано пить такие напитки! – драматическому шёпоту моей мамы позавидовала бы любая прима из ведущих театров мира. Я открываю глаза и сделав рукой пренебрежительный взмах произношу: – Да что мне со стопки-то будет? Шо слону дробина. – я спрыгиваю со стула и поднимаю с пола упавшую коробку. Слава богу хоть не раскрылась и чай не рассыпался, хороший чай стоит дорого, так что его беречь надо. Достаю из кармана носовой платок и начинаю сосредоточенно протирать жестянку от пыли. Ух ты, какая интересная картинка на коробке, что-то я раньше не обращал на неё внимания. Я начинаю внимательно разглядывать картинку с грузином в национальном костюме и с кинжалом на поясе на фоне чайных кустов. Мне становится смешно, он что, прямо в своей чохе чайные листья собирал? Или у них вроде бы женщины сбором чайных листьев занимаются? От интересного занятия меня отвлекает встревоженный голос мамы:

– Миша, шо с тобой, чему ты так улыбаешься?

– Эсфирь Самуиловна, похоже, что наш Миша наклюкался! – насмешливая реплика Менделя меня возмущает до глубины души.

– Кто наклюкался? Я наклюкался? Да что мне с писярика коньяка будет-то? Вот если бы я рома или вискаря бутыль жахнул, тогда да! – я кладу коробку с чаем на стол и раскинув руки как крылья становлюсь на половицу. – Вот, наблюдайте! – уверенно делаю первый шаг, но на втором шаге половица коварно изгибается в сторону, и я промахиваюсь мимо неё. Чёрт! Чёта у нас пол не ровный какой-то! И качается. Это что, землетрясение что ли? Надо срочно бежать на улицу, чтоб крышей не придавило! Я разворачиваюсь в сторону двери, но попадаю в мамины руки и крепко к ней прижимаюсь. Уф! И не трясёт ничего и не качается, только спать хочется. Я широко зеваю и уже сквозь полудрёму чувствую, как меня ведут к кровати, раздевают и укладывают спать.

* * *

Утром вернувшись с пробежки, вновь перечитываю статью и убеждаюсь, что вчера всё понял правильно. Все песни на смотре будут исполняться только на украинском языке. Я неодобрительно качаю головой, одно дело, если бы это была инициатива какого-нибудь рядового партийного функционера, но в окружкоме «рядовых» нет. Чем они там думают, одному богу известно. Хотя о чём это я? Они ж и бога отменили. Треть, а то и половина ансамблей просто откажутся участвовать в конкурсе, так как не знают украинского языка на должном уровне. Общаться-то мы все можем более-менее, а вот спеть, это уж не каждому дано. И что с ними после этого будет? Запретят выступать?

Ну и второе, что меня просто смешит, так это выбор песен, точнее, его полное отсутствие. В Одессе навскидку около сорока музыкальных коллективов, а популярных песен на украинском языке не наберётся и десятка. Не, так-то их конечно намного больше, но этот десяток в обязательном порядке войдёт в список исполняемых песен. А учитывая количество ансамблей Одессы, то оценочную комиссию ждёт шикарный марафон из одних и тех же песен с небольшими вариациями.

Впрочем, такая же фигня была бы и «с чисто русским» конкурсом, или еврейским, или польским…. Да просто в этом времени ещё нет тех новых и хороших песен и в том изобилии, в каком его застал я. А значит мы на украинском языке будем исполнять только три новые песни. А остальные будут на русском, но такие, что у комиссии вряд ли рука поднимется их зарубить. Хотя время сейчас такое, что всего можно ожидать. На кухню заходит мама и ехидно улыбаясь взъерошивает мою причёску.

– Ну шо пьяница, проспался? Похмелиться не тянет? Может налить стопочку? Только извини уж, ни рому, ни виски у меня нет! – я краснею и смущённо соплю носом. – Ну, мама! Я ж машинально, я не хотел, оно само получилось! – Ага, само оно… замахнул рюмку не глядя, словно так и надо! Эх, ты! Хоть бы обо мне подумал, раз уж о себе не думаешь. – и дальше на четверть часа последовала антиалкогольная лекция о вреде и последствиях чрезмерного употребления спиртного. Мдя… Рюмку-то всего и выпил, а получил как за хороший загул… Мамы они такие! В каком бы времени не находились.

Уже перед самым моим уходом в институт мама спохватилась: – Вчера вечером мальчишка от мадам Поляковой прибегал, сказал, шо твой заказ выполнили и две пары перчаток пришли из самого Парижа. Сказал, шоб ты готовил тридцать рублей. Миша, вот-таки скажи мне на милость, ты когда ж таким пижоном заделался, шо перчатки заказываешь в самом Париже, да ещё такие дорогущие? Чем тебя Одесса не устраивает? Или ты такой модный, шо твоя мама уже тебе перчатки сшить не может? – сквозь язвительность в голосе мамы чувствуется и нешуточная обида. – Мамочка! Я радостно подпрыгиваю и чмокаю её в щёку, ты только не обижайся, но это специальные перчатки для бокса, ты их и правда сшить не сможешь, вечером сама увидишь!

В институте моё заявление о том, что ради смотра я ухожу «на каникулы» встретило полное понимание. Мои педагоги пожелали и мне и нашему ансамблю удачи и пообещали прийти «поболеть» за наш ансамбль во время его выступления, тем более что и Николай Николаевич, и Юлия Александровна тоже будут участвовать в смотре в качестве наших «оценщиков». На моё ехидное пожелание терпения и выдержки всей комиссии, Вилинский только нервно дёрнул щекой, а Юлия Александровна тяжко вздохнула. Они-то понимают с чем им предстоит столкнуться, только поделать ничего с этим не могут.

* * *

А затем я отправляюсь в клуб, где меня уже дожидаются музыканты. И начинается наш двухнедельный музыкальный марафон. И первую песню мы разучиваем для Менделя, всё-таки надо посмотреть, сможет ли он её спеть. Смог! Всё-таки Фляйшман профессионал высшего класса, и уже вечером без бумажки и практически без сбоев под сводами клуба проникновенно звучат слова замечательной песни, написанной Вениамином Баснером на слова Михаила Матусовского:

С чего начинается Родина?

 С картинки в твоём букваре[17]

Закончив петь, Мендель подходит ко мне и смотря на меня подозрительно заблестевшими глазами хрипло произносит: – Миша, спасибо тебе! Я ж думал, что так и останусь куплетистом, ни на что большее не годным… – порывисто меня обняв Мендель чуть ли не бегом покидает сцену и уходит из клуба. Что ж, на первый раз достаточно.

– Всем спасибо, все свободны! Завтра репетиция в девять, постарайтесь не опаздывать! – в полном молчании ребята начинают покидать сцену. Сергей Осадчий, проходя мимо меня вдруг кладёт мне на плечо руку и тихо произносит: – Спасибо! – а вслед за ним и Хачик толкает по-дружески в бок – Вай, молодец! – остальные музыканты так же скупо выражают мне своё одобрение, и только Таня, видя моё возрастающее недоумение поясняет: – Мендель очень переживал, что не может петь, его это угнетало, а ты считай в него веру в себя вселил. Спасибо тебе Миша от всех нас! – Мдя… неожиданно. И вот не скажешь никому, что это не мне спасибо говорить надо.

На следующий день репетировали песню Сергея. Осадчий великолепно играет на трубе, но вот как вокалисту ему выступать не приходилось. Но Киевская консерватория, это не заштатная музыкальная школа, основы вокала там преподают на хорошем уровне, да и вообще, как парень молодой и в музыку влюблённый Сергей конечно и сам наши песенки напевает. Так что и трудностей с исполнением не предвидится. Тем более, что «Ридна мати моя» была одной из немногих песен на украинском языке, которую я хорошо знаю и люблю. Очень уж она душевная и по популярности в моей юности входила в десятку застольных украинских песен, уступала разве что лишь «Нiч яка мiсячна», после выхода фильма «В бой идут одни старики». Но вторую песню я предложил Яше Супруну, тем более что и голос у него подходящий.

Песню «О матери» я залегендировал как «народную украинскую» услышанную ещё во время моей жизни во Владивостоке. Я вообще часто ссылаюсь на то, что большинство моих песен были мною услышаны во время моего детства. Но похоже, что мои педагоги мне не очень-то верят, но поделать со мной ничего не могут, так как при попытках меня расспросить, я ухожу в глубокую несознанку и говорю, что ничего не помню. И когда вспомню понятия не имею, со всеми вопросами по этому поводу обращайтесь к медицинским светилам, что не раз уже устраивали мне обследования. Хорошо хоть на запчасти пока разобрать не пытаются. Мне повезло, что музыку к «Ночи» я нашёл в архивах консерватории, она была напечатана ещё в четырнадцатом году и я об этом знал ещё из своей «прошлой» жизни.

С финальной песней мы определились на второй день. И Мендель, и музыканты от неё были просто в восторге, думаю, что и публика оценит, уж одесситы точно её примут. Первое отделение мы решили сделать «патриотическим», вести и открывать концерт будет Мендель, затем выступит Рафик Хабибулин. Песня на русском языке, но не думаю, что её не примут, ведь она об Украине, да и времени с тех событий, о которых в ней поётся прошло не так уж много и она должна всколыхнуть воспоминания ветеранов, тем более что строчка «но наш бронепоезд стоит на запасном пути» как нельзя лучше ложится на наше тревожное время.

Каховка, Каховка – родная винтовка

– Горячая пуля, лети![18]

Второй песней и снова на русском языке я предложил песню «Не расстанусь с комсомолом», петь должен Толя Волков, наш комсорг, кому как не ему исполнять эту песню? Вон, ходит и шепчет про себя слова. Видно, что ему песня понравилась, мало всё-таки сейчас хороших песен, а то, что песня эта хорошая, по себе знаю. Всё-таки комсомольцем был и песни тоже пел. Но может это просто ностальгия, песня-то времён моей молодости.

Я в мир удивительный этот пришёл

Отваге и правде учится.[19]

Предлагая Косте песню «Там вдали за рекой», я сразу оговорился, что слышал эту песню ещё в Москве, когда бродяжничал, и попробуй теперь меня проверь, если я больше ничего не помню. Но твёрдо уверен, что слова написал Николай Кооль, а музыку Александр Александров. Так что авторов надо будет обязательно упомянуть. Не думаю, что они услышат об этом смотре, но мне как-то спокойнее на душе. Тем более, что Александр Васильевич и правда в этом году должен написать, а может уже и написал музыку к этой песне.

Там, вдали за рекой,

Загорались огни,[20]

Если со мной, Таней, Хачиком и Менделем проблем не было никаких, то с остальными нашими музыкантами пришлось повозиться. Вот тут мне и пригодилась школа, пройдённая у Юлии Александровны. И слух, и голос у ребят был, не было только опыта выступлений с песней перед публикой. В итоге мы решили, что Таня и Хачик исполнят по две песни, остальные музыканты споют по одной и финальную мы исполним хором. Никакого бисирования не предполагалось, об этом Менделя предупредили отдельно. Слишком плотным был график выступлений.

Нам достался девятый номер и это означало, что мы будем выступать на третий день в четыре часа дня. Утреннее выступление начиналось в десять утра и длилось два часа, затем часовой перерыв и новый коллектив. Так успевали прослушивать по три коллектива в день. Но самое удивительное было в том, что смотр будет проводиться в здании бывшей биржи, в том самом, где выступал Шаляпин и куда мы с Менделем имели нахальство напрашиваться. Похоже, что Владимир Маяковский, посетивший Одессу в марте нынешнего года и выступавший с этой самой сцены, откуда выступал и Фёдор Иванович, пробил «брешь» в броне неприступности «высокой сцены» для обычных, рядовых исполнителей.

* * *

И вот наконец-то пришла суббота 16 июня, сегодня нам выступать. Смотр идёт уже третий день и как я предполагал, репертуар ансамблей особым разнообразием не блещет. Но не мы первые решили «сломать установку» на чисто украинский репертуар. Первыми были железнодорожники со своей песней «Наш паровоз вперёд летит», и попробуй запретить такую песню! А вслед за ними и остальные коллективы начали включать в свой репертуар хорошо известные революционные песни на русском языке, но даже такие вставки общей картины не меняют. Не знаю, что хотели получить от смотра партийные и советские чиновники, но вывод напрашивается неутешительный, песенная база откровенно слаба.

Есть над чем задуматься. Ансамблей много и поют они тоже много, но на смотре только революционные песни или украинские народные. Но и тех и других откровенно мало, а всякую «пошлятину», в виде «жестоких романсов» никто петь не решается, хотя у себя это в основном и исполняют. Почти каждый ансамбль отметился «Яблочком», лезгинкой или гопаком. Один раз это посмотреть интересно, но пять-шесть раз подряд? Так же и с песнями, а смотр только начинается, всего заявлено двадцать восемь коллективов, куда подевались остальные я не имею ни малейшего понятия. Но и так у «оценщиков» впереди ещё неделя напряжённого труда. Мне их даже жалко, страдают-то за что? Я так и не услышал чего хотят устроители, похоже они и сами в растерянности. Недостатки видны уже сейчас и что с этим делать неясно, поэтов и музыкантов «по разнарядке не родишь».

Но вот пришло и наше время. Ансамбль общества «Пищевик» покидает сцену уступая место нам. Видно, что они устали, но довольны и счастливы. Ещё бы, о такой сцене можно только мечтать. А о признании публикой и говорить нечего. Несмотря на небольшое разнообразие репертуара, всех музыкантов провожают аплодисментами. Билеты на концерт бесплатно выдают месткомы, но мест для всех всё равно не хватает, за ними очередь. Всё-таки такой большой праздник у одесситов впервые, и попасть на него хочется каждому. Ажиотаж у публики вызывает наша ударная установка, ну-да, остальные-то ансамбли используют маршевые барабаны с тарелкой на барабане, а у нас целый агрегат. Но вот мы расположились и готовы к выступлению. Мендель в строгом чёрном костюме и при галстуке ждёт разрешения и получив его выходит чуть вперёд.

– Товарищи! Наш смотр музыкальной самодеятельности происходит в сложное для нашей Советской Родины время! Мы первая в мире страна свободного труда. Свободного от гнёта помещиков, фабрикантов и заводчиков. В суровой и кровавой борьбе мы обрели право на эту свободу и никому её не отдадим, что бы там себе не думали наши враги. И пусть они всё ещё мечтают повернуть время вспять, этого не будет! Мы станем и дальше неустанно крепить могущество нашего государства и его Рабоче-Крестьянской Красной Армии, Военно-Морских Сил и Авиации РККА!

– И если какая-нибудь сволочь решит нас проверить на прочность, то мы ответим. Ответим так, что мало никому не покажется! Когда Родина в опасности, нет ничего, что б мы для неё пожалели или не совершили. Наш коллектив на своём собрании, единодушно решил перечислить свою заработную плату за последний месяц на постройку самолётов для наших Красных Соколов! Пусть наш скромный взнос станет тем гвоздём, что наши Соколы вобьют в крышку гроба мировой буржуазии. Это наш ответ Чемберлену, ответ «Поющей Одессы»!

Да, такое собрание вчера было, и это предложил наш комсорг, и все его поддержали. Я не перестаю удивляться энтузиазму своих товарищей и понимаю, что это не поддельный, не фальшивый энтузиазм. Хоть мне и приходилось много читать об этом времени и негативного и положительного, но я, наверное, попал в такой коллектив, где негатив просто не сможет пустить своих корней. Не те это ребята, что поддадутся на чьи-то посулы и провокации. Они обычные, простые, вон, музыку любят хорошую, и переживают, что играть её нельзя. Но надеются, что когда-нибудь разрешат. А песни поют с удовольствием и без всякого принуждения, и советские, и революционные. Время, что ли такое? Или люди?

Пережив шквал аплодисментов и восторженных выкриков, Мендель поднял руку призывая к тишине и запел. Зал замер. Менделя многие знают, и знают, что кроме куплетов он не поёт ничего. И тут такая песня… Минута тишины и зал взрывается шквалом оваций, раздаются крики – Браво! Бис! Но Мендель только улыбается и виновато разводит руками, тем самым показывая, что бисирования не будет и это не его каприз. А затем приглашает на сцену Рафика, показав ему на место рядом с собой и оборачивается к залу:

– Отгремела гражданская война, мы победили, но врагам неймётся, так напомним им, что наш бронепоезд стоит на запасном пути! Итак, «Каховка»! Исполняет студент музыкального техникума Одессы Рафаил Хабибулин!

После исполнения Каховки зал вновь восторженно бурлит восхищёнными выкриками и аплодисментами. Опять раздаются призывы повторить песню на бис, но Рафик уже уступает место Толику. Видно, что Волков волнуется, Мендель успокаивающе кладёт руку на его плечо и вновь обращается к публике:

– Мы можем быть спокойны за своё будущее, пока у нас есть такие замечательные комсомольцы как Анатолий. Первый наш заводила, комсорг, и я уверен, случись с кем беда, он всегда придёт на помощь. Свою песню о комсомоле он посвящает грядущему десятилетнему юбилею этой организации. Поёт выпускник Одесской Консерватории Анатолий Волков!

И опять восторженные крики, и аплодисменты, молодёжь неистовствует, но и более «старшие товарищи» одобрительно хлопают и выкрикивают что-то поощрительное. В общем шуме и гаме просто невозможно что-либо разобрать. На сцену выбирается Костя, а я сажусь на место барабанщика и замечаю, как зал начинает перешёптываться и шушукаться, показывая на меня. Мендель начинает объявлять новую песню:

– «Там вдали за рекой» Музыка Александра Александрова, на слова Николая Кооль. Исполняет выпускник Одесской Консерватории Константин Волобуев!

Костя начинает петь, зал вновь замирает затаив дыхание. Ещё бы, все песни новые, ни разу не слышанные, уже никто и не вспоминает, что петь надо только на украинском языке. Костю провожают овациями, но криков «бис» больше нет, кажется, публика поняла, что мы бисировать не станем, и это не наша прихоть. А на сцену уже выходит Хачик и Мендель объявляет:

– «Тачанка» Исполняет выпускник Одесской Консерватории Хачатур Гаспарян!

Ты лети с дороги, птица,

Зверь, с дороги уходи![21]

Публика в полном восторге. Такие песни! Новые, захватывающие, берущие за самую душу. Ради этого стоило приходить!

Мой выход. Мендель, дождавшись пока Костя усядется за барабаны, а я подойду к нему, проникновенно обращается к залу:

– А сейчас перед вами выступит самый юный участник нашего ансамбля. Хоть он и юн, но всегда готов подменить старшего товарища, как это только что сделал за ударной установкой. Костя, он там тебе ничего не сломал? А то Миша так азартно колотил по барабану, шо я таки уже боюсь за сохранность казённого имущества! – по залу прокатывается смешок, шутки в Одессе любят. И Мендель продолжает:

– Несмотря на свой возраст, Миша успел сполна хлебнуть из горькой чаши. Потеря родителей, два долгих года беспризорных скитаний и бродяжничества без всяких надежд на лучшую долю. Но он нашёл в себе силы вырваться из той порочной трясины, в которую был погружен. Сегодня он студент Одесского Музыкально драматического института, да-да, не удивляйтесь, это так и есть, хоть и звучит фантастически. Но время сейчас такое, товарищи, что возможно всё, было бы желание и воля! И сегодня он споёт вам, о тех, кого мы порой просто не замечаем, о детях, лишённых родительской заботы. Песня так и называется – «Песня беспризорника». Исполняет студент Одесского Музыкально драматического института Михаил Лапин!

Я начал жизнь в трущобах городских

И добрых слов я не слыхал.[22]

Во втором куплете пришлось заменить строчку «край небоскрёбов и роскошных вилл» на нейтральную, «вот день прошёл и вечер наступил», ну нет сейчас в Советском Союзе небоскрёбов, первый только строится в Харькове, да и насчёт «вилл» меня тоже не поймут. В частном владении их нет, передали под дома отдыха или резиденции правительств или наркоматов, но второе – «святое», о чём лучше вообще не упоминать.

Прав был Мендель, зря я эту балладу спел, на перерыв уходим под гробовое молчание зала. Настроение у всех подавленное и это я во всём виноват, упёрся как баран. «Буду исполнять, буду исполнять… пусть обратят внимание на беспризорников!». Ага, когда на них вообще кто-то внимание обращал? Пенёк упёртый! Ладно, впереди «лирическое» отделение, может ещё выправим ситуацию. Таня всхлипывает. Э! А вот этого не надо, тебе сейчас выступать и петь весёлые украинские песни. Соберись! Мендель озабочено смотрит на часы и показывает на выход. Пора!

Мы выходим и занимаем свои места, Мендель выходит на сцену и собирается объявить следующую песню. Но тут происходит что-то непонятное, сначала в одном конце зала раздаются одинокие хлопки потом в другом и вдруг весь зал встаёт и начинает аплодировать. Аплодисменты перерастают в овации и из зала несутся крики: – Даёшь Беспризорника! Бис! Беспризорника! – шум нарастает, и Мендель растерянно смотрит в зал. От стола комиссии Менделю машут рукой и тот поспешно подходит к Вилинскому, он о чём-то быстро переговаривается с Николаем Николаевичем и возвращается к нам. По его лицу блуждает растерянная улыбка: – Ребята, бисируем «Беспризорника», ну Мишка! Вот же стервец! Это ж надо было так спеть, чтоб людей в ступор вогнать! На моей памяти это впервые происходит! Всё! Костя, давай отсчёт.

А после исполнения песни зал наполняется таким шквалом аплодисментов, что кажется сейчас рухнет потолок. Публика словно с цепи сорвалась и аплодирует сразу за два исполнения. Мдя… Если это не успех, то что тогда? Наконец Менделю удаётся успокоить зал, и он вызывает на сцену Сергея.

– Украинская народная песня «Ридна мати моя». Исполняет Сергей Осадчий, выпускник Киевской консерватории!

Рiдна мати моя, ти ночей не доспала,

Ти водила мене у поля край села,[23]

Зал в полном ошеломлении, песня никому не известная, но она просто великолепная и действительно украинская! И слова проникновенные, идущие от самого сердца и берущие слушателей за душу. И снова бисирование! На регламент давно все махнули рукой. Какой к лешему регламент, если тут такие песни? Всё второе отделение мы бисировали. Таня исполняла предпоследнюю песню «Одна калина» Софии Ротару два раза, и её вызывали ещё, но она уже просто не смогла петь и отказалась.

Сумно, сумно аж за край

Не дивись на мене, грай, музико, грай![24]

И вот финальная песня. Все уже устали, но заведённый зал не даёт нам возможности расслабиться, и гонит вперёд, мы тоже на кураже. Мы-то знаем что сейчас произойдёт. Маленькая репетиция апокалипсиса была, когда я в первый раз исполнил финальную песню для своих музыкантов. Ребята предвкушающе переглядываются и улыбаются. Ну, Одесса, принимай подарок! Мендель так и говорит в зал: – А сейчас от «Поющей Одессы» подарок для нашей Одессы-Мамы! – и мы хором запеваем:

Плывут туманы над волной,

Покрыты бирюзой,

Стоит у моря предо мной

Одесса, город мой.[25]

Всё. Финиш!

Глава 14. Год великого перелома

Избегать проблем, с которыми вы должны столкнуться, – это избегать жизнь, которую вы должны прожить.

Пауло Коэльо

И всё-таки я попал в прошлое своего мира. На улице хмарь, настроение у меня такое же. Вот, сижу и читаю статью И. В. Сталина «Год великого перелома» во вчерашней газете «Правда». Я-то помню и знаю, что эта статья, ставшая по сути программным заявлением партии большевиков, а точнее, сторонников Сталина на индустриализацию и коллективизацию всей страны на самом деле по большей части выдаёт желаемое за действительное. И цифры, приводимые в этой статье по факту к действительности, имеют только косвенное отношение.

Весь прошлый и нынешний годы по всей стране вспыхивают многочисленные стихийные выступления крестьян против колхозов и коллективизации, зачастую вооружённые. Об этом шепчутся обыватели, горланят в ресторанах пьяные нэпманы, зло обсуждают на перекурах работяги, иногда до хватания за грудки друг друга и до кровавой юшки из носа, но о бунтах в статье нет ни слова. И газеты не пишут об этих выступлениях их подоплёке и жёстком подавлении этих выступлений, в том числе и с привлечением РККА. Сначала писали, но потом как-то перестали… после смены нескольких главредов. Теперь есть только небольшие статьи и заметки о кулаках и подкулачниках «всячески вредящих колхозному строю».

Нет никаких «решающих успехов в основных областях социалистической перестройки (реконструкции) нашего народного хозяйства». Нет никакого «коренного перелома в недрах самого крестьянства». Слова Вождя: «Речь идёт о коренном переломе в развитии нашего земледелия от мелкого и отсталого индивидуального хозяйства к крупному и передовому коллективному земледелию, к совместной обработке земли, к машинно-тракторным станциям, к артелям, колхозам, опирающимся на новую технику, наконец, к гигантам-совхозам, вооружённым сотнями тракторов и комбайнов» у меня вызывают лишь горькую усмешку.

Это пока что лишь мечты, а в действительности сегодня в подавляющем большинстве только у кулаков и крепких середняков есть нормальные тягловые лошади, плуги и сеялки. У остального крестьянства в основном слабосильные кони и волы, да и то не в каждом хозяйстве, в некоторых по старинке пашут сохой, запрягая вместо нормального тягла корову, а то и сами впрягаясь в постромки всей семьёй. А из сельскохозяйственного инструментария преобладают серпы, косы, вилы да грабли.

И вот эту отсталость и неразвитость сельского хозяйства решено преодолеть одним решительным броском вперёд. Хотя заводы для тракторов и комбайнов ещё только строятся, создавать МТС, по сути, просто не из чего и «опираться» не на что. Ленин говорил при введении нэпа:

«Мы сейчас отступаем, как бы отступаем назад, но мы это делаем, чтобы сначала отступить, а потом разбежаться и сильнее прыгнуть вперёд. Только под одним этим условием мы отступили назад в проведении нашей новой экономической политики… чтобы после отступления начать упорнейшее наступление вперёд».

Тоже детский лепет и отговорка. НЭП вместо военного коммунизма был введён с большим скрипом и существенными ограничениями, но введён вынужденно. Из-за возможного распада страны в условиях тотальной разрухи, слабости советской власти на местах и угрозы потери этой власти большевиками. Его целью было восстановление разрушенного хозяйства, путём создания мелкого товарного производства способного хоть как-то удовлетворить потребности населения в товарах повседневного спроса и в первую очередь снятия социального напряжения за счёт организации торговли между городом и деревней.

В конечном счёте НЭП должен был поспособствовать укреплению советской власти. Преодолению международной изоляции молодой страны советов «признающей частный капитал» и восстановлению на этом фоне внешнеэкономических и внешнеполитических связей. В частную собственность вновь передавались ранее реквизированные и простаивающие мелкие товарные производства, но с максимальной численностью наёмного персонала, не превышающего ста человек. К концу двадцатых годов задачи стоявшие перед НЭПом в основном были решены.

А сами нэпманы, накопив жирок и охмелев от шальных прибылей посчитали, что ухватили Бога за бороду и теперь им сам чёрт не брат. Позабыв про народную мудрость о том, что не стоит кусать руку дающую, дабы не пришлось лизать сапог пинающий…. Набрав силу и войдя во вкус, новая буржуазия начала «показывать зубы», что выразилось в срыве хлебозаготовок 27–29 годов. Когда «сельские буржуи» в виде кулаков и крепких середняков, а глядя на них и остальная крестьянская масса стали отказываться от продажи излишков зерна требуя повышения закупочных цен в преддверии грядущей войны, о которой вовсю трубила советская пресса.

Излишки зерна попросту прятались в схронах или обычных земляных ямах. Что приводило к его повсеместной порче и непригодности в дальнейшем для использования в пищу, да и на корм скотине испорченное зерно давать было опасно. А в городах начал ощущаться острый недостаток хлеба, из-за чего пришлось вводить хлебные карточки и нормы на его выдачу. Что только усиливало социальную напряжённость между городом и селом, между рабочими и крестьянами, да и в среде самих рабочих между «потомственными пролетариями» и недавними выходцами из деревни.

Первоначально Сталин склонялся к Бухаринской модели постепенного «врастания в социализм» через НЭП, тем более что Троцкий, политический соперник Сталина был ярым сторонником интенсивной индустриализации страны за счёт крестьянства, к которому он относился с брезгливым пренебрежением, как к мелкой разменной монете. Но теперь Троцкий выслан за пределы СССР, а индустриализация страны значительно отстаёт от контрольных цифр, намеченных первым пятилетним планом. И этому есть не только субъективные причины, вызванные «человеческим фактором» (обычное разгильдяйство, пьянство, низкая трудовая дисциплина и банальное неумение руководить и планировать свою работу), но и объективные.

Попросту говоря, на дальнейшее «строительство социализма через индустриализацию всей страны» в казне нет денег. А обещанные капиталистами займы на закупку техники под различными предлогами не выделяются. Иностранные послы в СССР докладывают своим правительствам, что СССР «клиент-банкрот». Зерна, основного продукта экспорта из СССР в капиталистические страны под обещанные кредиты в стране собрано недопустимо мало. В счёт погашения кредитов на закупку импортной техники СССР вынужден тратить свои скудные золотовалютные запасы, в том числе начать частичную продажу ценностей из Гохрана.

И тут как по заказу на западе разразился экономический кризис. «Великая Депрессия» дала шанс молодому советскому государству воспользоваться свободными квалифицированными рабочими руками и опытными инженерно-техническими кадрами. В поисках работы в СССР по контракту едут специалисты из Америки и Европы потерявшие работу у себя на родине. Сумма общего контракта на промышленное строительство в СССР составила более двух миллиардов долларов в ценах двадцать девятого года.

А тут ещё и явная военная угроза со стороны, мягко говоря, недружественной Польши, закупившей у Франции в прошлом году четыреста танков. Сталин и его ближайшие соратники понимают, что отставание СССР от капстран в военной мощи неизбежно приведёт к войне и новой интервенции со стороны складывающегося альянса из Франции, Польши и Румынии. И как следствие – неизбежному падению советской власти.

В этих сложных экономических и политических условиях принимается решение свернуть НЭП. Ставший к концу двадцатых годов не просто обузой, но и силой откровенно враждебной советскому строю. В условиях военной угрозы и необходимости скорейшего ввода в строй производственных мощностей решение отказаться от поэтапной коллективизации крестьян и перейти к коллективизации сплошной казалось на тот момент единственно правильным выходом.

Советскому правительству срочно требуются деньги. По первоначальному плану за первую пятилетку 1928–1933 годов планировалось перевести в колхозную собственность всего около четырёх процентов всех крестьянских единоличных хозяйств. Острая необходимость в средствах для развернувшегося строительства промышленных гигантов, что как локомотивы должны были в дальнейшем потянуть вперёд всю экономику молодой страны, привела к отказу от пятилетнего плана коллективизации.

Взять зерно у колхозов казалось намного проще чем у единоличника. Тем более что зерна надо много так как в связи с «Великой Депрессией» появились не только так необходимые в СССР иностранные квалифицированные кадры, но и продовольствие на мировых рынках подешевело, в том числе упали и закупочные цены на экспортную пшеницу снизившись в двадцать девятому году на тридцать процентов.

Нэпман, как и всякий частный предприниматель в условиях свободного рынка подвержен рискам и кризисам. И в первую очередь при банкротстве таких предприятий страдают его работники, пополняя армию безработных. Новая экономическая политика привела к новому серьёзному расслоению и напряжению во вновь появившихся социальных группах: «новой буржуазии» и «наёмных рабочих». К тому же НЭП в условиях однопартийной системы являлся нонсенсом и требовал «либеризации» законов.

По большому счёту НЭПу было необходимо возрождение многопартийности и создание в конечном итоге парламентской республики. К тому же нэпманы, обладая значительными капиталами всячески стремились получать различного рода преференции перед своими конкурентами, в том числе и государственными предприятиями, что приводило к разложению и идейному «разброду и шатанию» в умах «нестойких» партийных работников и «ответственных» советских товарищей.

Говоря простым языком в среде как советской, так и партийной номенклатуры процветает коррупция и взяточничество. И всё это происходит практически в открытую, на глазах у тысяч рядовых партийцев и обычных граждан, сочувствующих советской власти. На своих плечах вынесших и кровавую вакханалию революции, и ужасы беспощадной гражданской войны, и тяготы разрухи с послевоенным восстановлением. «За что мы боролись»? Этот вопрос звучит всё чаще и всё требовательнее, и игнорировать его большевикам – смерти подобно.

Коллективизация и индустриализация поставили на частной кооперации и мелко-кустарном производстве большой и жирный крест. Хотя некоторые мелкие артели и кустари-индивидуалы были окончательно «дожаты» только во времена Хрущёва. Но из прошлой жизни в Брежневские времена я помню и частных закройщиков-портных на дому, и частных фотографов с их «домашними фотоателье». Правда были они в основном почему-то инвалидами и числились «надомниками». Возможно, для них были какие-то исключения и льготы, вот только назвать этих поздне-советских «частников» нэпманами у меня язык не повернётся.

* * *

Я со вздохом отложил газету в сторону и принялся пить остывший чай. На улице пасмурно, а на душе тревожно и не только от статьи. Сегодня пятница, но на занятия в институт я не иду, у меня мама приболела. Начало ноября, вроде бы ещё тепло, днём так вообще +10 +12, и мама вроде бы не девочка чтоб форсить. Но вот пошла к подруге легко одевшись и не убереглась, попала под проливной дождь и пока до дома добралась, вся до нитки промокла, и зонтик не помог. Да ещё видимо и продуло по дороге. Вот и слегла, напугав меня чуть ли не до паники. Добро что Семён Маркович врач хороший, диагностировал острый бронхит и назначил лечение.

Но для этого времени бронхит тоже штука коварная, это не в наше время, когда закинул в рот таблетку, в крайнем случае несколько укольчиков сделал и через недельку ты вновь как огурчик. Сейчас всё намного сложнее и опаснее, лекарств нормальных, мне известных, ещё не изобрели, так что всё лечение по старинке. Порошки, пилюльки, микстуры да я на рынке клюквой, брусникой и малиной закупился. Хорошо помню по прежней жизни, что ударная доза витаминов выздоровлению способствует. Вот и перетираю ягоды с сахаром, да чаи-компоты завариваю. Вроде бы помогает, мама уже не так сильно кашляет и повеселела. Кажется, кризис миновал, и мама идёт на поправку.

По договорённости с преподавателями сегодня и завтра я занимаюсь дома. Всё-таки студентам четвёртого курса доверяют больше, чем первокурсникам. Тем более, что вчера в зале горсовета, как сейчас называется в народе здание будущей Одесской филармонии, был праздничный концерт, посвящённый двенадцатой годовщине Революции, и в составе хора Муздрамина я принимал в нём участие. И вновь солировал со своим «Орлёнком». Похоже, что пора уже «придумать» новую песню, но брать что-то из репертуара своей «прошлой» жизни мне не хочется, а из написанного в этом времени мне пока что ничего достойного не встретилось.

Но музыку, к своему удивлению, я потихоньку пишу. Возможно, мне это только кажется, что музыку сочиняю я, а на самом деле это музыка из моей прошлой жизни. Порой даже затрудняюсь точно сказать, слышал я эту мелодию раньше, или нет. Но вот слова многих песен из моего прошлого я ещё в основном помню, но только если это действительно была песня, а не её звуковая имитация. И у меня неожиданно рано началась мутация голоса. К сожалению, я точно не помню по своей прежней жизни, когда она у меня началась «там», но кажется годам к тринадцати-четырнадцати я уже вполне сносно «хрипел под Высоцкого» на гитаре.

Юлия Александровна первой заметила у меня начавшуюся ломку голоса и сразу снизила нагрузки по вокалу, разрешив петь только лёгкие партии в хоре, хотела даже запретить мне выступать в концерте, но всё-таки согласилась при условии, что я не буду при пении форсировать свой голос. Так что минимум на полгода, а то и на год интенсивность занятий вокалом уходит на второй план.

А ещё теперь мне больше не надо посещать класс дирижирования. Всё-таки разногласия Григория Арнольдовича с власть имущими закончились его «добровольной» отставкой с должности ректора Муздрамина, и он уехал в Москву. Приняв предложение от Немировича-Данченко на должность главного дирижёра в его Московском музыкальном театре, по прошлой жизни мне больше известном как МХАТ.

Но перед самым своим увольнением он сделал мне поистине королевский подарок организовав выпускной экзамен по классу оперно-симфонического дирижирования. Своё решение он объяснил тем, что я давно уже выполнил все требования, предъявляемые к этой дисциплине: на достаточном уровне знаю оперно-симфонический репертуар, умею делать всесторонний анализ оркестровых партитур, владею и свободно применяю различные техники дирижирования, имею опыт оркестрового аккомпанемента вокалистам и инструменталистам, а также опыт концертных выступлений. Проявляю интерес к саморазвитию своих способностей, обладаю хорошим художественным вкусом.

По его словам, я всё это продемонстрировал наглядно, занимая несмотря на свою молодость вот уже в течение двух лет официальную должность музыкального руководителя ансамбля «Поющая Одесса». Не только написав для ансамбля более сорока песен и музыку к ним, но и проводя с ансамблем репетиции, по сути, выполняя обязанности дирижёра оркестра. Кроме того, на всех концертах, что довелось увидеть моему преподавателю я оказывается ещё и дирижировал ансамблем. Исполняя главную партию на том инструменте, на котором в тот момент играл.

Что только подчёркивает мой статус и стиль дирижёра-универсала, довольно-таки большую редкость среди музыкантов. Хм, в общем-то это так и есть, ребята уже привыкли к моей ведущей роли во время концерта и перед ним. Начиная от хореографической проработки движений вокалистов и музыкантов во время репетиций, в расстановке последних штрихов и акцентов перед выступлением и заканчивая сценическим воплощением произведения. Но я не думал, что это так заметно со стороны.

Но я-то понимал, что всё это скорее всего аванс на будущее, и оказался прав. На прощание Григорий Арнольдович наедине мне подтвердил, что до настоящего дирижёра мне ещё расти и расти, но он боится, что в его отсутствии на мне могут отыграться его недруги, как на явном его фаворите и протеже. И неизвестно как может в дальнейшем сложиться моё музыкальное будущее.

Но он и остальные мои педагоги решили, что досрочная аттестация по классу дирижирования не должна вызвать антагонизма у остального профессорско-преподавательского состава института. Тем паче, что я с некоторых пор являюсь любимцем «больших начальников» и своеобразным «знаменем» Муздрамина как «яркий представитель передовой советской молодёжи».

* * *

Ну, да. То выступление «Поющей Одессы» в смотре клубных ансамблей не прошло незамеченным и не осталось без последствий. Сразу после концерта кстати закончившегося бисированием и громовыми овациями с нами пожелали встретиться и поговорить не только члены «оценочной» комиссии, но и председатель исполкома городского совета Одессы и «по совместительству» секретарь окружного комитета партии Г. П. Алексеенко, чем-то напомнившего мне «товарища Самсонова» в исполнении Леонида Куравлёва, начальника «Ассоциации пролетарских музыкантов» из кинофильма «Мы из джаза».

Сразу по окончании концерта, когда мы радостные и возбуждённые начали собирать и упаковывать в кофры свои инструменты к нам подошёл распорядитель в зале и попросил задержаться на несколько минут, пояснив что с нами хотят поговорить ответственные товарищи и возможно «Сам» товарищ Алексеенко. Ждали мы недолго, не прошло и десяти минут как к нам на сцену поднялись члены оценочной комиссии и с ними ещё несколько неизвестных мне людей. Один из них и оказался нынешним главой Одессы.

Поздоровавшись и благодушно улыбаясь, он обратился ко всем нам: – Ну, дивчина и хлопцы, порадовали Вы сегодня народ, порадовали! Я уж и не помню, когда так отдыхал душой и сердцем. Какие песни, какой задор! Так мало того, что порадовали, так и исполняли что-то совсем мне незнакомое. Это где ж так задушевно поют украинские песни? Вот ты, Сергей, мне говорят шо ты с Киева, а я там бывал, но такой песни о маме не слышал. Это ж какие слова! – и Одесский голова вдруг напел первую строчку и при этом совершенно не фальшивя: – Рiдна мати моя, ти ночей не доспала… – немного помолчал и продолжил: – Очень душевная песня, откуда?

Сергей немного растерянно оглянулся на меня, но потом всё-таки собрался и ответил: – Так это на Дальнем Востоке так поют, товарищ Алексеенко. Эту песню Миша из Владивостока привёз! – и Сергей взглядом указал на меня.

– Миша? Вот это хлопчик? – изумление первого секретаря было неподдельным. И обращаясь уже ко мне, продолжил: – А ты-то как там оказался? Где Одесса, а где Владивосток!

Я смущённо потупился, как и положено подростку при разговоре с солидным серьёзным мужчиной, но как бы поборов смущение ответил. – Так это не я там оказался, а мой дедушка. А я там родился. Там вообще много наших вот иногда, когда собираются вместе так и вспоминают родину песни поют, пляшут. – вздохнул и тихо добавил: – Тяжко там сейчас, вот и поют чаще грустные песни о доме, о родных, о маме… – я замолчал и на минуту в зале повисла тишина.

– Ничего, Миша! Сейчас всем тяжко. Но мы в войне победили, разруху преодолели и теперь нам только жить, радоваться, да коммунизм строить. – рука Алексеенко легла на моё плечо. – Да, разбросала нас судьба по всем окраинам необъятной Родины нашей, но ты верь, Миша, социализм мы построим! На зло всем врагам нашим построим! А тебе и твоим сверстникам, когда вырастите только и останется, что крепить и защищать наше завоевание. И продолжать наши победы!

Вот, сразу видно партийную выучку, и с ребёнком поговорил-утешил, и небольшую пропагандистскую речь попутно произнёс, даже сам того не заметив. Знал бы он насколько пророческими окажутся его слова о моём поколении и защите завоеваний. Как раз мои сверстники и встретят врагов самыми первыми, и до Победы доживут немногие…. Нет, это я неправильно подумал…. МЫ вместе встретим врага, и я и мои товарищи. И надеюсь, что до Победы мы всё-таки доживём. Хотя загадывать на перёд сейчас рано, это уж как карта в будущем ляжет.

Наш разговор растянулся чуть ли не на час. Было видно, что для Алексеенко на самом деле было интересно и приятно с нами общаться. Оказывается, он сегодня смотрел все три выступления, и первые два его хоть и не разочаровали, но вопросы вызвали, тем более что, просмотрев стенограмму первых дней смотра он пришёл к тем же выводам, что и я. Но парни, поняв, что это не просто дежурное «пришёл, толкнул агитку и ушёл», а действительно заинтересованный разговор, оживились и засыпали первого секретаря вопросами и предложениями.

Но самым «больным» вопросом для нас было будущее «Поющей Одессы». Мы с Менделем давно обсудили различные варианты и сошлись на том, что будущее всё-таки надо встречать под крылом Филармонии, которой сейчас нет. Но есть Одесское филармоническое товарищество, под крылышком которого вполне себе уютно устроился Одесский городской оркестр. Вот и нам бы как-то туда притулиться. И кажется сейчас у нас шанс появился.

– Вот последняя ваша песня в концерте, конечно, и заводная, и задорная, но всё-таки политически неправильная. Этак публика подумает, что в Одессе только одни спекулянты и живут. – Дядечка! Так это я специально написал и настоял, чтоб в первый раз её так исполнили! Одолели уже эти нэпманы, живут и как не в себя едят и пьют, всё перед друг дружкой похваляются! Вот я и подумал, что смогу так о них напомнить советской власти. Ну надо же с ними хоть что-то делать! А Мендель Иосифович и ребята сразу против были и отговаривали меня.

Но я эту строчку заменю, если надо, то и куплет совсем уберу. Песня-то про Одессу хорошая, прямо за душу берёт! – и я состроил «глазки котика» из будущего мультика про Шрека. На маму такой мой взгляд действует просто убийственно, многократно проверено на практике, подействовало и на главу горсовета. Тот дружески потрепал меня по голове и усмехнулся: – Ну надо же! Вы только посмотрите, какие у меня тут «племяннички» объявились, от горшка два вершка, а уже советской власти указывают, что делать надо! Мы Миша и сами знаем, что пора убирать этих шкуродёров, придёт время и совсем снимем их как грязную накипь.

– А строчку ты всё-таки замени, но куплет оставь. Одесса действительно город музыкантов, сегодня ещё раз в этом убедился. Хотя… публика всё равно всё слышала и теперь петь так и станет, но официально этих слов в песне не будет. Эх! Вот вечно вы молодёжь торопитесь, нет чтоб со старшими товарищами посоветоваться! И что теперь прикажешь делать? Хороших песен совсем мало, не успели ещё их и сложить-то, наша власть совсем молодая, но не петь же теперь старорежимные?

– Так, а комсомол-то у нас на что? У нас же в Одессе есть отличная молодёжная газета «Молодая Гвардия». Вот пусть и обратятся к молодёжи с призывом присылать к ним в редакцию тексты своих песен. Пусть при редакции газеты заведут специальную «музыкальную» редакцию и выделят им одну колонку, где раз в неделю будут печатать самые лучшие тексты песен с призывом к музыкантам Одессы написать на этот текст музыку. Вы же не думаете, что я один такой на всю Одессу? Таких как я много, просто не всем повезло как мне, встретить таких замечательных молодых музыкантов, как в нашем ансамбле.

Похоже, что первый секретарь даже завис на несколько минут, осмысливая то, что я ему только что сказал. – Семён! Ты слышал, что молодёжь предлагает? Именно предлагает, а не стонет и канючит, что вокруг одна пошлятина, безвкусица и жалкое подражание западу. Вот теперь мотай на ус и только попробуй мне не исполнить поручение. А оно будет завтра же, я тебе обещаю! Чтоб уже через неделю такая колонка в твоей газете была! – ого, а быстро тут принимаются решения. Я взглянул на кислое выражение лица «Семёна» и злорадно про себя ухмыльнулся, это тебе не «Соколиного глаза» отправлять за нами подглядывать. Тут головой поработать придёться.

– Нам надо, чтоб по всей Украине зазвучали новые пролетарские песни, такие как «Каховка», «Тачанка» и другие, им подобные. Но и про родной дом, и о наших матерях, да и вообще, чтоб об отчем крае молодёжь тоже пела. Ты Семён подумай, как через свою газету донести до комсомольцев эту мысль, может пару статей написать или очерк? В общем, это твоя епархия, вот ты и думай, а мы, большевики, это начинание поддержим, это я тебе твёрдо обещаю. Но с пошлостью и вульгарностью не цацкайся, не должны комсомольцы петь вредительские нэпманские и безыдейные уличные песенки. И уголовную похабщину тоже следует пресекать, мы это осуждаем и не приветствуем. И нам тоже надо подумать, как с этим сообща бороться.

Тут Фляйшман кашлянул, привлекая к себе внимание и чуть волнуясь начал озвучивать наши с ним выстраданные мысли, что родились в долгих разговорах и спорах. – Товарищ первый секретарь, Вы совершенно правы по поводу безыдейности, пошлости и похабщины в песнях. Мы, молодые музыканты, тоже осуждаем такие песни и у нас есть такое предложение. При филармоническом товариществе надо организовать культурную комиссию, в которой все музыкальные коллективы, что хотят выступать на площадках Одессы обязаны будут регистрировать все тексты песен, которые станут исполнять. И на каждую свою новую песни они должны получить такое же разрешение у комиссии.

– Сейчас ведь как происходит? Приходит музыкант и говорит, что он, допустим, хочет играть в парке. Его спрашивают, а что вы хотите играть? Музыкант что-нибудь играет и ему говорят, хорошо, вот Вам разрешение, идите играйте. А вот что он там играет и какие песни поёт никого больше не интересует. Главное, что разовый сбор за месяц оплатил и на этом всё. А надо чтоб комиссия не только выдавала разрешение, но и контролировала репертуар. Чтоб музыканты не пели всякую пошлятину и чужих песен без разрешения тоже не пели. А то закон об авторском праве вышел, а никто его выполнять не собирается. Наши песни поют все кому не лень, а ни нам с этого ничего не начисляется, ни в налоговую инспекцию ни копейки не поступает.

– Так вы товарищ Фляйшман сейчас о своих гонорарах беспокоитесь, или за чистоту песен боретесь? К тому же то, что Вы предлагаете, называется цензурой, мы от неё ещё при царском режиме натерпелись и Вы предлагаете её вновь ввести? – похоже что Алексеенко из всего монолога Менделя только про гонорары и цензуру мысль уловил. Надо срочно спасать ситуацию, а то под горячую руку сейчас и нас в «шкуродёры» запишут, тогда нам точно мало не покажется. И чего он так взъелся? Будто сейчас цензуры нет. Ага, так я в это и поверил! Наверное, кто-то ему в ухо нашептал что музыканты много зарабатывают?

– Дядько товарищ Алексеенко! Да мы ж не за гонорары говорим! Мы их совсем не имеем, вот хоть у кого спросите. Все музыканты числятся простыми матросами, и только эту зарплату мы и получаем! А все доходы от выступлений на летней сцене или зимой в клубе уходят в кассу месткома конторы. Мы даже зимой за свет, дрова, уголь и воду сами оплачиваем из этих денег, нам контора на это ни копейки не выделяет, но там ещё, наверное, и остаётся даже больше, чем мы зарплату получаем! Но цензура тоже необходима, иначе этот мутный поток ничем не остановить.

– А что бы наши песни слышала и пела вся Украина, нужны гастроли. Но клубный ансамбль таких возможностей не имеет. Никто нас на гастроли не отпустит, да и в любом другом городе нас примут как обычных бродяг, так как никакого официального статуса такой ансамбль нигде кроме Одессы иметь не будет. Так что тут только один выход, переходить всем составом в филармоническое товарищество, но тогда и ударную установку надо у конторы забирать и тоже в филармонию передавать, кроме Кости на ней всё равно никто играть не умеет, а мы без неё как без рук.

Не знаю, то ли это моё эмоциональное выступление так на присутствующих подействовало, то ли моё непосредственное и по-детски наивное обращение к первому секретарю, но присутствующие заулыбались и раздались приглушённые смешки. Да и сам первый секретарь не удержался от улыбки, но затем приняв серьёзный вид обратился к одному и присутствующих: – А что, Давид Наумович не пора ли и нам задуматься о создании полноценной Филармонии? Лично я поддержал бы предложение вот этого горячего молодого человека, думаю, что Одесса этого достойна.

– В ближайшее время на заседании городского совета Одессы мы будем рассматривать вопросы развития курортного отдыха, в том числе и культурного обеспечения отдыхающих, подготовьте к заседанию Ваши предложения. Я знаю, что Вы давно уже печётесь о преобразовании своего филармонического товарищества. Если товарищи депутаты поддержат Вас, то будем ходатайствовать перед вышестоящими органами о создании полноценной Филармонической организации в нашем городе. И что вы скажете о предложении принять «Поющую Одессу» в свой состав? Вот, переговорите с товарищем Фляйшманом и, если придёте к согласию, забирайте ансамбль к себе. Если кто-то будет против, обращайтесь ко мне, я вас поддержу.

– Ну что товарищи, будем прощаться? У меня, к сожалению, ещё много дел на сегодня, но я рад, что познакомился с такими отличными комсомольцами. У нас замечательная молодёжь. Творческая, активная, политически грамотная и сознательная. – первый секретарь опустил на моё плечо руку и продолжил: – Вот о ком надо писать Семён. О таких вот мальчишках как Миша, ярких представителях нашей передовой советской молодёжи!

Завершает встречу небольшая фотосессия «Первый секретарь окружкома партии Алексеенко Г. П. среди музыкантов ансамбля „Поющая Одесса“» для архива молодёжной газеты. С твёрдым обещанием сделать и передать музыкантам на память по одному фотоснимку и на этом встреча была закончена. А потом всё закрутилось и завертелось. «Молодая Гвардия» разродилась целой серией статей о необходимости культурного просвещения молодёжи и роли комсомольцев в формировании «пролетарского подхода» к созданию новых советских песен.

В газете появилась «Музыкальная колонка» где еженедельно печатались новые тексты песен, отобранные из шквала в сотни «шедевров» ежедневно поступающих в редакцию в письмах одесситов и не только. А в передовице газетной публикации «Первый музыкальный смотр передовой советской молодёжи» появилась фотография Г. П. Алексеенко. В которой он стоит на переднем плане положив свою руку на моё плечо. Ну, и кого мне теперь опасаться, после такого «рукоположения»?

«Поющая Одесса» всё-таки перешла под крыло филармонического товарищества и сразу уехала на гастроли в Харьков, не успели вернуться и сразу в Киев. Затем неделя отдыха и опять гастроли по городам Украины. В общем, к окончанию летне-осенних гастролей музыканты выглядели немного похудевшими, слегка уставшими, но жутко довольными. И как мне по секрету поведал Мендель, «чуточку неприлично разбогатевшими». Ну так правильно, «Чёс» в советское время был любимым развлечением советской эстрады.

Сколько виртуальных копий, а порой и реальных судеб артистов, было сломано в эпических битвах за право первыми «причесать» какой-нибудь город-миллионник, или пусть даже городок, но «стоящий на трубе» газонефтедобычи. Мне-то это знакомо, вот только я на эти гастроли не попал. Нет, я по-прежнему официальный музыкальный руководитель ансамбля в коем качестве и принят на работу в филармоническое товарищество, но у меня, не каникулы, а сплошное недоразумение. В общем, мои педагоги меня не отпустили.

Да я как-то и сам не особенно стремился. Всё-таки учёба у меня на первом месте. Не знаю от чего, но закон об авторских правах вдруг начал работать, причём по всему Союзу. Видимо «плагиаторы» достали и серьёзных «маститых» музыкантов и признанных авторов песенных текстов, а уж те-то знали к кому обратиться. Так что на мамин счёт в банке начали капать отчисления за исполнение моих песен другими исполнителями. А как известно, курочка по зёрнышку клюёт, да к вечеру весь двор в дерьме бывает. Мне до «вечера» ещё далеко, так что пусть клюют…

* * *

А вообще для меня прошедший год выдался напряжённым. Вот интересно, настанет ли такое время, когда для меня «год будет лёгким»? Но я не жалуюсь. Мне даже нравится это постоянное пребывание в цейтноте, я уже к нему привык и по другому своей жизни не представляю. Это же здорово, когда у тебя нет лишнего времени для праздного безделья. Вот и сегодня накормив маму свежесваренным «лечебным» бульончиком из курочки и уговорив скушать кусочек грудки этой же самой куры, я напоил её чаем с малиной и настоял, чтоб она немного вздремнула, а не портила себе глаза разглядыванием новых фасонов и выкроек в свежих журналах, доставленных от мадам Поляковой.

Вот честно, даже жалко, что в скором времени такие нэпманские магазинчики уйдут в небытие. Сворачивая НЭП, вместе с водой выплёскивают и ребёнка. Но на длительные уговоры нет времени, да никто и не слушает этих уговоров. Хлеботорговцы упёрлись как бараны и ни в какую зерно сдавать не хотят. Да, дёшево, но ведь всё равно прибыльно, не в убыток же себе! И мало кто понимает, что надежда «выбить из коммуняк» повышения закупочных цен нереально. На мировых рынках зерно дешевеет, так о каком повышении закупочных цен может идти речь?

Я тихонько прикрываю дверь и иду за рояль. Работы у меня много. Если Столяров уехал, так это совсем не значит, что я могу лениться. «Упавшее знамя» подхватил Николай Николаевич, и вот даже не знаю, какой препод страшнее, тот который «злой», или тот который «добрый». А ведь сам преподавательской работе отдал не один десяток лет, и знал, что за спиной и студенты и коллеги меня так частенько и называли по детскому прозвищу «Лапа». Но вот был ли я в их глазах добрым или злым, как-то не задумывался. Наверное, всё-таки злым, из-за своей язвительности. Григорий Арнольдович тоже со мной не чикался, грузил так, что у меня хребет трещал, да ещё и порыкивал при этом.

А Вилинский вроде бы внешне добрый и интеллигентный, никогда не ругается матом, но что-то мой хребет трещит ещё сильнее, чем при Столярове, напоследок удивившего меня тем, что оказывается я его любимчик. Каково же приходилось его «не любимчикам»? Даже представить страшно. Хотя студенты на него вроде бы не жаловались. Но я слишком «мелкий» чтоб они со мной что-то подобное обсуждали, только музыку, да и то по необходимости. Мне со взрослыми педагогами проще общаться, чем с теми же братьями, или сокурсниками. Сам не знаю почему.

Наверное, от того, что подсознательно я сторонюсь своих новых товарищей и опасаюсь, что моё влияние может изменить их будущее. А то, что я начал это будущее менять я уже вижу. «Поющая Одесса», случайный в общем-то экспромт, ставшая моим маленьким экспериментом наглядно доказала, что на будущее влиять можно. Сегодня это состоявшийся успешный ансамбль, который и без моего дальнейшего участия будет вполне устойчив и востребован. Популярность Фляйшмана в Одессе сегодня не уступает популярности Утёсова в моём времени, а популярность «Поющей Одессы» кроет популярность его «Теа-джаза» как бык овцу.

Но то понятно, Теа-джаз только создан, и он в Ленинграде, а Ансамбль уже год как под крылом Одесской Филармонии, тоже открытой в прошлом году. И его гастроли по Украине проходят с оглушительными аншлагами, а в Одессе его популярность просто запредельная. В Харькове Мендель познакомился с Борисом Ренским, но близко они не сошлись, боюсь, что и с Леонидом Утёсовым будет та же история. Оба великих джазмена в общем-то были не только руководителями своих оркестров, но и главными солистами. А у нас концепция другая, два вокалиста, одна вокалистка и иногда ещё, но очень редко поёт Мендель. Но время покажет, может мои опасения напрасны и ничем не обоснованы.

Но рисковать мне не хочется, тщательные «ковыряния в памяти» ничего о «Поющей Одессе» в моём прошлом не нашли. Вот небыло такого ансамбля и точка. Леонида Утёсова помню, Бориса Ренского тоже помню, о Валентине Парнахе много читал, а вот о Менделе Фляйшмане впервые услышал в этом времени три года назад. И это вселяет в меня толику уверенности, что возможно я на правильном пути. Вот только бы подобрать для ансамбля подходящую кандидатуру на своё место.

Всё-таки Мендель хоть и отличный художественный руководитель, но он не композитор и сможет ли он найти для ансамбля поэтов-песенников, а главное композитора, пишущего для эстрады, это большой вопрос. Но время у меня ещё есть, и я внимательно присматриваюсь к своим сокурсникам, может среди них есть такой самородок? Не всё же время я буду рядом.

Глава 15. Перелистывая страницы

Есть люди, которые родились на свет, чтобы идти по жизни в одиночку, это не плохо и не хорошо, это жизнь.

Пауло Коэльо

– Ох, Бэлла, что-то в последнее время у меня за Мишеньку так сердце болит, что порой места себе не нахожу, но шо с этим упрямцем делать прямо-таки и не знаю. Никаких нервов на него не хватает! – Эсфирь Самуиловна разлила кофе по чашечкам и присела на стул. – Маленькие детки – малые заботы, но детки растут, а вместе с ними растут и заботы. И что ты себе думаешь? Миша теперь уже собирается во Францию! А чего он там не видел такого, чего нет у нас в Одессе? Ему в том Париже шо, мёдом намазано что ли?

– Ты же знаешь, Миша Консерваторию закончил с отличием, так у него теперь все пути-дороги впереди открыты. Григорий Арнольдович в Москву к себе приглашает, место пианиста в оркестре обещает. Пишет, что самому Немировичу-Данченко Мишина музыка понравилась и он предлагает писать для его театра. И ты думаешь, таки – да? Так – нет, он остаётся в Одессе! Теперь вот у Вилинского в ассистентах ходит, лишь бы при Консерватории быть, а не болтаться без дела как босяк. – женщина отпила маленький глоточек кофе, промокнула губы салфеткой и грустно заключила:

– А всё из-за того, что связался с этим рыжим шлимазлом и твердит шо Моня умница и талант, а Миша теперь должен ему помочь раскрыться. Ой вей, да у нас в Одессе таких рыжих умников хоть пруд пруди! В какого еврейчика пальцем не ткни, так сразу в талант и попадёшь. Специально захочешь, так всё равно не промахнёшься, а если он ещё и скрипку в руках держать умеет – так вообще гений. Уже играть уметь не обязательно!

– Тоже мне, «раскрывальщик» нашёлся! – Эсфирь смешливо фыркнула, но потом вновь озабочено сдвинула брови. – Говорю ему, Мишенька, если хочешь продолжить образование, так езжай в Москву пока тебя приглашают или, если хочешь так в Ленинград там тоже очень хорошая консерватория на что тебе этот Парижский вертеп сдался? Там ведь ничему хорошему не научат! Так он, паразит такий, смеётся шо в Одессе плохому его научат ещё быстрее!

– Фира! Ты только не обижайся, но я тебе сейчас за Мишу так скажу. Он у тебя и правда мальчик талантливый, такие стихи душевные пишет, шо без слёз читать невозможно и музыку такую сочиняет, что прямо оторопь берёт. У Сонечки вон, штук пять тетрадок его песнями исписаны, так некоторые страницы и прочитать невозможно, так слезами закапаны. Думаю, что не только у одной моей девочки его стихи в тетрадки переписаны. Но есть в Мише что-то мне непонятное, как будто он со стороны на всех нас смотрит. Вот вроде бы и рядом с нами со всеми, а всё равно наособицу. – Белла помолчала, словно раздумывая, стоит ли продолжать дальше, но затем сама себе кивнула решив что стоит.

– Мальчишки во дворе его просто обожают и чуть ли не в рот заглядывают, а почему? Да потому што знает и умеет больше, чем они, но он не кичится этим, а словно так и должно быть. Вот откуда это у него? Но мальчик он правильный, ничего худого про него никто не скажет, вежливый, приветливый. Вот только иногда что-нибудь как ляпнет, так хоть стой хоть падай всё равно не поймёшь, что он этим сказать хочет. Вроде бы и по-русски сказал, а всё равно непонятно. – Белла нахмурилась.

– Но, если он что-то задумал, так с этого пути его уже не свернёшь. Вот вспомни, как мы все были против его бокса. И шо? Послушал он нас? Как бы не так! Мало того, что сам в секцию записался, так и братьев за собой потянул. Но это он, в общем-то, правильно сделал. Чем мальчишкам по городу без цели летом слоняться, или по катакомбам шастать с большими шансами на неприятные приключения, так лучше пусть уж спортом занимаются. А наши страхи, что он руки себе повредит или голову ему стряхнут так и не оправдались. Как мне Сонечка сказала он вообще в своей секции только тренируется, но на ринге не боксирует. Только с тренером иногда да с испанцем, что у нас в порту механиком работает.

– Или возьми, к примеру ансамбль. Мы-то с тобой знаем, что это Мишина придумка, Мендель только помогал ему. И что? Сделал такой шикарный оркестр и отошёл в сторону. Почему? Никто ничего не понимает. Фляйшман уже и у меня спрашивал, может они чем Мишу обидели да сами того не заметили? Казалось бы, вот оно! Закончил консерваторию теперь играй в своё удовольствие, песни пой, езди на гастроли, это же твой ансамбль, какая никакая, а слава! Но нет, отошёл в сторону и стоит со стороны любуется. Вот этого мне в Мише не понять! – Бэлла Бояновна пригубила кофе и поставив чашечку на блюдце о чём-то задумалась.

– Бэллочка, да на что мне обижаться-то? Ты правильно заметила, есть в Мише такая странность, что он иногда как бы со стороны на всех смотрит и оценивает. Я к этому поначалу тоже с беспокойством относилась, а сейчас ничего, уже привыкла и плохого в этом ничего не вижу. Миша говорит, что он так своё критическое мышление развивает. Ой, даже и не спрашивай, шо это такое! Я и сама не знаю откуда у него слова эти берутся. Но вот то, шо он упёртый, в этом я с тобой даже и спорить не стану. Он всё равно всегда по-своему всё делает, но так, что и отказать ему в этом нет никакой возможности.

– Иногда меня эти его затеи и увлечения даже пугают, как тот же бокс. Но сейчас он увлёкся чем-то уж совсем для его возраста неподходящим. – женщина задумчиво сделала в воздухе неопределённое вращательное движение указательным пальцем, словно пытаясь что-то раскрутить или огладить. – И меня это уже чуточку начинает волновать! – Эсфирь отпила глоточек кофе и понизив голос до шёпота продолжила: – Бэлла, ты же сама знаешь, как в последнее время стало трудно доставать новые модные журналы, не говоря уж об интимных вещах.

– Раньше-то я всё это через мадам Полякову заказывала, но теперь её магазинчика уже нет, и сама мадам куда-то съехала. Так что всё сложно. Но вот Миша где-то свои музыкальные журналы покупает, а в последний год не только музыкальные. А ещё он оказывается неплохо рисует, я эти рисунки видела, и они меня шокируют, а у меня нервы! Их ещё есть где тратить кроме как на Мишу!

– Но Фира! Что ж тут необычного? Может ты просто не видишь вблизи всей картины в целом? Так отойди на пару шагов назад, протри свои глазки, одень очки и ещё раз взгляни на этот же пейзаж, но уже внимательно. Твой мальчик просто немножечко вырос и ему уже тринадцать лет! Возможно, ты этого и не заметила, но у него уже и пушок над губой темнеет. – Бэлла снисходительно взглянула на Фиру и непроизвольно хохотнула: – Милочка, пора привыкать к тому што твой мальчик взрослеет!

– И понятно, шо теперь у него не только одна музыка на уме, но и к девочкам интэрес появился. Вот и покупает он эти журналы. Но не стоит заострять и обращать лишнего внимания на такие его интэресы, чтоб зря не смущать парня. Все мы в детстве через это прошли. А то, что он рисует, так это же неплохо и вполне от Миши ожидаемо, талантливые люди талантливы во всём!

– Но неужели его рисунки настолько фривольны и неприличны, что ты встревожилась? Может с Мишей надо просто тактично поговорить на эту тему? Мало ли какие эротические фантазии у него сейчас бушуют в голове? Только надо как-то деликатно поговорить, чтоб не оскорбить чувства подростка, они в этом возрасте такие ранимые.

– Шо? Бэлла, вот это ты сейчас о чём говоришь? Какие такие эротические фантазии? Да я бы перекрестилась, хоть я и не гойка, если бы Мишенька только девочками интересовался. Нет, конечно, они его тоже интересуют, но уж из-за этого я бы волноваться точно не стала. Бэлла, он рисует аэропланы и покупает такие же журналы! Немецкие, французские, английские и наши советские, хотя последних совсем мало.

– А в журналах все новинки аэропланов и статьи о них, да ладно бы только это! Но я видела его рисунок, где он нарисовал себя в каком-то футуристическом костюме пилота и рядом с таким аэропланом, шо я нигде такого и не видела. Прямо чистый конструктивизм! Такой хищный силуэт у этого аэроплана, что и высказать нельзя какой он грозный, и Миша рядом с ним. Вот что меня беспокоит, а ты говоришь – девочки!

– Кстати, Бэлла, я ж понимаю, шо мальчик растёт и уже начинает интересоваться, но пусть уж лучше культурно и под присмотром, чем пошло и где-то на стороне. Так я положила ему на рояль модный американский журнал, как бы случайно оставила, а там реклама нижнего женского белья. Журнал-то хороший, но там и рисунки, и фотографии страсть какие эротичные, хотя почти вполне пристойные.

– Так што ты думаешь? Этот нахал демонстративно рассмотрел все картинки, а потом вернул мне журнал и говорит с этакой ленивой пресыщенностью: – «Якби ти мені показала ковбасу, сало, або вареники зі сметаною…. А то я такого добра багато бачив!»[26] А сам ржёт при этом, как конь стоялый, словно шутку какую вспомнил!

– А у меня прямо сердце упало, он так убедительно это сказал, шо я сразу поняла, у него ЭТО уже было! Материнское сердце не обманешь, оно всю правду насквозь чувствует. А ещё меня просто до дрожи проняло то, что он сам смеётся, а глаза вдруг стали такие несчастные и столько в них горя и тоски, шо я чуть не расплакалась, глядя на него. Вот найду ту рыжую курву, шо Мишеньке жизнь сломала, так я ей устрою такой шухер, шо она этот гембель до конца своей жизни помнить будет!

– Фира! Какой шухер, кому? Ты вообще себя сейчас слышишь? Кто мог мальчику жизнь сломать, если он только жить начинает, и при чём тут рыжая курва? Кто она вообще такая? Тебе определённо надо Семёну Марковичу показаться! Теперь и ты уже начинаешь меня беспокоить.

– Да не знаю я ту рыжую! Но видела у Миши в альбоме несколько карандашных набросков этой шиксы. Сразу видно, что Миша рисовал с натуры, очень уж всё детально прорисовано. Такое не выдумаешь, это видеть надо. И не юная девочка там изображена в неглиже, а вполне себе зрелая девица в самом соку. И не еврейка хоть и волос на грудь волной струится, и видно, что с любовью нарисовано. Но вот незнакома она мне хоть ты тресни, я уже всех рыжих в уме перебрала кого знала. А так хотелось бы с ней встретиться и переговорить душевно… это ж какие такие интересы у неё до моего сыночки?

– Фира, а с чего ты решила, шо она рыжая, если рисунок был карандашный?

– А я, Бэллочка, этих девиц насквозь вижу. По взгляду их лукавому, позе кошачьей, повадкам лисьим. Ну, попадись она мне!

* * *

Моё завершение обучения и экзамены в Консерватории прошло как-то буднично и спокойно. Недоброжелателей, которых так опасался Столяров у меня не оказалось, или они как мышки тихо сидели «под веником» и до поры не высовывались. «Дружба» с первыми лицами Одессы и Одесского округа являлась «весомым» аргументом, прищемившем злые языки. Но даже такие знакомства без сильного нажима и скандала не смогли бы мне помочь в дальнейшем трудоустройстве в театрах Одессы ни в качестве певца, ни в качестве музыканта, не говоря уж о других городах. Мне это было понятно и даже играло на руку моим планам. Исключение составляла филармония, где я по-прежнему числился и работал музыкальным руководителем ансамбля «Поющая Одесса». Но и там я подыскивал себе замену.

Ломка моего голоса закончилась также неожиданно быстро, как и началась. Уже через восемь месяцев после её начала я уверено солировал и в своих редких совместных выступлениях с «Поющей Одессой» и в хоре Муздрамина. Хотя это конечно сказано слишком громко «уверено солировал». Всё-таки солировал я в щадящем режиме, без излишнего напряжения связок и под внимательным наблюдением педагога и фониатра. До настоящего «глубокого» взрослого голоса мне было ещё далеко.

Юлия Александровна вновь занималась моим вокалом, но уже с учётом того, что у меня начал проявляться пока ещё неуверенный баритон. Но мой педагог прочила мне «великое будущее» оперного певца, если я по своей глупости не испорчу голос. А уж поставить его мне должным образом она обещала уверенно. Её только немного смущало моё быстрое физическое развитие и «некоторое несоответствие» как она выразилась, моего подросткового возраста и слишком развитого голосового аппарата, более подходящего для юноши.

Но Семён Маркович, у которого по этому поводу консультировалась моя мама, настаивает, что я соответствую своему возрасту. А моё быстрое физическое развитие объясняет моей хорошей наследственностью, правильным питанием, здоровым образом жизни и ежедневными физическими упражнениями. Ох, и темнит что-то мой доктор, ведь наверняка видит, что я выгляжу старше на пару лет, чем он установил при первом осмотре.

Но вот свою «врачебную ошибку» признавать не хочет. И хоть я что-то не слышал о поллюциях у мальчиков в двенадцать лет, но с доктором не спорил и о своих ночных «проблемах» ни ему ни маме естественно ничего не рассказывал, поддерживая версию о моём юном возрасте. Меня всё устраивает и каков мой возраст в действительности мне совсем не критично.

Мои «тонкие» намёки на желательность дальнейшей моей стажировки в качестве певца и пианиста у моих преподавателей встретили полное понимание и одобрение. Но вот моё желание продолжить обучение в Парижской Консерватории вызвало некоторое недоумение. Тем более, что через Столярова мне поступило шикарное предложение от Немировича-Данченко, от которого по идее я должен был быть в полном восторге.

И преподаватели знают, что мне предложено место пианиста в оркестре его театра. Получить подобное предложение в любом из театров Одессы для меня было нереально, как ввиду «несерьёзности» моего возраста, так и в силу отсутствия подобных вакансий. Не, если бы я такую задачу перед собой поставил, то Алексеенко нашёл бы способ «надавить» и «помочь молодому дарованию», но у меня была другая цель, и предложение от именитого драматурга её только усложняло.

Хорошо хоть что с первого дня обучения в консерватории я проявлял себя скорее, как эстрадный музыкант и исполнитель, за что и получил от Вилинского ироническое прозвище «мастер миниатюры». И хотя прозвище носило скорее всего шутливо-нейтральную окраску, но в среде студентов Муздрамина и музыкантов Одессы оно стало трактоваться как пренебрежительное, показывающее мою неспособность к серьёзной классической музыке.

Конечно, это немного портило мой имидж и снижало моё реноме, но, если надо я и это переживу, было бы только оно на пользу моей цели. А оно было на пользу. Парижская Консерватория как раз и славилась своей танцевальной хореографией, эстрадными певцами и музыкальными исполнителями, на что я и делал упор в своём обосновании места стажировки.

Но тут возникла новая проблема, о которой я раньше как-то не подумал. Если моих педагогов удалось склонить к мысли, что такая стажировка мне действительно необходима и пойдёт на пользу, так как в Советском Союзе все консерватории ещё с царского периода были ориентированы в основном на получение студентами классического академического оперного образования, а эстрадные артисты в своём большинстве прошли обучение именно «в заграницах», то мой возраст стал «камнем преткновения» для моего выезда за рубеж.

По закону я был несовершеннолетним и недееспособным, хотя вот уже четыре года вполне себе успешно трудился музыкальным руководителем ансамбля. Но то было исключение, оговорённое в трудовом кодексе и на общую дееспособность никакого влияния не оказывало. Мне нужна была эмансипация или сопровождение взрослого опекуна, то есть мамы. Но и мама не высказывала никакого желания «ехать на чужбину», да и я от такой перспективы был не в восторге. То, что я задумал лучше было делать без маминого пригляда.

Но с моей эмансипацией не смог помочь даже «мой лучший друг» Алексеенко. Советские законы о защите детства в двадцатых годах были даже жёстче чем в моём времени. Единственно чего мне удалось добиться от органов опеки, это согласия на мою частичную эмансипацию с четырнадцати лет, но до этого был ещё почти целый год.

Пришлось с этим смириться и я принял предложение Николая Николаевича поработать у него ассистентом, тем более что работа в консерватории давала мне возможность получить официальное направление на заграничную командировку для стажировки от Муздрамина, а это намного упрощало проблему моего выезда за пределы СССР.

* * *

– Ах, ты ж твою… – я еле сдержал ругательство при виде рассыпанных по полу папок. Хорошо, что сам тщательно завязывал шнурочки, а то сейчас бы заколебался сортировать рассыпанные бумажки. – Что ж ты такой неуклюжий-то? – не удержался я, глядя на рыжего худого паренька лет восемнадцати, что так некстати наткнулся на меня, когда я нёс стопку папок с документами поступающих в консерваторию абитуриентов.

– Давай, помогай теперь собирать. – я вытянул руки вперёд подставляя ладони под документы, и паренёк без лишних разговоров начал поднимать папки с пола и вновь укладывать в стопку на моих руках. – Давай я помогу тебе их донести, а то на тебя опять кто-нибудь наткнётся и всё уронит. – Ага! Наташа, мы снова всё уронили! – я хохотнул, вспомнив мем из своей прошлой жизни, но милостиво согласился: – Помоги, я не против!

– Меня Моня зовут! – парень протянул руку для знакомства, но увидев папки на моих руках смутился. – Извини, что-то я совсем не о том думаю.

Я взглянул на смущённо улыбающегося Моню и подмигнул ему: – Ничего, бывает! Наверное, поступать пришёл? Тут все в первый раз волнуются. Что сам-то окончил и на кого учиться собрался? – Моня пожал плечами: – Да я как все, закончил школу и музыкальные классы, но музыкой с детства занимаюсь. Вот, хочу выучиться на дирижёра! – и небрежно, видимо желая произвести на меня впечатление добавил: – Уже два года работаю пианистом в духовом оркестре!

– Жаль, что не скрипачом! – я усмехнулся, глядя на своего добровольного помощника, идущего рядом.

– Это почему жаль? На скрипке я тоже играть умею, но мне больше нравится пианино и аккордеон.

Скрипач а идиш Моня –

Когда-то бог симфоний –

Играет каждый вечер в одесском кабаке.

Костюмчик так, не очень,

Но чистый, между прочим,

И кое-что в потёртом кошельке.

Я напел куплет из популярной в моём времени песенки Александра Розенбаума и вздохнул. Вот, даже не задумываясь вспомнил песню и по ходу так же легко заменил всего одно слово, а она теперь зазвучит в этом времени и совсем о другом человеке. Интересно, сколько я ещё изменений внёс в этот мир, даже сам того не замечая? И останется ли этот мир моим прошлым, или уже совсем свернул с прежнего пути и его надо рассматривать как параллельный, а не альтернативный?

Хотя… Какая мне разница? Для меня-то и всех окружающих он всё равно один-единственный и реальный. Так что нечего раскисать, у меня впереди ещё много работы. У нас, попаданцев, нет времени на рефлексии, нам ещё мир спасать! Я невольно улыбнулся своей иронии. Ну, раз на сарказм ещё способен, значит не всё потерянно.

– Ну, что Моня, как тебе такая песенка?

– А ты что, антисемит? – рыжий смотрел на меня исподлобья и с прищуром, словно пытаясь что-то разглядеть внутри меня.

– С чего ты это взял? – я даже притормозил и остановившись оторопело посмотрел на своего спутника.

– Ты назвал меня жидёнком Моней, а за это можно и в лоб получить! – Моня воинственно запыхтел как закипающий чайник, его глаза свирепо засверкали, а щёки гневно раскраснелись. Ещё немного и пар из ушей пойдёт, а то и свисток засвистит. Это было настолько смешно, что я не удержался и расхохотался, повергнув своего визави в растерянность от такой моей реакции на его воинственный настрой.

– Ой, Моня, как всё запущено! Ты что, решил, что я взглянул на тебя и сразу сочинил песню? Не льсти себе, ты не моя Муза и так быстро песни не сочиняются. А ты что, правда играл на скрипке в одесском кабаке? – удивление в моём голосе было не нарочитым. – И между прочим, чтоб ты знал, моя мама самая настоящая еврейка, так что антисемит из меня, как из говна пуля! – я вновь направился в сторону деканата торопясь избавится от своей ноши.

– Что, правда? – Моня догнал меня и пошёл рядом. – Твоя мама еврейка? Так ты совсем на еврея не похож, чистокровный гой по виду. Ой, извини, хотел сказать – чистокровный русский! – я усмехнулся. – Один-один. Ничья! И я действительно еврей только на четверть, но за гоя тебе морду бить не собираюсь. Но это длинная история и может быть когда-нибудь я расскажу её, но не сейчас. Давай мне свои папки и открой дверь в секретариат, мы уже пришли.

Придерживая подбородком стопку папок, шагнул в открытую дверь и услышал голос секретаря: – А! Миша Лапин, явился не запылился! Где тебя там черти носили? Отнеси документы на мой стол и можешь идти к себе, до вечера ты мне больше не понадобишься. Но сначала зайди в приёмную комиссию, они просили тебя туда заглянуть если ты не занят, им надо что-то там переписать. – я послушно направился к столу секретаря не заметив, как округлились глаза у моего добровольного помощника.

Да уж, поступал я в ассистенты к Вилинскому, а попал в рабство к приёмной комиссии. И ничего не поделаешь, запарка, приёмка документов, всем всё объясни, расскажи да покажи и за ручку отведи. Иной раз такие дубовые экземпляры попадаются, что только диву даёшься, на что кандидат надеется, если двух фраз запомнить не может. Ему уже всё разжевали и в рот положили, а он и этого проглотить не в состоянии. Так и хочется иной раз такому тормозу треснуть по затылку, может от этого процесс и не ускорится, но хоть с места стронется. И это только абитуриенты, а ещё есть их мамаши, папаши, дяди, тёти…

Вот меня и выпускают на передний план, в надежде что взрослые люди к подростку цепляться не будут и слёзно умолять принять их гениального ребёнка на обучение не станут. И просить при прослушивании сделать родному чаду скидку на волнение, смущение и прочее… тоже постесняются. Ага! Как бы не так! Видимо меня воспринимают как родственника кого-то из комиссии, устроенного на непыльную работёнку по блату и атакуют своими мольбами и просьбами как бы не больше, чем кого-либо другого. Хорошо хоть взяток сразу наперёд не предлагают, а лишь обещают отблагодарить впоследствии. Видимо моей молодости не доверяют, а то вдруг взять-то возьму, а дела не сделаю и с кого спросишь потом?

Ну, и мой каллиграфический почерк не последнюю роль сыграл при выборе помощников в приёмную комиссию. Писать надо много, а у меня это получается и быстро, и разборчиво. Даже не знаю, радоваться такой моей фишке из прошлого, или печалиться. А ещё я опять рисую карандашом и пером, мог бы и красками, но как-то я их побаиваюсь. В прошлой жизни не довелось. Хотя в армии дембеля по первости и наезжали на меня, как, мол, так? Писарь и рисовать не умеешь? А кто нам дембельские альбомы оформлять будет? Но потом смирились, если карандашный набросок или рисунок, то я всегда пожалуйста, а если красками, то это не ко мне.

Я вышел в коридор и увидел Моню, подпирающего спиной стену. Он что, ждёт меня? А нафига? Но двинувшаяся мне навстречу рыжая, ушастая, но складная худенькая фигура сомнения в этом не оставляла. – Ты и правда Миша Лапин? Студент Муздрамина?

– Ну то, что я Миша Лапин это точно! Только уже не студент. Институт я в этом году окончил, сейчас подрабатываю у Вилинского Николая Николаевича ассистентом. А ты что-то хотел?

– Вот нифига себе! Расскажу ребятам в клубе, так не поверят, что я с самим Лапиным познакомился! Ты же дирижёр «Поющей Одессы»? Я не ошибся? – в глазах Мони было столько опасения оказаться разочарованным, что мне стало опять смешно и я поневоле заулыбался. – Нет, ты действительно не ошибся, я тот самый Лапин, музыкальный руководитель ансамбля. А ты значит наш фанат? – и заметив непонимание в глазах парня, поправился: – Ну, в смысле поклонник нашего ансамбля?

– Да! У нас в оркестре вам все завидуют! В смысле по-хорошему завидуют! – поправился опять смутившийся Моня. – У вас музыка лёгкая весёлая прямо заводная хоть и разноплановая, чтоб так музыку писать надо талантом быть! Мы много ваших песен поём, но всё по-честному! – юноша немного сбился и оттого зачастил. – Мы все ваши песни в рапортичках указываем, так что не беспокойтесь, мы их у Вас не воруем. – и мой собеседник даже немного покраснел от волнения. – А твоя песня «Жемчужина у моря» это вообще шедевр! Об Одессе мало песен сложено, надо бы больше, но как писать после такого? Лучше вряд ли напишешь, а с плохой позориться не хочется. – и парень слегка загрустил.

– А вот это Моня ты зря! Песни писать надо. И поверь мне, написано будет ещё много, в том числе и об Одессе. Может ты и напишешь! – мы двинулись по коридору в сторону приёмной комиссии. – Ты документы-то подал? И, кстати, как тебя зовут по-настоящему? Моня – это ведь имя уменьшительное? От Соломона или от Эммануила?

– Почему от Соломона? – парень опять смутился. – Я Модест! Модест Ефимович Табачников, второе имя Манус. Но как-то привык уже к Моне, меня с детства все так зовут. – парень продолжал идти и что-то говорить, а я остался стоять на месте как громом поражённый и только по спине скатилась одинокая капелька холодного пота. Твою ж мать! Сам Табачников! Но не мудрено, что я его не узнал в этом молодом и симпатичном еврейчике.

В своей прошлой жизни я видел всего пару его поздних фотографий и то случайно, а биографией музыканта никогда специально не интересовался. Знаю только, что Модест некоторое время играл в оркестре Утёсова, но недолго. Отчего он ушёл из оркестра я не в курсе, но музыку и песни для Утёсова вроде бы и дальше писал. И этот человек ещё восторгается нашей «Жемчужиной»! Которую сам и написал, а я выходит у него её украл. Ой, блин, как стыдно-то!

– Миша! Что с тобой? Ты побледнел весь, тебе плохо? – возле меня стоял встревоженный Моня и озабочено оглядывался по сторонам. – У вас, где медпункт? Может тебя туда проводить?

– Нет! Не надо, видимо перетренировался вчера, вот сегодня у меня и слабость. Сейчас отдышусь и всё пройдёт! Так, где ты говоришь играешь?

– В оркестре клуба ВЧК-ОГПУ! – в голосе Табачникова послышались нотки гордости за свою «крышу».

– Угу. Серьёзная организация. И как платят? На жизнь хватает?

– Моня слегка замялся. – Ну, сейчас везде с оплатой трудно, но есть и прод-паёк, и карточки на хлеб по повышенной норме!

– Ну, а музыка? Что играете? Наверное, вам и с танцами полегче, чем другим ансамблям? И с репертуаром песен, наверное, тоже проще, вас-то вряд ли так контролируют как остальных?

Моня поморщился и обречённо махнул рукой. – Какое там! Цензура страшная. На танцах только разрешённый репертуар, на концертах тоже.

– А на вечеринках у начальства? И вот только не делай мне тут изумлённый вид, и не вздумай отнекиваться, что тебе не приходилось на них выступать. Если не хочешь говорить, то просто махни рукой, только не ври мне. Я тоже музыкант, и лабать везде приходилось, и начальников твоих знаю как облупленных. Но чисто перед чекистами на вечеринках выступать как-то не приходилось.

– И не надо бы тебе там выступать Миша, они как подопьют, такое несут… А потом по трезвяне ещё и пытают, что я услышал, и кто что сказал и про кого. – Моня передёрнул плечами. – А рукой махать… так замахаюсь! Я тебе что, ветряная мельница что ли? – и он заразительно рассмеялся.

А я смотрел на этого симпатичного юношу и у меня душа пела. Да, я украл у тебя песню, но ты этого никогда не узнаешь и не огорчишься, но чем тебе за неё отплатить я уже знаю. Не будет в оркестре Утёсова рыжего пианиста Мони. Он будет играть в «Поющей Одессе», я наконец-то нашёл себе замену. И она будет ничуть не хуже, чем нынешний музыкальный руководитель. А может даже и лучше, потенциал этого парня намного выше моего. Я с облегчением вздохнул, ещё одна страничка окончательно дописана и перевёрнута. По крайней мере я на это надеюсь.

* * *

Запарка с приёмом студентов закончилась, впереди свободное лето. И наконец-то наступило то время каникул, о котором я давно уже мечтал. Теперь мне надо появляться в институте только два раза в неделю, чтоб выполнить мелкие поручения Николая Николаевича, да показаться Юлии Александровне, чтоб она убедилась, что я жив-здоров и не отлыниваю от домашних репетиций, а мой голос по-прежнему при мне.

Хотя «свободное лето» понятие для меня всё же относительное. С утра у меня по-прежнему пробежка до пляжа, там небольшая разминка, купание и опять бегом до дома. И если мы с мамой никуда не идём, то занятия музыкой до самого вечера. Всё-таки Николай Николаевич решил покончить с моим увлечением «миниатюрами» и дал мне задание на лето написать ни много ни мало, а симфонию.

Я только скептически хмыкнул на такое его пожелание, но деваться мне некуда вот теперь по вечерам «пишу». Если собрать воедино все саундтреки из «Пиратов карибского моря», то там музыки и на три симфонии хватит. Так что сижу, вспоминаю, свожу саундтреки воедино, где-то что-то меняю, где-то что-то добавляю, но так чтоб было созвучие, а не какофония. Вроде бы выходит неплохо, мне нравится. Заодно вспомнил и с небольшими изменениями записал «Советский марш» из Red Alert 3.[27] В его создании отметились аж четыре музыканта, я не суеверный, буду пятым.

Тем более что музыка там самая что ни наесть маршевая, писалась-то она «по мотивам» советских и немецких маршев тридцатых годов. Для этого времени самая подходящая музыка. Если немного придержать, то как раз и будет подарок к пятнадцатилетию революции. Естественно, марш без слов. Возможно, Грег Касавин и неплохой продюсер компьютерной игры, но вот ту муть, что он написал в качестве текста к отличному маршу, без содрогания слушать невозможно. Но сейчас в Украине с подачи «Молодой Гвардии» такой бум поэзии, что думаю слова себя, долго ждать не заставят.

А помимо музыки у меня ещё три тренировки в неделю в секции бокса. И там у меня целых два тренера, Бакман Аркадий Давидович, еврей из Одессы и Алессандро Гарсия, баск из Бильбао. Такая вот «международная» команда тренеров. Не могу без улыбки смотреть, когда они, яростно жестикулируя обсуждают какой-нибудь спорный спортивный момент. Слова на идиш, русском, и украинском вперемежку с немецким, французским, испанским и эускаро постороннего человека введут в ступор, и как они понимают друг друга, для меня остаётся загадкой.

Они словно два брата, даже в лицах есть схожесть, оба невысокие, сухощавые, чернявые и кудрявые. То ли два еврея, то ли два баска. Только один совсем молодой, Аркадию по осени двадцать пять лет исполнилось, а его напарник и спарринг-партнёр Алессандро постарше выглядит, ну так ему нынче весной тридцать два года стукнуло. «Старичок», но такой, что и молодого уработает не запыхавшись. А познакомил их я и получилось это совершенно не преднамеренно и почти что случайно.

Всё началось с того, что в июле двадцать восьмого года ко мне домой прибежали неразлучные братья и наперебой стали рассказывать, что на углу Болгарской и Мясоедовской на тумбе для объявлений висит афиша, на которой напечатан «мужик в трусах, который в таких же перчатках как у тебя и вот так стоит» Додик изобразил боксёрскую стойку. Больше ничего внятного они объяснить мне не смогли.

Пришлось самому сбегать до афиши, так как от братьев толку было мало и что в афише было напечатано, они прочесть не удосужились. А в афише было написано, что в Одессе при спортивном обществе «Пищевик» создана секция бокса и уже через два дня там состоятся показательные бои боксёров. Афиша висела уже неделю, и просто чудо, что братья на неё наткнулись. Я на своих пробежках тоже бегал по другой стороне улицы и на тумбу внимания не обращал.

Стоит ли говорить, что в этот день задолго до начала боёв я уже был там. Ну что я могу сказать по увиденным боям? С моей точки зрения из того, «моего будущего», это конечно было не впечатляюще. О чём я и сообщил сидящему рядом парню, азартно болеющем за одного из бойцов. Мои слова, что противники движутся «как беременные черепахи» привели его в негодование, о чём я чуть не пожалел, но парень сдержался и вполне заслуженного и ожидаемого подзатыльника я не получил. Но зато получил приглашение приходить на тренировки и там показать, как должны по моему мнению двигаться «настоящие спортсмены». Так я познакомился с Аркадием Бакманом.

К своему стыду, в своём времени посмотреть бои боксёров я любил, но вот историей бокса в СССР совсем не увлекался. Так, слышал кое-что от своего тренера в молодости, но и на этом всё. Болел за Костю Дзю, за братьев Кличко. Смотрел бои за звание чемпионов мира, но спортсменом сам не был и не интересовался этим особо. Поэтому оценить боксёров «с исторической» точки зрения я не мог.

Я их просто не знал. И поэтому представьте моё удивление, когда Аркаша оказался не только боксёром, но и наставником молодых боксёров. Для меня казалось, что ему рановато заниматься тренерской деятельностью, тем более что и как боксёр он меня не впечатлял. Но своё мнение я благоразумно держал при себе, следуя золотому правилу: – «дарёному коню в зубы не заглядывают». Тем более, что в секцию мне удалось попасть с большим трудом. И кто из нас двоих был «дарёным конём» было ещё под большим вопросом.

Во-первых, Аркадий сразу обратил внимание на мой шрам на затылке, о котором я уже благополучно забыл и потребовал справку от врача, что мне бокс не противопоказан. А получение этой злосчастной справки вылилось в такую эпическую мелодраму, что я зарёкся на будущее вообще о чём-нибудь просить своего «любимого пинкертона». Семён Маркович развил такую бурную медицинскую деятельность по осмотру моего «бренного тела», что я ощущал себя подопытной лабораторной мышкой, а даже не крыской или кроликом.

К тому же, бурные возражения моей мамы и «примкнувшей к ней» Беллы Бояновны вообще грозили поставить крест на моём «спортивном будущем». И только мои клятвенные обещания, что на ринг я не выйду, а буду заниматься только «общеукрепляющей» тренировкой, а следить за этим с большой неохотой и под мощным прессингом моей мамы согласился сам Аркаша, позволили мне начать тренировки.

Но этому предшествовал мой приватный разговор с мамой, где я напомнил ей историю моего попадания к ней, и моё опасение за своё будущее, в котором могло случиться всякое. И я обосновал своё желание заняться боксом, как готовность защитить свою жизнь, в случае нового нападения на меня. После чего мама, всплакнув дала мне своё благословление. Впрочем, я и сам особо не стремился к контактному бою, опасаясь и за свою голову, и за свои руки. Всё-таки высшее музыкальное образование было у меня в приоритете, и травмы были мне ни к чему.

А с Алессандро я познакомился спустя почти полтора года, когда ранним декабрьским вечером топал на свою очередную тренировку и за пару кварталов до клуба на углу улицы заметил интересную картину. На постового милиционера размахивая руками и что-то пытаясь ему объяснить на испанском и французском языках наступал прохожий, а милиционер, беспомощно оглядываясь по сторонам и вытирая взопревший лоб, что-то ему втолковывал, мешая русскую речь с украинскою мовою.

Меня это заинтересовало и подойдя поближе я понял, что прохожий пытается выяснить, где находится спортивный клуб. Но постовой, не понимая ни по-испански, ни по-французски ни слова, в качестве гида прохожему определённо не годился. Особенно меня насмешила концовка разговора, когда они оба уже устав от словесной перепалки обменялись «финальными фразами»: – Jendarme ergela! (Тупой жандарм! (баск)) – на что тут же последовал адекватный ответ: – Сам такий, басурманін!

– Товарищ милиционер! Испанский товарищ спрашивает, как пройти к спортивному клубу. А я как раз туда иду, разрешите проводить товарища иностранца? – Та забери ты уже его от меня Христа ради! Вот навязалась на мою голову, нехристь басурманская, совсем по-людски не разумеет! Как они только друг дружку-то понимают?

Я повернулся к прохожему: – Euskalduna zara? – Bai! (Вы баск? – Да!)

– Меня Михаил зовут, по-вашему, Мигель, а как Ваше имя? – Алессандро Гарсия де Бильбао!

– Алессандро, я не очень хорошо говорю на эускара, если вы не против, то давайте продолжим общение на испанском языке?

– Да, я слышу, что у тебя ужасный акцент. Ты из Аквитании? Приехал в Союз с родителями по контракту? Неужели тебя нельзя было оставить дома с кем-нибудь из родственников? Я вот свою малышку везти побоялся, она осталась с моей мамой и моим младшим братом. Очень за них переживаю, но работы дома почти нет, а здесь у меня хороший контракт на два года. Советы ценят специалистов, а я отличный механик. Работаю в порту, наша бригада монтирует краны, а я слежу за исправностью механизмов и занимаюсь их наладкой. Но в свободное время здесь заняться абсолютно нечем. Местное вино, это такая дрянь, которую пить совершенно невозможно, особенно этот их «шмурдяк»!

Алессандро поёжился в своей куртке и поглубже натянул кожаную кепку с меховыми наушниками. – Как же тут холодно! Мои друзья говорят, что эта зима ещё тёплая по местным меркам. Мой Бог! Какие же тогда здесь бывают зимы холодные! – да уж, для теплолюбивого баска из Бильбао, привыкшего к мягкому климату атлантического побережья, даже тёплая Одесская зима кажется чем-то экстремальным. Так переговариваясь между собой, мы шагали в направлении клуба. По дороге Алессандро найдя в моём лице благодарного слушателя эмоционально поведал мне свою нехитрую историю.

Когда-то большое и состоятельное семейство Гарсия владела несколькими конюшнями в Бильбао и занималось частным извозом и перевозкой грузов. Но сначала Испанка, бушевавшая в тех краях, в восемнадцатом году выкосила почти всю семью, а затем появившиеся автомобили довершили начавшийся крах семейного бизнеса. Поначалу молодому главе семьи было очень тяжело, чтоб заработать немного денег приходилось даже выступать на ринге. Хорошо, что Алессандро с молодости участвовал в кулачных боях, а затем всерьёз увлёкся боксом.

Но содержать семью на такие ненадёжные гонорары было проблематично, и братья, продав конюшни переоборудовали один каретный сарай под автомастерскую и занялись ремонтом автомобилей. Дело потихоньку развивалось, но разразившийся кризис чуть было опять не привёл к краху. Но тут подвернулся контракт в Советском Союзе и Алессандро, выучившийся к этому времени на инженера-механика не упустил такой возможности.

Сегодня от когда-то большой и дружной семьи остался только сам Алессандро и его младший брат Пабло. Оставшийся в Бильбао присматривать за автомастерской и помогать матери, у которой на руках дочка Алесандро, девятилетняя Горрия. Жена Алессандро простудилась и умерла, когда девочке было всего пять лет и новую спутницу жизни Алессандро пока не выбрал. Этот контракт поможет ему поправить материальное положение семьи и по возвращении на родину возможно семейное положение моего спутника изменится.

– Мигель, а где вы жили в Аквитании и где работает твой отец? – мой ответ, что я не из французской Аквитании, а самый настоящий местный житель, так удивил Алессандро, что он даже на пару минут прервал свою скороговорку, но затем природная живость характера взяла своё. И он принялся допытываться, откуда я так хорошо знаю испанский язык, и тем более эускара. Ну не рассказывать же ему, что Страна Басков моё любимое место отдыха в будущем? К моему облегчению мы уже пришли.

– Аркадий Давидович! Посмотрите кого я к Вам привёл! Знакомьтесь, Алессандро Гарсия де Бильбао, испанский боксёр, гроза атлантического побережья Испании и чемпион столицы Страны Басков! Специально приехал в Одессу познакомиться с вами и получить пару уроков от гранд-мастера в наилегчайшем весе! – и перейдя на испанский обратился к гостю. – Алессандро, знакомьтесь, это мой тренер, Аркадий Бакман, лучший боксёр и тренер Одессы!

– Мишка, ну ты и балабол! Дождёшься, когда-нибудь… выпросишь у меня люлей, не посмотрю, что ты недоросль. Иди переодевайся и на разминку! А что, этот Алессандро и правда испанец? Он что, дворянин? – С чего это Вы взяли, Аркадий Давидович? – Ну так приставка эта к фамилии, «Де Бильбао»? – А! Нет, это просто означает, что Гарсия из города Бильбао и всё. У нас в порту по контракту работает, вот захотел размяться немного. Думаю, вам тоже такой соперник не помешает, весовая категория у вас примерно равная, а испанская школа бокса немного другая, так что пригодится! – так я и познакомил Аркадия и Алессандро.

* * *

Понимая, что скоро лавочка мадам Поляковой накроется «медным тазом», я счёл за благо свести с ней знакомство и перед самым своим отъездом она «сдала» мне свой «контакт» с одним неприметным мужичком из портовых служащих. И вот уже год как я заказываю через него контрабандные музыкальные журналы и авиационные обозрения новинок всего летающего, что только есть в мире. За ценой не скуплюсь и поэтому время от времени ко мне прибегает какой-нибудь мальчишка и сообщает, что «дядя Жора велел кланяться». Дороговато, конечно, но зато самая качественная и свежая информация.

Раньше я думал, что все новинки в авиа-разработках держатся в строжайшем секрете, но оказалось, что это актуально только для моего времени, а сейчас нет в мире более болтливых «кумушек» чем инженеры. Причём в любой технической области нет никакого понятия о секретности. Обычное тщеславие, желание прославиться и гонка за приоритетом в разработках, заставляют инженеров печататься в газетах и журналах всячески подчёркивая свои заслуги. Впрочем, если бы я не знал из будущего основных тенденций развития авиации, мне бы эта «открытость» помогла мало, так как и тупиковые и заслуживающие внимания направления в авиации рекламируются с одинаковым усердием.

Но своих будущих противников я знаю хорошо и внимательно штудирую всё, что могу о них достать. В первую очередь меня интересуют их слабые и сильные стороны. В этом времени у меня нет ни интернета, ни справочников под рукой. И по щелчку мышкой нужную информацию мне не получить, поэтому я так тщательно слежу и за конструктивными изменениями, и за «полётом фантазии» авиаконструкторов. Никогда не знаешь, что может пригодиться в будущем и знание каких особенностей и недостатков противника поможет одержать тебе верх в бою. А то, что мир движется по прошлому сценарию у меня сомнения уже не вызывает.

Конечно, сейчас самолёты просты в управлении и эксплуатации как деревенская телега, но это сейчас и для меня. И лучше начинать с простого и постепенно двигаться к сложному не только зная, но и умея применять эти знания на практике. Но до практики мне пока ещё далеко, а вот теоретическую базу я уже изучил на уровне неплохого инженера. У меня есть несколько альбомов, где я делаю зарисовки новых моделей с описанием их особенностей и возможными уязвимостями. Альбомы постоянно пополняются новыми рисунками и описаниями по мере поступления журналов. Не думаю, что такая конструкторская «открытость» продлится долго, но пока есть возможность, ей надо пользоваться.

Когда я служил срочную, у нас на вооружении стояли МиГ-21 и мне не раз приходилось делать их рисунки и для стенгазеты, и для дембельских альбомов. Стремительный и хищный силуэт фронтового истребителя в этом времени порвал бы шаблон любого конструктора, а внутренний вид кабины пилота довёл бы до инфаркта самого стойкого инженера. К сожалению, современные технологии не позволяют создать даже жалкой копии подобной машины, до их разработки остаётся ещё почти целых три десятка лет. Так что летать я буду на ишачках, на что очень надеюсь. Тем более, что И-16 в своё время был лучшим истребителем в своём классе.

Ностальгируя по ушедшему навсегда миру, набросал для себя в альбом рисунок МиГ-21 и не удержавшись, свой «повзрослевший» автопортрет на его фоне, в противоперегрузочном костюме и с гермошлемом висящем на согнутом локте. Всегда завидовал нашим пилотам в части и мечтал о таком вот фотоснимке в прошлом. Но хрен там, солдатикам такое было «не по чину». Даже рисунки из дембельских альбомов вырывали, если дембель со своим альбомом по глупости попадался на глаза замполиту.

Часто вспоминаю Лору, но вот её лицо уже помнится смутно, вообще многое начинает потихоньку забываться, с чем это связано я не знаю и спросить не у кого. Всё, что случилось со мной с момента моего попадания сюда помню отчётливо, до мельчайших подробностей. Но вот «то» моё прошлое начинает постепенно уходить. Пока в памяти ещё окончательно всё не стёрлось сделал несколько карандашных набросков «моего Лисёнка». В той жизни она никогда мне не позировала обнажённой и сердилась, если я ей предлагал сделать рисунок «на память» в стиле «ню». Но провоцировать меня она любила и порой просто сводила с ума ластясь и принимая самые эротичные позы прикрывшись только роскошной огненной гривой волос и наслаждаясь моим ошалевшим видом.

Проведя по рисунку девушки ладонью и как бы погладив её на прощание, я закрываю альбом. Пришла пора перевернуть и этот лист воспоминаний.

Эпилог

Иногда нужно умереть, чтобы начать жить.

Пауло Коэльо

Вот и подошли к концу мои неожиданные каникулы в Одессе. Поездка, запланированная на три дня, растянулась почти на шесть лет. Сожалею ли я о том, что произошло? В какой-то мере да. Всё-таки в прошлом (или будущем?) у меня остались незаконченные дела, друзья, интересная работа, комфортный и обустроенный быт. Отказался бы я от поездки, если б заранее мог предполагать, чем она закончится? Нет! Я благодарен судьбе за столь щедрый подарок. И теперь постараюсь прожить свою жизнь так, чтоб мне не о чем было сожалеть в старости, если, конечно, до неё доживу.

А пока заканчиваю приводить в порядок свои дела и как могу успокаиваю маму. Пару раз она уже порывалась «бросить всё и ехать с сыночкой», и только наши совместные с Беллой Бояновной усилия удерживают её от этого опрометчивого шага. Ехать в неизвестность нужно только от безысходности, а у мамы здесь хорошая по местным меркам квартира, добрые подруги и знакомые, да и клиентура, несмотря на все пертурбации с НЭПом только растёт. Дамочки из советско-партийной элиты тоже хотят одеваться модно-богато и средства к этому имеют. А в Париже попробуй ещё сними квартиру, да и жить тоже на что-то надо. И такую клиентуру как в Одессе, в Париже для мамы вряд ли кто приготовил. Все накопления вмиг разлетятся.

Мне одному ехать проще, заработать музыкой себе на проживание и пропитание в случае чего тоже легче одному. К тому же еду довольно обеспеченным молодым человеком. Всё-таки свою зарплату тратить было не на что и авторские отчисления за исполнение моих песен тоже набежали. Не так уж и много, но вместе с командировочными на оплату обучения и съём комнаты в течение двух лет средств хватает с избытком, ещё и на развлечения немного останется.

Хотя на развлечения вряд ли будет время. Благодаря Вилинскому договорённость с Парижской музыкальной консерваторией достигнута, стажировку по классу композиции буду проходить у профессора Поля Дюка́. И Николай Николаевич очень надеется, что я не разочарую именитого профессора, заинтересованно отнёсшегося к моей музыке и даже заочно пообещавшего свою помощь в поиске мецената, если мои произведения будут того достойны.

Николай Николаевич, озадаченный моим неожиданным «творческим прорывом», решил, что изучение композиции для меня сейчас важнее, чем дирижирование или вокал. Ну так мне понятна некоторая его растерянная озадаченность. Дело в том, что, «сочиняя» заказанную мне симфонию по мотивам «пиратов», вспоминая тот или иной саундтрек я зачастую делал для себя карандашные наброски в альбоме. Мне так было проще вспомнить эпизод фильма и писать к нему музыку. И вот это моё «творчество» однажды увидела мама.

– Мишенька! Ты уже пишешь Оперу?! – такого восторженного восхищения в её голосе я ещё не слышал. Недоумённо подняв на маму глаза, оторвался от рисования очередной сценки из фильма и растерянно произнёс: – Мама, с чего ты так решила? – Ну, так я же вижу, что ты рисуешь и играешь, или играешь, а потом рисуешь. Твоя музыка ни на что прежнее не похожа, а на твоих рисунках персонажи в таких шикарных старинных костюмах, что сразу становится понятно, что это опера о временах испанских конкистадоров. Но вот о таких ужасных существах я даже не слышала. – и мама ткнула пальцем в портрет Дейви Джонса.

– А вот этот пройдоха, несмотря на его богатый наряд, сразу видно – продувная бестия! Очень уж у него вид плутоватый. – и мамин палец переместился на Джека Воробья. Я усмехнулся и открыл лист с портретом Анжелики Тич. – А что скажешь о ней? – Мама внимательно рассмотрела портрет и непонятно для меня облегчённо выдохнув: – Не рыжая! – авторитетно добавила: – Авантюристка! И несмотря на свой шикарный костюм составила бы отличную парочку этому плуту!

– Мама! Да ты просто провидица! – я расхохотался и поднявшись со стула обнял засмущавшуюся маму. – Может ты и сюжет мне расскажешь? – Я тебе что, цыганка-гадалка? Вижу, что ты пиратов рисуешь и музыка твоя такая же… прямо пиратская! – вот тут я чуть пополам от смеха не сложился. Ну мама! Знала бы ты, как близка к истине… Музыка-то и правда… пиратская! Вот так и появилась у меня идея написать музыкальный спектакль. Оперу, конечно, не потяну, просто нет времени, а главное – нет опыта. Хоть Столяров и «авансировал» мне специальность оперного дирижёра, но осилить написание такого сложного произведения у меня, как у музыканта, пока кишка тонка.

Но вот написать небольшой двухактный музыкальный спектакль? Почему бы и нет? Пришлось попотеть с сюжетом, всё-таки вместить пять серий (те, что я видел) в полтора часа театральной постановки задача довольно-таки нетривиальная. Но мюзикл у меня получился. Пока не хватает песен для героев, но это не беда. Главное, что музыка написана, музыкальные партии для героев тоже обозначены, а для написания песен лучше пригласить профессионалов-либреттистов, вот только где их сейчас найти? Мюзикл, как жанр, только зарождается и порой сложно определить, где уже мюзикл, а где ещё оперетта.

В общем, когда в конце сентября я предоставил на суд Николая Николаевича «свою» симфонию, он принял её благожелательно. Кстати, говоря «свою», кавычки, наверное, можно уже опускать. Сколько там осталось от оригинала мне судить затруднительно, если главная тема местами ещё и прослеживается, то всё остальное это уже моя импровизация. А в мюзикле о пиратах даже сюжет «творчески переработан».

В Советском Союзе «ответственные дяди и тёти» из Главлита просто не поймут и не примут спектакля о похождениях плутоватого пирата. Цензура начинает всё жёстче влиять на умы советских граждан, «оберегая» их от «тлетворного влияния загнивающего запада», если уж недавно переведённый и напечатанный в журнале «Всемирный следопыт» роман Артура Конан Дойла «Маракотова бездна» местами обрезали, а часть вообще нагло переписали, что уж тут говорить о советской литературе и музыке?

Вот так и стал отважный капитан Джек Воробей, бывший испанский шкипер, пострадавший от несправедливости продажных властей, благородным борцом с английскими пиратами и их покровителями в британских колониях. Что-то типа Робин Гуда, но в карибском море. Надеюсь, что такой сюжет цензуру всё-таки пройдёт, но вот Вилинского он озадачил капитально. Точнее, не сам сюжет, а мюзикл и музыка к нему. С таким форматом музыкального произведения моему профессору ещё встречаться не приходилось.

И в чём его отличие от обычной оперетты пришлось профессору «объяснять на пальцах». По моей просьбе Таня разучила слова, а «Поющая Одесса», уже под управлением Модеста, специально для моих педагогов исполнили увертюру к главной теме спектакля. Даже не пришлось менять текст Даниэлы Устиновой, что для меня довольно-таки удивительно. Но для этого времени слова песни были настолько созвучны с ритмом, темпом и устремлениями молодой страны, что никакой правки не понадобилось:

Пусть пугает грозный ветер, начинается гроза

Несмотря на все запреты, поднимаем паруса[28]

Интересно, а что скажут мои профессора, услышав «Нотр-Дам де Пари» от Люка Пламондона и Риккардо Коччанте? В своём времени за два десятка лет со дня создания, я смотрел этот мюзикл, наверное, раз десять. И на языке оригинала, и английскую версию, и немецкое исполнение и, само собой разумеется, русский вариант. Что могу сказать? Если не обращать внимания на сам текст, то, наверное, французский вариант смотрится более предпочтительно, чем другие. И как язык оригинала, и за свою «французскую» напевность и артикуляцию.

Но если брать его «текстовую составляющую», то лучше российского исполнения я не слышал. Всё-таки «наши» песни дадут сто очков вперёд любой иностранщине. Может это во мне играет «великорусский шовинизм», но скорее всего отказ от перевода оригинала и создание «своих» русских песен к мюзиклу и принесло такую популярность спектаклю в России. Дорого бы я дал за то, чтоб взглянуть на лицо профессора слушающего музыку «мастера миниатюры».

Вот только это скорее всего произойдёт уже без меня. Что касается «Пиратов карибского моря», а я оставил оригинальное название мюзикла без изменения, то мне обещали поставить его в Одесском театре Революции, но что-то я уже сомневаюсь в этом. Во-первых, мне не нравятся намёки на желательность моего перевода диалогов и песен спектакля на украинский язык. Мол, у нас и Шекспира на украинском поют! А я вам что, переводчик что ли? Я не возражаю, хотите, так переводите, Шекспира же перевели? Не сам же он для Вас писал и переводил?

А во-вторых, начинающийся в Украине голод не располагает сейчас к постановкам в театрах весёленьких пьесок. Поэтому ещё в октябре отправил «Пиратов» в Москву к Столярову. Если кто сейчас сможет «пробить» и поставить мой мюзикл, так это Немирович-Данченко. А всю осень, зиму и весну я писал «Нотр-Дам», хорошо, что и роман читал хотя и давненько уже, ещё в свою школьную пору. И постановки мюзикла «в прошлом» смотрел, так что сложность состояла только в том, что писать приходилось сразу два варианта.

Русский текст для Немировича-Данченко и французский для моего будущего педагога Поля Дюка́. Написать успел и уже отправил либретто и партитуру в Москву Столярову с извинениями за отказ от места пианиста. Надеюсь и Григорий Арнольдович и Владимир Иванович примут мои извинения и сочтут мою стажировку уважительной причиной для отказа. А вот французский вариант пока придержал, возьму его с собой и «пущу в ход» когда закончится моя официальная стажировка и понадобится веская причина для моей задержки во Франции.

Думаю, что спектакль заинтересует французскую публику, а его постановка потребует моего присутствия. Возможность заработать немного валюты для своей страны, скорее всего будет благосклонно встречена в нашем МИДе и мою командировку продлят. А дальше что-нибудь ещё придумаю. Полагаю, что года на два я свою стажировку затянуть смогу, за это время и на гражданского пилота выучусь и окончательно станет понятно в какую сторону история движется. Мне главное удостоверение пилота получить чтоб иметь допуск к пилотированию, а гражданский лётчик или военный, для меня дело десятое.

Моя частичная эмансипация тоже уже проведена и особого затруднения у меня не вызвала. Мама против эмансипации не возражала и сразу дала своё согласие, хоть и всплакнула, но как она объяснила, «от радости». Мой трудовой стаж, да ещё и на «руководящей должности» членов комиссии приятно удивил, а наличие аттестата о полном среднем образовании и диплом об окончании Муздрамина, не только подтверждающий моё высшее образование, но и дающий мне право на преподавательскую работу, на работников органа опеки произвёл самое благоприятное впечатление.

Для меня же самым важным было формальное признание моей дееспособности. Теперь я и за границу мог спокойно выехать, и банковский счёт там открыть и договор об обучении подписать. Заграничный паспорт тоже получил, действительно, как и писал Маяковский – «краснокожая паспортина». Что интересно, паспортов в СССР ещё нет, вместо этого всевозможные удостоверения, справки и выписки, порой в них даже печатей нет, ни говоря уже о фотографиях. И ничего, как-то живут люди. И только для выезда за границу паспорт требуется, да и то не для советской стороны, а как документ, удостоверяющий личность для стороны принимающей.

Билет на пароход уже куплен, через два дня отплываю первым классом до греческого Пирея. Там пересадка на другой пароход, идущий уже до Марселя. Конечно, можно было бы и поездом, но посовещавшись с мамой «решили», что лучше всё-так морем. Всего одна пересадка и приятное морское путешествие, почти круиз. А поездом, это через Польшу, Румынию или Прибалтику. «Одному и без сопровождения? Да ни за какие коврижки!»

Вердикт мамы был окончательным и обжалованию не подлежал. Ну да, тем более что газетных сообщений о провокациях, кражах и даже грабежах советских граждан в поездах, следующих за кордон и обратно через территорию этих стран хватает с избытком. И что тут газетная утка, а что реальный факт неискушённому читателю понять было сложно, и мы решили не рисковать. Тем более, что морем по деньгам выходило ненамного дороже даже первым классом. Не, я мог бы и третьим, но мама на меня ТАК посмотрела… Что я всё понял. Её сыночка не босяк, он поедет только первым!

* * *

Начальник Одесского областного отдела ГПУ, товарищ Перцев Юрий Моисеевич, вот уже два часа находился в скверном расположении духа. Даже стакан отличного коньяка, выпитого залпом, не смог поднять его настроения. Вчерашний вечер и ночь прошли просто волшебно, Зоечка Вансович, как всегда, была бесподобна и пока оправдывала те средства, что он тратил на свою любовницу. Но с утра настроение главному Одесскому чекисту испортила телеграмма, сейчас лежавшая на столе.

И какого хрена им опять надо? Вроде бы никаких нареканий от своего непосредственного начальства Юрий Моисеевич не имеет и все «заявки» на поставку в столицу дефицитных контрабандных товаров выполняет вовремя. Нет, тут что-то другое. Или какая-то сволочь на него донесла за участившиеся загулы, но тогда бы «для внушения» приехал кто-нибудь из своих, или это действительно проверка и тогда обычной пьянкой с дорогими подарками уже не отделаться.

Придётся показывать «работу», а вот её он действительно запустил, пустив всё на самотёк понадеявшись на своих помощников. И если планы по борьбе с троцкистами, антисоветским элементом и раскулачиванием выполняются и перевыполняются, то работа с агентурой в загоне. Что и говорить, если денег, выделяемых на агентурную работу иногда, не хватает даже для личных нужд, а это заграничное отребье за идею работать не хочет и требует оплату в твёрдой валюте.

Надо как-то выкручиваться. Юрий Моисеевич глубоко вздохнул, покосился на початую бутылку и убрал её со стола от греха подальше. Пока не время, вот решу вопрос тогда и расслаблюсь. Пододвинув к себе папку с документами Перцев, углубился в чтение. Ещё через два часа он довольно откинулся на спинку стула. Вот же чёрт! И как это раньше он не обращал внимания на такую возможность работы с агентурой? А ведь если хорошенько подумать, то тут скрыты большие финансовые возможности!

И главный чекист, отпив честно заработанные полстакана поднял трубку телефона: – Дежурный! Расписание рейсов пассажирских пароходов с отбытием из Одессы и заходом в зарубежные порты на ближайший месяц. И списки пассажиров-одесситов, отбывающих за границу в ближайшие две недели ко мне в кабинет, срочно! К вечеру Перцев откинулся на спинку стула уже устало, помассировав виски и веки удовлетворённо взглянул на листочек бумаги с двумя десятками фамилий и пробормотал: – Всё самому приходится делать, ну и работа! – подняв трубку телефона на минуту задумался, а затем набрал номер: – Кубаткин? Зайди, дело есть.

* * *

Мы с мамой пили кофе и просто болтали, вспоминая различные смешные случаи, произошедшие с нами за последние шесть лет. Всё то важное, что мама хотела мне сказать уже было повторено не один раз. С утра я сбегал на свою зарядку, побоксировал с мешком и приняв душ упаковал перчатки в саквояж. Теперь если и достану, то уже в Париже. Паспорт, билеты и немного денег лежат в портмоне во внутреннем кармане лёгкой куртки. Остальные документы и смена белья уже тоже лежат в саквояже. Еду налегке, во Франции уже лето.

Маме на память остаются несколько моих карандашных набросков в альбоме, которые я сделал незаметно для неё. Там обычные дворовые зарисовки и несколько портретов; мамы, Беллы Бояновны, Сонечки и мой автопортрет. Конечно, не бог весть что, но, если соскучится, так хоть будет на что взглянуть. С собой на память беру нашу с мамой общую фотографию, обрезанную так, чтоб вошла в портмоне.

Журналы и альбомы с рисунками и тактико-техническими данными самолётов, после некоторого раздумья порвал и сжёг, в том числе и МиГ-21. Хоть и жалко было, но лучше не оставлять такую улику. Мало ли что может случиться и кто увидит эти рисунки, так что… Всё сжечь! Данные по самолётам я изучил лучше, чем иной авиаконструктор, а в Париже, если что, купить журналы труда не составит. Оставил только альбомы с рисунками к «Нотр Дам» и «Пиратам», маме очень уж они понравились.

Завтра отплытие, меня будут провожать мама, Семён Маркович, Соня, мои друзья Арик и Додик, ещё обещал подойти Модест. У него печаль, ансамбль опять уехал на гастроли, а музыкальный руководитель ещё учится, однако-традиция! Белла Бояновна на работе, она не придёт, поэтому попрощаться заскочит сегодня вечером. Я в который раз обвожу взглядом комнату и останавливаю взгляд на маме. Видно, что ей тяжело даётся это расставание, сколько она пролила слёз, знает только её подушка. Милая мама, хорошо, что она не догадывается, что задумал её непутёвый сын. Я сажусь за рояль и пою песню только для моей мамы:

Если вдруг дожди,

А в сердце – рана,[29]

Последние аккорды вдруг прерывает яростный и хриплый лай Пирата. Я удивлённо замолкаю на полуслове и смотрю на маму. За все шесть лет, что я здесь живу я ещё ни разу не слышал, чтоб Пират так заполошно лаял. Бывало конечно, что он тявкал на чужих, но здесь прямо разрывается. Встав из-за рояля, я иду к дверям, чтоб взглянуть на кого так лает наш одряхлевший дворовый сторож. Но меня опережает мама и с криком: – Миша! Не подходи к дверям, это ГПУ! – бросается мне наперерез из комнаты в кухню закрывая собой входную дверь. – Какое ещё ГПУ? – я смотрю в расширившиеся от ужаса глаза мамы и тут раздаётся требовательный стук в дверь.

А затем от сильного толчка дверь распахивается и в кухню входит военный. Машинально отмечаю щегольский вид вошедшего, начищенные до блеска сапоги, тёмно-синие шаровары, отутюженный френч защитного цвета с двумя накладными карманами на груди и малиновыми петлицами, но без всяких отличительных знаков. Кожаный командирский ремень и фуражку с краповым околышем и синей тульёй. Где-то на уровне подсознания крутится вопрос, а разве не должна быть тулья васильковой, если это ГПУ? Или это позже ввели? И где знаки различия? Это что, розыгрыш? Но уже происходит понимание, что здесь разыгрывать меня никто не собирается, не то время для таких шуток.

– Гражданочка, Вы бы барбоса своего привязывали что ли, чего он на людей кидается? – непрошеный гость проходит в комнату и отрывисто мне козырнув небрежно представляется: – Помощник оперуполномоченного Особого отдела Одесского областного отдела ГПУ – Кубаткин Пётр Николаевич, пожалуйста предъявите свои документы! – я в полном недоумении подхожу к своей куртке и достав новенький паспорт протягиваю его Кубаткину. Тот открывает паспорт и усмехается, видя в нём вложенный билет на завтрашний мой пароход. Внимательно читает паспорт и вновь обращается ко мне:

– Лапин Михаил Григорьевич? – Да, это я. – Кубаткин вкладывает билет обратно в паспорт, и прячет мой документ в свой нагрудный карман френча. Насмешливо на меня глядя, произносит как-то обыденно и невыразительно: – Гражданин Лапин Михаил Григорьевич, Вы арестованы! Собирайтесь. – короткий вскрик мамы, какой-то звон в ушах и тоскливая мысль. Пипец! Вот и полетал…

Конец первой книги.

Примечания

1

https://youtu.be/WfI0H63VPtI

2

https://www.youtube.com/watch?v=YWbybL_1EvQ&ab_channel

3

https://www.youtube.com/watch?v=UQ9seBP4NE8&ab_channel=K.Sona

4

https://youtu.be/ego9Nc_WLGs

5

https://youtu.be/LQsBJbMt17I

6

https://youtu.be/7Yd4HTFm3sI

7

https://youtu.be/RpCmT4W55fg

8

https://youtu.be/vJynaU_fWI0

9

https://youtu.be/ZYWgVxSPzt8

10

https://youtu.be/jeSiPb7TlWE

11

https://youtu.be/awha5xiC9H8

12

https://youtu.be/9PE66kDMFBQ

13

https://youtu.be/V7pbmhDczWs

14

https://youtu.be/zb9ZVEQjfZA

15

https://youtu.be/fRxFQUkzvYk

16

https://youtu.be/r2rR06gJ-28

17

https://youtu.be/deUnp48mkOk

18

https://youtu.be/gp-IyW8ThIU

19

https://youtu.be/nwBBPr5-AlA?list=PLPTFoIAzH-NhfvUN9E2cDbBroVUSd8SkB

20

https://youtu.be/6MpCyk8mjj4

21

https://youtu.be/QRR5Rh_V9Lc

22

https://youtu.be/V6kefotOpOk

23

https://youtu.be/UWbrsoV1Kpg

24

https://youtu.be/QE6YNEFWZEo/

25

https://youtu.be/OkP2QxwczXQ

26

https://youtu.be/RnQPRKMWnv8

27

https://youtu.be/YZuAf7VAeKg

28

https://youtu.be/IW-oVKrHupY

29

https://youtu.be/o_Aa3wshhmU


home | my bookshelf | | Выбор. Долгие каникулы в Одессе |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу