Book: Ветер и вечность. Том 1. Предвещает погоню



Ветер и вечность. Том 1. Предвещает погоню
Ветер и вечность. Том 1. Предвещает погоню

Вера Камша

Ветер и вечность. Том 1. Предвещает погоню

Иллюстрации на обложке Оксаны Санжаровой

Иллюстрация на форзаце Анны Плис

© Камша В. В., текст, 2021

© Толоконникова Е. В., стихи, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Автор благодарит за оказанную помощь

Евгения Баранова, Александра Бурдакова, Егора Виноградова, Александра Гинзбурга, Ирину Гейнц, Марину Ивановскую, Дмитрия Касперовича, Александра Куцаева (Colombo), Илону и Сергея Спилберг, Елену Цыганову (Яртур), Игоря Шауба, Настасью Шибаеву.

* * *

Многие назовут меня искателем приключений, и это так.

Но только я искатель приключений особого рода, из той породы, что рискуют своей шкурой, дабы доказать свою правоту.

Может быть, я попытаюсь сделать это в последний раз.

Я не ищу такого конца, но он возможен, если логически исходить из расчета возможностей.

И если так случится, примите мое последнее объятие.

Эрнесто Рафаэль Гевара де ла Серна

* * *

Не гадай, суждена ли с тобой нам дорога назад —

И с порога сумей остающимся вновь улыбнуться.

Запрети себе думать о смерти, шагая в Закат:

Просто верь, что она у нас будет – возможность вернуться.

Потому что прощаться навеки – оно не для нас,

Потому что есть те, кто нас ждет – и поклялся дождаться…

Ставки, как никогда, на кону высоки в этот раз,

Только нет у нас права в бою нынче дрогнуть – и сдаться.

С легким сердцем отбрось то, с чем стало расстаться не жаль,

Но не рви тебя к жизни земной привязавшие нити…

…Снова пламя свечей отражает алатский хрусталь,

И срывается с губ, дорогих до озноба: «Живите!..»

И гитара звенит, и горчит на губах вкус вина…

Сколько было всего за плечами, что нас не сломало?

Слышишь? Вспомни об этом, вино допивая до дна,

Прежде чем разобьем мы с тобой на удачу бокалы.

Мы долюбим еще, досражаемся – и допоем…

…Там, за гранью, где с явью смыкаются морок и небыль,

Будут тропы, вперед уводящие – за окоем,

И в конце этих троп – моря блеск, а над тропами – небо.

Не развяжется то, что завяжем мы крепким узлом,

Пусть схлестнуться с бедой— это дело всегда непростое.

…И, пока не созреют каштаны в Осенний Излом

И рябин не зажгутся костры, хоронить нас не стоит…[1]

Пролог

ЗИМНЕЕ ЗАТИШЬЕ

Жизнь не является работой:

безостановочная работа

может свести с ума.

Шарль Андре Жозеф Мари де Голль

Глава 1

Кипара. Урготелла

1 год К. Вт. 9–10-й день Зимних Ветров

1

Пегие от снежных пятен поля и облетевшие колючие изгороди прикидывались незнакомыми, а ведь мадокским трактом маршал Капрас уже проезжал. Минувшим, чтоб его, летечком. И река, нынче разжиревшая от дождей, и стерегущее поворот здоровенное дерево, и трактир, где стало известно о налете на мельницу, – это все уже было. Глаза узнавали, память подтверждала, но маршал отчего-то ощущал себя возникшим ниоткуда и едущим в никуда. После Белой усадьбы он себя чувствовал похоже. Тогда в съежившемся от безнадежности мире не осталось ничего, кроме ушей коня да полускрытой туманом спины рысящего впереди солдата, но из ставшего кошмаром имения они все же возвращались ночью.

– Помните? – тихо спросил державшийся рядом Агас. – Поворот на мельницу.

– Еще бы! – огрызнулся Карло и очнулся. – Каким очевидным тогда все казалось! Сейчас бы так…

Куда уж очевидней! Сдать захваченных мародеров местным властям и лететь к Паоне – присягать новому императору и вместе с ним ждать весны, готовясь дать бой язычникам. Уцелевших разбойников в самом деле сдали, как положено, но дальше все пошло вкривь и вкось. Злокозненные шайки множились, местные власти умоляли о защите, а Паона с каждым присланным циркуляром становилась непонятней и неприятней.

– Мой маршал, – забеспокоился Агас, – ведь вы же решили?

– Решил, – кратко подтвердил маршал и, прекращая разговор, дал Солнышку шенкеля. Увести корпус, тем самым лишив защиты две, если не три провинции, было немыслимо, но чувствовал себя Карло омерзительно. Нечто подобное испытывают совестливые женихи, готовясь разорвать помолвку с не ожидающей бегства невестой. Император тоже не ожидал, по-прежнему числя командующего некогда Малым, а ныне Славным Северорожденным корпусом усердным служакой и добрым подданным. В таковом качестве маршал Капрас регулярно получал рескрипты, и в них не содержалось ничего, требующего от совести немедленно сорвать перевязь. Кроме осеннего распоряжения о выявлении и преследовании кагетских пособников, главными из которых, как ни крути, выходили сам Карло и укрывший Гирени мирикийский епископ.

«Возмутительный и богохульный» Баата это тоже понимал, потому и предложил тайную встречу у Гидеона Горного. Капрас поехал и услышал, что любящий брат готов немедленно забрать родную кровь в Кагету; так готов, что Карло почти поверил в немыслимое родство.

Потерявший почти всю семью казар и впрямь мог счесть Гирени чудом спасшейся единокровной сестрой. Не имевший вовсе никакой родни маршал отдать обретенную на старости лет «сваю женшчину» не мог, о чем и сказал. Казар возликовал и тут же дал согласие на брак, огорошив будущего зятя чудовищным приданым. Кагетская женитьба оборачивалась тысячами полновесных монет, сотнями коней, десятками драгоценных ожерелий и четырьмя рубиновыми венцами.

Золото Баата обещал прислать в условленное место еще до свадьбы, и лишним оно точно не было, но разрыв с Паоной из-за этого в глазах приличных людей оборачивался изменой, причем самой что ни на есть мерзкой. Бросить на произвол судьбы союзника, которого был послан защищать, а потом предать и собственного императора! Отсиживаться за чужими спинами, по сути захватив при этом три провинции. И если б только захватив – отправленный на север легат зверски убит, виновными же объявлены первый помощник погибшего и отставной стратег, с которым тоже успели расправиться. Ну и кто у нас выходит убийцей Прибожественного? Удодию ясно: дезертир и предатель Капрас!

Прежний Карло, обретайся он сейчас в столице, первым потребовал бы казни себя нынешнего. Если весной мориски возьмут верх, защитники Паоны, умирая, будут проклинать не язычников, не оказавшегося бессильным против багряноземельской чумы императора, а подлого изменника… Попробуй разгляди из большой войны войну малую, а та, будь все четырежды проклято, жрет не меньше, а может, и больше. На обычной войне, оказавшись в стороне от дорог, по которым шляются армии, выжить можно, а ты уцелей среди разбойничьих шаек, когда любой затаивший обиду подонок рад вышибить ногой дверь и заживо содрать с тебя шкуру!

– Господин маршал, – прервавший невеселые мысли штабной адъютант был чуть ли не до самого носа заляпан желтоватой дорожной грязью. – Срочная депеша от господина доверенного куратора.

– Давай! – обрадовался хоть какой-то заботе Капрас. – Долго искал?

Оказалось, не искал вовсе. Бесценный Фурис не стал полагаться на удачу, а разослал людей по всем дорогам, на которых мог появиться маршал, не позабыв при этом о своей любимой секретности. Лучший способ не выдать тайны – ее не знать, и господин доверенный куратор вручил гонцам изложенную по всем правилам канцелярского искусства просьбу задержаться в должным образом охраняемом месте, куда будут срочно доставлены архиважные известия из главной квартиры.

– Смотри, – Карло ткнул рукой в сторону видневшейся сквозь сплетенные ветки крыши. – Это трактир, я в нем остановлюсь и буду ждать. Поехали, хоть согреешься.

Адъютант жалобно вздохнул и отказался. Фурис имел обыкновение выспрашивать об исполнении поручения во всех подробностях, а признаться бывшему писарю в вызванной удовлетворением жалких человеческих потребностей задержке не рискнул бы и сам Капрас, что уж говорить о едва знакомом с бритвой теньентике? Маршал проводил глазами удаляющуюся фигуру и с удовольствием двинулся навстречу подогретому вину и жареному мясу. Гадать о будущих новостях прежде времени он не собирался.

2

Слуги в коричневых с золотом ливреях распахнули двери, и Луиджи Джильди шагнул во влажное щебечущее благоухание. Одна из урготских герцогинь, вроде бы бабка Фомы, души не чаяла в диковинных растениях, и в Урготеллу принялись свозить всё, что удавалось найти. За августейшей фамилией потянулись приближенные, потом мода перекинулась на Бордон с Агарией, но герцогские оранжереи так и остались непревзойденными. Прижимистый, как любой прирожденный торгаш, Фома на цветочное наследство денег не жалел, что вынуждало заподозрить некий малопонятный расчет. Вот расчет со скреплением союза Ургота и Фельпа был очевиден, причем новоиспеченное герцогство выгадывало заметно больше. Отец так и сказал, и Луиджи без лишних слов согласился, а что ему еще оставалось? Жениться наследнику трона рано или поздно пришлось бы, так почему не сейчас и не на дочери Фомы? Ее, по крайней мере, не было на вилле Бьетероццо.

Когда Луиджи теперь уже позапрошлой осенью болтался в Урготе, он был не более чем капитаном выкупленной Алвой галеры. Урготских наследниц будущий принц видел от силы пару раз, да и то издали. Старшая ходила в розовом и казалась выше и худее сестры, младшую одевали в голубое, видимо, из-за более светлых волос. Она и сейчас была в голубом, сидела у круглого бассейна, уткнувшись в книжку, хотя мраморная крошка под ногами гостя скрипела весьма красноречиво. Неписаные правила требовали простоять несколько минут, якобы любуясь будущей супругой, и Луиджи честно остановился. Он еще мог уйти, но бегства никто бы не понял, и первым – отец. Что ж, Юлия не хуже других, а лучшая в мире девушка почти два года как упокоилась в родовом склепе. Когда-нибудь герцог Луиджи доберется до Бордона и отнесет Поликсене белые венчальные маки. Если Фельп будет сильным, ему не откажут…

– Это вы? – свою роль в свадебной мистерии дочь Фомы помнила назубок.

– Да, сударыня, – покорно произнес Джильди, принуждая себя смотреть на свеженькое румяное личико. Девушку, менее похожую на Поликсену с ее оленьими глазами, нужно было еще поискать, и слава Создателю! – Ваш батюшка разрешил мне с вами переговорить.

– Тогда прошу вас сесть, – ручка с пока еще девическим браслетом указала на обитый шелком пуф. Принцесса расположилась на таком же, а между пуфами целомудренно втиснулся столик с фруктами и какой-то миской, кажется, из серебра.

– Простите, что прервал ваше уединение. – Свой долг он исполнит, а новой любви в его жизни не будет, да и решено уже все. – Вы ведь читали?

– Да, я люблю здесь читать, – Юлия тронула приколотый к груди мясистый цветок, с которым Луиджи после объяснения предстояло отправиться к Фоме. – Я предпочитаю стихи… Они позволяют прожить и прочувствовать то, чем мы обделены по воле рока.

– Вы совершенно правы, – согласился Луиджи. В поэзии он разбирался скверно, да и рассуждать о слащавой ерунде не хотелось совершенно. – Сударыня, ваш батюшка разрешил мне переговорить с вами.

– Да, сударь. Вы об этом уже сказали, разумеется, я вас выслушаю.

– Тогда я надеюсь, моя просьба не станет для вас неприятной неожиданностью. Фельп и Ургот – добрые союзники, и союз этот после устранения дуксии должен стать еще теснее. Наши отцы полагают, что правящим домам Ургота и Фельпа надо связать себя еще и родственными узами. Это и в самом деле необходимо, но вы еще и хороши собой, и умны. Фельп будет счастлив, если вы окажете ему честь и согласитесь стать моей супругой. Я надеюсь, вы полюбите наш великий город, и не сомневаюсь, что он полюбит вас.

Всё! Нужные слова сказаны, пути назад нет! Пухленькая девица опускает глазки, смотрит в воду. Журчит фонтан, в прозрачной воде шевелятся рыбы – оранжевые, белые и бело-рыжие, пегие… Щебечет морискилла, одуряюще пахнет цветами. Муцио просил руки Франчески на берегу моря, они были счастливы, пока не вмешалась смерть. Франческа помнила свою любовь недолго, но она женщина, а женское сердце не терпит холода и пустоты.

– Сударыня, умоляю вас ответить.

– Это так неожиданно… Папа мне говорил, но я не думала, что вы столь торопливы… До мистерии, до вечерних катаний по лагуне… Вы читали о Феличе и Асканио? Они надели свадебные туалеты и бросились в морские волны, взявшись за руки. Ревела буря, гремел гром, бушевали в дебрях вихри, это стихии оплакивали истинную страсть. Всю ночь.

– Да, сударыня, я об этом читал, – тут хочешь не хочешь, а врать приходится, – очень печально.

– Они друг друга любили, а мы с вами – нет. – Юлия зачерпнула из примеченной Луиджи миски что-то вроде серых крошек и швырнула в воду. Полусонные рыбины немедленно ожили и всплыли, они пихались и широко разевали круглые рты, они были отвратительны.

– Наши сердца нам не принадлежат, но и мы можем обрести счастье. – Ведь знал же, что с ломаками без выкрутасов не обойтись! Надо было начать с какой-нибудь сладкой чуши, короче бы вышло. – Вы прекрасны и умны, вас трудно не полюбить. Со временем… Мы будем гулять между гротами, придет весна, зацветут олеандры, нам никто не будет мешать. Весна – пора страсти, и она…

– Прекратите. – Юлия отправила в рыбьи пасти еще одну пригоршню корма. – Я согласна стать вашей женой, но вы не станете требовать от меня любви, поскольку мое сердце навеки отдано другому. Я не уроню вашей чести и чести города Фельпа и подарю вам наследника. От вас я буду ждать того же.

– Да, – пробормотал Джильди, чудом не брякнув, что подарить наследника мужчина не может. – Вы – поразительная… девушка, сударыня.

– Я знаю, что такое любовь, – в бурлящую от разинутых ртов воду полетела следующая подачка. – Вы же этого не знаете и не узнаете никогда. Мужчины редко способны любить, их сердца полны жестокости и похоти. Я возьму с собой секретаря, камеристок и нескольких музыкантов, но фрейлин наберу в Фельпе. С прошлым я порву, хотя из души его не вырвать, оно будет терзать меня вечно.

– Я вас понял, сударыня. Разумеется, я принимаю ваше условие. – Вот и прекрасно, лучше просто быть не может, но какая же она дура! Правда, найти мерзавца придется. Хорошо бы красавчик оказался не из гайифских прихвостней, тогда его довольно держать подальше от Фельпа. – Но я должен знать… кому вы отдали свое сердце. Поверьте, я бы не осмелился коснуться вашей раны, однако великая герцогиня Фельпа не может… любить его врага.

– А я и не люблю, – миска опустела, но рыбы внизу этого еще не поняли и продолжали кишеть. – Мое сердце принадлежит спасителю Фельпа, и мой сын будет назван в его честь. Таково мое второе условие.

– Так вы любите…

– Не произносите это имя, – потребовала толстушка с рыбьей миской. – Я ответила на ваш вопрос, и довольно. Можете идти к отцу и передать ему… что Юлия Урготская исполнит родительскую волю и прощает его и сестру. Возьмите этот анемон. Он жжет мне руку.

– Анемон? – удивился Джильди, который точно знал, что анемоны не жгутся и шипов у них нет.

– Голубой анемон – тень несбывшегося счастья. Он подобен сломанному крылу любви, оплаканному облаками. Ступайте, позвольте мне побыть одной.

– Да, сударыня, – Джильди торопливо схватил цветок, чей стебель был предусмотрительно вставлен в маленькую бутылочку. – Поверьте, мы еще будем счастливы.

– Это невозможно, – отрезала теперь уже невеста. – Мужчина способен жить без любви, но я создана для любви, я люблю и буду оплакивать свою любовь вечно. Всякий раз, когда будет звучать кэналлийская гитара и дуть ветер с запада, мое сердце станет истекать кровью. Но вы этого не заметите, этого никто не заметит. Идите же!

– Да-да…

Из оранжереи Луиджи выскочил куда быстрей, чем положено счастливому жениху. К счастью, в прилегающих залах посторонних не болталось, только стража и слуги. Капитан Джильди перехватил цветок так, чтобы не было видно бутылочки, и отправился сообщать о полученном согласии. Сюрпризов беседа с будущим тестем не сулила, поскольку приданое, церемонию бракосочетания и предшествующие отъезду молодых в Фельп увеселения Фома уже обсудил с загодя приехавшей Франческой. Не испытывавший ни малейшего желания препираться из-за всяческих супниц Луиджи с радостью спихнул торговлю на вдову Муцио, и зря! Серьезный разговор заставил бы думать об интересах Фельпа, а не о дурацких признаниях. На душе было мерзко, хотя чего удивляться, что начитавшаяся сонетов пышка влюбилась в Ворона? Клелия на нем еще не так висела, и кондиции те же… «Со мной у тебя будет, как ни с кем…» Тьфу ты, пакость!

Пакостью была давнишняя ночь с пантерками, завершившаяся то ли бредом, то ли визитом нечисти. Пакостью были сегодняшний разговор и будущая свадьба. Конечно, Алву никто не затмит, даже Савиньяк, а влюбленная в кэналлийца герцогиня не станет размениваться на всякую мелочь, но жить с женщиной, которая тебя каждый день станет сравнивать… Да еще об этом говорить, а говорить Юлия будет! И потом она, чего доброго, разведет рыб и примется их кормить.



3

Обещанные новости подгадали точно к обеду, и привез их не штабной адъютант, а Пьетро. Капраса это не удивило – смиренный брат пользовался у Фуриса полным доверием.

– Рад видеть, – сказал чистейшую правду маршал. – Присоединяйтесь, только что подали.

– Благодарю, – врач-послушник предпочитал разъезжать по дорогам в военном платье, но что-то неуловимое выдавало в нем если не клирика, то человека, чуждого мирской суеты, что ли. Карло это нравилось. – Господин доверенный куратор просил передать вам письмо и уточнить кое-что на словах.

– Давайте письмо, – распорядился командующий, – и берите ложку. По такой погоде поститься глупо.

– Мое служение не требует постов, – смиренный брат невозмутимо разломил сырную лепешку, – к тому же святой Адриан чрезмерное утеснение плоти не одобрял.

– И правильно делал, – обрадовался маршал. – Не зря его в армии почитают больше других.

– В армиях, – уточнил Пьетро. – Святого Оноре печалило, что люди убивают друг друга, вознося одни и те же молитвы, но это началось не с нас и не на нас кончится.

– Еще бы! – Бывают же клирики, с которыми легко, а бывает вроде и свой брат вояка, от которого взвоешь… Непривычно философская мысль мелькнула и пропала, нужно было заниматься письмом, и Карло занялся. На главной квартире все шло неплохо: «немногочисленные случаи одержимости в частях Славного Северорожденного корпуса за истекшее время были выявлены и сразу же пресечены, не причинив ощутимого вреда, о чем составлены соответствующие рапорты», так что «наиболее подходящие для сего части готовы незамедлительно приступить к уничтожению отрядов возмутительного самозванца и дезертира Анастаса». Сюрприз Фурис приберег на самый конец, с непривычной краткостью сообщив о прибытии для беседы с командующим нового Прибожественного сервиллионика.

– Начнем с Прибожественного, – маршал сунул письмо назад, в футляр. – Что-то о нем сказать можете? Только от похлебки не отрывайтесь – остынет.

– Спасибо, – и не подумал цепляться за приличия Пьетро. – Сведения о новом легате, которые удалось получить епископу Мирикийскому, неутешительны. Сервиллионик Филандр, в прошлом Филандр Экзархидис, принял должность одним из первых и успел проявить себя как склонный к мучительству головорез, однако при этом, или же благодаря этому, пользуется расположением императора. Из партикулярных гвардейцев[2], был приписан к Военной коллегии, затем принял участие в ее разгроме. Формально семьи у сервиллионика нет и быть не может, однако его бывшие родные весьма примечательны. Старший брат, Аргир Экзархидис – молниеразящий гонитель высшего ранга, а дед по матери до высадки морисков владел в Неванте крупнейшими верфями, Ламброс должен о нем знать.

– Вы-то сами этого Филандра видели? – Источники у епископа, надо думать, орденские, а в Милосердии императора и его соратников, мягко говоря, недолюбливают.

– Да, я его видел. – Пьетро поднял голову от миски и теперь смотрел Карло в глаза. Прямо и спокойно смотрел. – Новый легат показался мне высокомерным и достаточно неприятным, на гвардейца, если взять за образец Лидаса и Агаса, он не похож, но, что гораздо важнее, я почти уверен в его одержимости.

– Бацута! – Одержимость – это вам не споры о сути Божественного! – Постой… Для проявления гадам ведь разозлиться нужно. Сервиллионику что, Микис ногу отдавил?

– Причиной непреходящей злобы легата стал Анастас, – смиренный брат вновь принялся за обед. – Филандр прибыл в провинцию в сопровождении пяти доверенных лиц и двух сотен легких кавалеристов. Он сразу же направился в Кирку, собираясь объединить свои силы с силами своего предшественника. Подробности встречи Филандра и Анастаса неизвестны, но я бы предположил крупную ссору, не перешедшую в открытую стычку лишь по причине примерного равенства сил. Из Кирки легат отправился во временную ставку Фуриса, по дороге казнив нескольких случайных человек, отнюдь не мародеров. Это распалило его еще сильнее.

– У нас хоть все благополучно?

– Да. Господин Фурис остановил ярость легата единственным приемлемым способом.

– В бумагах утопил? – невольно хмыкнул командующий. – С него станется.

– Да, и это оказалось весьма действенным. Кроме того, легат по достоинству оценил сноровку Микиса и его умение выводить пятна с одежды. Я очень надеюсь, что до вашего прибытия никаких неожиданностей не произойдет, хотя лучше бы вам поторопиться. Господин доверенный куратор делает все, что в его силах, но полностью исключить возможность крупной ссоры наших людей с сопровождением Филандра невозможно.

– На кого они, кстати, похожи?

– На уже известных вам подручных Турагиса и Анастаса. Те же показная грозность и спесь, правда, свита нового сервиллионика заметно лучше экипирована и одета в платье нового образца. Ярко-оранжевое с черным, оно очень приметно.

– Намекаете, что, если дойдет до драки, оранжевые мундиры изрядно облегчат жизнь стрелкам? Пожалуй… А, к кошкам, сперва в любом случае расплатимся за Лидаса, но планы менять придется. Для выманивания Анастаса из Кирки приказ легата или паонский рескрипт теперь не годятся. С другой стороны, защищать эту банду сервиллионик не будет… Ведь не будет?

Глава 2

Старая Придда. Урготелла. Вержетта Акона

1 год К. Вт. 12-й день Зимних Ветров

1

Двери в кабинет были доверчиво распахнуты, так доверчиво, что ни один стервозник не смог бы подслушать, о чем говорят в эркере. Да и что за тайны могут быть меж блестящим кавалером и немолодой вдовой? Визит вежливости, не более того.

– В этом есть что-то извращенное, – признался Марсель, глядя на женщину, бывшую вечным материным кошмаром. – Вы угощаете меня сырами из Валмона, и мне придется это объяснять отцу.

– А надо ли? – уточнила графиня Савиньяк. – Никогда не считала чрезмерную обстоятельность достоинством.

– Надо! – твердо сказал Валме. – Хотя бы потому, что выражение лица Проэмперадора Юга будет невыразимым. Да, сударыня, это игра слов.

– Я оценила, – заверила сударыня. – Меня не удивляет, что вы сблизились с Рокэ, но почему вы еще раньше не спелись с Лионелем?

– Он был занят, мне такое никогда не нравилось. Если вы думаете, что я полюбил войны и дворцы, то ошибаетесь.

– Однако вы воюете и посольствуете.

– Я втянулся, – вздохнул наследник Валмонов, – но началось все, как тогда казалось, с безобидного развлечения. Сближение с Алвой на первый взгляд сулило прекрасное времяпрепровождение, а вот будущий Прымпердор Северо-Запада, надеюсь, вы мне простите варастийское произношение, не мог предложить ничего захватывающего. В нем не ощущалось роковой пресыщенности, он даже опасным не казался, дуэли не в счет, ведь Лионель дрался главным образом из-за вас. Я же, будучи сыном своего отца, не мог сказать про графиню Савиньяк хоть одно дурное слово и остаться после этого живым и не проклятым.

– Действительно, – вежливо согласилась означенная графиня. – Но сейчас положение несколько изменилось. Если для пользы дела вам понадобится что-то обо мне сказать, не стесняйтесь, только поставьте меня в известность.

– Это сопоставимо с угощением папенькиными сырами. Сударыня, я в самом деле явился с корыстной целью, но, если так можно выразиться, противоположного характера. Речь идет о его высокопреосвященстве и ее высокопреосвященстве, вернее, об их спешном отъезде в Олларианскую академию. Однако мне бы не хотелось повторяться, ведь вы наверняка что-то знаете и о чем-то думали.

– Таково мое обычное состояние, – не стала запираться собеседница. – С супругой Бонифация я все еще незнакома, но ее отъезд легко объясняется присутствием в Старой Придде маркизы Фукиано.

– Возможны и другие толкования. Обратите внимание, я перехожу к основной цели своего визита. Их высокопреосвященства будут вам весьма обязаны, если до увлеченных, гм, политикой дам дойдут некие слухи.

Марсель как мог многозначительно отправил в рот оливку. Собеседница слегка передвинула ложечку, давая понять, что ждет продолжения, и виконт продолжил.

– Мы как-то привыкли, – посетовал он, – что герцог Ноймаринен – запасной регент и прымпердор, а вот ее высокопреосвященства сразу заметила, что он маршал. Поверьте, она очень наблюдательна и предпочитает верить собственным глазам.

– Полезное свойство, хотя порой оно вступает в противоречие с общим мнением и… – графиня тоже угостилась оливкой, – и некоторыми умозаключениями.

– Именно это я и хотел сказать. – Виконт как мог изящно развел руками, которыми следовало немедленно заняться: небрежно остриженные ногти годились для бастионов и лодок, но не для посления. – Чтобы успешно умозаключать, нужно от чего-то оттолкнуться. В случае отсутствия берега приходится отталкиваться от бревен. Правда, бревна порой нападают.

– Порой нападают даже Рожи, – папенькина грёза отодвинула чашечку. – Я знаю, что вы с ними не в ладах, но была бы признательна за возобновление знакомства.

– С Рожей?! Хорошо, я возобновлю.

Ныне обитавшая в гайифской шкатулке маска тупо уставилась на горящие свечи. На первый взгляд она ничуть не изменилась, Валме сделал над собой усилие и взял золотую пакость в руку. Она была тяжелой, холодной и… и всё!

– А знаете, – сообщил виконт в ответ на пытающийся быть спокойным взгляд, – она издохла. По-моему, это просто прекрасно.

Графиня чуть улыбнулась. Восхитительная женщина, и такие странные сыновья, особенно Эмиль… То, что белокурому герою захотелось жениться на Франческе, не удивляет, но зарыться в войну и не писать?!

– Сударыня, – от возмущения Марсель чудом не сунул Рожу в вазу с соленым печеньем, – вы часто получаете письма от сыновей?

– Я чего-то о них не знаю?

– Скорее мне изменяет посольскость. Понимаете, она лучше всего проявляется в обществе людей не самых приятных и не самых умных. Алва считает это благословением великого Бакры, причем снизошло оно незаметно. Это могло произойти, когда мне открылось имя моего козла, но до конца я не уверен.

– Что ж, раз вам изменила посольскость, ведите себя как военный.

– Благодарю. – С графиней Савиньяк Валме, само собой, разговаривал и прежде, но это было не то! – Очень может быть, что нам с Готти предстоит встретить старость средь урготских дождей. Баата на моем месте дал бы понять, что он не жалуется, но наши фамильные ресницы оставляют желать лучшего. Подозреваю, именно поэтому у меня нет сестер – отец просто не мог себе такого позволить.

– Я читала письма принцессы Елены, – графиня вновь взялась за чашечку. – Робер Эпинэ был тронут до глубины души и собирался вернуть их девочке. Очень грустная история.

– Душераздирающая. К счастью, она в прошлом, и я надеюсь, ее высочество в конце концов обретет то или иное счастье. Сейчас же ее чувства все еще обострены, и она обеспокоена душевным состоянием госпожи Скварца, которая гостит в Урготе. Эта дама потеряла горячо любимого супруга и отчаянно нуждается в поддержке жениха, но он, увы, воюет и не склонен к эпистолярному жанру.

– Его младший брат тоже был не склонен, – задумчиво произнесла собеседница. – Тем не менее по возвращении от дриксов он написал мне подробное письмо. Видите ли, Лионель запретил своим «фульгатам» выпускать Арно из дома прежде, чем тот закончит послание.

– Это действенно! – восхитился Марсель. – Но, может быть, вам удастся воззвать к совести графа Лэкдеми? Госпожа Скварца вряд ли будет рада, узнав, что регент Талига запер командующего армией в чулане.

– Пожалуй… – Этой женщине как-то удавалось одновременно пить шадди и блуждать в неких туманах. – Но скрепленные совестью союзы мне не нравятся, для этого я была слишком счастлива в браке.

– Вы правы. – Бедная маменька… и еще более бедный папенька! – Особенно если совесть замешивают на слезах.

2

Проклятые рыбы смирно лежали на дне, чуть шевеля плавниками, зато морискиллы надрывались вовсю; похоже, в их щебете не было ни малейшей корысти, только лучше бы они заткнулись!

– Не стоит беситься, – Франческа поправила выбившуюся из-под сетки прядь, – это самый верный способ сделать неприятное невыносимым. Сядем.

– Только не здесь! – фыркнул Джильди и торопливо объяснил: – Я тут объяснялся, а Юлия кормила этих тварей. Видела бы ты, как они жрали!

– Я видела, – утешила вдова Муцио, огибая столик с рыбьей миской. – Зимний сад – любимое место Юлии; она считает, что ей идет пребывать средь дерев и журчащих струй. Тебе придется устроить в Фельпе нечто сопоставимое.

– Зачем? Это в Урготе полгода льет, а у нас зимой гулять приятней, чем летом, и сад бабка разбила вполне приличный. Добавим, раз уж в герцоги угодили, ваз со статуями, и хватит.

– Ты ошибаешься. Вам с Юлией для счастливого брака нужен зимний сад и вдосталь музыкантов и поэтов. Если подойти к делу разумно, выйдет не столь уж и дорого.

– Франческа, – хорошо, что в Урготелле хоть с кем-то можно не кривить душой, – ты же понимаешь, что счастлив я никогда не буду. Да, я согласился на эту… Юлию ради отца и Фельпа, и я, само собой, женюсь…

– Рану можно перевязать, – женщина остановилась, будто перед ней натянули веревку, – а можно приложить к ней чеснок, чем ты и занимаешься. Пойми, это глупо.

– Я понимаю… свою рану ты перевязала, и она зажила. Не думай, я желаю тебе счастья с Савиньяком.

– Да, – кивнула сразу и вдова, и невеста. – Я хочу быть счастливой, и я буду счастлива. После письма, которое мне наконец-то написал граф Лэкдеми, я в этом уверена, но речь о тебе и Юлии. Меня подобные женщины удручают, но ни одна молоденькая жена не заслуживает страдающего от вымышленного горя мужа.

– Зачем? – слегка растерялся Джильди. – Зачем ты… Если ты, конечно, не хочешь ссоры! Я знаю, ты была влюблена в Муцио, иначе бы никогда не вышла за моряка, но сейчас мой друг забыт. Тебе неприятно, что я храню верность Поликсене?

– Ты хранишь верность своим грезам. – Теперь она повернулась и, не оглядываясь, пошла вымощенной мраморными плитками дорожкой. Пришлось догонять, отводя от лица что-то перистое, будто укроп разросся.

– Грезам? Ты называешь это грезами?!

– Я вежлива, иначе выбрала бы другое слово. С Поликсеной ты ни разу не говорил, вот и натянул на нее свои фантазии, как портнихи натягивают платье на манекен. А он ожил, будто в кошмарном сне.

Луиджи, пойми наконец, я не забыла Муцио и никогда не забуду, но наша любовь была настоящей. Муцио умер, я живу и буду жить дальше, помнить хорошее и жить; ты же влез в траурный мешок и свою любовь не увидишь, даже если она окажется рядом. Юлия тоже живет в мешке, но он у нее хотя бы ажурный и с бантами.

– О да! – Сказать? Почему бы и нет? Секрет этой дуры знают все, от Фомы до здешнего «укропа»! – Юлия, знаешь ли, любит Алву и требует не ждать от нее ничего, кроме исполнения долга!

– Так почему ты не рад? – В устах мужчины подобное удивление – приглашение к вызову. – Это же невероятная удача! Разумеется, если ты не лжешь, нет, не мне и не своим приятелям, а себе.

– Тут ты права, с влюбленной в Ворона куклой мне будет проще, только это… унизительно и для меня, и для Фельпа. – Это Франческа поймет, Гампана есть Гампана. В политике первые, в торговле – вторые, но чувства не про них! – Юлия глупа, я об этом слышал и раньше, а теперь убедился. Глупа и болтлива, она примется объяснять всем, что вышла за меня по приказу отца, а сама страдает.

– Ты делаешь ровно то же.

– Ты сравниваешь?! Меня и… О моем горе знают только близкие, а что на уме у Юлии, известно даже этим кошачьим рыбам!

– Это как раз не страшно, – Франческа чуть улыбнулась, Муцио обожал эту ее улыбку, а она выходит замуж за талигойского маршала. – Рыбы молчаливы, а вот Дерра-Пьяве – не слишком. Ты ревнуешь к Ворону?

– Да нет же! Пусть любит хоть Валме, хоть Савиньяка, только молча! Почему я должен это знать? Что за дурацкие условия, можно подумать, мне нужно ее сердце!

– Ну так его тебе и не предлагают. Ты предпочел бы, чтобы жена донимала тебя своей любовью и рыдала от твоей холодности?

– Я предпочел бы, чтоб она молчала и чтобы у нее в голове было хоть что-нибудь! Моя жена не должна опозорить ни нас с отцом, ни Фельп.

– Твое счастье, Луиджи, что я за тебя замуж не выйду. – Франческа привстала на цыпочки и отломила темно-красный бутон; оказывается, это перистое умело цвести! – Ни одна женщина, у которой в голове есть хоть что-то, не выйдет за тебя без острой на то необходимости.

– И прекрасно!

– Для тебя – несомненно. Умная жена, мой милый, либо будет тобой вертеть, возможно, еще и изменяя, либо отравит. Я бы отравила.

– Пусть об этом болит голова у Савиньяка!

– Зачем? – женщина поднесла сорванный цветок к губам. – Эмиль меня любит так же, как любил Муцио. И тоже боится покоя, того, что мы привыкнем друг к другу и пламя погаснет. К счастью, моряки и маршалы уходят и возвращаются, этого довольно, чтобы сердце горело и не сгорало. Нет, я не стану травить человека, которого люблю и который от меня ничего не скрывает.



– Рад за вас. – Пора прекращать эти излияния! – На свадьбу тебя ждать?

– Скорее всего. Имей в виду, если к осени не случится ничего по-настоящему неожиданного, на свадьбе будет и регент Талига. Все, и в первую очередь мориски, должны увидеть, что Рокэ Алва – друг Фельпа и Ургота. Постарайся вести себя прилично.

– Втолкуй это Юлии. Жениться на девице, которая прилюдно бросится на шею хоть бы и регенту Талига, я не смогу.

– Она не бросится, по крайней мере – прилюдно, а вот ты наверняка будешь с ним пить и рискуешь выставить себя не лучшим образом. Насколько я понимаю Алву, ему ревнивцы не по душе.

– Ты хочешь сказать, что я ревную? Эту… пиончик?!

– Несомненно. Причем из всех видов ревности твоя не только самая пошлая, но и самая безвыходная. Ты избавишься от нее, лишь добившись любви, но у ревнивцев обычно с этим плохо.

– Не думал, что мне захочется назвать глупой женщину, которая… которая…

– …добыла твоему отцу корону?

– Нет, была женой моего друга! Я считал тебя и своим другом, видимо, зря.

– Если под дружбой понимать прикладывание примочек к царапинам, то на такую дружбу я в самом деле неспособна, но счастья я тебе желаю, а быть счастливым с Юлией ты, именно ты, сможешь.

– Так мило глупцом меня еще не называли! Тебе нужна ссора, Франческа? Ты поняла, что хочешь стать правящей герцогиней, но теперь это не выйдет? Или я тебе напоминаю о том, что ты хочешь забыть?

– До сего дня ты мне ни о чем не напоминал, теперь, видимо, будешь. Рыб на дне бассейна и пионы. Будь на мне не юбка, а панталоны, возможно, ты бы меня услышал, а сейчас все, что я могу для тебя сделать, это попросить о помощи виконта Валме. Послезавтра я уезжаю в Талиг, для начала – к графу Валмону. Нужно решать с торговыми пошлинами и преференциями: Фельп был и остается торговым городом, но теперь ему предстоит содержать еще и герцогский двор, а это удовольствие не из дешевых.

– И поэтому ты подбиваешь меня разводить морисские сорняки!

– Да, потому что злящийся с утра до вечера герцог нам обойдется дороже двора и флота вместе взятых, – женщина пристроила цветок на груди и свернула на боковую тропинку. Луиджи непонятно зачем тоже повернул.

Идти рядом и молчать было глупо, смотреть Франческе в спину не хотелось, к тому же нахальные растения так и норовили сунуть в глаз ветку или висячий корень. Не будь этого, Луиджи бы понял, куда выводит дорожка, раньше, а так пестрые плети внезапно расступились, и счастливого жениха вынесло к бассейну с фонтаном. Другому, но на дне все равно шевелили жабрами здоровенные пегие рыбины.

3

«Господин Проэмперадор Юга и дорогой (попробуй только кто-нибудь оценить Вас иначе, чем на вес золота) Бертрам!

Посылаю Вам это письмо взамен только что с огромным удовольствием сожженного, поскольку оно в связи с моим полным успехом утратило всякий смысл, а то, что утрачивает смысл, должно быть уничтожено по возможности быстро. Сие относится ко многому, но только не к книгам, даже самым бестолковым; в этом я убедился, решив по переданному мне регентскому совету (не в том смысле, в котором его понимает мэтр Инголс) перечесть Дидериха. Так и не ставший Сэц-Дораком поэт более всего ценил бастардов и безответную жертвенную страсть, порождающую сонм глупостей, кои множат число трупов.

Освежив в памяти «Плясунью-монахиню», я не удержался и взялся за не столь известную и при этом банальную драму. Некий дворянин возлюбил замужнюю красавицу, увы, оказавшуюся злодейкой, чрезмерной даже по меркам Дидериха. Осуществлять леденящие душу замыслы ей помогали любовник и некий высокопоставленный негодяй. Поначалу преступникам везло, но затем они совершили глупейшую, возможную разве что в дурной пьесе ошибку и оказались в руках уже третьего злодея, коему просто травить и клеветать было мало. Не стану Вам пересказывать всех злоключений просчитавшейся троицы, но в итоге злодей высокопоставленный потерял все, кроме жизни, был вынужден бежать и нашел убежище у верного обожателя к тому времени уже скончавшейся злодейки. Там он укрыл сундук, содержимое коего могло отравить существование множеству персон, как достойных, так и не слишком. К счастью, тайник обнаружил появившийся лишь в самом конце пьесы вельможа, чья роль свелась к допросу слуг и произнесению назидательного монолога. Вы же понимаете, что без финального поучения Дидерих обойтись не мог?

Досадно, но я убил на эту глупость несколько часов, хотя мог бы их провести в обществе старика Шарли, и теперь об этом сожалею, поскольку бедняга погиб. Вы как-то заметили, что жизнь, как свою, так и чужую, следует всячески украшать, разумеется, если свое не вступает в противоречие с чужим. Я мог сделать последний вечер Шарли гораздо приятней, а потратил на глупейшую из драм. Чтобы хоть как-то оправдаться, прошу Вас взять на правах Проэмперадора под опеку имение покойного и не обойти вниманием его доверенных слуг, особо отметив нынешнего управителя, кажется, в самом недавнем прошлом – военного. Разумеется, я немедленно дам знать законному наследнику, но наш великолепный Себастьен вряд ли сможет покинуть армию ради устройства семейных дел…»

О том, что во владения покойного нужно нагрянуть тайно и быстро, можно было написать без обиняков, но Валмон обожал шарады, а у Лионеля выдалось нечто вроде передышки. Бросать корпус, даже толком не оглядевшись, Савиньяк возможным не счел. Сперва следовало проводить Салигана, встретить Вальдеса, убедиться, что «зайцы» скачут прямиком в Олларию, и передать командование легкораненому Стоунволлу, о чьем приходе как раз доложил дежурный «фульгат».

– Впустите, – Лионель отодвинул походную чернильницу, к которой немедленно сунулся инспектирующий стол салиганов полосатик. Странно, почему у матери не водилось кошек, не из-за олларианства же?

– Господин маршал, – доложил от двери полковник. – Явился по вашему вызову.

– Добрый день, – нарочито неслужебно отозвался Ли. – Где сесть, выбирайте сами.

– Благодарю, – Стоунволл зашарил глазами по комнате. Издали он больше не казался лысым. Нет, волосы у драгуна не отросли, их заменила аккуратная повязка цвета пшеничной соломы, которая в полумраке вполне сходила за шевелюру.

– А вы, сударь, похорошели, – объявил соизволивший покинуть захваченную им кровать Салиган. – Так и ходите, пока я не добуду вам паричок, а добуду я его в Олларии. Теперь же вынужден вас на некоторое время покинуть, этого требует мое служение. Оно же требует «закатных тварей» и мозгов.

– Обеспечьте, – велел маршал благоразумно задержавшемуся «фульгату», и Салиган убрался, напоследок стащив со стола встопорщившегося кота. Стоунволл проводил свободного дукса взглядом, но промолчал – видимо, не имел на его счет твердого мнения, которое требовалось незамедлительно изложить.

– Не обращайте внимания, – посоветовал Лионель, из последних сил не представляя Стоунволла в паричке Капуль-Гизайля. – Меня отзывает Алва, так что через несколько дней я отбуду. Вы в вашем нынешнем состоянии сможете проверить окрестности и довести корпус до Аконы?

– Да, – не усомнился в себе полковник. – Сколь быстро мы должны подойти?

– Руководствуйтесь здравым смыслом. Вряд ли от воинства Заля откололись крупные отряды, но мелкие компании бесноватых вреда причинят не меньше. Постарайтесь вычистить все, что возможно.

– Да, господин командующий, я понял. Господин командующий, у меня письмо адмирала Вальдеса.

– Давайте.

Писать Ротгер терпеть не мог, но порой приходилось, и сегодня был именно такой случай.

«Ли, – уведомлял на кэналлийском Бешеный, – если ты к Рокэ, то я тебя, может, еще и догоню. Дело мы сделали, Заль убрался, а тебе остается целый Стоунволл, хотя Юлиане он нужнее. Увы, с этим все печально, а я – к Линде, не проститься навсегда – свинство. Эномбрэдасоберано!»

– Надеюсь, – Лионель неторопливо разорвал записку, – охрану он все-таки взял.

– Да, Монсеньор. Драгунский полуэскадрон.

– Тогда займемся нашими делами. – Возвращать Ротгера сейчас смысла нет, пусть после вчерашнего отдышится, но Рединга и, пожалуй, Лагаши отправить альмиранте в помощь не помешает. – В каком состоянии находятся подчиненные вам на время боя у Вержетты войска? Если сейчас к докладу не готовы, приходите утром.

Стоунволл оказался готов, и командующий узнал, что дела обстоят очень и очень недурно. Убитых, раненых и бесследно сгинувших во время ветреного безобразия насчитали чуть больше трех сотен, а в лошадях потерь почти не было, так как дрались преимущественно пешими. Раненые размещены по приличным домам, в тепле и сухости, лекарь с помощниками стараются как могут.

– Полные списки потерь моего полка, равно как и рапорты тех, кто был мне переподчинен, готовы, их сейчас переписывают набело и не позднее чем через полчаса предоставят вам, – драгун неожиданно совсем по-человечески чихнул, поморщился и поднес руку к повязке. – Прошу простить. Каковы будут наши дальнейшие шаги?

– Зависит от того, как скоро «фульгаты» найдут заячью лежку. – Салиган в лучшем случае выедет через пару дней, а пока будет украшать своей персоной ставку. – Вынужден вас просить забыть встречу с маркизом Салиганом.

– Разумеется, Монсеньор. Правильно ли я понял, что мы возвращаемся в том числе и благодаря этому человеку?

– Да. Это для вас важно?

– Очень. Моя супруга и дочери будут за него молиться. Детские молитвы в глазах Создателя особо ценны, а маркиз, насколько мне известно, прежде вел спорный образ жизни.

– Вы правы. – Создателя, скорее всего, нет и никогда не было, но это не то знание, которое облегчает жизнь полковникам. – Идите отдыхать, Томас, это приказ.

Стоунволл поднес руку к непривычно золотистой голове и исчез за дверью. Унеси начальство вчерашний ураган, полковник бы не сплоховал, но живой и здоровый маршал наполнял его душу покоем, вот и хорошо. Все вообще хорошо настолько, насколько это возможно на Изломе и на войне.

4

Синие сумерки пугали холодом, но смотреть в окно все равно было приятно, и Мэллит смотрела, готовясь зажечь свечу. Гоганни понимала, что нареченный Ли огня не увидит, но когда вечер наливался синевой, поднималась к себе, ставила на окно подсвечник и забиралась с ногами на кровать, не отрывая взгляда от жаркой звездочки. Когда свеча догорала, девушка ее меняла и шла к шьющей золотом Сэль. Иногда они оставались вдвоем, иногда к ним присоединялся генерал фок Дахе, который знал многое о войнах и воинах. Гоганни нравилось спрашивать и слушать, но сегодня герцог Надорэа счел себя здоровым и вышел к обеденному столу, спугнув спокойную радость и убив вкус сырного супа. Генерал фок Дахе остался с назойливым, как остаются в заслоне, позволяя армии отступить, только Сэль не нравилось, когда один закрывает многих, и Мэллит была согласна с подругой.

Девушка смотрела на два огонька – истинный и призрачный, не желая спускаться в общие комнаты и слушать ненужное, но в дверь постучали прежде, чем догорела свеча.

– Извини, – сказала подруга, – приехали из Альт-Вельдера. У тебя родилась сестричка, а мама рада, что Эйвона не убило, но к нам не приедет, потому что ей надо привыкнуть к мысли, что он здесь сидит и говорит глупости. Я была права, хотя ничего хорошего в этом нет, потому что, когда думаешь о неприятном, лучше ошибиться. Понимаешь, я очень боюсь, что мама решит себя принести в жертву сразу нам и своей совести, потому что ей стыдно, ведь Эйвон вернулся, а она совсем не рада. Вот когда мама из-за него плакала, все было в порядке.

– Почему? – спросила гоганни, желая сразу и понять, и прервать чужую печаль.

– Потому что для мертвого ухажера она не могла ничего сделать, а для живого может, и тогда ему будет хорошо, а маме плохо. Однажды мне купили очень красивые туфли с голубыми лентами, страшно неудобные, только Цилла этого не знала и сунула их в печку. Мне было жаль папеньку, потому что он зря потратился, и сами туфли немножко тоже, ведь их так ни разу и не надели. Если бы я встретила мастера, который эти туфли сшил, мне было бы перед ним неловко, но останься они целы, я бы в них мучилась. Неприятный брак – это еще хуже, только мама, кажется, решила мучиться.

– Ты очень расстроилась? – на всякий случай Мэллит взяла подругу за руку. – Все плохо?

– Пока нет, – вздохнула Сэль, – но мне надо идти и говорить с Эйвоном. Если я буду одна, выйдет очень долго, и я могу не выдержать и сказать то, что говорить дурно и невежливо. Ты пойдешь со мной?

– Конечно, но разве будет от меня польза? Или я должна что-то подтвердить?

– Как захочешь… Вдвоем проще сбежать, а без тебя мне придется господина Надорэа заткнуть. Это не самое хорошее слово, зато оно подходит.

– Я пойду с тобой. Когда тебя не было, мне помогал уходить генерал фок Дахе, но разве можно говорить о таком при чужих? Даже Роскошная, когда хотела отругать первородную Ирэну, меня прогоняла.

– Да, так порядочнее. Ее величество тоже говорила с теми, кому требовалось вправить мозги, наедине, но нам не надо, чтобы Эйвон поумнел. Нужно убедить его сидеть здесь, пока маме не объяснят, что с герцогом Надорэа будет хорошо только кому-то вроде герцогини Фельсенбург, если она в самом деле такая, как рассказывает Руперт. Когда будет можно сказать, что Эйвон здесь, я напишу графине Савиньяк, чтобы она поговорила с мамой, у нее получится. Пошли.

– Пошли, – повторила Мэллит, покосившись на свечу в лапках бронзовой куницы. Как просто дать зарок каждый вечер смотреть в огонь, но порой приходится уходить прежде, чем он погаснет.

– Мы можем пойти завтра, – негромко сказала Сэль. – Прости, что я к тебе ворвалась.

– Ничего. Не будем откладывать неприятное, иначе оно станет расти.

Они перешагнули лежащего за порогом Маршала и спустились лестницей, по которой проходило и зло, и добро. Кот за ними не последовал, он понимал, что хозяйка не стремится ни в кухню, ни к садовой двери. Возле комнаты герцога Надорэа подруга вздохнула и поправила воротник.

– С плохими людьми проще, – сказала она, – их можно прогнать, даже выходцев, и от этого не становится стыдно.

Сэль постучала дважды и назвалась, за дверью зашуршало и стукнуло. Герцог Надорэа запирался сразу на ключ и на крюк, хотя к нему приходили, лишь когда без этого было не обойтись.

– Селина! – воскликнул облаченный в коричневое хозяин. – И вы, милое дитя, прошу вас. Но что привело двух юных особ в столь поздний час в мою обитель? Надеюсь, не произошло ничего дурного?

– Мама прислала письмо, – объяснила Сэль. – Она по просьбе графини Савиньяк и графини Ариго гостит в замке Альт-Вельдер. Это очень далеко, и сейчас туда не проехать из-за снега, а потом все начнет таять, так что других писем не будет до середины весны. Мама очень рада, что вы живы и остановились у нас, она бы вам сама все объяснила, но ей пришлось спешить, потому что уезжал гонец к генералу Ариго. Мама успела написать только мне, чтобы я попросила вас задержаться.

– Могу… Могу ли я увидеть ее письмо?! Я не смею молить о праве прочесть посвященные мне строки, только увидеть!

– Я его сожгла, мы привыкли сжигать письма, когда жили при дворе, но я могу отдать вам футляр. Он очень красивый и на нем изображен замок, где мама сейчас.

– Вы ангел! Но как жаль, как невозможно жаль, что письмо погибло, хотя я понимаю… Дорак и его приспешники не оставили нам выбора, мой кузен тоже сжигал письма, даже самые невинные. Страшные времена порождают страшные привычки, и они остаются с нами навеки, но расскажите же о вашей прекрасной матушке! Все, что можете вспомнить и что не является тайной.

– Но я все уже рассказала. Мама написала совсем немного, ведь у нее не было времени. Давайте я принесу футляр.

– Нет-нет, девушке из хорошей семьи не пристало быть на побегушках у мужчины, вы же не камеристка! Я пойду вместе с вами, но где же курьер? Я хотел бы его наградить и задать ему несколько вопросов.

– Он заехал к нам по дороге, ему еще надо в армию к графу Ариго и герцогу Придду. Это солдат, он доставил то, что ему велено, и отправился дальше.

– Как жаль… Но если солдат смог проехать сквозь снега, значит, это возможно! Я знаю, где сейчас ваша матушка, я найду проводника!

– Если бы мама хотела, чтобы вы приехали, она бы так и написала, а она хочет, чтобы вы ждали весны вместе с нами.

– Таково ее желание?

– Да.

– Я подчиняюсь, хотя… Создатель, конечно же! Как же я не понял сразу?! Весной истекает срок траура, о котором я непристойно позабыл. Я с чистой совестью смогу предложить своей избраннице руку и сердце, и нас никто не осудит! Да, разумеется, я остаюсь здесь, с вами. Ваша матушка могла бы велеть мне шагнуть в огонь, и я шагнул бы, а мне предстоит всего лишь ждать! Сама просьба остаться в этом доме означает согласие, но мы не должны давать повода злым языкам, особенно теперь, когда регент Талига возвел меня в герцогское достоинство. Конечно, если вернется юный Ричард, я умолю герцога Алва отменить свое решение, но от мальчика слишком долго нет вестей… Я все еще надеюсь, однако Надор не может оставаться без хозяина, это было бы предательством по отношению к Эгмонту, к кузине…

– Сударь, – напомнила Сэль, – вы хотите мамин футляр для писем?

– Да! Да… Я верну его вашей матушке, но не пустым! Вы не знаете, в этом городе есть ювелир, который может сделать достойные браслеты?

Подруга знала, но день золотых дел мастера короток.

– Драгоценное прекрасно при свечах, но обретает достойный облик при свете дня, – вспомнила уже полузабытые слова Мэллит. – Небо ясное, завтра будет солнце, оно выявит обманное и позволит узнать лучшее.

Глава 3

Приддена. Старая Придда

1 год К. Вт. 13-й день Зимних Ветров

1

По крайней мере одним богоугодным делом в Олларианской академии занимались точно – фруктовый сад, в котором утопало главное здание, изобиловал птицами, и подкармливали их на совесть. Опоясавший кардинальские покои широченный балкон – и тот украшала кормушка, где вовсю возились местные пичуги, однако умиления писклявое копошение не вызывало. Матильда поплотней запахнула подбитый мехом плащ и попыталась вспомнить, как Этери называла летучего «карлиона». Увы, память удержала лишь половину кагетского прозвания, настырный обжора на талиг бы именовался «зеленоштанцем», вот только каким?

– И пребудут с нами лишь птицы небесные, – выбравшийся вслед за супругой на балкон Бонифаций был откровенно доволен. – Как ни изворачивайся – не подслушаешь. Вот в столовой и, того более, в кабинете если и вести беседы, то не для себя, но для ушей непотребных. Сие полезно, только как бы ты хихикать не принялась.

– Могу, – согласилась женщина, разглядывая лежащие внизу сугробы, под которыми угадывались цветники. – Я еще и пристрелить могу.

– Не ко времени, – отрезал благоверный, доставая часы. – Регента сподручней в тиши дождаться, а там поглядим. Скоро для приватной беседы здешний боров заявится. Как он тебе с первого взгляда-то показался?

– Да как все они: гидеонит гидеонитом, только аспид. Если бить будешь, я посмотреть хочу.

– Сдержусь, – заверил Бонифаций. – Ты, пока я беседовать буду, погулять бы сходила.

– Не хочу!

– Не для удовольствия. В апартаментах к тебе не подступиться, а в садах али на голубятне – запросто. Должен же кто-то на здешнего Аврелия донести, да и Платон, что мастерскими живописными ведает, мне любопытен. Глянуть бы тебе на богомазов, а то б и картинку-другую добыть на свой вкус. Кардинальшу уважат хоть бы и Леворуким со всеми тварями его.

– Добуду, – чуть не облизнулась алатка, которую потихоньку охватывал охотничий азарт. Разобраться в змеином клубке, где чья башка, а где – хвост, было не только нужно, но и до ужаса любопытно, к тому же хотелось утереть нос Бурразу, которого признанные умники годами держали за тергача. – Только как бы мне по незнанию не наерундить. Я с регентом и паршивцем Валме по три часа, как некоторые, не болтала, а Урфрида мало того что себе на уме, так еще и самого ума небогато.

– То тебе виднее, – кивнул супруг и придвинулся поближе. Поправить подбитый мехом плащ и… вообще. – Кубло в стенах сиих вызрело знатное, а все с того, что Сильвестр, дрянь эдакая, запамятовал, что смертен.

– Вечно у тебя Сильвестр… Забыл бы ты о нем, умер и умер!

– Сам-то грешник умер, – непривычно тихо сказал Бонифаций, – да дела, что наворотил он, живут. Одна радость, не я судья кардиналу сему, а то, чего доброго, рассиропился б и попустил из болота посмертного прежде Суда на кочку выбраться.

Муж, шмыгнув носом, хмуро уставился на шпили большой, впору столице, церкви, и тут в кормушке заверещало. Матильда торопливо обернулась: к вожделенным крошкам, распихивая синиц, вовсю пер дубоносый невежа в красной шапке.

– Кыш, пакостник! – принцесса резко махнула рукой. Птицы – и нахал, и его жертвы – брызнули в стороны, под ноги опустилось одинокое перышко, и стало совсем тихо.

– Почто отворотилась? – грозно вопросил муж, и у Матильды отлегло от сердца. – Соглашались мы друг на дружку «в горе и в радости», значит, и «в силе и в слабости»… Ну явил я слабость, так не потакай! И запомни: дятел то был. Торский.

– Все равно «карлион», – как могла беспечно фыркнула алатка. – Ты давай рассказывай, мне скоро головы морочить, а чем?

– Что б ты да не заморочила? – обрадовал Бонифаций и почесал бровь. – Постой, дай подумать, с чего начинать, чтоб понятно было.

– С чего хочешь, ызаргов я всяких нагляделась, разберусь.

И она разобралась, зря ее, что ли, полвека назад в гаунасские королевы прочили?! Мекчеи, даже братец Альберт, каким бы нетопырем он ни стал, правили сами, а вот в Талиге короли выдохлись, и за дело взялись аспиды.

Диомид, про которого у Бонифация дурных слов не нашлось, выбрал себе в преемники Сильвестра. Этот вроде бы радел за Талиг, но к возможным преемникам ревновал со страшной силой и выставлял всех, кто был хоть на что-то годен, из столицы. Чтоб не искушать близкой властью и самому не искушаться, ибо убийство, что ни говори, штука паршивая, а всех, кто поглядывает наверх, в Багерлее не засунешь.

Спровадив в тюрьму и в провинцию с полдюжины чересчур рьяных собратьев, кардинал вспомнил о Старой Придде. Вернее, о запасной кардинальской резиденции, заложенной в Приддене на второй год Двадцатилетней войны. Тогда удирать из столицы не потребовалось, но не пустовать же немалому подворью! Алонсо Алва, на время болезни короля ставший полновластным правителем, запустил в едва достроенные здания семинаристов, олларианскую типографию и богомазов с их вонючими красками. Дело пошло: икон, священников и книг по военному времени требовалось много, в итоге случилась эдакая церковная мануфактура, приносящая огромный доход, но к столичным делам касательства не имеющая. Война закончилась, но Приддена продолжала богатеть. Сильвестра это полностью устраивало, и он перенес туда еще и Олларианскую академию. Само собой, чтобы уберечь молодых аспидов от столичных соблазнов.

Что до маститых богословов, то им пришлось выбирать между провинцией и отставкой, дающей право на пенсию, но исключающей служение, а значит, и возможность в один прекрасный день заполучить кардинальство вместе с Талигом. Разумеется, честолюбцы откочевали на северо-запад. Еще через пару лет Сильвестр объявил, что к епископскому сану может быть представлен лишь тот, кто не менее четырех лет провел за изучением богословия, прошел испытания и написал диссертацию, кою утвердил сперва Академический совет, а затем лично кардинал. Уже успевшие стать епископами получили чин вице-академика. Вместе с немалой разовой выплатой, достойным жильем при Академии и обязанностью раз в каждые три года проводить там не менее шести месяцев. Усугубляя благочестие и сочиняя трактат, который отправлялся для утверждения совету действительных академиков богословия.

– Так вот оно что! – выпалила почти восхищенная Матильда. – А я-то гадала…

– Что ты гадала, душа моя?

– Как вышло, что никто из аспидов к моему дурале… Альдо Ракану не перескочил. Если уж среди вояк изменники затесались, клирики бы и вовсе… А их поблизости просто не было! То есть кто-то был, но так, мелочь.

– Верно думаешь, – одобрил Бонифаций, – Тут они все, скоты несытые, и запятнаны разве что дуростью да услужливостью, но за то в Талиге не убивают.

– Ну и зря! – женщина красноречиво тронула пристроенные под плащом пистолеты. Шадовы. Бившие еще лучше дьегарроновы хранились под подушкой в гайифской шкатулке. – Аврелий-то и этот, Платон, они друг с дружкой как?

Оказалось, скверно. Платон ходил в главных помощниках прошлого ректора, а тот выстарился не хуже эсперадора Юнния. Никто не сомневался, что после смерти преосвященного академию возглавит именно Платон, но Сильвестр счел иначе и прислал в Приддену Аврелия, бывшего епископа Олларии и, как поговаривали, будущего кардинала. Платону достались печатная и живописная мануфактуры, и он вроде бы даже не особо расстроился. Видимо, думал, что Сильвестр через пару лет отправится к праотцам, Аврелий его заменит и сделает умного Платона столичным епископом.

Придденский гадючник, тихонько извиваясь, ждал кардинальской смерти и дождался, но затем все смешалось. Аврелий, а значит, и Платон ничего не получили, с кардиналами пошла какая-то чехарда, и, самое главное, оказалось, что вожжи перехватили военные. Церковники сперва растерялись, потом бросились приноравливаться к регентам, и тут объявился Бонифаций, которого давным-давно сбросили со счетов.

– Теперь самое веселье и начнется, – на сей раз благоверный почесал нос и закашлялся. – Аж охрип, тебя вразумляючи! Ну да ничего, сейчас не говорить мне, но слушать. Доносить коротко наш брат-аспид не умеет, отойду, водички мятной глотну только. Ты-то поняла?

– Со здешними ясно, – заторопилась Матильда, – теперь про Тита доннервальдского давай. Урфрида, как сюда ехали, обмолвилась, что в кардиналы он ломится, как медведь на пасеку.

– Ломиться-то ломится, но для дела, а что не любят его академики, то нам на руку. Ты только не забывай, что супруг твой в делах здешних ни уха ни рыла, ибо хряк варастийский.

– А кто ж еще? – принцесса нащупала лапищу благоверного и сжала ее. – И с чего только я за тебя вышла? В смысле что мне про нас врать?

– Горда сверх меры, – с ходу решил Бонифаций, – не хотела к братцу в приживалки, вот и согласилась. Еще и глаз на маршала положила, не можешь ведь без дуболомов сих. Дьегаррон башкой скорбен, Ноймаринен – спиною, но и такой меня краше, с того и бешусь, а Тит и пользуется. Влез в доверие, к рукам прибрал, я без него скоро шагу ступить не смогу.

– А не перемудрим? Если Тит не туда потянет, тебе же безобразие прекращать придется; тут с тобой все ясно и станет.

– Времени ему для безобразий не хватит! О, слышишь?

– Идут, – женщина нехотя отпустила мужнину руку и как могла склочно вздернула подбородок. – Сказала же, хочу гулять, и пойду! Вон тут сады какие, впору кабанов гонять, а ты меня в четырех стенах запереть хочешь!

2

Новый кабинет Рудольфа для «прогулок» годился заметно меньше предыдущего, превращенного в парадную гостиную. Шпалеры с горными северными пейзажами тем не менее были хороши, и графиня Савиньяк их с чистой совестью похвалила.

– Не хуже алатских, – Арлетта коснулась вытканного водопада, – и очень подходят хозяину… Хотя он ведь привык во время разговора бродить?

– Рудольфу придется чаще поворачивать, только и всего, – Георгия, подавая пример, опустилась в одно из кресел, расставленных возле украсившейся бронзовыми накладками печи. – Всем нам время от времени приходится чем-то жертвовать. Счастье, что не потребовалось выкупать чьи-то особняки и строить новый дворец.

– О нас неплохо позаботились в Двадцатилетнюю, – улыбнулась гостья. – Цитадель с королевской резиденцией и неподалеку Олларианская академия. Хотя за нее скорее нужно благодарить Сильвестра.

– Ты права, – согласилась хозяйка, дергая звонок, – кардинал тратил на Академию много, хотя сам там почти не бывал. Рудольф доволен.

– Чем, Геора?

– Кардиналом. Вернее, тем, что он поладил с Титом, а вот мне не по себе. Когда видишь, как люди меняются, становится страшно… Ты ведь помнишь Артура Фукиано еще не в черном?

– Конечно, – поняв, куда ее ведут, Арлетта уверенно свернула в другую сторону. – Тебе повезло, Рудольф изменился меньше многих. Я не так давно вспоминала, как он сбежал от Маргариты Борн.

– Да, Рудольф верен мне и Талигу, и я плачу ему взаимностью. Мы с ним ни разу не опускались до ревности. Мама знала, что значит долг, и успела объяснить это нам с сестрами. Бедного Фердинанда воспитывали другие, хотя для Талига и для всех нас лучше было бы наоборот. Король, Арлина, должен быть сильным, но женщине, если она желает счастья или хотя бы покоя, лучше родиться податливой. Не могу выразить, как мне жаль свою невестку, она могла быть счастлива с кем-нибудь вроде моего Эрвина, а ей достался Фердинанд. Одной лозе не стать опорой для другой…

– Я видела поля, заросшие вьюном, рядом с ним никакая другая трава не выживает, но я понимаю, что ты хочешь сказать. Вот поймут ли другие, услышав, что ты считаешь Катарину Ариго слабой.

– Я не говорю с «другими», – покачала головой Георгия, – я говорю с тобой. Катарина безумно боялась Сильвестра и Манриков, но еще больше она боялась Создателя. Этот страх и заставлял ее барахтаться в поисках хоть какой-то опоры. Сильный человек мог сделать с ней что хочет, и делал. Я об эсператистском кардинале, который, по сути, и являлся настоящим регентом. К счастью, интересы этого Левия не противоречили нашим, и, к еще большему счастью, он вовремя и с пользой умер. Ты не согласна?

– Как я могу быть согласна, если его высокопреосвященство знал толк в шадди, а меня спас его человек?

То, что шадди внесли именно сейчас, можно было счесть знамением. Герцогиня с улыбкой предложила выбрать чашечку первой, графиня пожала плечами, она не боялась. Пока.

– Разумеется, ты сожалеешь о приятном собеседнике и благодарна за спасение, – Георгия непринужденно испортила одну из чашек сливками. – Ему и мы с Рудольфом благодарны, но одно другого не исключает. Левий мог быть сколь угодно хорош, но Талиг – это олларианство. Мы не могли себе позволить, чтобы серый кардинал обыгрывал черного, а Бонифаций, даже вместе со столь любимым Рудольфом Титом, эсператисту были не соперники. Потому мне и приходится радоваться смерти наверняка достойного человека… А ведь когда-то Артур Фукиано подавал большие надежды! Ты ведь его знала?

– Не слишком. – Вернулась к кардиналу… Что ж, на сей раз можно и понять. – Моя почти помолвка с его братом обошлась без моего присутствия, а потом я уехала в Савиньяк, так что могу судить разве что со слов Рокэ и Бертрама.

– Бертрама? Как странно… Не думала, что граф Валмон исцелился настолько, что сумел перехватить следующего на север кардинала.

– Сумел бы, – Арлетта вежливо отхлебнула. Чуда не произошло: шадди был бездарно крепок. – Если б узнал и счел нужным.

– Так они не встречались?

– Сейчас, насколько мне известно, нет. Просто Бертрам любопытен, особенно когда речь заходит о кардиналах и маршалах, и он, в отличие от меня, знал Бонифация не понаслышке. Бедняга с юности был ревнив, особенно если соперник носил мундир с широкой перевязью. Кажется, столь скоропалительным появлением его высокопреосвященства в Старой Придде мы обязаны маршалу Дьегаррону, а еще более стремительным отъездом в Академию – твоему мужу.

– Арлина, ты меня пугаешь!

– Всего лишь сплетничаю.

– Вернее, шутишь, – Георгия засмеялась и потянулась к пирожным. Значит, приняла к сведению, но не хочет, чтобы это дошло до собеседницы. – Не знаешь, где взять виды Сагранны и Варасты? Мне кажется, в королевской резиденции, тем более расположенной на севере, должны быть и южные залы. Кагеты, по словам Валме, рисуют каких-то ужасных птиц, а кэналлийцы?

– До недавнего времени на диком юге требовались разве что военные, – Арлетта старательно сощурилась на шпалеры. – Среди алвасетских стрелков можно найти недурного гитариста, но не художника.

– Членов королевской академии сейчас не собрать, придется обращаться в Приддену. Хочешь сказать, что о подобных мелочах сейчас думать не время?

– Не хочу. Единство севера и юга – это не только браки, но и дворцы, и романсы.

– Хорошо, что ты это понимаешь, хотя ты же Рафиано… Наверное, я делаю ошибку, но мне придется быть с тобой откровенной настолько, насколько мать может быть откровенна с другой матерью. Ты к такому не привыкла и уже не привыкнешь, однако у меня нет выбора. Нет, я не об Урфриде и Лионеле, тут ты меня даже не убедила – заставила прислушаться к сердцу.

– Чьему, своему или Урфриды?

– Своему. Я отдаю должное таланту и воле твоего сына, и я понимаю, что наша с Рудольфом дочь не вправе жить для себя, особенно в такое время, но возвращение Алвы дает Фриде шанс.

– Теперь уже я ничего не понимаю. Ты ведь не думаешь уговорить Рокэ жениться?

– Что ты! Просто у Фриды появилось несколько лет, чтобы пережить свое злосчастное увлечение. Она успокоится и поймет, что ей нужен не холод, а тепло. А Роберу Эпинэ нужен разумный, нежный друг, но это ждет. Моя вынужденная откровенность касается Гизеллы… Отчего-то мои девочки бессильны перед твоими сыновьями.

Следовало покаянно вздыхать и сочувствовать, но «урожденная Рафиано», оправдывая репутацию, продолжала щуриться на ползущий по шпалере голубой ледник. Ро успешно сбежал, продемонстрировав негаданную хитрость, а Гизелла, если Арлетта хоть что-то понимала, была не более чем поводом для просьбы убраться из Старой Придды, то есть, конечно же, убрать рокового Арно… Сына чудовищная мать и сама бы с радостью вытолкала на какую-нибудь войну поуютней, но оставлять нарождающийся двор без присмотра было опрометчиво. Не заявись в Старую Придду Валме.

Вдосталь налюбовавшись ледником, графиня Савиньяк снизошла до пирожного и полюбопытствовала, как церковные художники уживаются с академиками, а те друг с другом и с ректором.

– Лионеля в свое время разозлила замена Аврелия на Авнира, – приврала она. – Тогда многие считали, что Сильвестр от бывшего столичного епископа Академией просто откупился.

– Твой сын, само собой, считал иначе.

– Кажется, Ли говорил, что сам Аврелий счел свой отъезд шагом к кардинальству. – О клириках сын не говорил ничего и никогда, но так убедительней. – Забавно, что епископ Сабве и Пуэна придерживался противоположного мнения, полагая удаление Аврелия началом своего собственного возвышения. Видимо, его ввели в заблуждение Колиньяры, а вот кто ввел в заблуждение Тита? Рудольф?

– Ах нет, – отмахнулась Георгия, и Арлетта залюбовалась кружевами на рукавах подруги юности, очень пышными. – Рудольф обратил на Тита внимание, когда тот отказался оглашать послание Агния.

3

Такого количества Адрианов Матильда еще не видела, причем все они были даже не без волос – без черепов. На эсператистской иконе с ее черным фоном подобное еще могло сойти, но олларианцы рисовали святых среди пейзажей. Испакощенный Адриан витал меж каких-то сосенок, которые лишь подчеркивали отсутствие у бедняги изрядной части головы.

– Вы так задумчивы, – приставший к кардинальше благообразный аспид решил наконец подать голос. – Я могу разрешить ваши сомнения?

– Где шлем, – хмуро вопросила принцесса, – или хотя бы волосы?

– Это заготовки, – бросился объяснять клирик. – Лица должны высохнуть, и тогда… поверх красочного слоя… доспехи… серебряная краска… дороже прочих…

Не слушая, Матильда сцапала ближайшего Адриана и, стараясь не замазать пальцев, вгляделась в пустую надутую физиономию.

– Я видела изображения и получше, – буркнула она и тут же услышала, что адрианов в Талиге требуется много, больше, чем других святых, разумеется, не считая Октавии, а хорошие художники дороги. Пришлось набрать кого попало, посадить в ряд и обучить каждого паре мазков. Ценитель, конечно, такое не купит, но бедняки к ценителям относятся редко, а эти адрианы предназначены малоимущим. Его может себе позволить любая вдова или сирота.

– А что могу себе позволить я? – прервала почти гидеонитские излияния алатка. Женщина помнила, что должна выказать норов, но сейчас кусалась не для дела и даже не для удовольствия. Ей было противно, словно при встрече с Хогбердом. – Мне нужен пристойный Адриан, он у меня всегда висел, но раз уж я в Талиге, придется взять что-то здешнее. С пейзажем, но этих я не хочу!

– О, – немедленно возликовал спутник, оказавшийся помощником заправляющего в мастерских Платона, – разумеется, к вашим услугам будет наш лучший мастер. Поверьте, Ришар Дюпон обещает стать новым Рихтером! Если б только вы предупредили о своем появлении! Ваши глаза никогда бы не оскорбило то, что для них не предназначено… Когда мне сообщили, что принцесса Мекчеи вошла через ход для подмастерьев, я не поверил своим ушам…

– Разве вам не сообщили?

– Разумеется, нет, иначе я бы вас встретил. Прошу вас, скажите, кому вы говорили о своих намерениях?

– Вы меня неправильно поняли. В Академии могли слышать о моих привычках, боюсь, я веду себя слишком вольно, но не в мои годы меняться. Где то, что меня не оскорбит?

– Не рискну настаивать, но, возможно, вы согласитесь вернуться и немного подождать в приемной его преосвященства Платона. Понимаете, в состав, которым пользуются мастера, входят довольно… дурнопахнущие вещества. Если вы пойдете напрямик, ваше чувство прекрасного подвергнется серьезному испытанию.

– Оно потерпит, – заверила, принюхиваясь, Матильда. Слева в самом деле отчетливо воняло. – Нам туда?

Нос не подвел, воняли непросохшие святые, никак не меньше сотни. С волосами на них уже был полный порядок, оставались сущие мелочи, которыми и занимались сосредоточенные молодые люди в полотняных блузах. Двое у двери сажали на одинаковых октавий одинаковые блики. На нос, на щеку, на платье, снова на нос, после чего ставшая чуть живее картинка отправлялась к следующему мазиле. Этот раз и навсегда заученными ударами кисти ляпал на небо летящих птичек, за которыми и следила приоткрывшая рот девица с косой. Общая прапрабабка Алвы и герцогини Ноймаринен.

– Сюда, – провожатый с достойным дворцов подобострастием распахнул заляпанную голубым дверь. – Прошу вас… Мастер может показаться молодым, однако своих учителей он превзошел несколько лет назад. Открою вам тайну, иногда Ришару Дюпону позволяются и светские портреты. В целом это не приветствуется, но мастерство не должно ходить избитыми тропами. Вам так не кажется?

– Кажется, – принцесса завертела головой, разглядывая сохнущие творения. Здешние адрианы и октавии отличались от тех, что сохли в предыдущих комнатах, как приторное пирожное от приторного же сухаря. Про олларианскую Октавию Матильда знала маловато, но вот Адриан… Он мог быть грозным, злым, задумчивым, веселым, но никак не значительно-слюнявым.

– Это чей? – вопросила принцесса. – В смысле, это ведь кто-то заказал? Кто?

– Неважно, – спутник решил, что умеет читать мысли. – Теперь он ваш.

– Спасибо, – как могла вежливо поблагодарила принцесса. – Сперва я должна подобрать обивку для стен…

– Вам будет оказана любая помощь, – аспид резко обернулся на скрип за спиной и вновь расплылся в улыбке. – Ваше высочество, представляю вам мастера Ришара.

– Это ваших рук дело? – алатка указала на злополучного Адриана.

– Нет! – возопил коренастый, чудовищно курносый парень. – Это мастер Амадей. Моего тут нет ничего, я с весны работал над триптихом.

– Над каким? – живо заинтересовалась алатка, которой мазила неожиданно понравился.

– Король с королевой и Первым маршалом, – с готовностью объяснил художник. – Теперь все насмарку…

– Почему?

– Так получилось, – торопливо вмешался аспид. – Ваше высочество, вы хотели подобрать святого Адриана.

– А теперь я хочу увидеть триптих.

– Он не окончен, и вы собирались…

– Неважно! – Ногой ее высокопреосвященстве топнуть не удалось, хватило окрика. Прошли очередным коридорчиком, поднялись по омерзительно крутой лестнице и ввалились в огромную комнату аж о четырех окнах. Посреди на столе валялись грифели, куски угля и какие-то наброски, дальше виднелось нечто вроде шкафа, пахло сразу и по-церковному, и нет.

– Вы должны понять, – тянул свое клирик. – Еще ничего не решено… Последнее слово не за нами… Мы как могли подготовили…

На кой ей аспидские художества, Матильда сама не знала, но блеянье спутника распаляло. Алатка прорвалась к холсту и уставилась на висящих в пространстве женщину и двоих мужчин. Работа не была выполнена и наполовину, но рисовать Ришар умел – в том смысле, что у него выходили несомненные святые. Как ему это удалось, кардинальша не понимала, поскольку изображенные не опускали очей, не кутались в древние тряпки и не воздевали рук в благословляющем жесте. Катарину с Фердинандом алатка прежде не видела, но не признать Алву было бы трудно, при этом собой Ворон не являлся, а вот на Адриана тянул вполне. Если подстричь и зачернить глаза.

– Что все это значит? – от растерянности почти рявкнула принцесса.

– Мы… я всего лишь исполнял волю кардинала… то есть мы не знали, что Агния отстранили… Он…

– Погибших во славу Создателя и Талига намеревались причислить к лику святых, – пришел на помощь только что подоспевший клирик, похоже, сам Платон. – В том, что их величеств и Первого маршала живыми не выпустят, сомнений, увы, было мало. Предполагалось, что регент, когда придет черная весть, отдаст соответствующие распоряжения, но создание канонического образа – дело небыстрое, к тому же художник, даже самый лучший, не сразу понимает, что от него требуется. Мы приложили все старания, однако обстоятельства изменились.

– О да, – с чувством согласилась принцесса. – Алва жив, а картину я заберу и буду считать ее Адрианом.

– Но… – позволил себе удивиться Платон, – у святого Адриана совершенно иная внешность.

– Главное, – принцесса не отказала себе в удовольствии поднять палец, как это делал муженек, – не плотский образ, но дух и свет, от оного исходящий. Я вижу Адриана, и не вздумайте мне его испортить.

– Как вам угодно, – не стал спорить со вздорной кардинальшей хозяин, – но сперва осмотрите другие работы. Возможно, ваше внимание привлечет что-то уже готовое.

Не соглашаться было бы слишком, и Матильда чинно пошла вдоль мастерски выписанных ханжей и дурачков, вспоминая Этери с ее красочками и козлом, которого заслонил лезущий из стены сапог. Мутный Рцук волок к морю отгрызенную Рыбкой ногу, плескалось о берега озеро мансая, воровато озирался Хогберд с полными ведрами… Какого шикарного святого сделал бы из него здешний Амадей! Бородатого, значительного, благостного, самое то для рвущейся к корыту своры. Жгучее желание пальнуть в никогда не существовавшую икону женщину слегка испугало, а порожденный воображением Хогберд упорно маячил перед глазами, загораживая настоящих святых, и даже порывался благословить.

– Спасибо за то, что удовлетворили мое любопытство, – торопливо поблагодарила принцесса, – но здесь в самом деле сильно пахнет. У меня… немного кружится голова.

Уже подходя к дому, Матильда сунула руку в карман плаща и нащупала записку. Мелькнула мысль прочесть вместе с Бонифацием, но тот все еще сидел с Аврелием, и женщина не утерпела. На пятнистой от угольной пыли бумаге было торопливо набросано: «Ваше высочество, я в самом деле рисовал Адриана… И у меня получилось! Спасибо Вам. Ришар Дюпон».

Глава 4

Старая Придда. Эдеса

1 год К. Вт. 13-й день Зимних Ветров

1

То, что Арно на целый день сбегает к Придду, Арлетта всецело одобряла. Мало того, прикидывая утренние действия, ужасная мать исходила как раз из отсутствия сына, а тот заявился, еще и двух не было. Вместе с лучшим другом. Графиня поймала два ожидающих взгляда и решила удивления не выказывать.

– Если я правильно понимаю, – заметила она, – нас ждет серьезный разговор, однако опыт показывает, что это вполне совместимо с хихиканьем. Валентин, надеюсь, вы нас простите.

– Он тоже хихикает, – обрадовал Арно и, как в Сэ, уселся на ковер возле печи, – но дело и впрямь важное.

– Сударыня, – не заставил себя ждать Придд, – прибыл курьер из Альт-Вельдера с письмами не только мне и, увы, отбывшему в армию маршалу Ариго, но и вам. Футляр открывается одновременным нажатием на крылья стрекоз в правом верхнем углу.

– Спасибо, – поблагодарила графиня, принимая очаровательную шкатулку. – Садитесь, Валентин.

Спрут благовоспитанно поблагодарил, но вместо того, чтоб опуститься в кресло, устроился рядом с Арно.

– Сейчас подадут что-нибудь вкусное, – предупредила Арлетта, – вам будет далеко.

– Ради шадди можно и встать, – фыркнуло детище, – а сласти я теперь видеть не могу!

– Итак, ты меня теперь понимаешь.

– Теперь?

– Фрейлинские сласти были кошмаром моей юности.

– А… Понимаю, конечно, только я думал, у тебя было хуже.

– Пожалуй, – не стала отпираться Арлетта. – Валентин, письма я, само собой, прочту, но вы наверняка уже знаете, что с баронессой Вейзель.

– Да, сударыня. Баронесса произвела на свет дочь, и это ее довольно сильно расстроило, ведь она успела убедить супруга, что будет сын. К счастью, госпожа Арамона нашла выход: девочку назвали Юлиана-Роси́о.

– Необычно, но довольно красиво. Когда вы отправляете курьера к сестре?

– Ирэне я напишу уже из Васспарда. Мне придется заняться устройством наших семейных дел, но имеется и вторая причина, которая и вынуждает меня обратиться к вам. Я имею в виду поиски клада Манлия, ваша помощь в этом представляется неоценимой.

– Неужели вы рассчитываете отыскать золото в собственном замке?

– Нет, но мои предки собрали весьма достойную библиотеку. Часть ее отец вывез в Альт-Вельдер, однако ряд книг, о которых вспомнила Ирэна, остался в Васспарде, ведь в них при всем желании нельзя было найти ничего предосудительного.

– Боюсь, вы недооцениваете воображение некоторых господ, но вернемся к кладу, вернее, к тому, какой прок может быть от меня.

– Насколько я понял из письма сестры, опознать убившую себя незнакомку может лишь женщина, мужчина просто не обладает нужными познаниями. В письмах, которые я вам передал, об этом должно быть сказано подробно. Сударыня, я уже приглашал вас в Васспард, но тогда речь о деле не заходила.

– Спасибо, я поняла. – Георгия будет в восторге, вернее, в полувосторге, она бы предпочла выставить подругу юности в Фарну или, того лучше, домой. – Рудольф осведомлен о ваших поисках?

– Герцог Ноймаринен очень занят, кроме того, золото Манлия мне поручил граф Савиньяк, а герцог Алва это поручение подтвердил.

– Мама, – влез измолчавшийся Арно, – ты же раскопала про убийство королевы и про Сузу-Музу…

– В этом мне помогал Левий.

– А сейчас поможем мы.

– Валентин, вы, именно вы, тоже полагаете, что я буду полезна?

– Да, кроме того, так думает регент.

– Какое очаровательное совпадение. – Арлетта обвела глазами ставшую почти родной комнату. – Я могла бы ограничиться согласием, но лучше вам знать несколько больше. Герцогине Ноймаринен важно, чтобы некоторое время меня здесь не было.

– У меня также сложилось впечатление, что герцогиня желает обустроить двор в ваше и мое отсутствие. Виконт Валме, с которым я имел продолжительный разговор, считает, что фатальных последствий это не повлечет и к тому же позволит кое-что прояснить.

– Что ж, доверимся Валмонам. Арно, надеюсь, ты будешь должным образом огорчен необходимостью сопровождать родительницу?

– Мама, ты… Я попробую.

– Боюсь, для принятия подобающего выражения лица тебе потребуется лимон. И вот что, дитя мое. Тебе придется нанести прощальный визит его величеству и ее высочеству.

– И всё?

– Всё, если ты собрался жениться на Айрис Хейл.

– Мама!

– Если ты не собираешься связывать себя узами брака, вам с Валентином следует перепрощаться со всеми не разбежавшимися при вашем появлении девицами и их покровительницами. Когда мы выезжаем? При необходимости я собираюсь не быстро, а очень быстро.

– В таком случае все решит аудиенция. Сударыня, регент запретил вам путешествовать в сопровождении менее чем полуэскадрона.

– А я и не собиралась. – Вот почему разлука со стенами и стульями дается тяжелей разлуки с людьми, даже не тяжелей, тревожней?.. Эдакое «чувство норы». – Валентин, надеюсь, вы разоритесь на полный эскадрон, а то на дорогах сейчас кого только не встретишь.

2

К встрече с засевшим на главной квартире сервиллиоником Капрас мысленно готовился всю дорогу и вроде бы приготовился, но должного настроения хватило лишь до прихожей, вернее, до Микиса, принявшего плащ командующего с на редкость брюзгливой миной. Увы, новый Прибожественный служителю высшего разряда не угодил, была очевидна и причина.

– Расселись тут, – шипел не хуже разъяренного гусака Микис. – Полы затоптали и расселись. И локти на скатерти! Срам…

– Зато столичный, – шепотом поддел сопровождавший командующего Йорго. – Не провинция, хоть и обхождения не понимают!

– Дикость это, – отрезал командир сапожных щеток, – столицу изнахратили и сюда заявились. Ноги не вытирают, в личные апартаменты без спросу заходют и обивку дерут. Шпорами… Расселись, фрукты требуют, а еще гвардия!

– Не гвардия то, – с нехорошим смешком бросил Агас, – а петушатник нухутский. Заправь-ка ты этому захватчику обед имбирем. И чтоб соус вчерашний…

– Помолчите! – велел командующий, берясь за дверь. Лидас тоже вламывался без спроса, плюхался в кресло, требовал то вина, то обед, то чернильницу, но это не бесило и не унижало: гвардейцы врываются в любые двери, не сомневаясь, что им будут рады.

В кабинете было светло, кто-то – либо Микис, либо сам Прибожественный Филандр – свечей не пожалел, и «захватчик» был виден во всей красе. Сервиллиоников одели в оранжевое с черным, но кроем расшитый позументами мундир повторял форму высших чинов Военной коллегии. Молодое, обрамленное гвардейскими локонами лицо над высоченным стоячим воротником выглядело странно, и засмотревшийся Капрас слегка промедлил с приветствием. Немного, но этого хватило, чтобы Прибожественный Филандр по-хозяйски поднял руку.

– Садитесь, маршал. Надо отдать вам должное, вы появились довольно быстро.

Отвечать Капрас не стал, просто сел. Будь он кем-то вроде Турагиса, оранжевый наглец получил бы в лоб пулю; прежний Карло напомнил бы, что командующий корпусом и легат числятся по разным ведомствам и никто никому напрямую не подчинен, нынешний приготовился слушать. Именно потому, что не собирался слушаться. Не подозревавший о подобном двуличии гость величественно открыл украшенную молниями шкатулку. На отутюженную Микисом скатерть лег обвязанный витым шнуром свиток.

– Читайте, – распорядился Прибожественный. – Это касается вас. Я, само собой, о содержании осведомлен и должен заметить, что в целом вы действуете правильно, хотя решительности могло быть и побольше.

– Позвольте? – Карло постарался взять рескрипт как можно спокойней.

Филандр не врал: бумага была выдержана в благожелательном тоне. Паона отдавала должное усилиям маршала Капраса по устроению корпуса, признавала уважительной причину задержки и одобряла направленные на поддержание порядка меры, как то истребление наводнивших Кипару и Мирикию возмутительных банд. Напоследок некто, находящийся в звании Победоносного стратега, выражал командующему Славным Северорожденным корпусом свое удовлетворение и предписывал по завершении ублаготворения провинций выдвигаться в направлении столицы с тем, чтобы прибыть на место не позднее первой трети Весенних Скал.

– Я прочел, – с должным почтением сообщил командующий и по совету Агаса добавил: – Хвала Божественному Сервиллию.

– Четырежды Божественному, – уточнил сервиллионик и осведомился о состоянии корпуса.

Об этом рассказать было можно, и Карло рассказал, особо напирая на то, что бо́льшая часть кавалерии рассредоточена по зимним квартирам в городах Мирикии и Кипары, заодно поддерживая там порядок.

– Лучшие части все еще заняты преследованием и уничтожением банд Турагиса, – заключил короткий отчет Капрас, – собственно, я возвращаюсь как раз из такого рейда. Пришлось даже зайти в Кагету.

– Признавать границы возмутительной Кагеты – наносить оскорбление Четырежды Божественному Сервиллию, который скоро снесет этот грязный загон. Вы были в своем праве, маршал. Что-нибудь еще добавить можете?

Добавлять, что, не желая признавать границ, император уподобляется бацуте Пургату с его воплями, Капрас, само собой, не стал.

– Заготовка припасов идет более-менее успешно, – как мог спокойно сообщил он. – Тем не менее есть некоторые сложности, и я бы хотел…

– Это дело местных властей, – отмахнулся легат. – С губернатором Кипары я виделся, и он меня понял. Вижу, вы удивлены?

– Да, – счел за благо подтвердить маршал, удивленный разве что резвостью Филандра. – Этот господин любезен, но уклончив.

– Говорить с обожравшимися бездельниками нужно резко, – сервиллионик шлепнул ладонью по скатерти, заставив вздрогнуть и разбежаться добытые у Микиса фрукты. – Чем резче, тем лучше! Нужно требовать сразу всего – поставок, денег, людей. Под угрозой немилости Четырежды Божественного, а немилость – это смерть. Никаких порицаний, опал, ссылок и прочей бесполезной ерунды, только смертная казнь и конфискация всего имущества в пользу казны. Именно так я и поступаю. Вас, впрочем, здешние дела больше не касаются, вы отправляетесь на войну, как и хотели.

– Да, – очередной раз соврал Капрас, возвращая на стол скатившийся ему на колени дардион. – Мой долг – защита Паоны и императора.

– Четырежды Божественный Сервиллий в защите не нуждается, а теперь к делу. Много ли у вас войск в Кирке, а также поблизости и когда вернутся упомянутые «лучшие части»?

– В самой Кирке гарнизона сейчас не имеется. – Никаких тайн здесь нет, так что пусть знает. – После поднятого частью местного гарнизона мятежа, который мне пришлось подавить со всей строгостью, в городе стало тихо. У меня была мысль разместить там драгунский полк, но помощник вашего предшественника меня опередил. Он претендовал на звание сервиллионика, а я всего лишь временно исполнял обязанности, согласно…

– Мне все известно, – легат не то собрался чихнуть, не то просто поморщился. – Вы были правы, оставив печать у себя. Можете ее не возвращать: герб и девиз изменены, так что она утратила силу.

– В любом случае я не счел возможным размещать своих людей рядом с людьми теньента Анастаса. – Память о Лидасе Капрас отдавать и так не собирался, но перемены в гербе избавляли от очередного вранья. – Поддерживать порядок в городе им вполне по силам.

– Плохо. – Прибожественный еще раз шлепнул по столу, но все готовые к бегству фрукты уже разбежались. – В Кирке свили гнездо предательство и ересь. Вы еще не знаете, но этот воню… возмутительный Анастас не только не подчинился, но даже посмел угрожать мне, а в моем лице самому Четырежды Божественному!

Так вот ради чего ты здесь! Не управившись с обнаглевшей «рыбиной», полноценным хозяином северных провинций не стать. Собственных сил не хватает, значит, самозванца должен уничтожить маршал Капрас, уничтожить и убраться.

– Вы меня поняли?

– Поведение Анастаса непростительно и недопустимо, – выдал достойный самого Фуриса оборот маршал, – и подтверждает разбойничью сущность данного негодяя.

– Анастас – изменник и кощунник. Запомните это.

– Я запомнил, – и отнюдь не сейчас. Так запомнил, что даже ночью пару раз снилось. Доцветающая мальва, выкрашенные серебряной краской воротца, изящный фонарь и на нем – оскаленный висельник. Носитель первой молнии северной гвардии Анастас. Тварь, которая могла спасти чудесного парня, но возжелала печать сервиллионика… власти над чужими жизнями возжелала.

– Ваша немногословность делает вам честь. Корпус до своего отбытия должен покарать преступника.

– Что надлежит сделать с подчиненными самозванца?

Спросить надо, но ублюдки вне зависимости от ответа будут вырезаны подчистую. И те, кто окажет ожесточенное сопротивление, и те, кто захочет сдаться, если такие, разумеется, найдутся.

– Подчиненные возмутительного Анастаса – его сообщники, а заодно еретики и святотатцы! – Филандр уродился красавцем, Ставро напоминал жабу, но злоба превращает любое лицо в оскаленную белоглазую морду. – Прощать таковых нельзя, так что уничтожите всех. Какими силами, решайте сами.

Сервиллионик Лидас жил и умер как гвардеец. Сервиллионик Филандр был партикулярной дрянью и готовился убивать. Если ему дать волю, север наплачется. Ионика еще может шарахнуться к Алату, а Кипаре с Мирикией куда? Не к Баате же…

– Долго думаете, маршал. – Теперь легат улыбался, и улыбка у него была злющей. – Четырежды Божественный, чтоб вы знали, тугодумов не любит. Итак?

– Согласно полученным донесениям, драгунские эскадроны, с успехом завершившие преследование злокозненных разбойников, скоро будут возвращаться назад, и как раз через Кирку. Их можно поторопить.

– Хорошая мысль.

Просто отличная. Настолько, что приказ отправлен позавчера, и не только драгунам Василиса, но пусть Филандр думает, что без его разрешения Капрас вообще ничего не предпримет.

– Я приму все необходимые меры.

– Не тяните. – Молодой человек в стариковском мундире откинулся на спинку стула, сверкнуло шитье. Очередные молнии, теперь они везде… – Важные вопросы мы обсудили, и ваши ответы, маршал, меня полностью удовлетворили. Приглашаю вас отобедать.

– Благодарю.

– Не стоит, – Филандр милостиво улыбнулся, его злоба явно шла вниз, но Карло успел увидеть достаточно. Пьетро с новым Прибожественным не ошибся, это свихнувшийся убийца.

3

Его величество явно расстроился, но при тетке давать выход чувствам не рискнул, только насупился и пробубнил, что ждет от доблестного капитана Савиньяка новых подвигов во славу Талига. Означенный капитан преклонил колено и верноподданно заверил во всем, что положено, но напоследок не выдержал:

– Ваше величество, – твердо сказал он, – я дал слово капралу Кроунеру, что академики увидят жука.

– Больнокусачего шипастого усача! – с достоинством уточнил Карл. – Мы отошлем картинку, когда художник дорисует, и проследим, чтобы наше повеление было исполнено должным образом.

– Я тебе сразу напишу, – подхватила Октавия, не отрывая взгляда от своей ленты на эфесе шпаги виконта. – Про все. Она мятая!

– Ваше высочество, – не растерялся Арно, – я, как вы и желали, не расстаюсь с вашим даром, но я военный, а военные должны фехтовать и проминать коней.

– Понятно… – принцесса на миг задумалась. – Я подарю тебе еще две! Одну будешь носить, вторую отдавать в стирку, а третья на всякий случай, вдруг какая-то потеряется.

– У нее все теряется! – не выдержал король.

– А у тебя ломается, – отпарировала ее высочество, – и проливается…

– Карл, – вмешалась герцогиня, – Октавия, не задерживайте нашего храброго друга, ему предстоит долгий путь.

– Он выдержит, – не усомнился король, глянул на тетку и затараторил: – Наши славные военные преодолеют любые преграды, но исполнят свой долг и принесут нам победу.

– Ваше величество, – главный кот Леворукого, взявший Арно под свое незримое покровительство, красноречиво пихнул виконта под преклоненное колено, – я отбываю не на войну, а к своему другу бригадиру Придду. Прошу вашего разрешения от себя и от него прислать вам лучшие книги про известных науке животных.

– Ой! Спаси… Мы будем весьма признательны. Ступайте.

– Подожди! – принцесса уже привычно выпутывала из косы ленту, на сей раз розовую. – Я сейчас еще и белую принесу.

– С вашего разрешения, ваше высочество, я в это время засвидетельствую свое восхищение вашим подругам.

– Не надо! Я сюда…

– Виконт Сэ – настоящий рыцарь, – улыбнулась герцогиня Ноймаринен. – Он не может пуститься в путь, не попрощавшись с той, чье доброе имя защитил. Не так ли?

– Конечно, сударыня, – незамедлительно подтвердил виконт, но Октавия уже умчалась, зато король как-то оказался рядом.

– А картинки там есть? – шепотом осведомилось его величество. – В книгах?

– Да, и очень подробные.

– Тогда ты быстрее, без ленты… Отправляйтесь, мы будем ждать известий.

– Ваше величество, я дал слово вашей сестре, но потом…

– Потом, – твердо сказал король, – ты загонишь четырех коней!

– Ваше величество, лошадей загонять нельзя, разве что речь идет о жизни и смерти. Поймите…

– Идите уже, виконт, – слегка поморщилась герцогиня. – Карл, вас ждет учитель.

Глава 5

Западная Придда. Старая Придда

1 год К. Вт. 15-й день Зимних Ветров

1

Где-то поблизости стрекотал сверчок, и это стрекотанье, мешаясь с похрапыванием Салигана, удостоверяло: жизнь продолжается и даже слегка торжествует. Было тепло и темно, лишь в низком окошке плясали красноватые блики – дежурные «фульгаты» жгли костер. Если и утро, то раннее, можно смело спать дальше, благо с Залем всё наконец прояснилось и дальше с ним возиться свободному дуксу. «Маршалу Лэкдеми» остается разве что на радостях напоить уцелевших офицеров и отправиться к Алве. Не мешкая, но и не очертя голову.

Лионель Савиньяк потянулся, просчитал про себя до шестнадцати, встал и зажег свечку. В юности он частенько просыпался на таких вот постоялых дворах, высекал огонь, наскоро одевался и уходил навсегда, оставив на столе кошелек, а в постели – спящую красотку. В Олларии память о молодой бездумной лихости будто илом затянуло, только ил нетрудно и соскрести… Немного зимней ночи, удачно сделанное дело – и тебе опять двадцать, пусть и на пару минут, а ужин подавала очень славная девчушка. Ли Лэкдеми не оплошал бы, только его давно нет, а «подобный Флоху» обойдется до Аконы без женщин. Маршал слегка повернул подсвечник и бросил на стол возвращенную Дювье эсперу; не потускневшее за века серебро взглянуло в глаза огню и налилось червонным золотом. Так на полуденном солнце горят лепестки еще живых иммортелей… Суть жизни, блеск осени и при этом – символ зимы, а значит, смерти.

Свеча слегка потрескивала и мигала, но Салиган упорно спал, время от времени всхрапывая, видимо, из-за разлегшегося у него на голове кота. Хранить сон дукса Ли не нанимался, но и будить было не с чего: все, что получалось вытрясти друг из друга, они уже вытрясли, оставалось осмыслить.

Раймон не сомневался, что с погодой, пусть и не нарочно, надурил Вальдес, Ли склонялся к тому же. Альмиранте прекрасно понимал, что Заля нужно выставить за Кольцо, но созерцать уходящих подонков трудно, почти невыносимо. Ротгер как-то сдержался – не бросил в погоню конницу и не бросился сам, но ярость искала выход и снесла некий барьер, выпустив, а вернее, погнав наперерез «зайцам» бурю. Заль остановился, попятился, навалился на Вержетту, и тут желание адмирала совпало с долгом. Прозеленевшая сволочь напирала, Вальдес ее не пускал, так не пускал, что белая рубаха стала красной, а вьюга остановилась и не двигалась с места, пока залитого кровью Бешеного не оставили без бесноватых.

Начало казалось понятным, вернее, логичным, из одного вытекало другое, но что случилось потом? Очнувшийся Ротгер вертел головой, оглядывая дело рук своих, а буря… Буря и не подумала уняться, напротив, она ринулась вперед, сгоняя в одну кучу «зайцев» и тех, кто их сдерживал. На подступах к ничем не примечательному городишке бесчинствовал ветер, а где-то вовсю сияло весеннее солнце и топтал молодые травы табун, причем все это было чем-то единым, древним, безжалостным…

Снежные жеребцы казались страшней бурана, способного разве что задержать или сбить с пути полк-другой. Ураган на Мельниковом был куда внушительней, но на то, чтоб смахнуть с лица земли пару армий, как в древности смахивало города, его не хватило. Мало того, самый впечатляющий смерч удалось развернуть. Почти наверняка это сделал Валентин, хотя сам он ничего не помнит, вернее, помнит надвигающийся крутящийся ужас и обезумевшего коня. Придду пришлось отвлечься на мориска, он его подчинил и увидел удаляющийся зеленый столб.

Зеленый? Арно помнит серое с черным, Ариго с Ойгеном ничего толком не разглядели, а у бергера еще и кровь носом пошла, но кровью займемся позже, сперва Валентин. Спрут – отличный наездник, пусть и похуже Малыша, а Соберано с Каном друг другу ровня, и оба выезжены на морисский лад. Кан слушался всадника до последнего, а братец тоже до последнего ждал и лишь потом положился на волю коня; задури жеребец, Арно бы его унял, но тот не дурил. В отличие от Соберано. Это – если Придд помнит то, что было на самом деле, а не часть прогулки по кошмару. Именно часть, незначительную и более всего напоминающую явь. Странные тропы, на которые порой заносит, уродуют память, но с каждым разом помнишь все больше. Вот что в самом деле удивляет, это воля и сила Валентина, сумевшего без подготовки и гальтарских масок прорваться в небытие, подчинить стихию и вернуться, разве что Повелитель по определению сильнее вассала. Нельзя забывать и о том, что на Мельниковом буянили вода и ветер, причем ветер начал первым, понять бы еще, кто умудрился его поднять или… призвать?

Вопросы громоздились один на другой, но оценить всю гору целиком Ли не успел, поскольку Салиган с котом не только проснулись, но и соизволили встать.

– Вот зачем? – свободный дукс сунул в открытую чернильницу палец. – Зачем ты не спишь? Теперь мы с Раймоном не можем тебя разбудить, а это обидно!

– Пожалуй, – Савиньяк отодвинулся, предоставив свободному дуксу возможность поставить здоровенную кляксу. – Ты прав, с ней лучше.

– Так и ты прав. – Раймон сгрузил своего зверя на стол, тот покрутился на одном месте и уселся на самом краю, свесив хвост. – Что мне передать зайчику?

– Что Вальдес его не забудет. Что мне передать Рокэ?

– Что я завещаю ему все благоприобретенное мной на службе дуксии движимое имущество, но мой нынешний домик отойдет Раймону… Давно хотел спросить, ты кого-нибудь уже травил или все шпагой да шпагой?

– Травил, – с чистой совестью признался не раз пускавший в ход нарианский лист Савиньяк. – Это несложно.

– Я так и думал, – дукс поставил еще одну кляксу и потянулся, – со мной что-то происходит, я начинаю испытывать бескорыстную тягу к армии. Еще немного, и я не смогу спокойно спать. В дуксии. Что в этой кружечке?

– Спроси Мишеля. – Лионель отхлебнул оставшейся с вечера горьковатой кислятины. – Ягоды шиповника точно есть… и еще что-то… Намекаешь на завтрак?

– Завтрак у тебя будет негодящий, – Салиган допил фульгатское варево и подсунул кружку коту, тот немедленно проверил, чихнул, вякнул и ретировался. – Я с вечера сложил все лучшее в мешочек, а в обмен оставляю тебе Дювье, я видел, он тебе понравился. Ты проводишь нас с Раймоном до порога? Коломана вон аж до тракта проводил!

– Гордись, тебя я провожу аж до Кольца. – Летом бы уже рассвело, но в Зимние Ветра солнце поднимается поздно, а низкие тучи накидывают ночи еще час, если не два. Самое время выезжать. – Мало того, я на прощанье у тебя кое-что попрошу.

– А я не дам. Для твоего же блага. Брать вредно, от этого можно сгинуть без следа, только дом в вепрях и останется.

2

Возглавляемый «фульгатами» кортеж неспешно вытек из Цитадели и двинулся через заснеженный городок. Утро выдалось морозным, и Старая Придда выглядела немноголюдной и очень чистенькой, любо-дорого смотреть. Печные дымки таяли, не добравшись до высокого неба, заиндевевшие деревья на его фоне казались серебряным шитьем. Солнечный зимний холод нарядней лета, это оттепель все мажет серым…

– Арно, – окликнула мать, – ты уверен, что не влюблен?

– Вроде нет… А что?

– Выглядишь несколько мечтательней, чем обычно.

– А… Всё в порядке, просто красиво.

Мать не ответила, только сощурилась на принарядившуюся по случаю отъезда пятерку Раньера, но вряд ли ее занимали новенькие варастийские шапки.

– Не могу не согласиться с Арно, – Валентин счел уместным поддержать разговор. – Прекрасный вид и прекрасное утро. Я очень рад, что герцог Ноймаринен вчера не смог меня принять и отъезд пришлось перенести на день.

Герцог Ноймаринен не смог вчера, дамы Ноймаринен не смогут сегодня, ибо должны нанести супруге кардинала оговоренный визит. Без Леоны – марикьяре есть марикьяре, ее от клириков мутит, зато конной прогулке она всегда рада.

– О да, – Арно мутило от вранья, но деваться было некуда: если не воюешь и не сидишь у друзей, ты так или иначе врешь. – У господина Заразы с переносом аудиенций полный порядок.

– Как и со всем остальным, – уточнила мать. – Именно поэтому я в легком недоумении: «лиловый» эскорт выше всяких похвал, но вы взяли с собой еще и «фульгатов».

– Решение принимал Арно, но я счел его правильным. Ты можешь повторить свои доводы или это сделать мне?

– Могу, конечно. Без собственной свиты разъезжать несолидно, а мне за тебя отчитываться, если не перед Рокэ, то перед Бертрамом, да и Кроунеру посмотреть что-нибудь, кроме войны, не помешает.

– Думаешь, он найдет загадочную самоубийцу?

– Подвал поискать тоже стоит, – не стал отпираться виконт, возлагавший на маленького капрала немалые надежды. – Аналитически.

– Валентин, вы тоже так думаете?

– Я не разведчик, и я бы Эдиту не нашел.

– Так и я бы без Кроунера не нашел… Хоть бы академики жука не опознали!

– Если б я имел обыкновение заключать пари, – Придд коснулся шляпы, которой ничего не грозило, – я бы поставил на то, что подобных усачей из Торки еще не вывозили. Как и подобных девиц, ее высочество будет потрясена.

– Она-то будет, – виконт невольно тронул честно украшенный дареной лентой эфес, – но мне эта затея больше не нравится. После Кабаньего Лога в эту… патоку. Да тут от слова «лопать» в обморок попадают!

– И что с того? Арно, забыл тебе сказать, что ты оказываешь услугу не столько семейству Варнике, сколько Карлу Оллару. Возможно, большей услуги ему не оказывали и не окажут.

– Слышал бы тебя… – начал виконт и запнулся, представив остающиеся за спиной рожи и мальчонку, долдонящего взрослые слова. – Бедняга Карл!

– Не могу с тобой не согласиться, ведь я тоже получил хорошее воспитание.

– В отличие, дитя мое, от тебя, – подхватила мать. – Хорошее воспитание – это ужасно! Вечно приходится исхитряться, чтобы назвать вещи своими именами, не погрешив при этом против приличий. Вам не кажется, что мы слишком торопимся? Погода прекрасная, спешить особенно некуда, да и к новой лошади мне надо привыкнуть…

– Фрейлинам про время отъезда я проболтался, – как мог невинно сообщил виконт, – правда, чувствовал себя при этом полным… Дурзье.

– Сочувствую, но мне в самом деле нужно переговорить с Леоной.

– Сударыня, – деловым тоном осведомился Придд, – когда к нам присоединятся дамы, мы должны предоставить вам возможность для беседы исключительно с маркизой Ноймар или нужно оставить вас наедине с кем-нибудь еще?

– Я бы сказала пару слов вашей родственнице.

– Благодарю вас, я должен отдать соответствующее распоряжение эскорту.

– Нет, это я вас благодарю. – Мать придержала пока еще непривычную чалую мориску, пропуская галантно тряхнувшего гривой Соберано. Город почти кончился, но добротные дома нет-нет да и выбегали к змеящемуся среди елей тракту. Впереди звонила путевая церковь, то ли прощалась, то ли о чем-то предупреждала. Странно все-таки получается, вроде и правильно всё, а чувствуешь себя дезертиром. Из-за короля, что ли? Или из-за Иоланты с ее родственничками, а еще Гизелла… Ну и глупо же с ней вышло, ну что бы ей не подождать полгода… и не влюбиться в Берто?!

– Мама!

– Да, дитя мое?

– Ты маркизе Салина не напишешь про все… это? Я бы и сам написал, но как-то глупо будет, а Валентина Берто слушать не станет.

– Бланке я уже написала, – мать тоже вслушивалась в чистый холодный звон, – но ты меня радуешь.

– А ты меня нет. – Арно поправил все еще живую, если так можно сказать о головном уборе, шляпу. – Прошлый раз вы уединились с Леоной, а мне Гизелла всю душу вымотала.

– Тебе ее совсем не жаль?

– Даже не знаю… Тогда вроде было, но удрать хотелось больше, а сейчас… Лучше бы она дома осталась!

– Тогда никуда не денешься, ты все же слегка влюблен. Если это не пройдет, я ничего против иметь не буду, могло быть гораздо хуже. Нет, я не про Гизеллу.

3

Графа Укбана Лионель сразу и знал, и нет, так бывает: при встрече не ошибешься с именем, вспомнишь и должность, и родню, и даже манеру держать бокал, но что творится в голове пьющего из этого бокала, останется тайной. Конечно, пожелай Савиньяк в свое время разобраться, что за фрукт сперва вице-геренций, а затем – губернатор Западной Придды, он бы разобрался, но необходимости в изучении сей довольно-таки банальной персоны не возникало. Губернаторы, державшие нос по ветру и при этом не делавшие высоких ставок, редкостью не являлись: Сильвестр предпочитал именно таких, и свой резон в этом был. Когда у Талига имелась голова или то, что большинству казалось таковой. Лионель махнул рукой, приказывая конвою остановиться, и бросил изловившему Укбана Бертольду:

– Подробнее.

– И покрасочней, – потребовал придерживавший бугрящуюся куртку Салиган. – У меня впереди так много серенького.

Увы, ничего захватывающего в поимке перебежавшего к зайцу хомяка не было. Драгуны в поисках дезертиров завернули в Дарвиль, и один добрый горожанин донес на соседа, как на укрывателя. Пошли проверять и обнаружили в погребе целого губернатора, да не просто так, а с вполне приличным приданым. Сопротивления Укбан не оказал, напротив, уяснив, что перед ним люди Савиньяка, принялся настаивать на личной встрече с, как ему думалось, Эмилем. Бертольд решил добычу на сей счет не просвещать, оставив сие начальству. То, что Савиньяку придет в голову провожать Салигана, капитан не знал, встреча средь заснеженных полей вышла случайной, но отсылать драгуна с его трофеем к Стоунволлу Ли не стал.

– Хорошо, – распорядился он, – давайте его превосходительство сюда.

Недавние треволнения на Укбане не сказались: выглядел граф недурно, с драгунским мерином управлялся будто с кровным линарцем, а лакейские плащ и шляпа шли ему несказанно, о чем Ли и сообщил.

– Вынужденная мера, – господин губернатор с деланой непринужденностью рассмеялся. – Но, Леворукий побери, Эмиль, как же я рад встрече с вами! Собственно, вас я и искал.

– В погребе с ветчиной? – слегка удивился Лионель. – Странное же у вас обо мне сложилось мнение.

– Вы всё так же остроумны, – Укбан улыбнулся, как улыбаются при дворе. – А я ведь теперь должник, ваш и ваших молодцов. Сейчас я, к несчастью, не при деньгах, но оказанных услуг, как вы помните, не забываю.

– Не помню. Вы решили расстаться с Залем?

– Я не расстался, – граф доверительно понизил голос, – я, едва представилась такая возможность, бежал. От губернаторов Западной Придды никогда не требовалось мужества, будь иначе, я бы этот пост никогда не получил. Заль меня запугал, отобрал печать и возил с собой, лишив даже камердинера. Кстати, у этого негодяя цирюльник, и то отвратительный…

Здесь требовалось посочувствовать и рассмеяться, но Ли не сделал ни того, ни другого, лишь погладил прижавшую уши Проныру. Пришлось рассказчику смеяться самому.

– Вы не поверите, – отсмеявшись, Укбан решил вздохнуть, – какие способы бегства я успел изобрести за эти гадкие месяцы, а вышло все до неприличия просто. Стерегшие меня подлецы устроили драку, и я просто ушел. Мне посчастливилось встретить сперва доброго человека, а затем ваших драгун.

– Доброму человеку вы что-то обещали?

– Обещал и исполню. Это долг чести.

– Какое странное слово, – доселе молчавший Салиган откинул капюшон. – Я имею в виду – в ваших устах.

– Маркиз? – слегка растерялся Укбан. – Вы?

– Не маркиз, а дукс, – с достоинством поправил Раймон. – К тому же свободный. Расстрелял бы ты его, а то потом не отмыться будет.

– Ваши вечные шуточки… – делано хохотнул заячий пособник. – Надеюсь, наш маршал не примет их всерьез.

– Дуксы не шутят! – Жан-Поль убрал руку с груди, позволяя коту высунуть нос. Нос незамедлительно высунулся. – Порой можно оставить в живых парочку-другую бандитов, но никак не губернаторов, у которых отбирают печати, оставляя булавки. Уверяю тебя, это очень хороший рубин, я его помню.

– Конечно, – огрызнулся Укбан. – Вы же вор и лжесвидетель!

– Не только. Я многогранен, а вас надо расстрелять.

– Удивительно неприятная шутка, – бывший губернатор, скрывая злополучную булавку, запахнул плащ. – Маршал, я не собираюсь вступать в спор с этим…

– Тем лучше. – Укбан не бесноватый, но обнаглеть успел. – Вы подписывали приказы вместе с Залем?

– Один или два раза… Поймите, у него в любом случае была моя печать, к тому же в первые дни я не сомневался в его правдивости, а вторжение адмирала Вальдеса в мирную процветающую провинцию выглядело, мягко говоря, спорным. Потом я начал подозревать, что Заль не просто злоупотребляет своими полномочиями, но не имеет их вовсе, но что я мог ему противопоставить?

– Конечно, ведь у вас не было даже камердинера.

– Врет, – припечатал Салиган, явно не предполагавший в отношении бывшего губернатора Западной Придды ничего хорошего. – Эти сапоги чистили не позднее чем прошлым вечером, и вычистили просто отлично: вакса с игристым, столичные штучки. Ли, когда ты его расстреляешь, отдай сапожки кому-нибудь симпатичному.

– Создатель! – Укбан подался вперед и, видимо, задел шпорой мерина, на которого его посадили. Мерин взбрыкнул задом, но в седле граф усидел. – Лионель?! Собственной персоной, но мы… Я не сомневался, что против Заля ваш брат. Ваше неповторимое сходство…

– Помолчите! – Савиньяк махнул рукой, подзывая драгун. – Бертольд, когда доберетесь до квартиры, обеспечьте господину Укбану те же условия, что в Дарвиле.

Укбан понес какую-то чушь, но Ли уже не слушал, и бывшего во всех смыслах губернатора уволокли вместе с мерином, рубином и недоумением.

– Я ведь тебе говорил, – напомнил о себе Салиган, – что блох из Шарли надо вычесывать, не дожидаясь наследника? А то разбегутся.

– Не говорил, но ты прав.

– С блохами или с расстрелянием?

– И с тем, и с другим.

Расстрелять красавца в самом деле было бы неплохо, но Рокэ нужно пугать воспрянувших ызаргов, а Укбан будет просто отменно выглядеть на эшафоте. Хуже, что по провинциям отсиделась уйма дряни, не успевшей ни сбеситься, ни предать, ни продаться. Сейчас вся эта сволочь бросится пробиваться наверх, не забывая трясти своей верноподданностью. Написать, что ли, матери? Пусть сочинит про хромых ызаргов, опоздавших к дохлятине и объявивших себя на этом основании волкодавами.

– Не грусти, – внезапно потребовал дукс, поправляя запрещенную в свободной Данарии перевязь со шпагой, – ты еще молод, и у тебя все впереди, в том числе и кот. Прощай, дальше я еду один. Будь счастлив и помяни меня в своих молитвах или поручи кому-нибудь. Дювье, например, тот точно молится.

– А Джанис разве нет?

– Ты его раскусил, ты прекрасен! Пожалуй, я завещаю тебе гайифское бюро, оно сейчас в нашей с Рокэ домовой церкви, но если я уцелею, вы оба не получите ничего, кроме счастья.

Смотреть в спину уходящим всегда невесело, но Ли следил за удаляющимся всадником, пока тот не скрылся в серо-зеленом распадке. Чуждая сантиментов Проныра извернулась и прихватила замечтавшегося всадника за сапог, она не желала топтаться на месте. Она была права, как сам Кабиох.

4

Желающие проводить графиню Савиньяк присоединились к кортежу у переезда через речку, столь заснеженную, что вспомнить о ее существовании мог только Валентин. Опекающую дев маркизу сопровождали Валме с собакой и Рафле, встреча вышла бурной и при этом милой, но потом мать заговорила с Леоной о переводах с кэналлийского, а Придд ухватил разжившуюся недурной лошадкой Иоланту. Гизеллы не было, и повеселевший Арно решил присоединиться к Валме, но тут компанию догнала приотставшая Айрис Хейл. Вежливость требовала предложить свою помощь, и виконт предложил.

– Что-то с Моной? – участливо спросил он.

– Скорее со мной, – засмеялась девушка. – Я становлюсь ужасно хитрой, мне не хотелось теряться в общей куче, и я не потерялась. Отстанем?

– Почему нет? – не удержался от улыбки Арно. – Мать о кэналлийских песнях может говорить долго.

– А Валме может говорить вообще обо всем… Вы думаете, я влюблена?

– Упаси Леворукий, – фыркнул виконт. – То есть… Первыми должны влюбляться мужчины.

– И вы не влюблены?

– Ну…

– Вы сами не знаете. Я тоже. Мне хочется вас видеть и с вами болтать, мы могли бы отлично проехаться, если б было лето и не было этого… придворного хвоста, но я без вас не зачахну, а вы не станете прижимать к сердцу мою ленточку.

– У меня ее нет!

– А я и не дам!

– Не беда, я могу прижимать любую ленточку и все равно думать.

– Обо мне?

– Иногда.

– А иногда о Гизелле, Марии, Иоланте и жуке!

– Еще о девицах Варнике… Зря я это затеял, им в их Кабаньем Логе веселее.

– Ничего, тут тоже жить можно. Мы скоро обнюхаемся. Как лошадки на новой конюшне, да и весна начнется, а на лето двор всегда куда-то выезжает…

– До лета четыре раза сбесишься… Тьфу ты, я же должен быть куртуазен!

– Со мной можно и так, у меня отец с братьями в кавалерии.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

– Э-э… – Вроде тут все чисто, но мать зря предупреждать не станет, и о Сэль с Мелхен забывать нельзя, мало ли… – Какая у Иоланты хорошая лошадь, даже удивительно.

– И вовсе нет, у нас все лошади хорошие.

– Так это ты?! Простите, сударыня, так это ваш конь?

– Вот только не надо назад, мне тебя на «вы» тоже называть трудно. Чижика Иоланте одолжила я, но восхищаться не надо, я из корысти.

– Вот как?

– Ну и назло немножко. – У некоторых просто уморительные гримаски получаются! – С Иолантой у Гизеллы не выйдет уводить за собой всех всадниц, а графиня Тристрам будет сидеть со своей Марией на софе и слушать музыку. Но вообще-то, будь моя воля, я бы хоть сейчас сбежала.

– Домой?

– Больше некуда. – А ведь она в самом деле может удрать! Просто взять, сесть на лошадь и удрать… – Я очень хотела посмотреть Марикьяру, но Гизелла меня теперь знать не желает.

– Марикьяру лучше смотреть в… другой компании.

– Мне тоже так кажется. В конце концов, можно съездить к тете, раз уж меня назвали в ее честь… Мы к ней почти собрались, но тут пришло приглашение ко двору, и родители страшно обрадовались. Кто ж знал, что сгребают всех. Как сено… Хоть бы уж в нем наперстянки не оказалось.

…На истоптанный снег косо серые тени ложатся…

В спину бить – у беды на Изломе в привычку вошло.

И опять остается одно: стиснув зубы, держаться —

И не сметь показать никому, как тебе тяжело.

И не выдать, как плохо тебе. И не сметь пошатнуться…

Даже зная: придется теперь сжиться с этой бедой.

Ты поверил: тому, что в Закате горит, не вернуться —

А оно из глубин встало вновь, как туман над водой.

Как над черным и стылым окном полыньи – пар морозный…

Тень чудовища… Кто же мог ждать, что она оживет?

Значит, делай, что должен: с судьбой шпагу скрещивать поздно.

Как ни больно – до судорог – снова вмерзать сердцу в лед.

Улыбаться тебе тоже будет отныне труднее…

На войне – там хотя бы все просто: есть враг – и есть бой.

…Тонок лед под ногой. Он – холодный, но смерть холоднее.

И она нынче вновь разминулась лишь чудом с тобой.

«Я привыкну», – звучит это страшно. А выстоять надо…

Но, назло и судьбе, и недоброй ее ворожбе,

Те, кому ты стал дорог, с тобой на сей раз будут рядом —

И схватиться с бедой одному не позволят тебе.

Друг шагнет в темноту, заслоняя тебя от удара.

Друг подставит тебе, слов ненужных не тратя, плечо…

И она ослабеет – давящая хватка кошмара.

И поймешь ты: винить себя тут ты не вправе ни в чем.

Сможет слишком замерзшее сердце, оттаяв, согреться.

Неужели ты в этом опять усомнился, скажи?

Как и в том, что, когда сердцу есть на кого опереться,

Много легче и верить в весну, и сражаться, и жить…

I. «ОТШЕЛЬНИК»[3]

Ум человеческий, по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая – мощного, мгновенного орудия провидения.

Александр Сергеевич Пушкин

Глава 1

Западная Придда. Васспард

1 год К. Вт. 17-й день Зимних Ветров

1

Зайцы есть зайцы, пусть четырежды шляпные: когда улепетывают, ни вперед, ни по сторонам не глядят, эти тоже не глядели, вот и выскочили на «фульгатов». Полковник, больше похожий на секретаря значительной персоны, парочка штабных капитанов, с полдюжины солдат и столько же лакеев, один из которых оказался очень разговорчивым.

– Не полковник они, – разорялся все еще смазливый малый лет тридцати. – Перевязь нацепили, только по закону их не производили. Жалованье задерживают, от себя не отпускают, и Заль такой же, а мы честные олларианцы и изменять не хотим. Было б можно, ушли, только опасно, да и стыдно за полгода безупречной-то службы с пустыми руками домой… Сколько раз спрашивали, а нам посулы напополам с зуботычинами. Нехорошо!

– Нехорошо, – согласился Лионель, проглядывая отобранные бумаги, которых оказалось на удивление много. – Настоящий полковник так никогда бы не поступил.

– У меня не было выбора, – с неожиданным достоинством возразил до того молчавший трофей. – Господин маршал, могу я просить вас о разговоре наедине? Очень кратком.

– Будь по-вашему, – согласился Ли, в ряде случаев полагавший присутствие охраны излишним. – Выйдите.

«Закатные твари» опасности для командующего не видели никакой и посему исчезли быстро и бесшумно, почти расточились, не забыв, однако, прихватить болтливого слугу и положенные за успешную охоту наградные.

– Благодарю вас, господин маршал, – проникновенно поблагодарил пленный. – Признаться, я в первый раз за полтора года спокойно усну.

– Рад за вас, – довольно-таки сухо откликнулся маршал, разглядывая собеседника, по которому плакала если не тессория, то геренция, – но это ничего не значит. Что вы хотите сказать?

– Показать. Мне надо предъявить одну вещь, и это не кинжал.

– Разумеется. Оружия вам не оставили. В отличие от тех драгоценностей, что были на вас.

– Вы правы, это браслет, – полковник стащил с руки скромный золотой обруч. – Надпись на внутренней стороне. Я объясню, что она значит.

– Не стоит, – капитан королевской охраны по долгу службы знаком и не с такими сувенирами. – Сильвестр мертв второй год, а былые заслуги, даже если они имелись, легко перечеркиваются последующим предательством.

– Вы правы. Я получил этот пропуск по вступлении в должность начальника канцелярии губернатора Эпинэ, каковым тогда являлся маркиз Сабве…

– На которого, – доброжелательно подсказал Лионель, – вы доносили его высокопреосвященству.

– О нет! Я должен был сообщить, лишь если б случилось нечто важное.

– Вы полагаете, такого не случилось?

– Его высокопреосвященство скоропостижно скончался, и доклады о мятеже были отправлены обычным путем, но я обо всем немедленно отписал главе дома Дорак. Когда мне пришлось последовать за Сабве…

Это было интересным. Это было очень интересным, даже с учетом того, что Колиньяры выбыли из игры. В лесу не одни медведи водятся, а в Эпинэ на момент смерти Сильвестра сложился очаровательный узор из скудоумия, амбиций, несбыточных надежд и гаденьких мечтаний. Глупейшая на первый взгляд история с попыткой ареста Эпинэ теперь обретала смысл и отнюдь не являлась импровизацией. Единственный брат Сильвестра усиленно готовился унаследовать власть над Талигом, и ему удалось обзавестись табунчиком сторонников той или иной степени глупости и корысти, среди которых затесался даже шпион Сильвестра.

– Значит, – уточнил Савиньяк, – вам удалось напомнить о себе графу Дораку?

– Я очень на это надеюсь. Как вы понимаете, я не мог дожидаться ответа, все развивалось слишком стремительно, хотя изначально зима предполагалась относительно спокойной.

– Пожалуй, – усмехнулся растормошивший зиму Проэмперадор. – Что вы можете сказать про графа Укбана? Находясь при Сабве, а следовательно, при Зале, вы должны были его встречать.

– Да, разумеется. Этот господин довольно настойчиво оспаривал первенство у Сабве и Фраки. Не представляю, где он сейчас.

– Здесь, и вы с ним увидитесь. Сожалею, но к Дораку я вас отпустить не могу, вы слишком ценный свидетель. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Разумеется, я дам все необходимые показания.

– Я не слишком четко выразился, – мерзавца следует напугать, причем якобы случайно, – я надеюсь, что вы не окажетесь среди обвиняемых. Как и когда вы расстались с Сабве и где он сейчас?

– Господин маршал, я прошу вас сообщить графу Дораку об этом… о нашей встрече.

– Это не является делом первостепенной важности, к тому же мы на марше. Кстати, почему вы, направляясь к Дораку, забрали так далеко на север?

Ответ порадовал необычайно. В том смысле, что, отправив к Вальдесу подкрепление, Ли обогнал заразу-судьбу самое малое на неделю.

2

Служба, пусть и похожая на отпуск, остается службой. «Фульгаты» честно проверяли идиллически-мирные окрестности, а капитан Савиньяк столь же честно проверял подчиненных. Сие уставное благолепие по большей части оборачивалось либо совместным ржаньем, либо обсуждением грядущего похода в Бирюзовые Земли, за которым опять-таки следовало ржанье. Так было и сегодня, пока вошедший в научный раж Кроунер между делом не договорился до вещи столь верной, что Арно сперва присвистнул, а затем погнал Кана к ехавшему перед материнской каретой Придду.

– Господин бригадир! – Хорошая вещь молодцеватость, любую неловкость прикроет. – Капрал Кроунер считает, что после войны непременно нужно ехать в Бирюзовые Земли описывать тамошних тварей.

– Интересная мысль, – согласился Спрут, – но, боюсь, несколько преждевременная.

– Вовсе нет! После войны придется скаредничать, даже если мы доберемся до золота Манлия, а морская экспедиция штука не из дешевых. Чтоб на нее разорились, королю должно очень захотеться, а захочется ему, если рядом будет подходящая компания. Ты обещал Карлу книжки с жуками, но лучше бы их привезли твои братцы. В союзе с Эдитами они все преграды снесут.

– Я уже думал об этом, – Придд легонько шевельнул поводом, и Соберано прибавил ходу, оставив карету позади. – О том, что делать с Васспардом и братьями. Хорошо, что ты о них заговорил, я не привык откровенничать, особенно когда боюсь.

– Боишься? – оторопел виконт. – Ну и шутки у тебя.

– Я не шучу, Арно, – Валентин привстал в стременах, словно желая что-то рассмотреть, но вдоль дороги тянулись лишь заснеженные рощи. – Я в самом деле боюсь Васспарда и себя, вернее, себя в Васспарде. Мне очень не хочется туда ехать. Ты не представляешь, как я благодарен тебе и особенно твоей матери за то, что я сейчас не один.

– Нас-то чего благодарить, мы же не из-за тебя едем, а из-за Манлия. Ты про Васспард заговорил, когда письмо про клад получил, а если бы нет? Сжал бы зубы и отправился в одиночку?

– Скорее всего.

– Ну и дурак.

– Не спорю. К сожалению, я все еще очень многого не могу, в частности – просить о помощи в том, не знаю в чем. Пойми меня правильно, ты, скорее всего, ничего особенного в Васспарде не заметишь, потому что ничего особенного там нет.

– Капуль-Гизайль тебе бы не поверил.

– По-своему он был бы прав, – Валентин отвлекся от рощи и теперь смотрел вперед. – У нас осталось семь Умбератто.

– Да хоть восемь! Слушай, попробуй говорить, как человек. Что в Васспарде не так?

– Сейчас уже ничего, мы начали во всех смыслах новый Круг. Арно, я много раз слышал, как ты вспоминал Сэ и Савиньяк. И один, и вместе с матерью и герцогом Алва.

– Мы и с братцами можем повспоминать… Леворукий, я же тебя к нам до сих пор не пригласил! Давай осенью съездим?

– С большим удовольствием, но я пытаюсь сказать о другом. У меня, как я теперь отчетливо вижу, никогда не было дома, мало того, дома не было у всей нашей семьи. Только видимость, морок с дворцом и прудами. Сейчас он перешел ко мне, с ним нужно что-то делать, а я не хочу его даже видеть. Скажи что-нибудь про клячу.

– Ты же знаешь, она несусветная.

Валентин знал и не ответил, а мориски, нет бы начать дурить и набиваться на ссору, упорно шагали голова в голову по пустой – не считать же ушедших вперед «фульгатов» – дороге. Хоть бы солнце выглянуло или ворона пролетела! Серятину Арно и так недолюбливал, а уж под такие разговорчики…

– Неужели все так плохо? – Арно вынудил Кана идти почти вплотную к Соберано. – Я сперва подумал, ты про выходцев вспомнил.

– Я про них не забывал.

– Тогда мальчишек точно надо забирать!

– Ты прав. С братьями я повел себя скверно, но мне до такой степени не хотелось вспоминать прошлое, что я гнал от себя саму мысль о Васспарде. А они там сидели, как… совята.

– Может, расскажешь про них? – Домой Валентину не хочется, это и шипогрудому усачу ясно, но он не отступится, да и чем раньше сбросишь с шеи камень, тем лучше. – Как хоть с ними себя вести?

– Мы почти друг друга не знаем. С Ирэной я хотя бы говорил, а младшие… Нас слишком хорошо воспитывали.

– Ты об этом все время твердишь, только Карлу с Октавией вряд ли сейчас лучше.

– Вынужден согласиться.

– Значит, находим клад, забираем мальчишек… Как их зовут, кстати?

– Клаус-Максимилиан и Питер-Иммануил.

– А если по-человечески?

– Отец до Лаик называл нас только полными именами.

– Кляча твоя несусветная, зачем?!

– Ты все-таки ее вспомнил, – слегка улыбнулся Придд. – Не знаю, почему отец был таким, но мать его любила до самой беды.

– До… убийства Юстиниана?

– Теперь мне кажется, что до самой смерти. А вот и Гирке… Это уже наши земли.

– Где? – с облегчением завертел головой Арно. Ну и разговорчик, хоть кусайся, но занозы Валентину пора выдернуть; взять дюжину «крови» подурней и выдернуть. Не сегодня, конечно.

– Посмотри направо, – как ни в чем не бывало объяснил Придд. – Сейчас всё заровняло снегом, но на самом деле там плес. Видишь колокольню? Это Максимилиановская придорожная церковь.

– Вижу. – Острая высокая крыша, чуть ли не в треть общей высоты. Кажется, так строили перед Двадцатилетней. – Какая серая.

– Только в ненастье. Церковь, как и дворец в Васспарде, сложена из местного известняка, в солнечную погоду они кажутся золотистыми.

3

Пугала, караулящие присыпанные снежком пустые огороды, идущим по тракту отрядом не интересовались, торчали себе, растопырив руки-палки, и глядели в закат. Если вдуматься, очень аллегорично…

– Завораживающее зрелище, – Лионель чуть придержал рвущуюся к пока еще далекой конюшне Проныру, – не находите?

– Говорят, глядеть в закат не к добру, – Дювье странности временного командира не смущали, впрочем, опыт по части странного у бывшего сержанта имелся немалый. – Только куда деваться-то, если ехать нужно? Или вы про что другое?

– Возможно… – в Закат они всем Талигом глядят уже года три, но сейчас в клубящемся безумии начинало проступать нечто осмысленное. – Хочется увидеть весну.

– И не говорите, Монсеньор… Ну теперь-то, считай, дожили! То есть возвращаемся.

– Да, – согласился Ли, отпуская повод. До Аконы, если не выскочит очередной зверь, оставалось недели полторы, так что на встречу с Хайнрихом он успевал. Если его медвежье величество явится, как собирался, они с Рокэ успеют хотя бы наскоро разобраться с собственными похождениями, а он еще и обещанную ночь отдаст… Одну из трех. Если, конечно, долг по-прежнему в силе.

Закат угасал, небо чернело, как чернеют остывающие угли, притомившиеся за день кони рвались вперед, на запах дыма. Огонь в печи – воплощение мира и покоя, и он же, вырвавшись на волю, становится бедой. Или войной… Савиньяк повел плечами, разминая затекшую спину.

– Капитан, не припомните, клирики в начале мятежа не пытались вас увещевать?

– Нет. – Дювье ответил, даже не задумавшись. – Да и с чего бы? Мы же Маранов вздернули и ваш Сэ сожгли, хотя…

– Капитан Дювье, мы с вами об этом уже говорили.

– Да, Монсеньор, – согласился бывший мятежник, совести у которого хватало на всю Старую Придду. – Только оно не забывается…

– Вы правы, память дама несговорчивая.

– Ну вот сколько можно? – Салиган сорвал цветочек и всунул его в руку мраморной девице, старинной, но, видимо, не столь уж и ценной. Будь иначе, Коко не выставил бы ее в садик. – Сколько можно, я спрашиваю?

– Видимо, много, но чего именно?

– Жевать себя. – Маркиз знакомо почистил рукав, хотя на нем ничего не было и быть не могло. К Марианне Салиган захаживал по-простому и выглядел вполне прилично. – Рокэ как-то добрее, убил и забыл, а ты? От Борна давно один скелетик остался, это я про здесь. Что с ним «там», никто не знает, но вряд ли что-то хорошее, потому что такое свинство приличные боги не списывают. У меня найти в Закате тенечек шансов больше, поэтому я его не шибко боюсь, так что давай без обиняков. Что тебе нужно?

– Сильвестр дал мне армию и отправляет на север.

– Ты нужен на севере или не нужен здесь?

– И то, и то, но второе – больше.

– Симпатичненько, – Салиган протяжно присвистнул. – Рокэ у нас нужен на юге. Это что, выходит, из нужных не тут остаюсь только я?

– А ты где-то сейчас нужен?

– В Гайифе, Коко как раз сторговал пару истуканчиков и какие-то кастрюльки.

– Коко подождет.

– А вот это вопрос. Ты же не только меня с августейшей четой бросаешь, но и Марианну, а Марианна быть брошенной не должна, иначе у Коко возникнут сложности с вечными ценностями. В таком состоянии он не ждет, а ищет, ждать – удел женщин.

– Пожалуй… Что нужно, чтобы Марианна ждала меня до зимы?

– Кроме любви? Хотя у тебя же ее не допросишься… Раза в полтора больше, чем теперь, и уверенность, что измены ты Коко не простишь. Если вдуматься, не слишком дорого. Твое отсутствие тебе обойдется дешевле, чем покойному Килеану обошлось бы его присутствие.

– Покойный был богаче, чем казался?

– Нет, так что через пару месяцев ему пришлось бы стать казнокрадом, но я бы этого не допустил. Тебе не кажется, что мы отвлеклись?

– Пожалуй… – Забавно, но, проиграв Марианну, Килеан выиграл полгода жизни. – Я буду ждать любовных писем хотя бы раз в две недели, но это не главное. Видишь ли, опыт показывает, что Сильвестр предпочитает ограждать воюющих маршалов от излишних волнений.

– Значит, мне предстоит подкопать церковную оградку. Это несложно, но где брать косточки, которые я буду таскать вам с Рокэ? Нет, что-то я, конечно, со стола утяну, но в самую супницу мне не влезть.

– Твое дело устроить, чтобы благородные дворяне из охраны их величеств при возникновении затруднений с… любовной перепиской обратились за помощью к Коко.

– Именно благородные?

– Да. В королевской охране не менее дюжины тех, кто еще не осознал крепости своего благородства.

– Но в случае особого свинства осознает?

– Несомненно. Это произошло бы уже сегодня, но я вмешался раньше.

– Да, я слышал. Странно, что у королевской охраны не сменился капитан. Раньше ты был злее.

– Так получилось. Я намерен устроить прощальную пирушку с бывшими подчиненными. Надеюсь, Коко согласится нас принять?

– Он подаст вам седло угря.

4

Ливрейный слуга отодвинул похожий на трон стул и, дождавшись, когда графиня Савиньяк займет место справа от хозяина, исчез. По левую руку благородный герцог Придд устроил Арно, прочих обедающих пока не наблюдалось.

– Не пойму, – сын с некоторой оторопью вертел головой, – что больше, наша столовая в Лаик или эта… церковь?

– Пари держать я бы не стал, – Валентин оглядел выдержанный в родовых цветах зал, – но в Лаик, на мой взгляд, несколько больше. Сударыня, Арно, сейчас вам предстоит знакомство с моими родственниками, из которых наиболее впечатляющий – граф Альт-Гирке-ур-Приддхен. Ему идет восемьдесят третий год.

– Кажется, я с ним встречалась, – припомнила Арлетта, озирая нависающую над головой бронзовую морскую тварь размером чуть ли не с мельничное колесо. Со спрутом на гербе не избежать головоногой люстры, а с оленем – рогатых голов на парадной лестнице.

– Надеюсь, – не удержалась и шепнула хозяину дома графиня, – это чудовище не рухнет.

– Разделяю вашу надежду, – поднявший глаза к потолку Валентин внезапно напомнил Пьетро. – Парящий спрут в самом деле производит странное впечатление, но первый вечер нам придется провести в парадных залах. Личные апартаменты несколько проще.

– Не волнуйтесь, – графиня сощурилась на достойный дворца плафон. – В Савиньяке мы вам отплатим оленями, но вы говорили о своем двоюродном деде.

– При отце он бывал здесь нечасто, а его супруга и того реже, я ее почти не помню.

– Ну не страшней же она маркизы Фукиано, – утешил Арно, выдергивая из кольца салфетку. – Они опаздывают или задерживаются?

– Они ждут боя часов. С моей стороны было бы неправильно начать с ломки фамильных традиций.

– Действительно, – согласилась Арлетта. – Но мы с Арно рассчитываем на некоторые привилегии. Валентин, надеюсь, вы не обидитесь, если шадди в Васспарде нам будет варить мой буфетчик?

– Напротив, это избавит меня от серьезной неловкости. К тому же я хочу понять, что можно найти в шадди помимо дополнительной бодрости, а это, как я понимаю, требует времени.

– Боюсь, – тоном выражающего опасения экстерриора ввернул Арно, – ты опоздал. Вот твои братья небезнадежны, особенно младший.

– Видимо… – задумчиво протянула Арлетта. – Видимо, у меня что-то с памятью.

– Простите? – не то не понял, не то подыграл Спрут.

– Мне отчего-то кажется, что мой младший сын норовил загубить шадди при помощи сахара перед самым отъездом в Лаик. Так неприятно.

– С тобой все в порядке, – весело утешило детище. – Я много чего наерундил, шляпу так и так есть придется, но сладкий шадди хотя бы не является своим погубителям по ночам.

– Да, это было бы страшно, – согласился Придд, – к тому же, как упокоить испорченный шадди, никто не знает.

– Проще всего его вылить, – посоветовала Арлетта под чистый, холодный звон. Часы еще били, когда мажордом, появления которого графиня, заболтавшись, не заметила, ударил жезлом о мраморный пол и, пока слуги распахивали двери на дальнем конце столовой, с достоинством возвестил:

– Граф Лукас-Альбрехт-Иоганн Альт-Гирке-ур-Приддхен из дома Повелителей Волн с супругой Маргаритой-Констанцией.

– Амадея-Алиция, вдовствующая графиня Альт-Гирке-ур-Отто.

– Клара-Неонила, вдовствующая графиня Альт-Гирке-ур-Штефан с дочерьми Гертрудой и Габриэлой.

– Клаус-Максимилиан граф Васспард.

– Питер-Иммануил граф Гирке.

Арно не выдержал и тихонько присвистнул: бригадир Зараза явно не предупредил лучшего друга о подобном обилии Альт-Гирке. Арлетта подавила усмешку и, чуть приподняв подбородок, сощурилась на вползающую в зал процессию.

Граф Лукас, седой и очень высокий, выше Валентина, и его пышногрудая седая супруга явились в алисианском трауре. Прочие дамы тоже скорбели, но не столь внушительно, а вот мальчиков одели в фамильные цвета. Граф Васспард издали напоминал цаплю, граф Гирке – полиловевшего цыпленка, но оба были несомненными «спрутами».

На границе великолепного холтийского ковра родственники остановились. Женщины сделали полные придворные реверансы, старик и мальчишки поклонились.

– Добрый день, господа, – если молодого герцога и тянуло встать, он этого не показал. – Рад видеть вас всех в добром здравии. Вы, вероятно, уже знаете, что Васспарду оказали честь своим визитом графиня Савиньяк и капитан Савиньяк, виконт Сэ.

Арно поднялся, отвесил полупоклон и снова сел; Малыш явно чувствовал себя неуютно, но Арлетта прошла школу Алисы. Женщина, как могла царственно, наклонила голову, пытаясь разглядеть пока слишком далекие физиономии.

– Граф Альт-Гирке-ур-Приддхен, – не унимался Валентин, – прошу вас разделить со мной заботу о нашей гостье. Граф Васспард, вы с братом составите компанию капитану Савиньяку. Остальных прошу занять места, которые для вас за последний год стали привычными.

«Спруты» послушно перестроились, внезапно наполнившие зал слуги задвигали стульями, в другом доме обязательно бы зазвенела упавшая ложечка, но в Васспарде столовые приборы были воспитаны не хуже тех, кто с их помощью кушал. Хозяин, позволив остаткам некогда многочисленного семейства рассесться, заговорил о начавшемся снегопаде, Арно, на удивленье непринужденно поддержав беседу, принялся расписывать торские вьюги. Обитатели Васспарда выглядели заметно скованней.

Кажется, графу Альт-Гирке досталось не то место, на которое он рассчитывал. Кажется, графини Альт-Гирке между собой не слишком ладили, кажется, мальчики со взрослыми за одним столом сидели редко, если вообще сидели. Одиннадцать человек, считая хозяина с гостями, и такой огромный стол… Как тут не задуматься о бренности бытия, особенно с учетом висящего над головой спрута, однако светская беседа упорно барахталась в снегах.

К первой перемене Арлетта знала о местных буранах все, вплоть до написанных бабушкой Валентина ронделей. Очень, между прочим, недурных, Кара со своим Капоттой оценили бы; сама же Арлетта оценивала закуски и сотрапезников. Первые были хороши, но пресноваты, вторые вдохновляли на притчу об уклейках, столь безупречных, что ими побрезговал окунь.

Внесли горячее, что позволило заговорить о разнице между северной и южной кухнями, затем от телятины по-королевски свернули ко всяческой дичи. Граф Лукас, несмотря на более чем почтенный возраст, оставался заядлым охотником, причем добычу он предпочитал истреблять на торский лад, то есть самостоятельно.

– При дворе, – вещал почти всю жизнь проведший вдали от оного старец, – понимают под охотой конную прогулку с последующим обедом у ручья. Да, иногда кавалеры убивают дичь лично, но что с того? Найти, загнать и подвести под выстрел или рогатину – вот что главное, но кто этим занят? Слуги и собаки! С тем же успехом можно выезжать любоваться какой-нибудь никчемушной мелочью, как это делала покойная Алиса! Вы должны помнить…

– Я помню, – подтвердила Арлетта. – Ее величество любила слушать жаворонков.

– Потому что всех прочих эти нелепые кавалькады просто распугали бы. А вы попробуйте приблизиться к зверю или птице на выстрел!

– О нет, – женщина отправила в рот кусочек домашнего гуся, приблизиться к которому не составляло труда даже с ножом. – Это не для моих глаз. Понимаете, я близорука.

– К старости ваше зрение улучшится, – утешил разменявший девятый десяток кавалер. – Но с близорукостью о стрельбе в самом деле лучше забыть, а то будет как с моим покойным тестем, который умудрился убить собственную собаку. А ведь его предупреждали!

– Правильно оценить предупреждение способны не все, – запустила пробный шар графиня. – Порой мы пугаемся зря, а бывает, что попадаем в ловушку, которой могли избежать.

– Именно так, – вескостью Альт-Гирке мог поспорить если не с Анри-Гийомом, то с клириком. – Мой покойный племянник часто вел себя недальновидно, что в конце концов стало причиной гибели почти всей фамилии. Да, в некоторых случаях его жесткость бывала оправданной, но после смерти наследника ему следовало подать в отставку.

– Прошу прощения, сударь, – вмешательства Валентина, вроде бы занятого Арно и братьями, Арлетта не ожидала, но он вмешался. – Я правильно понял, вы полагаете, что моему отцу следовало жить в провинции?

– Несомненно, – и не подумал отступить охотник. – Я на правах старшего говорил об этом самое малое дважды, и что же? Удалиться предложили мне, хотя я никогда не стремился к обществу моих племянников и посещал Васспард, как, впрочем, и Олларию, лишь из чувства долга. По этой же причине я после гибели Вальтера согласился временно взять на себя управление имениями и заботу об оставшемся без главы семействе. В мои годы это не так просто, тем более что интереса с вашей, Валентин, стороны не наблюдалось. Вы полностью посвятили себя войне, что вообще-то более пристало вторым и третьим сыновьям. В этом смысле вы весьма напоминаете вашего покойного брата.

– Благодарю вас. – От тона, каким это было произнесено, любой не поджатый вовремя хвост неминуемо бы примерз, но граф Лукас холода то ли не боялся, то ли его просто не почувствовал. В самом деле, ну разве может озябнуть бревно?

– Выразить благодарность нетрудно, – означенное бревно слегка отстранилось, позволяя слуге освежить бокалы. Оно явно не понимало, в каком положении оказалась семья после гибели Вальтера и явления Альдо. – Гораздо труднее начать исполнять свой долг, особенно если есть на кого этот долг переложить. Надеюсь, вы помните, что через шесть дней вашему отцу исполнилось бы пятьдесят четыре года?

– Да, я помню.

– Я распорядился подготовить домовый храм для предшествующего поминальной службе бдения. После гибели вашего старшего дяди на дуэли, что само по себе несерьезно, ваш отец, как вы знаете, счел уместным ходатайствовать о назначении в случае своей смерти опекуном фамилии и имущества своего зятя.

Это весьма странное при наличии кровных родичей ходатайство было удовлетворено, однако господин Альт-Вельдер сперва не проявлял к Васспарду ни малейшего интереса, а потом умер от ран. Поскольку вы станете в полной мере дееспособны лишь через год, я вынужденно принял на себя опеку над вашими братьями и Васспардом, о чем уже известил регента. В этом же письме я отметил уместность утверждения за мной титула графа Гирке.

Звякнуло – насторожившийся Арно аж нож отложил. Насторожились и графини: еще бы, дело-то всех касается, а старый пень вещает, как орехи грызет. Любопытно, не писала ли ему Георгия, и если писала, то что?

– Опекун герцога Придда должен выглядеть серьезно, – для убедительности граф оттолкнул полную костей тарелку, – а обилие носящих титул Альт-Гирке вдов дает острякам повод для шуток. Питер-Иммануил – не только ваш младший брат, но и наследник вашего наследника, а посему не может именоваться Гирке. Сегодняшняя ошибка – я склонен это считать ошибкой, а не злым умыслом, – которую, вне всякого сомнения, допустил не мажордом, а управляющий, должна быть исправлена, и лучше, если это сделаете вы.

– Это отнюдь не ошибка, – Валентин чуть приподнял бокал. – Сударыня, прошу простить за то, что вас втянули в обсуждение наших семейных дел.

– Ничего страшного, – весело утешила Арлетта. – Представьте, я почти всё поняла! Граф Лукас, я могу вас обрадовать: вы смело можете возвращаться к своей дичи. Опекуном герцога Придда до его полного совершеннолетия является регент Талига герцог Алва, который полагает Валентина не по годам разумным и полностью ему доверяет.

– Да, господин Альт-Гирке, именно так, – некоторые улыбки приходятся удивительно к месту. – Герцог Алва в самом деле выдал мне открытый лист на любые решения, касающиеся устройства семейных и имущественных дел, но я вам очень признателен за заботу.

– Алва? Ваш опекун – кэналлиец?! Что бы на это сказал ваш отец? Что вы скажете, оставшись один на один с его душой? Или вы не осмелитесь войти в храм?

– Отчего же? – Валентин вновь приподнял бокал. – Осмелюсь.

Глава 2

Васспард

1 год К. Вт. 18-й день Зимних Ветров

1

Поднялся Арно по военной привычке затемно, но Валентин уже успел позавтракать и теперь уединился с управляющим. Скучать, однако, виконту не пришлось: под дверями торчал принарядившийся Кроунер. У разведчика имелась просьба, и какая!

– Господин капитан, – потупился он, – мне бы ре-ко-мен-дацию, а то, чего доброго, не пустят.

– Куда? – подавил зевок Арно.

– В би-бли-о́теку, – с готовностью объяснил «фульгат». – Там научное расписание всех ведомых жуков должно быть. Академики когда еще отпишут, а я бы сейчас глянул, ждать-то невмоготу.

– Так если твоего усача никто не знает, его в книгах нет.

– Вот! Удостоверю отсутствие. Ну а сыщется, куда денешься, не судьба, значит… Отвоюем, и в Бирюзовые Земли, там точно неописанное сыщу.

– Угу, неописанные там стадами ходят, – обнадежил виконт, прикидывая, кому бы подбросить ударившегося в науку капрала.

Валентин, не желая то ли спать в отцовских покоях, то ли выгонять оттуда престарелого родича, устроился в левом крыле дворца, где не первый век обитали несовершеннолетние «спруты». Арно решил с другом не расставаться и оказался в коротенькой анфиладке, которую при жизни Юстиниана занимал Валентин; дальше шли норки младших, дневная камердинерская и здоровенная классная, где должен был царить ментор. Вот и отлично, этот точно годится!

– Пошли, рекомендую.

Ментор оказался ранней пташкой и при этом щурился совсем как мать. Само по себе это ничего не значило, но Арно отчего-то улыбнулся.

– Вы ведь вхожи в библиотеку? – на всякий случай уточнил он, с неожиданной нежностью оглядывая полки с ретортами и макетами геометрических фигур. – Если да, проводите туда капрала Кроунера и дайте ему описания всяких тварей. Те, где есть про жуков, а с герцогом я договорюсь. Или у вас скоро урок? Тогда я договорюсь еще и с вашими учениками.

– У меня в самом деле урок, – ментор тоже улыбнулся, – но граф Гирке в это время обычно спит. Я не считаю верным его будить и тем более об этой его привычке докладывать. Чтобы мозг хорошо работал, ему нужно определенное время отдыхать, а я почти уверен, что мой ученик тайно читает, самое малое, до полуночи.

– Еще бы ему не читать! – Надо же, какого симпатягу «спруты» к детям подпустили, королю бы такого… – То есть я сам читал и братья тоже. По-моему, иначе просто не выходит, если, конечно, книги интересные.

– В Васспарде много хороших книг. Я с удовольствием отведу господина Кроунера в библиотеку. Могу я узнать, чем обусловлен столь неожиданный интерес?

– Я жука в Торке поймал, – с гордостью начал Кроунер, – кондициённого… То есть редкий он дюже. Местные такого не упомнят, и господин капитан с господином бригадиром тоже не опознали. Вдруг он вовсе не описанный?

– Не исключено. Надеюсь, вы сохранили пойманный экземпляр?

– Он не зепляр, – замотал головой Кроунер, – а жук, большой только! Если такого не знают, станет усач шипогрудый, больнокусающий, превеликий как Бабочка.

– Какая именно бабочка? – живо заинтересовался ментор.

– Кобыла моя, я без нее никуда, а зепляр-то кто таков?

– Эк-зем-пляр, – раздельно произнес «господин капитан». – Это та же штука, только по-научному. Сударь, Кроунер – лучший разведчик армии. С недавних пор он увлекся естествознанием и после войны присоединится к экспедиции в Бирюзовые Земли.

– Могу лишь позавидовать, – учитель легонько коснулся груди. – Мне сердечная болезнь перекрыла все дороги, кроме книжных. Господин виконт, вас не затруднит объяснить мое отсутствие, если кто-нибудь все же появится?

– Нет, конечно, – Арно кивком указал на астрономическую модель, – у меня в Сэ была такая же. Мне здесь будет чем заняться.

– Я не задержусь, – заверил, уже уходя, ментор, а хоть бы и задержался! Непонятно с чего оглянувшись, Арно перевернул песочные часы и принялся вспоминать императоров, начиная с Эрнани. Он наверняка бы уложился в положенные минуты, однако пришлось прерваться – явился Клаус-Максимилиан граф Васспард.

– Если вы на урок, – Арно уселся на отдельно стоящий стул, похоже, с него наблюдали за учебой старшие родичи, – то ментор скоро вернется, он повел моего капрала в библиотеку.

– Нет, – брат и наследник Валентина для убедительности покачал головой, – я у мэтра Цвиссига занимаюсь после обеда. Вам не хочется погулять? До полудня я совершенно свободен и буду рад показать верхний сад и парк, он довольно обширен и смыкается с одной из старых королевских охот.

– Я об этом читал. – Прогуляться в самом деле было бы неплохо. – А мы мэтра не подведем? Не хотелось бы, он мне понравился.

– Нам с братом он тоже нравится. Не волнуйтесь, Питер раньше одиннадцати не встает, а к половине одиннадцатого мэтр вернется, даже если зайдет к отцу Мариусу, это наш клирик.

– Мэтр что, благочестив?

– Не могу судить, но они с отцом Мариусом – большие друзья и к тому же родственники через супругу клирика. Если получается, мэтр предпочитает завтракать с ними.

– Очень мило. – И совсем не по-спрутски, хотя пресловутого Вальтера больше нет, вот остальные и оживают потихоньку. – Что ж, почему бы и не погулять?

Граф Васспард учтиво поклонился.

– Господин капитан, вы не знаете, освободят ли к осени Лаик? Понимаете, я осенью должен вступать в Фабианово братство.

– Вместо Лаик теперь будет Вальдзее. Как по мне, там гораздо уютней, и капитан у вас будет просто замечательный. Нам с Валентином повезло куда меньше.

– Зато вы стали друзьями!

– Ну… – Кто его знает, что Валентин успел наговорить про «загон»… – На «ты» мы перешли на Мельниковом лугу и с тех пор – да, дружим.

– Я был бы счастлив найти друга в разгар сражения, – Клаус покосился на бюст Иссерциала. Точно такой был и в Лаик, потом разбился.

– Разгар сражения – еще то удовольствие… – Ох уж эти иссерциалы, насочиняют красивостей, а ты потом ноги на камнях бей. – Особенно если маху дать с сапогами, но мы, кажется, собирались прогуляться.

– Да! – Гляди так в Лаик Валентин, от него бы не шарахались. – Питер? Что это с тобой? Книга скучная попалась?

– Нет. – Младшенький, как оказалось, сегодня тоже поднялся пораньше и теперь переводил светлые глазищи с гостя на брата и обратно. – Где господин Цвиссиг?

– Скоро вернется, а я пока покажу господину капитану парк. Знаешь, я все-таки еду, только не в Лаик, а в Вальдзее.

– Вальдзее принадлежит графам фок Варзов, – Питер-Иммануил граф Гирке чинно уселся за учебный стол. – Там не может быть школы оруженосцев.

– Регент на время забирает Вальдзее под Лаик. Тьфу-ты, под жеребячий загон, и он станет… Должен стать другим, в прежнем было слишком много дряни.

2

Шадди Арлетта выпила в блаженном одиночестве, но блаженствовать можно было бы и в Алвасете. Графиня одарила заслуженной благодарностью фарнского кудесника, выслушала его мнение о местной прислуге – старательны, понятливы, ненавязчивы и чудовищно невежественны по части специй – и в сопровождении одного из понятливых и ненавязчивых не спеша отправилась в библиотеку, по пути любуясь строгими и при этом светлыми интерьерами. Похоже, самым аляповатым местом в замке были отведенные ей апартаменты, но обижаться не приходилось, комнаты предназначались для королевы. Дед Валентина принадлежал к тем, кому выпало сомнительное счастье ежегодно принимать августейшую чету, отсюда и синее с золотом, спасибо хоть без лебедей.

Вот что было прекрасно, так это выдержанная в позднегальтарском стиле анфилада, ведущая от королевских покоев в южное крыло. Особенно хорош был мудрец со свитком и совой, перепорхнувшей вскоре в орден Знания и тем спасшей от истребления немало антиков. Ставшие орденскими символами звери дали возможность объявлять раннеэсператистскими реликвиями даже абвениев, главным образом Лита с его псом, хотя наспех переделанный в единорога астрапов жеребец тоже встречался довольно часто.

– Госпожа графиня, – могучий слуга распахнул достойную его силы дверь, – пожалуйте сюда.

– Благодарю, – Арлетта окинула взглядом величественный зал и сразу приметила знакомый мундир. – Можете идти.

– Звонки возле печей и в эркерах, отобранные по списку монсеньора книги находятся в правом, ближайшем.

Как бы ни был эркер близок ко входу, Кроунер расположился еще ближе. Неимоверно серьезный капрал старательно водил пальцем по строчкам внушительного тома и казался полностью поглощенным своим занятием, однако проскользнуть мимо него незаметно не удалось, «фульгаты», хоть бы и увлеченные, замечают всё. Разведчик вскочил и доложил, что определяет своего жука, но пока схожего ек-зем-пляра нет.

Наслышанная о научных пристрастиях Кроунера графиня пожелала усача не идентифицировать, дважды повторила приведшее капрала в восторг слово и прошла в эркер, откуда открывался замечательный вид на верхний регулярный сад. Зима превратила обширные цветники в черно-белую гравюру, но женщина словно бы видела нанесенный поверх ледяной безмятежности алый росчерк. Морисские художники признают лишь три краски: белую, черную и алую. В черно-белом Васспарде алой стала смерть Юстиниана, так до сих пор и не разгаданная. Арлетта не то поправила, не то оттянула воротник, вглядываясь в укрытые снегами куртины и беседки. Кажется, убивали где-то у внешней стены, которую из окна библиотеки не разглядеть. Кто-то пришел, разрядил пистолет и исчез в струях смывавшего следы дождя. Ли считал убийцу чужаком и убедил в этом уцелевших Приддов, скорей всего сын был прав. В любом случае Юстиниана Придда теперь нет даже за гранью, а ей пора думать о звездах, под которыми убивают и прячут клады… Только днем, даже зимним, звезд не разглядеть, а память всегда найдет щелку, высунется и укусит. Как и смерть.

Получить пулю, приехав к другу, получить пулю, вернувшись домой. Маршал и теньент, Арно и навеки незнакомый Джастин… Две на первый взгляд несхожие беды отбросили на Талиг схожие тени.

– Сударыня, – Кроунер истолковал стояние и молчание по-своему. – Может, вытащить что надо?

– Пожалуй, что и нет, – графиня заставила себя улыбнуться, сесть и взяться за Лахузу, но забраться в анаксианские времена не вышло, явилась графиня Альт-Гирке-ур-Приддхен. Что ж, в Васспарде слишком много дам, какая-нибудь да сделает ход первой.

– Мне сказали, вы здесь, – супруга старого болтуна вновь была в придворном трауре, но для своих восьмидесяти выглядела недурно. Особенно в сравнении с маркизой Фукиано. – Я решила погрешить против хорошего тона и не дожидаться вашего визита, тем паче что считаться хозяйкой Васспарда не могу. Вы же, благодаря вашим покровителям, очень значительная особа.

– Покровителям? – слегка удивилась означенная особа. – Никогда не слышала, чтобы так называли сыновей.

– Так вполне уместно назвать регента. Вы не могли бы отослать вашего стража? Нашего разговора он со своего места не услышит, но само его присутствие меня смущает.

– Мы сделаем лучше. – Некоторые истолковывают даже жуков, бедный Кроунер! – Я в любом случае собиралась прогуляться, не хотите показать мне здешние парки?

– С удовольствием, но вам придется потеплее одеться.

– Это не займет много времени.

«Это» заняло полчаса, из которых половину времени графиня листала записки Эрнани. Что поделать, приличные дамы, если они не бегут от мятежников, собираются долго, зато из алисианских покоев выплыла именно что особа в седоземельских – спасибо вездесущему Бертраму – мехах. Маргарита-Констанция уже ждала.

– Мысль о прогулке очень удачна, – нехозяйка Васспарда казалась чуть раздраженной, – это избавит нас от излишнего общества, но идемте же!

– Как странно, – слегка удивилась через несколько минут Арлетта, – я думала оказаться в цветниках, которыми любовалась, когда вы пришли.

– Мы с супругом предпочитаем пейзажные парки… Кроме того, я… избегаю верхнего сада. Там, как вы знаете, случилось несчастье.

– Да, я слышала, но с тех пор прошло немало времени, и разве вы были тогда здесь?

– О нет! Вальтер пригласил лишь мужчин, он ссылался на болезнь старшей дочери, что якобы отнимало у Ангелики все силы. Не скрою, нас это покоробило, ведь жена Штефана, вы его могли знать как графа Гирке, хотя этот титул его не украшал, по сути жила в Васспарде вместе с дочерьми. Теперь я, конечно, понимаю, что мне повезло избежать множества неприятных сцен.

– Тогда что не так с верхним садом? – Кроме того, что гуляющих можно заметить из некоторых окон. И присоединиться.

– Это место вызывает грустные мысли. Конечно, если вы настаиваете, мы туда пройдем, но кормить птиц много приятнее.

– Простите?

– Самый дальний из прудов полностью не замерзает даже в большие морозы, и там зимуют три пары настоящих дриксенских лебедей, не считая полчища уток. Мы с супругом привыкли совершать моцион, но граф Лукас не терпит бесцельных блужданий, поэтому мы кормим птиц. Здешний управляющий ведет себя безобразно, однако дорожки содержатся в должном порядке, а корзину с кормом наполняют каждое утро.

– Хорошо, – момент, чтобы сдаться, был подходящий, и Арлетта сдалась. – Я с радостью посмотрю лебедей Зильбершванфлоссе. Это далеко?

– Если не торопиться, дорога займет три четверти часа, потом мы сможем отдохнуть в павильоне на Лебедином острове. Там очень уютно.

– Несомненно, – согласилась Арлетта. При Алисе лебединые павильоны на лебединых же островах строили, кажется, все. То есть все, кто надеялся принять у себя ее величество или хотя бы донести свою любовь к величавым белоснежным красавцам до августейшего уха. Арно это было без надобности, а Бертрам решил почистить пруды и чистил их лет восемь, когда же опасность миновала, развел зеркальных карпов. В Васспарде рыбу тоже развели. Тот самый управляющий, которого не сумел победить склочник Лукас.

– Это самый большой из прудов, – объясняла на ходу спутница, выдыхая облачка пара. – Вот за тем мысом с одиноким деревом – мост через протоку, за которой начинается последний пруд. Здесь его называют Дальним, но я бы подобрала более привлекательное имя.

– Красивые места, – графиня Савиньяк глянула на засыпанный снегом лед. Тропинка вилась вдоль довольно-таки крутого берега, при желании столкнуть спутника вниз труда не составляло, правда, падение вряд ли бы стало смертельным. – Здесь глубоко?

Оказалось, что да, но семенящую рядом Маргариту-Констанцию занимали не глубины, а всплывший из таковых Валентин, произведший на родню не лучшее впечатление.

– Бедный Васспард, – тихо вздыхала старая дама, – бедный, бедный Васспард…

– Простите, – при необходимости Арлетта умела просто отлично не понимать, – вас волнует судьба Клауса? Поверьте матери маршалов, мальчикам лучше уходить из дома вовремя.

3

Зеленоголовый селезень ухватил немалый кусок и зигзагом бросился наутек, его менее удачливый соплеменник и две серо-коричневые дамы немедленно рванули следом. Летом по чистой воде счастливец вполне мог бы удрать, но кипящая от утиных страстей полынья при всех своих достойных самоценного пруда размерах для бегства была слишком мала. Упершись в ледяную кромку, добытчик судорожно глотнул и таки пропихнул в зоб добычу перед самыми клювами преследователей. Те досадливо крякнули, будто ругнулись, повернули назад и затерялись в толпе. Клаус-Максимилиан засмеялся и перевернул над водой корзинку с остатками корма.

– Кончилось, – сообщил он.

– Еще б не кончилось, – хмыкнул Арно, – это ж волчья стая какая-то!

– Это утки, – с некоторым удивлением произнес граф Васспард.

– Оне, оне, – согласился виконт Сэ. – Кряква васспардская, нахальная, жадноглотающая…

– Васспардская? – совсем растерялся будущий унар. – Господин капитан, она же совершенно обычная, просто прикормленная.

– Не обращай внимания, это я тренируюсь, чтобы не сплоховать при случае. У меня капрал естественными науками увлекся, я не могу его подвести.

– Капрала?

– И капрала, и твоего брата, и отечество. Ты не будешь против, если я тебя буду звать просто Клаус, без Максимилиана?

– Я буду очень рад. Господин капитан, а в Сэ у вас есть кряквы?

– У нас огари, они рыжие и побольше, а по сути – такие же бездельники. Приличным уткам на зиму положено улетать, эти же так и норовят остаться.

– Кряквы улетают, – вступился за местных обжор Клаус. – Остаются только замковые.

– Вот видишь, – обрадовался Арно, – кряквы обыкновенные улетают, остаются васспардские нахальные.

– У нас, господин капитан, еще лебеди есть, они сейчас по ту сторону острова, – наследник Приддов поставил пустую корзинку в кованый ажурный ящик. – Надо сказать, чтобы ее наполнили, а то перед обедом сюда приходит граф Лукас с супругой. Тогда и лебеди появятся, они в это время всегда здесь бывают.

– Может, проще кормушку сделать? Хотя тогда какой-то курятник получится, и, сделай милость, не зови меня капитаном, у меня имя есть, и оно мне нравится.

– Я постараюсь, но мне несколько неудобно.

– Друзей старших братьев приличные люди зовут по имени, и ты зови. По крайней мере, пока в армии не окажешься. Если ты, само собой, туда хочешь.

– Я только туда и хочу! Господин капитан…

– Кто-кто?

– Арно, можно будет договориться, чтобы меня после Вальдзее взял оруженосцем военный? Дело в том, что я довольно хорошо образован, а мне говорили, что из-за этого… Что в армии могут служить и мелкие дворяне, а мне следует остаться при дворе подле регента.

– Эту чушь тебе мэтр Цвиссиг сообщил или хуже?

– Хуже?

– Хуже, – со знанием дела объяснил Арно, – когда чушь несут родственники, особенно старшие. Вроде графа Лукаса.

– Тогда хуже. Арно, я правильно понимаю, что нашим опекуном он больше не будет?

– Еще чего! Ты же все слышал.

– Да, но до этого нам говорили, что Валентин несовершеннолетний, а родственников со стороны нашей матери допускать в Васспард нельзя.

– Вот это правильно. – Сверху над обрывом показалось что-то пестрое. Виконт задрал голову и увидел стайку приближающихся дам. Первая, в темно-зеленом, уже была на береговой лестнице. – К нам, кажется, идут.

– Да, это госпожа Клара-Неонила с дочерьми и госпожа Амадея… Правда, обычно они кормят после обеда и порознь.

– А сегодня решили вместе и после завтрака. – Опять девицы… Сколько же в этом мире девиц! – Куда ведет эта тропинка?

– Вдоль берега к Агарийскому мостику, но по дороге есть еще одна лестница наверх, к Башенной аллее, то есть к библиотечному крылу. Вы хотите уйти? Но ведь могут подумать, что мы не хотим говорить.

– А мы хотим?

– Я – нет, – Клаус был честен как сам Герард, – но дамы могут обидеться, и от этого за столом будет довольно скверно, особенно когда вы уедете.

– Еще бы… Слушай, а чего бы тебе с нами сразу не поехать? Мы так и так в Акону должны завернуть, а фок Дахе, это он будет капитаном Вальдзее, как раз там. Ты со своим образованием сможешь ему здорово помочь, бедняга ведь с нуля начинает, да и сам фехтование подтянешь, у Валентина в Лаик с этим было не шибко хорошо.

– Тогда у меня должно быть еще хуже, ведь у нас один и тот же ментор, но Валентину помогал Юстиниан.

– А тебе буду помогать я, и, кстати, возле Рокэ… регента это и есть в армии. Поедешь?

– Конечно! Если на это согласится мой брат Валентин. Господин капитан… Арно, мне бы не хотелось, чтобы об этом моем желании узнали раньше времени.

– Почему раньше? – Надо говорить с Валентином, и тянуть нечего. Пусть только господин Зараза прекратит мучить управляющего… – Тебе из этих твоих родственниц кто больше нравится?

– Я… Я не испытываю к ним теплых чувств. Странно, почему с ними Питер?

Младший из Приддов в лиловом, отороченном седой лисой плащике и взрослой шляпе внезапно напомнил короля, хотя его величество Карл бегал в торской шубе и обнимался с волкодавом. Питер-Иммануил чинно шагал между двух немолодых дам, имена которых у Арно напрочь вылетели из головы. Впрочем, все они тут графини Альт-Гирке, если вдуматься, не так уж это и глупо.

– Какой чудесный сюрприз, – пропела зеленая дама. – Какой неожиданный, чудесный сюрприз. Мы идем кормить наших прекрасных лебедей и милых уточек, и что мы видим?

– Увы, – Арно горестно развел руками, – вы видите пустую корзинку. Мы с… графом Васспардом проявили преступное расточительство, но это поправимо. Корм для милых уточек сейчас будет. Ручаюсь, озябнуть вы не успеете. Граф, показывайте дорогу!

Наверх виконт взлетел не хуже бакранского козла, но Клаус почти не отстал.

– Корм берут либо в Лебедином павильоне, – торопливо объяснил он, – либо на кухнях. Я думал, мы немного поговорим и вы вспомните о важном деле.

– Я и вспомню, – рассмеялся Арно. – Хочешь, я покажу тебе своего мориска?

– Очень, но ведь нас будут ждать.

– Ну, будут. – Арно подмигнул, чувствуя себя кем-то вроде нагрянувшего в Сэ Рокэ. – Неважно, что ждут нас, важно, что обещаны не мы, а корм. Ну так корм будет, просто его принесут слуги.

До сего дня Арно не представлял, как смеются Придды, и вообще не был уверен, что они на это способны. Оказалось, способны, да еще как! Они бежали вдоль берега, перебрасывая друг дружке злополучную корзинку, и все было просто чудесно, пока из-за поворота не показалась одинокая дама, но ругнуться Арно не успел – это была мать.

– Дитя мое, – заметила она, – молодые люди из хороших семейств по Васспарду с корзинками и чужими наследниками не бегают.

– А что они делают? – подыграл Арно, косясь на враз поскучневшего Клауса.

– Они сопровождают на прогулке почтенных родительниц. Там, откуда вы бежали, кто-то есть?

– Да.

– Там, – принялся объяснять Клаус, – госпожа Амадея и госпожа Клара-Неонила с дочерьми. Они пришли кормить птиц, но мы истратили весь корм и… и…

– Я решил возместить утрату и сказать на кухнях, чтобы прислали еще.

– Отличная мысль. Пожалуй, я присоединюсь к птицелюбивому обществу, а вы, исполнив обет, присоединитесь к кому-нибудь еще. Мне прямо?

– Да!

– Спасибо, дитя мое. Учтите, что, свернув направо, вы встретите графиню Маргариту-Констанцию с супругом. Они совершают моцион.

– Спасибо, матушка, – от души поблагодарил Арно. – Клаус, надеюсь, нам налево?

Глава 3

Ореховая усадьба. Васспард

1 год К. Вт. 22-й день Зимних Ветров

1

Небольшую, прячущуюся в ореховой роще усадебку нашел Пагос, но Капрасу она сразу же пришлась по душе: уютно, не слишком далеко от тракта, и при этом укромно, нежданных гостей ждать не приходится. Стеснять, и то никого не пришлось: хозяева, небогатые и немолодые помещики, еще осенью откочевали к дальней родне куда-то в Ионику и назад не спешили, а протрясшийся всю зиму от страха старенький управляющий на незваных гостей только что не молился.

– Молодцы, – одобрил помощников маршал, принюхиваясь к доносящимся из глубин дома ароматам. – Микис?

– Кто ж еще? – встречавший начальство Агас не то усмехнулся, не то оскалился. – Напросился. Говорит, поклялся после изничтожения Анастаса «вечер» соорудить, как в Паоне до войны. Все специи добыл, так при себе и таскает, не тратит.

– Однако… – Карло с наслаждением избавился от плаща и шляпы, хотя погода была вполне приличной: ни дождя, ни тающего прямо на лету снега. С кагетскими перевалами не сравнить. – Хороша тайна, если даже Микис догадался, что затевается.

– Господин маршал, Микис приписан к главной канцелярии и никогда не говорит с посторонними.

– Все равно не дело загодя… Выудим рыбину, тогда и пропитаем, или что там положено?

– Соуса смешивать положено, – все так же недобро фыркнул Левентис. – Без имбиря, а с Анастасом порядок. Купился он, с потрохами.

– Пьетро что, вернулся уже?

– Возвращался и опять ушел, но к совещанию будет. Фурис распорядился собрать рыбаков к десяти.

– Намекаешь, что и без меня бы обошлись? Не выйдет.

– Господин маршал, вы должны присутствовать, как и я, и Пьетро… Это наше дело! То есть это дело корпуса, но вам Лидас просто передал… то, за что считал себя в ответе, а мы с Пьетро там были. Только я не смог, а Пьетро не успел.

– Вспоминать будем после, – рявкнул Карло, оглядывая комнату, в которой уже ощущалась рука Микиса. – За «вечером», раз уж это чучело со специями тут. Фурис где?

– Доверенный куратор отдыхает, поскольку ночью предстоит напряженная работа. Он собирался встать к вашему приезду, но вы появились раньше, – Агас бросил взгляд в еще светлое окно, – часа на два.

– Тогда пусть спит. Ты, надеюсь, знаешь, что и как? Доложишь, и пусть накрывают. Садись, не в Коллегии!

– Да, господин маршал. Пьетро удалось убедить Анастаса, что поскольку корпус из провинции отзывают, все отряды с границ вот-вот соберутся в Кирке, откуда и поспешат на соединение с главными силами, но перед этим вы, подчиняясь требованию нового легата, постараетесь уничтожить стоящий в городе отряд. Но только если это не потребует больших усилий и не вынудит вас нарушить основной приказ, а именно – срочно выдвигаться к Паоне. Анастас уверен, что вы отнюдь не готовы терять время, гоняясь за ним по проселкам, и согласились лишь для вида, поскольку не хотите наживать себе врагов среди любимцев императора. Исходя из этого, подонок пришел к единственному возможному для него решению, а именно убраться с вашей дороги. Убираться он будет в летнюю резиденцию Турагиса, которая после ухода Николетиса опустела.

– Значит, – пробормотал скорее для себя самого маршал, – «рыбина» поверила…

– Поверила. Думает, что у нее в запасе пара дней до того, как подоспеют мушкетеры Гапзиса. Уходить будут сегодня ночью, чтобы удрать подальше. Рыбьи подручные разносят по округе, что часть из них уходит «помогать в поимке разбойников», остальные якобы остаются. Разведку отправили утром, как раз перед отъездом Пьетро, десятка два. Выехали по Саграннскому тракту, но через полчаса свернули в сторону и отправились напрямик к броду через Агапов ручей. Им сейчас почти никто не пользуется: по тракту удобнее, там мост есть. Анастасов разъезд тем не менее добрался до брода и уже от него пошел проверять заброшенную, чуть ли не полностью заросшую дорогу. Парни Василиса за ними следят, но сомнений в том, что гады собрались в турагисово логово, нет.

– У кого нет сомнений? У «смиренного брата» или у вас с Фурисом?

– Доверенный куратор полностью доверяет мнению Пьетро. Как и я.

Капрас мог бы сказать, что тоже доверяет, но не сказал. Из дурацкой боязни сглазить. Старое армейское правило требовало бурчать и сомневаться, командующий оглядел развешанные по стенам натюрморты и как мог сварливо поинтересовался:

– А ради кого на самом деле этот молодой человек старается, вам понять не хочется?

– Мой маршал… Все, что делает Пьетро, идет нам на пользу, а кто там еще… Какие-то церковники, скорее всего, то ли местные, то ли агарисские, так ли это важно? У нас с мирикийским епископом никаких противоречий.

– Ты прав. Значит, Агапов брод? – Карло припомнил карту и усмехнулся. Раньше по окрестностям люди Анастаса особо не шастали, с окрестностями толком так и не познакомились, потому и разведка. В особую хитрость не верится, значит, в самом деле будут уходить на юг. Пока им позволят. А может, не тянуть и перехватить на самом броде?

– Как там местность?

– Все заросло, кусты и деревья по обоим берегам, рощи очень густые. Подобраться близко можно, но и разбегаться удобно, особенно в сумерках. Прыснут, как тараканы, во все стороны, едва ли половину перехватим.

– Нет, это не дело. Кончать нужно со всеми разом… Ладно, подождем разведчиков, должно же найтись какое-нибудь поле, где удобно накрыть всю банду. А сейчас можно и перекусить!

Агас с готовностью поднялся, но дверь распахнулась раньше, явив Микиса с подносом, на котором шкворчала сковорода и тускло поблескивали кувшин и какие-то плошки. Служитель высшего разряда был верен себе, в том числе и по части тревог и опасений.

– Дошло уже, – Микис, по своему обыкновению, принялся бубнить уже от двери. – Если перестоит, размякнет, станет как каша… Благородному такое безобразие кушать непристойно, надо пока форму держит. И соуса загустеют… Тут двое соусов, как положено, а то говорят некоторые… одного хватит, одного хватит… Провинция, готовы с одним маслом чесночным жрать.

Это было смешно, но именно в этот миг маршал понял: Анастас никуда не денется. Как это следовало из явления придурочного при всех своих многочисленных талантах слуги, Карло бы объяснять не взялся, он просто знал, что завтрашний день принадлежит ему. И… Лидасу.

– Давай соуса! – велел командующий. – И Фуриса разбуди, а завтра «вечер» сделаешь. По всем правилам и со всеми специями!

2

До поездки к Валентину Арно полагал почтение к старости само собой разумеющимся, однако граф Лукас заставил виконта многое переосмыслить. В частности, постулат о том, что стариков надо если не уважать, то хотя бы делать вид. Умней всего было бы старого дурака не слушать, но голосом тот почти равнялся Катершванцу, только Ужас Виндблуме поучал по делу, а вот ужас Васспарда…

– Ваше спокойствие, герцог, – вещал охотничек, – вызывало бы безусловное уважение, если б не являлось следствием бесчувственности, которую вы, как это ни прискорбно, унаследовали от отца и деда. Для главы рода это предпочтительней самоуверенной вспыльчивости, которой отличался ваш покойный брат, но благородный человек, даже не испытывая должных чувств, в определенных обстоятельствах обязан их выказать. Продолжая уклоняться от сыновнего долга, вы рискуете, что ваше чудесное спасение станут объяснять не самым приятным для вас образом.

– Каким же? – Валентин пригубил «Змеиной крови», он был спокойней сахарницы. Это Арно со злости отхлебнул чуть ли не полбокала и едва не подавился. К счастью для Лукаса.

– Когда из застенков выходит лишь один мужчина, – развил тот свою мысль, – весьма велика вероятность того, что он купил свою жизнь предательством.

– А чем, – услышал собственное шипенье продышавшийся виконт, – купил свою свободу единственный мужчина, вовсе не угодивший в застенки?

– Не думаю, что тебе в самом деле интересен ответ на этот вопрос, – Валентин неторопливо водрузил бокал на украшенный спрутом поднос. – Господин Альт-Гирке, благодарю вас за возможное объяснение моего, как вы выразились, чудесного спасения. Прошу нас с моим другом простить, мы вас покидаем и увидимся только во время молебна. К завтраку я, как вы понимаете, не выйду.

– Вы не уйдете, пока ваш гость не объяснит свои намеки, – старикан довольно шустро для своих лет поднялся. – Вы привезли его в Васспард и несете полную ответственность за его слова.

– Ответственность за свои слова, – с наслаждением закусил удила упомянутый гость, – несу я, но первым объясняется тот, кто начал требующий объяснений разговор. Если он, само собой, не бредил, в вашем возрасте это вполне вероятно.

– Боюсь… боюсь, мне предстоит разговор с вашей матерью.

– Правильно делаете, что боитесь. – Мать, похоже, уже куда-то вылила поданный дамам здешний шадди и теперь щурилась на пороге. – Я груба и неженственна, а посему оставьте-ка нас с графом наедине. Валентин, прошу меня понять, некоторые вещи я предпочитаю объяснять без свидетелей.

– Благодарю вас, сударыня, – Придд отвесил дворцовый поклон, вскочивший же Лукас так и торчал сухостоиной. Странно, почему он бреется, вроде бы Человек Чести, и на тебе – ни усов, ни бороденки!

– Матушка, имейте в виду, этот господин упивается гнусными инсинуациями.

– Спасибо, дитя мое, я свое мнение уже составила.

Придд, разумеется, вышел медленно и даже не подумал хлопнуть дверью. В смежных комнатах были только слуги, дамы то ли еще вкушали десерты, то ли мать им подбросила для обсуждения что-то семейное и тактично удалилась. Все равно скоро вылезут, пусть и не все.

– Ты как хочешь, – объявил виконт, – но на сегодня с меня твоих родственников хватит. Почему ты не прибьешь хотя бы Лукаса? Всех можешь, а его нет?

– Могу, – Валентин выглянул в окно. – Темнеет, но прогуляться можно… Я, как ты выражаешься, не прибиваю этого господина по просьбе твоей матери.

– Мне спросить «вот как» и по чему-нибудь побарабанить?

– Могу добавить, что Лукас уцелел, потому что раздражал отца и тот его предпочитал не принимать. Соответственно, его не оказалось в Олларии. Лучше надеть шубы, морозно.

Арно только плечами пожал. Когда они с Приддом научились молчать друг с другом, он не заметил, но выходило не хуже, чем у Ли с Рокэ.

3

Присутствие отца Ипполита Капраса не удивило – уж если Микис исхитрился навязаться отправлявшимся «рыбачить» офицерам, то клирика, которого почитает сам Фурис, не взять просто не могли. Что ж, пусть будет… Карло глядел на пристроившегося к Николетису священника и вспоминал странный вечер с не то покушением, не то просто глупостью и талигойской песней. Пьетро старательно выпевал чужие слова, и над сжавшимся от ужаса городом вставала луна, предвещая что-то неотвратимое. Отец Ипполит не выдержал, вышел, почти выскочил, а еще живой Лидас, подперев лохматую башку кулаком, требовал петь дальше. Он старался запомнить, и он сперва запомнил, а потом и написал. Как оказалось, о себе… А, к Змею, не до памяти, по крайней мере – сейчас!

Карло коротко велел Фурису вести совет и, злясь на себя за неуместные сантименты, уткнулся в карту. Свалившиеся на его голову провинции маршал представлял всяко не хуже сидящих по резиденциям губернаторов, но в каждую рощу нос не сунешь, так что проверить напоследок не мешало. Избранные доверенным куратором для изничтожения подлой «рыбины» офицеры обсуждали предстоящее, Фурис уточнял и тут же записывал, Капрас слушал, не отрывая взгляда от тщательно расчерченного листа. Вмешиваться нужды не было, говорили строго по делу и каждый за себя, как и нужно перед боем, пусть и небольшим. Выбрали лучшие, по мнению Василиса с Николетисом – им же там и драться, – позиции, прикинули потребное для своевременной доставки текущих рапортов время, и доверенный куратор торжественно зачитал диспозицию, после чего оба полковника уставились на командующего: ему же утверждать. Именно, что ему.

– Господа, – Карло поднялся, хоть этого на провинциальном, как бы выразился Турагис, «советике» совершенно не требовалось, – план толковый, и я его утверждаю, но Анастаса нужно вздернуть. Вешать труп мне бы не хотелось, так что брать негодяя будем живьем. Фурис, давайте вашу бумагу.

– Диспозиция для господина командующего, – бывший писарь незамедлительно пододвинул ждущий подписи лист. – Вынужден, однако, оговорить, что при всей желательности захвата возмутительного Анастаса, дабы он впоследствии был подвергнут заслуженному наказанию, это трудновыполнимо, в связи с чем гарантий, что изменника удастся пленить, исполнители дать не могут. Полковники Василис и Николетис приложат все усилия, но я прошу разрешения внести в приказ оговорку, исключающую взыскание в случае неисполнения вашего пожелания.

– Внесите, – не стал спорить Карло, – хотя можно бы уже и понять, что я не Забардзакис!

– Люди это понимают, – отец Ипполит, разумеется, не мог не влезть! – Вы никоим образом не самодур и без вины под суд никого не отдаете и чинов не лишаете.

– Все равно, – насупился Василис, – не справиться с задачей нехорошо, а сам этот… не сдастся.

– Болтающееся в петле тело, – тоном клирика возвестил промолчавший весь совет Агас, – само по себе впечатлит обывателей и укрепит их веру в справедливость.

– О повешении трупа возмутительного Анастаса будет должным образом объявлено, – немедленно развил мысль Фурис. – В связи с этим я вношу в диспозицию предписание разыскать и должным образом подготовить к доставке тело преступника. Считаю также уместным заранее объявить о поощрении тех, кто это сделает.

Василис, Фурис, Агас с отцом Ипполитом – все они, на кого ни глянь, были правы, но печать Лидас передал не им. Печать, приказ и недописанные стихи о чем-то очень важном… Лохматый гвардеец сумел понять это раньше всех, а они толком так и не поговорили. Из-за этой проклятой «рыбины»!

– Анастас будет повешен на тех же воротах, что и Лидас… Прибожественный сервиллионик. – Карло взял протянутое Агасом перо и, не читая, поставил свою подпись. Тварь не сдастся, это очевидно, а когда начинается драка, у смерти богатый выбор – случайная пуля, столь же случайный удар, падение с лошади прямиком под копыта… – Требовать с подчиненных невозможного я не собираюсь, но и своего мнения не меняю. Предводителя… возмутительной и кощунственной шайки нужно взять живым. Приступайте к подготовке, времени терять не стоит.

4

Валентин о чем-то размышлял, Арно просто брел по хрустящему снегу вдоль уже знакомых прудов к птичьей полынье. Мороз начинал потихоньку прихватывать, но это было даже приятно. Не дойдя до павильона, в котором, судя по освещенным окнам, кто-то был, Придд повернул к украшенной каменными вазами лесенке.

– Ты не взял коньки, – все же напомнил о себе Арно.

– Здесь не прокатишься: ключи, лед тонкий. – Валентин запрокинул голову, как собирающийся завыть волк. – Ты знаешь, что отец мог бежать?

– Откуда бы?

– Да, ты же в это время был в Торке, хотя твой кузен вполне мог тебе рассказать.

– Это Рафле-то? Так сей корнет после Лаик все больше в Ноймаре торчал, я с ним до Старой Придды и виделся-то раза два. С тобой я ошибся, но Франсуа – вылитый ты, как я о тебе думал, только глупей.

– Прискорбно.

– Да ну его к Дурзье…

Полынья, они до нее дошли и не заметили, казалась не то выбитым чудовищным окном, не то вообще бездной. Валме пенял Рокэ какой-то дырой, здесь было что-то в этом роде, только здоровенное.

– Как же мне не хочется в храм… – Валентин смахнул с перил снежную оторочку, – и как же мне хочется в армию.

– Не хочешь, не ходи. Что мы помним, мы везде помним, а эти бдения… Толку от них!

– Я – глава дома, и я не могу начинать с малодушия.

– Ну, положим, ты начал еще в Олларии; особенно «малодушно» у тебя с судом и после вышло.

– В столице был Альт-Вельдер, то есть уже Гирке, но я так мужа Ирэны про себя никогда не называл.

– Откуда он, кстати, взялся? – если человеку лезет в голову всякая дурь, его надо отвлечь… Отлично, вот и отвлекай, ты, в конце концов, полурафиано!

– Отец его вызвал после отъезда Савиньяка… Лионеля, чтобы в случае необходимости вывезти мать, а по возможности и меня, в Марагону. В малом имении неподалеку от столицы отец держал якобы охотников, которые прикрыли бы бегство, их присутствие удалось сохранить в тайне.

– Так вот откуда у тебя взялись «лиловые»! – Уф… Вроде сработало.

– Изначально их было около сотни, не считая доверенных слуг отца. – Придд начал спускаться, Арно, благо ширина лестницы позволяла, пристроился рядом. – Потом Альт-Вельдер стал собирать тех, кто отстал от Ансела. Нам повезло, что господин Альдо был не слишком любопытен. Боюсь, тебе неприятно меня слушать.

– Вот не валял бы ты дурака! Хочешь рассказать – рассказывай. Если я пару раз зубами скрипну, не беда, мне полезно.

– Мне то́, что со мной произошло, тоже было полезно, и я в самом деле хочу, чтобы ты знал. – Валентин смотрел прямо перед собой, в полынью, где вовсю кривлялся окруженный радужной шкурой месяц. – Некие доброжелатели, кто именно, мне неизвестно, успели предупредить о смерти Сильвестра и о том, что Манрик завладел бумагами кардинала.

Отцу в тот день нездоровилось, он был в нашем городском особняке, куда и доставили приказ срочно прибыть к его величеству. Мать и меня к этому времени уже арестовали. Альт-Вельдер настаивал на немедленном бегстве, но мать была во дворце, и отец отправился туда. Возможно, он надеялся, что мы всего лишь заложники и нас после его появления отпустят. Вечером Альт-Вельдер попытался прояснить нашу судьбу, с ним были предельно вежливы…

– Мило! – Набрать снега, слепить снежок, швырнуть в пляшущую по воде лунную гадость…

– Особенно если учесть, что о своем неведении врал лично генерал Манрик.

– Жаль, Ли его не прикончил, ведь собирался же!

– В самом деле жаль. Будь Манрик мертв, армию в Эпинэ могли и не отправить, а без предательства Люра не было бы измены Рокслеев, и тогда Алва успел бы все исправить.

– Та-Ракана бы он не пустил. – Дело прошлое, что ж так выть-то хочется? – А вот что было бы с вами?

– Наше положение вряд ли бы ухудшилось, – Валентин упорно смотрел в полынью. Слышал ли он скрип снега, было не понять, но сюда, слава Леворукому, кто-то шел. – Манрик отвратительно разбирался в людях, он доверился не только Люра. Мэтра Инголса, как отец и рассчитывал, назначили защитником «заговорщиков». Начнись суд до появления Алвы, мэтр бы сумел его затянуть, ведь временщики думали, что времени у них довольно. Пренебречь приличиями их вынудил бунт в Эпинэ…

– А вы с… ты никогда не думал сказать, что им нужно? На время…

– Это было бессмысленно. Нас решили уничтожить, уступчивость лишь облегчила бы дознавателям их задачу. Единственным шансом было продержаться до появления Алвы, а он не мог не появиться. Даже если б ее величество не нашла способа его вызвать, это кто-нибудь бы да сделал.

Скрип стал четче. Две фигуры, пониже и повыше, спешили по льду в обход полыньи. Сумерки меняют многое, но братцев Валентина не узнать было трудно, да и окошки павильона больше не светились.

– Смотри, – Валентин и так видел, но молчать не было сил. – Клаус с Питером!

– Питер любит павильон, Юстиниан тоже любил, мы с ним там и разговаривали. Может быть, потому я сейчас туда и не захожу. Ты ведь сдружился с Клаусом?

– Пожалуй. Да мне и Питер нравится, может, все же отправим его к Карлу?

– Может быть. Тебя не затруднит занять моих братьев, не хочу их обижать, но мне сейчас не до них.

– Из-за ночных посиделок?

– Да. Питер добрался до ноймарских баллад и щеголяет предчувствиями на мой счет. Для него предстоящая ночь – эдакая легенда с призраками. Не могу сказать, что мне приятно это слушать.

– Тьфу ты! А давай я с тобой пойду.

– Боюсь, я тебя не понимаю.

– А чего тут понимать? Посидим, как в Лаик в Старой галерее, призраков посмотрим. Только ужином нам придется самим озаботиться, на Сузу-Музу никаких надежд.

– Да, – негромко согласился Валентин, – в Васспарде граф Медуза не выживет.

5

Гостиная в усадебке была маленькой, но уходили господа офицеры долго. Как будто что-то хотели сказать, но так и не решились. Разумеется, они притащат труп, разумеется, никаких взысканий за это не последует. Разумеется, мертвая сволочь отправится на ворота Цветочной усадьбы, тем более что новый легат о перевозке тела предшественника в Паону даже не заикнулся. А Карло не стал спрашивать, потому что отдавать Лидаса, пусть и мертвого, было бы предательством.

Маршал для верности еще раз глянул на карту с обведенным Агаповым бродом, свернул ее и принялся возить пальцами по вышитым на скатерти букетикам. На дверной скрип он даже не повернулся – близилось время ужина, и не прибрать должным образом стол Микис не мог, но оказалось, вернулся отец Ипполит.

– Господин маршал, – больше в комнате никого не было, но голос священник отчего-то понизил. – Ваше пожелание исполнит брат Пьетро. Если на то будет воля Создателя.

– Мое пожелание? – не сразу сообразил Капрас. – Какое?

– Вы хотите повесить Анастаса, но захватить его живьем трудно. Тем не менее мориски, варастийские адуаны и, видимо, холтийцы на подобное способны. Брату Пьетро, кроме лошади, которую лучше всего выбрать из числа взятых в Речной усадьбе, понадобится не менее пяти солдат для помощи и прикрытия.

– Пусть выбирает, кого хочет. Стойте! Пьетро же еще не вернулся! Откуда вы…

– Господин маршал, – клирик провел пальцем по той же вышивке, – с братом Пьетро мы говорили накануне, тогда он и объяснил, что ему понадобится. Я не хотел говорить при всех, но гнусное недеяние, с помощью которого Анастас рассчитывал получить должность, должно быть покарано еще в нашем мире. Мне трудно это объяснить, но милость, допустимая по отношению к бывшему стратегу Турагису, в случае Анастаса была бы сопоставимой с предательством и слабостью.

– Так и есть! – Про смиренного братца можно было бы и самому вспомнить! Карло бы и вспомнил, если б знал, что лекарь годится еще и для конного боя. – Но с Пьетро я сам поговорю, пусть только вернется. Ну что там еще?

«Там», разумеется, был Микис. Со свежей скатертью и мнением о тех, кто не понимает никакого обхождения, вот и кладет локти на стол.

Глава 4

Васспард. Ореховая усадьба

1 год К. Вт. Ночь с 22-го на 23-й день Зимних Ветров

1

Мальчишки чувствовали себя на удивленье превосходно, разве что слегка растерялись. То есть растерялся Арно, Валентин, само собой, немедленно пожелал доброго вечера и предложил сесть.

– Насчет доброты не знаю, – беззаботно отмахнулась Арлетта, принимая приглашение, – а полезным пусть будет. Сейчас можно просто отлично подумать и поговорить о нашем деле, благо вам, Валентин, все равно бдеть, а я до начала службы успею выспаться, да и идти ли мне на нее? С одной стороны, я олларианка, хотя лучшие в моей жизни клирики были эсператистами, с другой – в Васспарде я всего лишь гостья.

– Я тоже гость, – обрадовал Придд, – но при этом – глава Дома и, видимо, все же олларианец.

– Жаль, – женщина оглядела комнату и без труда обнаружила прикрытую салфеткой корзину. – Жаль, что вы оба не эсператисты, Левий совместные бдения с хорошей закуской одобрял целиком и полностью. Собственно, это я и имела в виду, но ты, дитя мое, догадался сам. Пожалуй, пора начинать тобой гордиться.

– Ну, мама…

– И это все, что ты можешь сказать родительнице пред шагом во тьму? Ночные бдения в церкви, как известно, до добра не доводят.

– В сказках, но я с Валентином в самом деле посижу. Будет даже весело, словно мы опять в Лаик… Слушай, ты ведь что-то надумала, иначе зачем бы пришла?

– В то, что я примусь выражать свое возмущение твоей гнусной выходкой, ты верить отказываешься? – Какие они оба славные, и вообще, что на нее нашло? Всё в полном порядке и здесь, и там, где сейчас старшие. – Вы не намерены предложить мне вина?

– Прощу прощения. – Придд взялся за бутылку и тут же ее поставил. Меньше всего он походил на несчастного, которого вот-вот уволочет закатная тварь. – Я сейчас принесу бокал.

– Зачем? Арно отдаст мне свой и будет пить из бутылки, к тому же вы можете пить на алатский манер вдвоем из одного. По балинтову слову, пережив битву, которая могла показаться безнадежной, дружба становится побратимством.

– Арно, – Придд повернулся к другу, – ты не возражаешь?

– Кляча твоя не… Нет, конечно. Мама, так что с Лукасом, он жив?

– Этот господин не из тех, кого можно убить словом, а другими способами я, увы, не владею. Граф Альт-Гирке слегка контужен, не более того, тем не менее он поведал мне кое-что достойное внимания. Теперь я знаю, почему господин Лукас не осчастливил своей персоной Старую Придду и почему управляющего Васспарда следует застрелить из кабаньего арбалета.

– Ну, это и так понятно, – фыркнуло детище, – такого кабана другой не прошибет.

– Ваше вино, сударыня, – подавать бокалы дамам Валентин умел, любопытно, как ему с его вежливостью пришлось в доме Рокслеев? Бертрам полагал Дженнифер завершающим штрихом светского образования, но Придд пробыл в оруженосцах лишь половину срока. – Вы хотели о чем-то спросить?

– Возможно, но не сейчас. А вы?

– Я хотел бы узнать о даме с кинжалом, у вас не возникло новых догадок?

– Вы угадали, к предположениям вашей сестры и госпожи Арамона я прибавила еще два. С незнакомки сталось бы умереть не только в цветах мужа или возлюбленного, но и в собственных родовых. Кроме того, смерть от кинжала подразумевает кровь, которая могла подкрасить видение Селины не хуже зелени. Если это так, показавшееся багряным платье может быть не только алым, но и синим, и лиловым.

– Печально. Об этой даме можно гадать десятилетиями, но у нас их нет.

– Поэтому придется пойти другим путем. Знали бы вы, как мне не хватает сейчас Левия, но я попробовала подойти к этой истории по-кардинальски. Его высокопреосвященство считал необходимым отделить то, что мы в самом деле знаем, от того, что лишь кажется очевидным.

– Тогда, – Арно с готовностью глотнул из бокала Валентина, – мы знаем, что в каком-то подвале лежит клад.

– Подвал почти наверняка является перестроенным доэсператистским святилищем, – уточнил Придд. – Вы не хотите обсуждать погибшую, но тем не менее она там погибла, открыв дорогу выходцам.

– Кроме того, она была молода и одета в придворное платье, которое носили в начале круга Молний. Добавлю от себя, что платье на ней сидело достаточно хорошо, что подразумевает участие камеристки. Служанка, шнурующая неподобающее ее госпоже одеяние, должна была бы это запомнить, но вернемся к главному. Где-то лежит золото, о котором известно, что оно было, и которое никто никогда не искал. Вот об этом-то я и думала.

Ноймаринены всегда славились своей порядочностью. Они служили потомкам Эрнани Святого, пока им можно было служить, не ставя под угрозу бессмысленной гибели свои земли и своих людей. После распада империи потомки Манлия отошли от новоявленной Талигойи, однако в спину Раканам не ударили и, будучи в союзе с Бергмарк, веками прикрывали королевство от дриксов и гаунау. Затем Ноймаринены признали Олларов и воссоединились уже с Талигом, при этом в Ноймаре до сих пор хранят дары Эрнани, о которых мечтает барон Капуль-Гизайль.

– Так ты все же думаешь, что золото в Ноймаре и его просто плохо искали?

– Арно, – Придд пригубил вина и, если верить алатам, мыслей друга. – Золото Манлия до нас вообще не искали, все указывало на то, что оно было потрачено еще в древности. Я бы не исключал, что в Ноймаре уцелело древнее святилище, которое по каким-то причинам решили не вскрывать, возможно, как раз из-за убийства.

– Валентин, – укорила Арлетта, – мы ищем не могилу дамы и не место ее смерти, мы ищем золото. Давайте исходить из этого. И из особенностей ноймарских «волков». Мой друг граф Валмон очень неплохо управляет своими землями и не прочь об этом поговорить. Я попробовала представить, каково было Ноймариненам, когда они, в отличие от императора Лорио, сказали Эсперадору «нет». Судите сами: небольшое, пусть и удачно расположенное герцогство, с двух сторон – давние и непримиримые враги, с третьей – сдавшийся и неспособный помочь бывший сюзерен и только с четвертой – союзники-агмы. Нужно было готовиться к драке, так готовиться, чтобы этой драки не случилось. И ее в самом деле не случилось. Мне кажется, золото Манлия пошло в ход именно тогда. Раньше Ноймаринены, полагавшие себя хранителями и наместниками, не стали бы его тратить, а о возвращении сокровищ в императорскую казну, скорее всего, стало бы известно. Распад Золотой Империи развязал Ноймаринену руки: он спасал свои земли.

– Он расплатился золотом Манлия, – согласился Придд, – но с кем и за что? Появись слитки с таким клеймом, это не осталось бы незамеченным, хотя, конечно, их могли переплавить… Разумеется! Как раз тогда Ноймаринены стали чеканить свою монету.

– Именно! Бо́льшая часть клада, несомненно, пошла на монеты. Что до остатка, который нам предстоит найти, то для начала нужно пересчитать перестроенные в храмы святилища, расположенные в ваших владениях неподалеку от старой границы с Ноймаром. Почему – долгий разговор, а у нас времени на один бокал, не больше.

– Представляешь, – оживился Арно, берясь за бутылку, – мы тут сидим, думаем, а золото лежит прямо под нами.

– В Васспарде абвениатских святилищ нет и не было. Я посмотрю описание наших земель, а сейчас могу назвать разве что Гирке. Во время Двадцатилетней само поместье было уничтожено, однако путевая прибрежная церковь уцелела, вы могли ее видеть по дороге, некогда она была эсператистской. Я в любом случае собирался туда съездить и буду рад, если вы составите мне компанию.

– Составим, – пообещал Арно, – когда выспимся.

– Значит, послезавтра. Сударыня, вы окажете нам честь?

– Окажу. Должна же я рассказать вам алатские сказки, если, конечно, Арно не вспомнит их раньше. Всё, дети мои, я иссякла и отправляюсь спать. Удачного вам бдения.

Младший младший – молодец! Друзей в такие ночи одних не оставляют, и отнюдь не из-за нечисти, с которой Придд справится. Самые закатные твари годами спят на наших плечах. Во сне они почти невесомы, но порой принимаются душить, и тут если кто и поможет, то друг или гитара.

2

Сказать, что маршал Капрас не ложится, потому что ждет Пьетро, было бы некоторым преувеличением. Лично переговорить со смиренным братцем командующий хотел, но сон отогнали пошедшие в атаку мерзкие мысли. Может, у Кэналлийского Ворона судьба и была звездным инеем, Карло Капрасу достался туман, выбраться из которого упорно мешал здравый смысл, требовавший не делать резких движений хотя бы до весны.

Когда подсохнут дороги и зашевелятся мориски, императору станет не до северных провинций. Так думали Фурис с Агасом, и это же советовал мирикийский епископ, предусмотрительно не рвавший уже со своим начальством, а против были разве что совесть с гордостью. Конечно, прикажи Четырежды Божественный Сервиллий нечто в самом деле недопустимое, Капрас бы ответил отказом, был бы разжалован, приговорен и… свободен, но столица требовала порядка в провинциях и фуража для защитников Паоники. Карло переглядывался с Фурисом и отправлял обозы, заодно рапортуя об уничтоженных бандах. В ответ приходили поощрительные письма и требования увеличить поставки, Капрас благодарил и увеличивал.

О сомнениях, терзавших командующего Славным Северорожденным корпусом, Паона не подозревала, и уж тем более о них не мог знать новый Прибожественный, первым делом сцепившийся с Анастасом, а вторым – потребовавший от маршала Капраса оного Анастаса уничтожить. То есть сделать именно то, в чем Карло поклялся себе и мертвому Лидасу.

Филандр приказал, Капрас согласился, даже не заикнувшись, что маршал не обязан исполнять приказы сервиллионика. Вроде бы и разумно, только уничтожение Анастаса при этом превращалось в кару за неповиновение императорскому легату. Карло попробовал выпить, стало еще тошней, и тут наконец принесло Пьетро, в котором монашеским оставался разве что отрешенный взгляд. Впрочем, хорошие дуэлянты перед дракой смотрят очень похоже.

– Садитесь, – велел маршал одетому в драгунский мундир послушнику. – Выпьете?

– Не сейчас. – Пьетро спокойно уселся напротив. – Завтра, может быть.

– Когда поймаете эту тварь?

– Если на то будет воля Создателя. Обещать не могу, конные схватки слишком непредсказуемы.

– А вам, – поддался внезапному любопытству Капрас, – прежде доводилось в них участвовать?

– Мое служение требует разных навыков, – то ли ответил, то ли ушел от ответа Пьетро. – Господин маршал, я бы посоветовал вам лечь.

– Как лекарь? – не выдержал Карло. – Тогда дайте какое-нибудь пойло.

– У вас бессонница?

– Сам не знаю, – Капрас покосился на кувшин с присланным Баатой кагетским. – Эта снулая рыбина свое заслужила, но меня бесит, что я словно бы выполняю приказ Филандра. Только про то, что на все воля Создателя, не говорите!

– Создатель в пути, он не может видеть всё и надеется на лучшее в детях своих. Господин маршал, я понимаю ваши сомнения, но моя удача превратит их в выбор.

– Тварь будет повешена на воротах Цветочной усадьбы.

– В таком случае о повиновении легату не будет и речи. Филандр, узнав, что Анастас взят живым, пожелает заняться им лично. Вестей от вас легат ждет с нетерпением, а его ставка к нам много ближе места предполагаемой казни.

– Сперва нужно поймать эту сволочь…

В новогоднюю ночь Капрас не сомневался, что сжигает мосты, а он всего лишь пристрелил разожравшегося на турагисовских харчах Пургата. Объяснение с Паоной по-прежнему маячило впереди, хотя можно и не объясняться. Прикончить «рыбину» на месте, отрапортовать и отправиться сражаться с врагом во славу императора, который вряд ли выучился читать мысли. Филандр, во всяком случае, этого не умеет, а ты в маршальском мундире стоишь с факелом возле моста: то ли поджечь собираешься, то ли знак подаешь, дескать, все в порядке, езжайте во славу Четырежды Божественного.

– Пьетро…

– Да, сударь.

– Жаль, вы сегодня не только не пьете, но и в мундире… Я бы вам исповедовался.

– Жаль, здесь нет одного из тех, кого мне не удалось защитить. Он бы принял вашу исповедь, перед тем объяснив, что наши одеяния не значат почти ничего. Когда церковь лишь становилась таковой, в подобном платье ходили все, потом жизнь ушла вперед, а мои собратья не пожелали. Только служение Создателю – нечто большее, чем полотняный балахон, который можно снимать и надевать.

– Почему вы вспомнили свои неудачи?

– Они всегда со мной, но говорил я об одежде. Ряса поможет узнать клирика, мундир – военного, мантия – лекаря или сьентифика, не более того. Обменявшись одеждой с отцом Ипполитом, вы останетесь собой, хотя крестьянин на дороге и может попросить вас об отпущении.

– Отец Ипполит-то здесь при чем, я ведь с вами говорю.

– Я пока лишь послушник и не могу принять исповедь.

– Но поймать Анастаса вы сможете? На что способны коряги и случайные пули, мне объяснять не нужно, но с Турагисом у вас получилось.

– На все воля Создателя, но воля Создателя это и то, чего желаем мы. – Пьетро поднялся, он считал разговор оконченным и был прав. – Я помню Цветочную усадьбу и то, что слишком далеко позволил себя увезти. Это не просто моя вина, это мой грех, а грехи искупают.

Послушник, лекарь, разведчик, убийца ушел, так ничего и не пообещав, а так ничего и не решивший маршал от души хлебнул из стакана и прошелся вокруг стола, сам не зная, чего хочет и хочет ли. Это знал Микис, объявивший, что господину маршалу постелено.

– Грелки же остывают, – угрюмо объяснял служитель высшего разряда, – а без грелок при такой сырости нельзя, топи не топи. Провинция, каминов хороших нету, и вода близко…

3

– Где садимся? – как мог залихватски поинтересовался Арно, которому полутемная церковь внезапно не понравилась. – Какой-нибудь отнорок тут есть?

– Удобнее всего у органа, – решил за спиной Валентин. – Ужин можно положить на крышку. Тебе здесь не нравится?

– Нет, – с немалым облегчением и всей возможной искренностью признался виконт. – Похоже, я не люблю призраков.

– В Васспарде их нет. Заверни за правую колонну, проход наверх там.

– У вас нет призраков? – не поверил виконт. – Тогда почему ты бдишь, а я боюсь?

– Видимо, располагает обстановка. Проводить ночь над телом предыдущего Повелителя Волн перед принятием титула – наша семейная традиция, правда, после Франциска придерживаться ее стало затруднительно. Покойников, даже самых знатных, теперь хоронят прежде, чем король успевает одобрить преемника, и я не исключение. Фердинанд подтвердил мой титул, как выразился бы Уилер, шустренько, но отца к тому времени уже похоронили на кладбище Багерлее.

– Тогда зачем все эти посиделки?

– Трудно сказать, но, вступай я в наследство обычным порядком, мне бы пришлось одну ночь провести над отцовским гробом, а вторую, после получения королевской грамоты, но перед семейным сборищем – в домовой церкви столичного особняка. Осторожней.

– Не волнуйся, не разобью я твои бутылки.

– И все же учти, что в лестнице восемнадцать ступеней и там очень низкая притолока. Видимо, некогда в Васспарде был очень маленький органист.

– Маленький органист все равно органист, – откликнулся Арно, нащупывая первую ступеньку. Нащупал. Узкая, зажатая между двух полуколонн, или как там архитекторы эти штуки зовут, лесенка была крутой. Лазить по ней с короткими ногами, да еще в балахоне, было еще тем приключением, хотя музыкант не обязательно клирик, а значит, вправе надеть человеческие штаны. – Слушай, ты дверь запер?

– Нет, в Васспарде церковь никогда не запирают.

– Даже когда бдят?

– Наше знаменитое воспитание не позволит нарушить покой бдящего, а слуги тем более не войдут. Тебя что-то беспокоит?

– Сам не знаю, но пистолет я рядом с собой положу.

– Странно, у меня на этот раз неприятных ощущений нет. Ты уверен, что причина именно в церкви?

– Ни в чем я не уверен! Куда ставить?

– На пол. Постой, я зажгу свечи у пюпитра.

Видимо, здешние органисты были не только мелкими, но и подслеповатыми. Свечей, во всяком случае, для них не жалели, и Валентин, к изрядному облегчению Арно, зажег все. Сам органный балкончик казался безопасным, но виконт заставил себя подойти к балюстраде и глянуть вниз. Ряды церковных скамей и ведущий к Рассветным вратам пандус тонули во тьме, и не лампадкам возле икон было ее разогнать. Плохонькие отблески позволяли различить разве что массивные напольные светильники да кованые рассветные ветви.

– А вдруг тут кто-то все-таки засел? – предположил виконт и поежился. – В Холоде, или что там у выходцев. Сидит, смотрит на нас и злится…

– Вряд ли, – в голосе Валентина проступило что-то вроде усталости. – Васспард не самое счастливое место, чтобы сюда тянуло вернуться после смерти, к тому же умирали мы по большей части не здесь.

– Погоди… – разбираться не хотелось ужасно, но Валентин раз за разом возвращался к семейным бедам, и Арно заставил себя напрячь мозги. – Никак не пойму, чем вы так уж мешали.

– А мы и не мешали. Манрика занимало исключительно наше состояние, вот он и не дал отцу времени для устройства семейных дел. Альт-Вельдер, при всей своей преданности Олларам и уважении со стороны марагов, был не слишком сильным союзником, но обручись я с одной из сестер виконта Мевена, который в свою очередь успел бы сочетаться браком с племянницей Сильвестра, и положение бы существенно изменилось. Если не для отца, то для охотников за его имуществом.

– Если Манрики хотели Васспард…

– Поместье их занимало в последнюю очередь.

– Неважно. Если они хотели вас обобрать для себя, зачем бы они стали это делать для других?

– Отец именно на это и ставил, но он никогда не складывал все яйца в одну корзину. После смерти Юстиниана они с мэтром Инголсом очень удачно разыграли ссору. Отец исходил из того, что Сильвестр станет действовать как обычно, то есть будет следствие, а затем – суд. Зная Манрика, можно было не сомневаться, что нашу защиту поручат обиженному мэтру.

– Этот умник разнес бы все, что наворотило обвинение!

– Возможно, но опровергать пришлось бы и правду. При желании нашей фамилии могли предъявить многое, ведь королевское прощение за участие в алисианских заговорах так даровано и не было.

– Ты про все это знал уже тогда?!

– К сожалению, нет. С Инголсом мы объяснились уже в Старой Придде. Я спросил, не он ли принес матери яд. Мэтр мог не отвечать, но он ответил.

– Создатель!..

– Я бы предпочел клячу. Когда ты поминаешь Создателя, мне становится тревожно. Матери обещали присутствие на моем допросе с пристрастием и дали сутки на раздумье. Ей стало дурно, потом она попросила законника и духовника. Вечером нас допрашивали снова, вечером мать уже была спокойна… Больше мы не виделись; мысль о яде пришла мне уже на свободе. Как оказалось, я угадал.

– Вот и молодец, а теперь забудь! И вообще я боюсь, вот прямо сейчас боюсь. Ключи у церкви-то есть? И в ней что, только одна дверь?

– Призраки, как ты, вероятно, помнишь по Лаик, отлично проходят сквозь стены, а дверей здесь три. Не считая потайного люка в подвал.

– Вот видишь!

– Что именно?

– Что сюда можно залезть. Я бы залез.

– Вряд ли, ведь тебе здесь не нравится. Если хочешь, можно закрыть на засов дверь за алтарем, а дверь для слуг и так закрыта.

– А подземная?

– Войти через нее нельзя, только выйти, и для этого прежде надо попасть в подвал. К сожалению, при нас нет веревки, наших поясов, чтобы спуститься, не хватит, а лестницу при люке устраивать не стали, предполагалось, что это поможет сохранить тайну.

– Тогда ну его, – Арно развязал торский мешок и принялся вытаскивать будущий ужин. – Вино у тебя всяко лучше арамоновой тинты, а что до остального, сейчас проверим…

– Тогда открываем или, может быть, еще побоимся?

– Открываем, конечно. Ты понимаешь, с чего отец Герман тогда так разволновался?

– Нет, но Лаик – странное место.

– А Васспард?

– Никоим образом. Его построили там, где никогда не случалось никаких чудес. Собственно говоря, здесь до нас люди вообще не жили.

Глава 5

Агапов брод. Васспард

1 год К. Вт. 23-й день Зимних Ветров

1

Середина зимы на севере империи обычно солнцем не балует, но разрезвившийся под утро ветер так и норовил разорвать затянувшую небо серятину. Теплей от этого не становилось, но света ощутимо прибавилось, и облюбованное кавалеристами поле было видно во всех подробностях. Эдакое бурое лохматое безобразие, по которому змеится то ли тропа, то ли дорога, – такое же безобразие, только лысое. Узковато, но по двое при желании проехать можно.

Глаза уловили какое-то движение, и Капрас поднес к глазу окуляр, причиной беспокойства оказалась… лисица. Рыжая красотка исхитрилась кого-то ухватить и, как и положено, волокла добычу к лесу.

– Будем считать это доброй приметой, – маршал обернулся к тоже обозревавшему окрестности Фурису.

– Для этого есть все основания, – доверенный куратор повернул свою трубу, следя за охотницей. – Она поймала кролика. Мой отец владел фруктовыми садами к западу от Кипары, поэтому я не склонен идеализировать сих возмутительных грызунов, как это делают сказочники, именуя их не иначе как «бедные крольчаточки».

– Доверенный куратор на стороне лис? – не выдержал изнывавший от нетерпения Василис. – Но ведь они разоряют птичники.

– Я на стороне владельцев садов и курятников, однако в целом лисы более малочисленны и, соответственно, наносят меньший ущерб, нежели кролики. Должен заметить, кустарник по краю поля очень кстати: наблюдениям он не мешает, но притаившегося в ближней роще полковника Николетиса скрывает должным образом. Надеюсь, наших с вами лошадей догадались отвести в глубь ближайших зарослей. Я не счел нужным указать на это капитану Левентису, полагая его достаточно опытным.

– И совершенно правильно, – одобрил Капрас, возвращаясь к созерцанию дороги, на которой следовало появиться Анастасу. Вид на изрядно сглаженный дождями и ветрами путевой столп[4] открывался просто отличный, а вот добыча запаздывала. Ну да, зима и слякоть, но все равно – не купеческий обоз, могли бы и побыстрее!

Капрас покосился на появившееся в просветах облаков солнце – бледное светило прошло свою высшую точку и потихоньку снижалось, а давно и страстно ожидаемая банда все не появлялась.

– Ползут они, что ли… или на встречные деревья залезают?! – почти прошипел Василис и тут же засмущался: – Тьфу, то есть сохрани Создатель, совсем уже глупости в голову лезут.

– Я тоже начинаю раздражаться, – признался доверенный куратор, – однако следует честно признаться самим себе, что желание увидеть возмутительного Анастаса в петле начинает туманить голову и влиять на четкость мыслей. В то время как сомневаться совершенно нечего.

– Вы правы, куда они от брода денутся?

Они и не делись. Не прошло и получаса, как пара всадников появилась именно оттуда, откуда их ждали. За первой – вторая. Несколько мгновений постояли, оглядывая местность, потом неторопливо порысили через поле, а за их спиной от темной стены деревьев начали отделяться все новые и новые пары: длинная гусеница серо-зелено-коричневой расцветки выползала на поле неспешно, но уверенно.

– Вот видите, – Карло не выдержал и подмигнул Фурису. – Ну задержались против наших расчетов, и что? Появились же.

– Господин маршал, – Василис оскалился, словно хищник, почуявший кровь, – им еще минут пять, и как раз на нужной дистанции окажутся. Разрешите отбыть?

– Давайте, полковник. – Капрас зашарил трубой по колонне, но «рыбину» пока было не разглядеть. – Смотрите не подведите.

– Не подведем! Уж не знаю, как господин… клирик справится, а мои ребята все сделают наилучшим образом! – Отдав честь, Василис нырнул под низко нависшие ветки и пропал, только под сапогами захлюпало. Капрас проводил чуть завистливым взглядом спешащего в драку подчиненного и повернулся к будущим покойникам, прикидывая, как быстро те среагируют на появление драгун. И как далеко смогут разбежаться, когда начнется стрельба.

– У меня с утра было скверное настроение, – внезапно признался доверенный куратор, – однако теперь оно выправилось. Мало того, меня охватил азарт, возможно, дело в том, что я впервые наблюдаю за регулярным сражением и к тому же весьма заинтересован в его исходе.

– Привыкайте, вы военный, а не клирик… – посоветовал маршал, – хотя клирик клирику рознь. Брат Пьетро вряд ли сейчас думает о Создателе.

– Но Создатель пребывает с ним, – Фурис тоже навел трубу на дорогу, где пока все шло тихо и мирно – анастасов отряд месил грязь, окружающие поле рощи молчали, успешно притворяясь пустыми и безжизненными. Оставалось только подождать, совсем-совсем немного.

2

Лукаса Валентин все же уважил. Заняв место главы семейства, герцог справа посадил братьев, а слева – старейшего родича с супругой, между которыми было место Арлетты. Позевывающий Арно вклинился между Клаусом и Питером, а дамы Альт-Гирке расположились на второй скамье.

Сопел, готовясь возрыдать, орган, двое мальчиков-служек торопливо зажигали свечи, но бьющий в окна дневной свет делал огоньки невидимыми. Яркие, чуть голубоватые от витражей лучи падали на плиту возле Рассветных врат; казалось, изображенный на ней спрут в самом деле всплывает из своих глубин. Зрелище могло напугать, но оно было красивым, о чем Арлетта и сообщила соседке. Громким шепотом.

– Я тоже боялась, – призналась Маргарита-Констанция. – У нас самый ужасный герб в Талиге.

– О да, – подтвердила Арлетта, – это уж-жасно.

– Величие часто пугает, – отлично слышащий, как графиня Савиньяк и предполагала, Лукас отцепился от внучатого племянника и бросился на защиту всплывающей гадины. – И что лучше отразит самую сущность Волн? Морские птицы при всей их красоте водной стихии чужды, а рыбы слишком глупы и не способны внушить никаких чувств, кроме голода. Иное дело – обитающее почти что в бездне древнее создание, о котором если и говорят, то шепотом. Я горжусь спрутом на своем щите, он придает мне сил.

Вы знаете, какое мужество выказал в последние свои дни мой покойный племянник, что несколько искупает его былые проступки. Смею заметить, я бы вынес больше, но я никогда бы не выдал палачам супругу и детей. Да, сударыня! Мы с Маргаритой-Констанцией всю жизнь были готовы встретить самую ужасную из судеб, она не застигла бы нас врасплох.

– Вот как? – мурлыкнула графиня, радуясь, что Валентин встал, приветствуя внушительного отца Мариуса.

– Тот, кто носит с собой смерть, не боится мук и позора. – Болван с безупречной родословной нес чушь, чуть ли не дословно повторяя дидериховых бастардов. – Моя супруга принесла мне в приданое не только честь и благонравие, но и спокойную, даже счастливую смерть. Сейчас это перестало быть тайной, сейчас нам не грозит ничего, кроме времени, но наша жизнь прошла под подвешенным мечом.

– Она еще не прошла, – утешила Арлетта, косясь на вернувшегося Валентина.

– Она проходит, хотя мы надеемся увидеть еще несколько весен. Дорогая, покажи графине Савиньяк залог душевного покоя.

– Да, Лукас, – благонравная супруга немедленно сняла с тонкого пальца кольцо с отличным темным аметистом, сразу и знакомое, и нет.

– Я видела очень похожее. – А вот и никому уже не нужный ответ, который по близорукости можно было и пропустить! – У… подруги моей юности. Правда, камень там был другой, если я не путаю, шерла.

– Похожая оправа и разная… – собеседник выдержал многозначительную паузу, – очень разная суть. Не бойтесь, берите. Смерть спит и будет спать, пока ее не разбудят. Четыре смерти…

– Как поэтично. – Массивное кольцо ложится на ладонь, есть ли в нем смерть, на глаз не определить, но в кольце Кары она была. – В Борне был прекрасный ювелир…

– Дамы хранят свою честь иначе, чем мы, но Маргарита-Констанция предпочла мне открыться во всем. Единственное, что она пыталась скрыть, это сватовство наследника Колиньяров, хотя я не из тех, кто ставит в укор женщине отвергнутых поклонников, сколь бы низким ни было их происхождение. Я так и сказал, за что был вознагражден тайной кольца.

– Это было так давно, – пухленькая старушка улыбнулась светло и мечтательно. – Но мы начинаем вести себя недопустимо. Вальтер уже сделал бы нам замечание, Валентин гораздо проще.

– Он всего лишь младше, – уточнил посрамивший худородных Колиньяров Лукас. Арлетта еще раз поднесла к глазам так никого и не убившее кольцо. Если б ей в приданое дали яд, она бы со смехом отдала его Арно, а вот болтать об этом не стала бы даже в глубокой старости. Впрочем, Маргариту-Констанцию придворные красоты счастливо миновали, а Дидерих творит с заскучавшими головушками чудеса. Из уютной норки интриги, тюрьмы, самоубийства кажутся такими волнующими! Из Багерлее на это смотришь по-другому, и из войн, и из вдовства…

– Благодарю, очень интересно, – заверила Арлетта, под звуки органа возвращая кольцо хозяйке. Та, спасибо начавшейся службе, не ответила. Хор в Васспарде был небольшим, но пел слаженно. Дымок от разгоревшихся курильниц всплывал к куполу, все ощутимей пахло багряноземельской горечью. Когда все закончится, нужно будет выпить с мальчишками кэналлийского.

3

– Началось! – адъютантский шепот за спиной отвлек от праздных гаданий, и Капрас быстро развернул трубу влево. Да, точно: голова анастасовской колонны – в полусотне шагов от рощи, из которой, красуясь выправкой, выезжает Агас с «переговорным» флагом и в компании пятерых драгун. Повелительно – ну прямо генерал или сразу стратег – вскидывает руку. А мерзавцы и так уже встают, без всякой команды, и трое всадников начинают быстро пробиваться из середины в голову. Зимние плащи с капюшоном одинаковы, но второй, на сером, изрядно напоминает… носителя первой, чтоб ее, молнии.

– Ага, вот ты где! – Только бы брат Пьетро не оплошал… И не прикончил бы кто по дури ненароком.

– Да, – считает своим долгом подтвердить Фурис, – перед нами, вне всякого сомнения, возмутительный Анастас с ближайшими подручными.

Серый линарец – был ли он у «рыбины» прежде? – привычно и споро обходит других лошадей, теперь впереди только капитан Левентис и драгун с флагом.

– Сейчас, – продолжает объяснять доверенный куратор, – будет оглашен ультиматум.

«Оглашен»… «оглашен»… От канцелярского словечка становится смешно, или это от напряжения? Серая лошадь взмахивает хвостом, конь Агаса будто в ответ вскидывает голову.

Как капитан орет «приказ маршала Капраса немедленно сдаться», само собой, не слышно, но ответ на ультиматум следует немедленно. Анастасовы вояки хватаются за оружие, только это и всё. Василис не дремлет – мощный, дружный залп ударяет из зарослей по обе стороны от дороги, когда самые шустрые бандиты лишь вскидывают пистолеты и мушкеты.

– Хвала Василису! – аж вопит забывший субординацию Йорго. – Хвала драгунам! Хвала Корпусу!

– Да, – со всем достоинством, на которое он способен, соглашается Карло. – Получилось весьма удачно.

Пусть сражение не из больших и враг, мягко говоря, не тот, но выучка-то какая, глаз радуется.

– Не удачно, – уточняет счастливый Фурис, – а превыше всяких похвал. Судя по всему, случившееся для возмутительного Анастаса оказалось полной неожиданностью. Полковника Василиса следует поощрить.

– Так проследите, – веселится Карло, не отрывая взгляда от долгожданного избиения. Голова вражеской колонны уничтожена почти полностью, а дальше… Дальше начинает бурлить оставшийся без присмотра хвост.

Самые рьяные рвутся вперед, пытаясь добраться до драгун на опушке, часть рассыпается по полю, кто-то бросается наутек, а какой-то урод на рыжем коне врезается в крутящего башкой мерзавца на гнедом. Тот выхватывает саблю, первый не отстает, к драке с обеих сторон присоединяется еще с полдюжины всадников. Их не разнимают – застигнутая врасплох «рыбина» управление своей бандой утратила напрочь.

Оно и понятно, угодить в устроенную обстрелянными солдатами засаду – не «умышляющих на божественного» бедолаг грабить и вешать. Полезших вперед, а таких оказалось десятка четыре, встречает новый залп, затем еще один и еще – Василис атаку ждал и был наготове. Последних из подскакавших добивают шагах в двадцати от опушки, и тут же труба требует «В седло!» и «Вперед!»

Ну, дорогие, не подведите…

И драгуны не подводят: дружно вываливаются из-под деревьев, быстро выравнивают слегка расстроенные ряды и, не теряя на неровном размокшем поле строя, идут в атаку. Красиво идут, слаженно, а ведь многие два года назад сапоги шили и дандионы околачивали… Ага, вот и Николетис! Толстяк-полковник, вернее, его легкоконные высыпают из-за деревьев с обеих сторон, берут место схватки в кольцо. Всё! Теперь, даже обрети Анастас волей Леворукого таланты Кэналлийского Ворона, дороги к спасению ему не найти.

4

Невидимые голоса призвали чтить и ожидать. Отец Мариус, которому, чтобы сравниться с доннервальдским Титом, недоставало суровости, под нарастающую, как ветер, мелодию неторопливо прошествовал к лестнице, где ему под ноги бросилась толстая полуденная тень.

– Да будет благословен дом сей, – белая рука принимает у служки свечу с почти невидимым огоньком, – и да будет славен глава его в своем служении.

Все сидят, только Валентин поднимается, как того требует ритуал. Сверкают витражи, сверкает и словно бы шевелится мозаичный спрут. Тишина длится недолго, пару ударов внезапно заторопившегося сердца, священник ставит ногу на пандус, благородный герцог Придд садится, а орган заводит что-то вкрадчивое. На севере церковная музыка – и та своя.

– Да обратит Создатель, вернувшись, лик свой на обитель сию, и да возрадуется сердце его.

Величавая массивная фигура неотвратимо надвигается на всплывающего спрута, будто желая загнать чудовище назад, в пучину, мелодия становится громче, дымная горечь – явственней. Черные руки поднимаются вверх, вызывая в памяти нохского ворона, зеленые свечи, призрачных танкредианцев, и после смерти пытавшихся остановить беду…

– Да пребудет над миром сим, над королевством сим и над домом сим мир долги-а-а-а…

Руки-крылья неистово взмахивают и пропадают под жуткий крик, захлебывается орган, сбоку что-то мелькает… Арно и Валентин наперегонки мчатся к Рассветным вратам, кто-то истошно, будто и не в Васспарде, визжит. Исчез не только священник, исчез спрут, словно схватил жертву и уволок в свои глубины. Черные, разверзшиеся… Пол провалился? Открылся потайной колодец? Шум, вопли, на плечо давит что-то мягкое и тяжелое… Маргарита-Констанция. Обморок и, кажется, глубокий. Вскочивший Лукас бестолково квохчет, Клаус сорвался за Валентином, от вопящих куриц никакого проку, спасибо хоть закаменевший Питер тут.

– Питер! Питер, очнись! – руки нащупывают шнуровку, спасибо, узел простой, с Марианной было труднее. – Держи ее… Так, молодец…

5

Дела шли, вернее – заканчивались, к полному маршальскому удовлетворению: хоть как-то организоваться «рыбьи» приспешники так и не смогли, прорваться сквозь цепи легкоконников и уйти никому тоже не удалось.

Драгуны терзали толпу анастасовцев, дробили ее, откалывая от общей кучи отдельные «куски» и тут же уничтожая их, пока парни Николетиса перехватывали то ли самых трусливых, то ли самых дошлых, пытавшихся пробиться из кольца. Те отбивались, пусть и яростно, но поодиночке или мелкими группами – а значит, были обречены.

От силы четверть часа, и все закончится, можно будет отправляться есть «вечер». Банде конец, а «рыбину» можно вздернуть и дохлой. Отец Ипполит в загробном воздаянии уверен, а здесь… Здесь тварь, самое малое, успела понять, кто и почему ее загнал, уже немало! Анастас хотел стать Прибожественным, хотел держать за горло две провинции, а подохнет у никому не ведомого брода. По собственной глупости – то, что его обвели вокруг пальца, до него дойдет, уже дошло…

– Наша кавалерия показала себя наилучшим образом, – Фурис тоже не опускал трубу. – Мне кажется, я узнал коня, на котором почти наверняка ехал возмутительный Анастас.

– Где? – словно сам вырвался вопрос, пока глаза шарили по кромке леса. – Да, это он… Жаль.

Жаль, что у Пьетро не вышло. Жаль, что все случилось слишком быстро.

– Создатель не допустит, чтобы столь злокозненный негодяй был убит наповал первым же залпом. – Похоже, доверенный куратор утешал в первую очередь себя. – Есть надежда, что он получил рану в живот или ему сломало спину при падении с коня и что при этом он находится в полном сознании и осознает содеянное.

– Я не верю в раскаянье этой… мерзкой рыбины.

– То раскаянье, что идет от Создателя и спасает душу, ему даровано быть не может, но Враг – великий насмешник. Он не способен создавать, и он извращает. То раскаянье, что идет от Леворукого, несет не облегчение, но злобу на себя, совершившего роковую ошибку. Так волк, ворвавшийся вместо овчарни на псарню, сожалеет не о своих грехах, но о своем просчете. Возмутительный Анаст…

– Мой маршал! Смотрите! – Йорго богословские мысли не посещали, он продолжал следить за полем. – Влево… Рыжие! Шесте… Семеро!

Примеченная адъютантом семерка нашлась сразу. Она как раз вырвалась из общей толчеи и пусть и тяжелым, но галопом неслась прямо через поле. Рыжие кони из бывших турагисовских конюшен, именно на них были те, кого отобрал Пьетро, да и сам он предпочел взять разбойничью лошадь. Всадников пока не опознать, но то, что они творят, говорит само за себя.

Первые двое идут ноздря в ноздрю, довольно близко, остальные сзади полукругом, отгораживая головную пару от продолжающегося смертоубийства. Пару ли? Еще полминуты, кони чуть поворачивают …и между ними болтается чье-то тело! Ноги волочатся по грязи, руки, похоже, привязаны к седлам.

– Правильно ли я понимаю, – голос Фуриса слегка вздрагивает, – что в наше расположение сейчас доставят пленного?

– Совершенно верно. – Ну смиренный братец, ну молодчина! – Труп так тащить не будут.

6

Торка учит не только лазать по скалам, но и без оторопи смотреть на разбившихся. Арно лишь мельком глянул на тело и, задрав голову, крикнул:

– Мертв! Нужна веревка, да подлиннее, петлю сделать…

– Уже пошли, – откликнулся сверху Валентин. – Но это займет несколько минут.

– Не беспокойтесь, – как мог светски откликнулся виконт, – я подожду… Да, это не здесь!

– Мы так и думали, – согласился Придд и исчез. Арно вытащил сунутые за пазуху перед спуском свечу и огниво. Покойник лежал в круге света, но подвал был немаленьким, и осмотреть его не мешало. Виконт и осмотрел, однако не приметил ничего, заслуживающего внимания. Облицованные камнем стены, более или менее ровный пол, тонущие во тьме своды. Ни сокровищ тебе, ни скелетов. Потайной двери, без которой затея с люком теряла всякий смысл, скоропалительное простукивание не выявило, и неудивительно – играть со звуком прокладчики секретных ходов научились задолго до Франциска. На всякий случай Арно подвинул пока еще мягкое тело и от души топнул по камню. Ничего. Глупая смерть и страшная. Сколько раз наступали на этого кошачьего спрута, и тот держал, а сегодня взял и провалился. Чтобы почти тут же встать на место. Как Валентин вновь открыл и закрепил эту холеру, наспех связывавший пояса и перевязи виконт не заметил. Импровизированная веревка не подвела, но оказалась короткой, пришлось прыгать, да так, чтоб не задеть отца Мариуса. Шанс, что клирик не разбился насмерть, был ничтожно мал, но ведь был же… Луи как-то загремел со скалы, не чета этому подвалу, но «фульгаты» на то и «фульгаты», чтоб по-кошачьи изворачиваться при падении, священников такому не учат.

– Капитан, – «закатные твари» объявляются, когда их вспоминают, вот Раньер и объявился. – Может, мы дальше сами?

– Не впервой…

– То наша конь-петен-ция!

– Можете, давайте, – с ходу согласился Арно, хватая любимую раньерову веревку. – Сейчас вылезу.

Спешить больше некуда, исправлять нечего, надеяться не на что. Темные стены постепенно светлеют, выпивая льющийся сверху свет, лезешь, как из колодца, только что не мокрый. Кроунер подает руку, вот и всё, вот и вылез.

Церковь тиха и пуста, не считая деловитых «фульгатов», Валентина и не ушедшей вместе со всеми матери. Нет, еще кто-то у входа торчит. Мэтр Цвиссиг… Ну да, Клаус же говорил, что учитель с клириком в родстве. Солнечные зайчики вовсю пляшут по надраенной бронзе, а вот свечи большей частью погасили.

– Можно идти, дальше парни сами справятся.

– Конечно, – Придд и не подумал упираться, – пойдем. Что там, кроме тела?

– Ничего. Хода я во всяком случае не нашел. Ты что-нибудь понял?

– Да. Если не откроется что-то новое, дело в чрезмерном усердии. Слуги, готовясь к сегодняшней службе, устроили большую уборку, и кто-то нечаянно потревожил запирающий люк механизм. По логике вещей, это должно было произойти после того, как вымыли полы, скорее всего, вчера вечером. Лукас решил проверить, все ли готово, обнаружил на Рассветных вратах мутное пятно и устроил уборщикам чудовищный разнос, после чего бедняги бросились драить все подряд. Результат оказался печальным и неожиданным.

– Умеешь ты выражаться… Мы в Гирке-то завтра едем?

– Разумеется. Подожди. Что случилось?

– Монсеньор, – присесть в реверансе заплаканная служанка не забыла, – госпожа Маргарита кольцо, как сомлели, выронили. Позвольте поискать.

Глава 6

Гирке. Акона

1 год К. Вт. 24-й день Зимних Ветров

1

Обрывами и открывающимися с них далями Арно было не удивить, но долина Гирке еще и завораживала, а ведь по пути в Васспард виконта не проняло. Ну ивы над спящей под снежной шубой заводью, ну серая церковь без ограды, похоже, возле самой воды, по зиме не разобрать, ну лестница, ведущая вниз странным зигзагом, ничего же особенного, а выглянуло солнце, и пожалуйста, глаз не оторвать! Смотрел бы и смотрел, может, даже и не в одиночку… Айрис Хейл – замечательная всадница, дороги в Средней Придде – лучше не придумаешь, главное, чтобы погода не подвела. Пасмурным днем в Гирке делать нечего, но сегодня было ясно, и местный известняк, оправдывая свою репутацию, словно бы светился. От этого ли, от того ли, что успевшие стать неприятными люди остались в Васспарде, выправилось и настроение, поутру довольно-таки паршивое.

Теперь Арно был рад, что Валентин не стал откладывать поездку и устраивать разбирательство, на котором настаивал болван Лукас. Не все ли равно, кто из драивших подсвечники слуг в порыве усердия открыл дорогу к смерти и сам того не заметил, отца Мариуса всяко не вернуть… Бедный мэтр Цвиссиг остался без семейных завтраков, а Васспард – без клирика, которого теперь нужно как-то добывать.

– Валентин, – окликнул Арно тоже созерцавшего пейзаж друга, – ты уже думал, где брать священника?

– Конечно. Васспард может стать неплохим убежищем для Агния, разумеется, когда я уберу отсюда графа Альт-Гирке.

– А разве так можно?

– Так нужно. Этот господин имеет где и на что жить, а оспаривать его дееспособность и учреждать над ним опеку я никоим образом не намерен, так что перед нашим отъездом граф получит предложение отправиться восвояси. С вдовами Альт-Гирке несколько сложнее, до моего следующего дня рождения их статус, как и положение моих братьев, может трактоваться двояко.

– Твоего что?

– Дня рождения. В свое время я имел неосторожность родиться.

– Ну, – Арно аж поперхнулся от восторга, – ты и… сам знаешь кто.

– Да, кляча твоя несусветная, я именно это самое и есть.

– С чем и поздравляю тебя, а заодно и отечество. Когда, кстати, ты сделал миру такой подарок?

– В самый канун Октавианской ночи. Тогдашний клирик предлагал назвать меня Октавием, но дед настоял на Валентине. Это то немногое, за что я ему благодарен. Лестница в хорошем состоянии, твоей матери будет нетрудно спуститься.

– Угу, – кивнул Арно и внезапно брякнул: – Только первым пойду я.

– Нет. Гирке принадлежит мне, я отвечаю за все, в том числе и за лестницу.

– А за мать, когда при ней нет ни Рокэ, ни Ли, отвечаю я. Если тебе невмочь, пошли вместе.

– Хорошо, но в чем дело? Ты чувствуешь опасность?

– Сам не пойму… – Проще всего свалить на рухнувшего в колодец клирика, но это бы шло от ума, а тут Леворукий знает что! – Только пройти этой кошачьей лестницей я должен раньше матери.

– Мы должны, – поправил Придд. – Хотя я бы тут дурных сюрпризов не ждал, лестница сооружена заметно позже Двадцатилетней, ее проверяют каждую весну и осень, а церковные служители здесь спускаются ежедневно. Кроме того, к нашему визиту готовились, я отправил в Гирке на́рочного сразу же после решения о поездке.

– Молодец, – Арно положил руку на очищенные от снега перила, они казались надежными, как и ступени. Впереди сторожили полдень будто нарисованные ивы и призывно золотилась колокольня, а если зовут – надо идти. Арно нахлобучил поглубже шапку и сорвался с места не хуже призового мориска.

Виконт несся, прыгая через две ступеньки, не оглядываясь даже на Валентина, а лестница росла, уводя к зачарованному берегу, к белым дремотным лилиям. Что-то плескалось, что-то пело; расправляли неподрезанные крылья белые птицы, слишком большие для лебедей, а тростники раздвигала узкая тропка. По ней можно выйти к воде, к сердцу озера и сердцу песни, там рождается жемчуг и помнится вечное, а чужое, отжившее, ненужное, сносит к морю, и вода становится соленой. Соль – это слезы, а слезы – это память, но она же и жизнь, и песня. Забыв, не споешь, спев, не забудешь…

– Арно, я понимаю, пейзаж красив, но нам сейчас предстоит извиняться.

– Перед вечностью или перед песней?

– Перед твоей матерью. Оглянись.

– Это еще зачем… Валентин?! – Он-то откуда взялся, да еще и куртку расстегнул. – Меня ничем не приложило?

– Не могу сказать, у меня в это время было что-то вроде видения.

– У меня тоже. Я угодил в лето, а ты?

– В Багерлее.

– Вот ведь… Застегнись, холодно ж!

– Я, видимо, пытался добраться до эсперы. Ты все же оглянись.

Никакой бесконечности за спиной, само собой, нет, просто заснеженные кусты на склоне и лестница, такую за пару минут проскочишь, если бегом. В платье и не спеша, конечно, дольше, так что мать едва добралась до середины. Она никогда не любила ждать, пока за ней явятся, не усидела в карете и теперь… Темноволосая женщина неторопливо спускалась, опираясь на руку Раньера и поигрывая цветущей каштановой веткой. Кляча ж твоя, несусветная, цветущей?! Арно потряс головой, он помнил, он прекрасно помнил, что сейчас зима, они с Валентином в пресловутом Гирке, и им обоим в начавшемся году стукнет двадцать. Память, как и снег, никуда не делась, и все же виконт был еще и в Сэ, где буянила последняя отцовская весна, а по лестнице к пруду спускались мать и Ли в торском мундире.

– Теперь я спокоен, – рассмеялся отец, он вообще часто смеялся. – Лионель, если что, заменишь меня, никто и не заметит.

– Я замечу, – мать была непривычно резка, ей не нравился разговор. – Вы оба слишком неповторимы, чтобы вас путать.

– А я? – возмутился оказавшийся тут же Эмиль, – я что, повторим?

– Возможно, – этот ее вечный прищур… – Малыш подрастет, тогда и решим.

– Ты что-то вспомнил? – Матери с Раньером оставалось еще ступенек сорок, а рядом хмурился Валентин. – Или что-то увидел?

– Сам не пойму, но, скорее, вспомнил… Как Ли вел мать к нашему озеру, а отец смотрел на них и смеялся. Будто накатило что-то, наверное, дело в лестнице и Раньере, то есть в его мундире. Ли ведь был одним из самых лихих «фульгатских» командиров.

– Я тоже думал о твоем брате. Странно, как быстро в столице забыли о его торском прошлом, а ведь убивать он не прекращал.

– Да уж, сглупил я…

– Прости, ты о чем?

– О Дурзье. Валентин, как хочешь, но прикончить эту дрянь надо.

– Я тоже так думаю, но теперь нам придется намного труднее. Виконт Дарзье сначала будет долго болен, а затем предельно осторожен.

2

Странная лестница, очень странная, идешь и не чувствуешь ступеней, вообще ничего не чувствуешь. Не опирайся Арлетта на руку «фульгата», она бы замерла на полдороге, не в силах вынудить себя на следующий шаг, а так удалось не только спуститься, но и улыбнуться. К явному облегчению сына и, похоже, что-то заподозрившего Придда, на манерах которого догадки никак, впрочем, не сказались.

– Я должен извиниться перед вами, сударыня, – Валентин занял место отошедшего в сторону Раньера. – Мы с Арно заставили вас ждать.

– Лучше извинюсь я, мне следовало оставаться в карете, – в самом деле следовало! – увы, путешествие с солдатами притупляет чувство приличия.

– Мама, – прыснул Арно, – ты говоришь, как Сэль… сестра Герарда.

– Ничего удивительного. Мы знакомы, к тому же я читала письмо, в котором она рассуждала о преимуществах мужской одежды и поездок с «фульгатами». Не думала встретить на севере эти ивы, мне казалось, они есть лишь в Рафиано.

– Прежде я не обращал на них особого внимания, – признался, наверстывая упущенное, Спрут, – но теперь мне кажется, что в других местах я подобных гигантов в самом деле не встречал. Они чем-то примечательны?

– В Рафиано ундовы ивы можно встретить возле бывших святилищ. Вряд ли их там сажали нарочно, скорее, это для храмов выбирали отмеченные ивами места. Поблизости, случаем, нет еще и костяного ствола?

– Если я вас верно понял, то сейчас в окрестностях Васспарда ничего подходящего нет, но не следует забывать о Двадцатилетней войне, она здесь очень многое изменила. Сударыня, храм открыт и хорошо протоплен, однако мне бы хотелось войти туда первым.

– Нам хотелось бы, – перебил Арно. – Раньер, побудь с госпожой графиней.

– Да, господин капитан.

– Мы идем следом за вами, – не терпящим возражений тоном заявила Арлетта. Мальчишки не спорят, значит, церковь опасной им не кажется… Что же они оба такие встрепанные? Мерзкий несчастный случай отбивает аппетит, но не разум, и потом, священник погиб вчера, уже вчера и не здесь. Поутру, когда выезжали, особо не веселились, но и не волновались, значит, причина тревоги в другом. А что, если так действует пресловутый Холод?

Валентин встречался с выходцами трижды, Малыш имел дело лишь с Гизеллой, но мерзавка его почти поймала. Предположим, единожды задетые чуют тропы выходцев, тогда в Гирке сходятся уже два условия. Тропа Холода и абвениатский храм. В том, что на месте нынешней церкви некогда было святилище, причем посвященное Унду, сомнений почти нет, особенно если предположить, что маска местная и появилась здесь прежде золота. Окажись поблизости еще и костяное дерево, разрешилась бы и загадка дамы с кинжалом. Впрочем, смерть и песня неразлучны лишь в Марагоне.

– Сюда… Пожалуйте сюда, но осторожно. Здесь две очень коварные ступени.

Еще один клирик. Незнакомый, немолодой, не низкий, не высокий – никакой.

– Вы здешний настоятель?

– Да, дочь моя. На мне три храма.

– И как часто вы служите именно в этом?

– В Максимилианов день и по необходимости, но при церкви неотлучно находится сторож. Два года назад наш епископ, вняв моей просьбе, обещал прислать второго священника, однако настали тяжкие времена.

– Я поговорю с его высокопреосвященством Бонифацием, – пообещала графиня и, подобрав юбки, преодолела пресловутые ступени. От Лаик она не ждала ничего и увидела вечность, здесь же воображение успело нарисовать нечто зыбкое и прекрасное. Не угадало – внутри церковь оказалась заурядным провинциальным храмом, то есть заурядным с точки зрения урожденной Рафиано. Светильники и не режущие глаз вульгарной позолотой Рассветные врата делали честь вкусу заказчиков. Иконы тоже были хороши, но им не сравнялось и двухсот лет, как и создававшим ощущение начала лета витражам. Вежливость требовала зажечь несколько свечей, и Арлетта уважила блаженную Марианну, которая как раз снимала браслет невесты, чтобы выкупить малолетнего воришку, будущего святого Максимилиана. При желании это можно было счесть намеком.

– Скажите, – обернулась к святому отцу графиня, – у вас не кружится голова, когда вы спускаетесь с обрыва? Лестница довольно крутая.

– Нет, – слегка удивился клирик, – мне так не кажется. Однажды, на второй или третий год моего служения, я задумался и подвернул ногу, но это лишь моя вина.

– А могла быть чья-то еще? – Арлетта с удовольствием вдохнула запах курений, также очень хороших, но, кажется, не вполне каноничных. – Если о вашем храме ходят слухи, не скрывайте, я записываю сказки, особенно страшные. Это у нас семейное.

– Увы, ничем не могу быть вам полезен. Единственная местная сказка гласит, что в нашем затоне невозможно утопиться, но я не слышал, чтобы кто-то пытался это сделать. Зато здесь гнездятся лебеди… Сударыня, герцог отдал меня в полное ваше распоряжение, но, если я вам не нужен, мне хотелось бы вернуться домой. Завтра мне произносить проповедь в нашем главном храме, а я к ней еще не готов.

– О, конечно же, – чем меньше чужих клириков, тем лучше. – А о чем вы намерены проповедовать?

– О злобе неправедной, что рядится в ризы справедливости. Сударыня, мы живем уединенно и мирно, однако слухи доходят и до нашей глуши. Я долго думал и понял: мой долг объяснить своим прихожанам, что злоба не может быть благом. В отличие от ярости, коя есть меч Создателя, нам дарованный.

– Вы в самом деле будете об этом говорить? – графиня сощурилась, вглядываясь в заурядное лицо, кажется, доставшееся незаурядному человеку.

– Буду, хоть и безнадежно сие.

– Что ж, удачи вам, скажите только, церковь эта всегда была посвящена Максимилиану?

– Да, но она по счету вторая. От ее предшественницы уцелел лишь фундамент с дровяным подвалом. Если не ошибаюсь, первый храм был заложен предками герцога Валентина, запамятовал их имена, еще во времена империи и, кажется, по случаю рождения долгожданного наследника. Праведный Максимилиан равно чтим и нами, и эсператистами, сие имя носили многие Придды, а Гирке до строительства Васспарда была их второй резиденцией. После Новой Придды, которая до наших дней не сохранилась. Скажу честно, я рад, что храм именной, на три храма в честь великих праздников меня бы не хватило.

– Я поговорю с его высокопреосвященством, – повторила Арлетта, и священник ушел, зато рядом возник Раньер, сообщивший, что бригадир с капитаном полезли на колокольню. Женщина кивнула и зачем-то отправилась смотреть, как клирик бредет к лестнице, эдакая черная букашка на шитой серебром белой скатерти.

Левий, когда они в Лаик караулили призраков, обронил, что церковь тянет к себе либо лучших, либо худших. Первые строят мост к Создателю, вторые пилят его опоры, а посему каждому, кто способен грести, лучше обзавестись лодкой. Совет был хорош, но куда важней оказались намеки и подсказки, которые столь щедро раздавал кардинал. Они с его высокопреосвященством так увлеклись поисками, что те превратились в игру, а потом вмешалась смерть, и теперь ответов не дождаться. Пьетро их, по крайней мере, не знает, его учили другому. Арлетта взяла с подноса у входа свечу и медленно пошла от иконы к иконе в странном желании докричаться до седого эсператиста. Левий часто вспоминал своего Адриана, значит…

Основатель странной что для Агариса, что для олларианцев Славы отыскался возле Рассветных Врат. Он был хорош собой и фальшив той заносчивой благостностью, до которой никогда не докатится воин, пусть и бывший.

– Это не Чезаре, – бросила кому-то Арлетта и задумалась, куда бы пристроить свечу. Стало жарко, сквозь дымок от курений вонью горелого мяса проступила беда. Ничего сделать было нельзя, оставалось бежать, и они с Марианной бежали, переступая через трупы и рассыпанные узлы с одеждой, домашним скарбом, драгоценным алатским перцем… Джанис с Пьетро держались позади, графиня чувствовала их присутствие, она всегда чувствовала своих мужчин, а погромы связали двух женщин с монахом и разбойником надежней любых клятв и браслетов. Графиня Савиньяк и Звезда Олларии не умрут, пока живы защитники, дальше уж как повезет, но надо спешить, как бы ни ныли избитые ноги и как бы ни хотелось пить.

– Мы выберемся, – шепотом пообещала графиня куртизанке, – мы обязательно выберемся. Осталось не так уж и много.

– Да, сударыня, – откликнулся высокий военный… Адриан, Арно, Ли, Валентин. – Сейчас церковь на всякий случай осмотрят «фульгаты», и можно будет возвращаться.

– Мы ничего не нашли, – подхватил Арно, – в подвале битком дров, а по полу ни кошки не понять, такой кирпич уже пару тысяч лет как делают.

– Я думала, вы на колокольне.

– Мы и там были. Валентин решил проверить, вдруг мы что-то почувствуем, на лестнице же почувствовали.

– А в храме?

– Я – нет, а господин бригадир принялись вспоминать всякую дрянь, совершенно ненужную, вроде лаикской ссоры с менторами. На колокольне это сразу прошло и, кажется, с концами.

– Тем не менее, – взгляд Валентина задержался на кованых цветах, – мне бы хотелось покинуть это место побыстрее. Скорее всего, это страх перед возвращением непонятных переживаний, которые меня тут захлестнули. Мы можем проехать в Гирке, нас там ждут, пообедать и решить, остаемся ли мы на ночь или возвращаемся в Васспард. Я бы предпочел заночевать.

– Я бы тоже, – не стала скрывать Арлетта, – ужин без графа Лукаса пойдет впрок нам всем, к тому же мы сможем спокойно поговорить о здешних странностях. Дитя мое, я правильно поняла, что тебя, в отличие от Валентина, никакая дрянь не посещала?

– Дрянь нет, но… На лестнице мне почудилось, что я в Сэ и ты говоришь про Эмиля… Что, когда я вырасту, станет ясно, похожи мы или нет.

3

«Я счастлива. Я получила твое письмо, и оно оказалась тем, на которое я надеялась, хотя мой разум, разум Гампана, и твердил мне, что талигойский маршал оставит свои сомнения, если они есть, при себе и, сжав зубы, сдержит вырвавшееся в порыве страсти слово. Впрочем, отсутствия сомнений я боялась еще больше, они бы означали, что ты глуп, а я могу позволить себе глупца-любовника, но не мужа. Видишь, я тоже откровенна, и на эту откровенность меня подвигло не столько твое письмо, сколько неудачная попытка вразумить человека, который долгое время являлся моим другом и все еще остается твоим приятелем.

Глупость просыпается, когда слышит что-либо для себя нелестное, а дружба при некоторых обстоятельствах подразумевает откровенность. Мы будем еще и друзьями, Эмиль, ведь ты решился сказать, а мне удалось тебя понять, хотя затем меня охватили сомнения. Нет, не на твой счет, в тебе я уверена, я больше не понимаю, были ли мы с Муцио еще и друзьями, или же я была слишком влюблена и ревнива, а он – занят своими галерами. Море защищает от женщин, но забирает часть души, твою душу мне придется делить с Талигом, его регентом и родными. Твоими, семейство Гампана годится для многого, но оно неспособно вызвать любовь, а значит, и ревность.

Нашему отцу удалось сделать своих детей расчетливыми союзниками, это облегчает игру и исключает ту близость, которая будит досаду, нет, не в любящих, во влюбленных. Ревнивец не в состоянии понять, что приходит в сад любви за цветами отнюдь не первым. Даже оборвав все клумбы, он не получит того, что уже отцвело или же было брошено в другие окна. Я не стану оспаривать тебя у твоей матери, ведь я на нее похожа. И встречать тебя упреками после попоек с друзьями тоже не стану. Скажу больше, я не убью ни одну из твоих любовниц, когда они у тебя появятся, и, скорее всего, буду тебе верна, но сперва нам нужно встретиться, и желательно – стремительно и скоротечно, чтобы у нас не осталось сил думать. Нужно вспыхнуть еще раз, только тогда мы перестанем бояться неповторимости.

Я не знаю женщины, что была с тобой в эту зиму, но напугала тебя не я, а она. Если бы ты был лишь с войной, ты бы помнил наше безумие, которое едва не остановило армию, но ты, как и многие, подпустил к себе обыденность. Ты смотрел на нее и боялся, но ум напоминал: тебе предстоит долгая жизнь не с ней, а со мной, и ты стал бояться меня. Не надо, я могу убить, я могу уйти, но я не сделаю дни одинаковыми, а ночи пустыми. В этом мы с тобой сходны, а значит, звезды будут вспыхивать и осыпаться в наши ладони. После встречи с тобой мне стали сниться пожары, во сне мне бывает страшно, но, когда я просыпаюсь, становится очень счастливо, ведь это еще один отблеск нашего с тобой пламени. Я его чувствую и понимаю, но я привыкла думать, а ты – действовать. Меня рядом нет, и ты начинаешь думать и бояться. Не надо, любовь длиной в годы и десятилетия бывает, и она не столь скучна, как тебе сейчас кажется. Вспомни своих отца и мать, которой я слегка боюсь, – да, я умею и это. Бояться. И идти навстречу страху я тоже умею, поэтому я еду в Талиг, благо есть дела, которые наш новый герцог и его глупый сын не делают, потому что не догадываются об их важности, хотя если бы догадались, у них бы ничего не вышло, можешь мне поверить. И еще можешь мне поверить, что твои сомнения в любви – дрейф штормующего корабля, а уверенность известного тебе принца Луиджи в своем чувстве – вечный покой врытой в землю бочки. Лучшее, на что она может рассчитывать, это вздохи поселившейся в ней лягушки.

Мне жаль принцессу Юлию, мне всегда жаль тех, кто вынужден жить рядом с чужими выдумками, а выдумка Луиджи не из добрых и не из умных. Если бы девочка из Бордона, которую он якобы полюбил, не сказав ей ни слова, стала его женой, ей бы пришлось еще тяжелей, чем Юлии, ведь живой человек не может срастись с воспаленной мечтой неумного человека, а мечтатели бывают много злей и несправедливей менял, которым не придет в голову обвинять росу в том, что она не жемчуг. Сама не понимаю, почему меня так взбесил мой разговор с Луиджи, ведь я намерена покинуть Фельп, так какое мне дело до его будущего герцога? Я прежняя сходила бы сейчас с ума от ревности, я нынешняя еду в Валмон и думаю об урготской принцессе…

Письмо было очень большим, в чем-то понятным, в чем-то – нет, его привезли вчера, и Эмиль успел перечесть написанное раз десять, так и не поняв, счастлив он, напуган или удивлен.

Любовь началась странно, почти умерла среди снегов и войны, а теперь мерцает впереди не то как свеча, не то как маяк, только вот гаснущий или разгорающийся?

Франческа увязала свои сны с любовью, это лучше той жуткой зауми, над которой бьются Ли с Ойгеном, но что она ответит, узнав уже о его снах? О том, как у нее в руках вспыхивают цветы, как она сама становится пламенем? Это был последний непонятный сон, дальше сплюшцы взялись за ум и исправно тащили под подушку всякую мелочь, вот днем что-то непонятное однажды накатило, и тут уж любовь точно была ни при чем.

«После встречи с тобой мне стали сниться пожары…»

Нужно было отвечать и срочно писать матери, а еще лучше к ней съездить и все объяснить, пусть спросит своего Бертрама… Только о чем? Готов ли, хочет ли Эмиль Савиньяк граф Лэкдеми жить в вечном пожаре, решать ему самому.

Маршал покачал головой, словно споря с кем-то отсутствующим, и решил действовать, а именно объявить Ойгену о своем скором отъезде в Старую Придду. Делать это было лучше за обедом, а посему один из порученцев помчался к бергерам, а второй – в «Разгульного чижа» с заказом и оговоркой о недопустимости чрезмерного количества специй. Дальше надо было садиться и писать в Валмон «госпоже Скварца в собственные руки», Эмиль сел и уставился на бумажный лист, но, видимо, для вдохновения не хватало висящего над головой сражения. Минуты шли, нужные слова не складывались даже в голове, не то что на бумаге. Оставалось заняться армией, а после, спровадив Ойгена, не глядя написать о пылающих дельфиниумах и о том, что встреча в самом деле нужна. Хоть и не так, как разговор с матерью или попойка с Ли и Рокэ.

Эмиль с чувством почти выполненного долга захлопнул чернильницу и сунул бумагу в бюро. Он все равно бы ни кошки бы не написал, потому что… Потому что о Вороне только вспомни!

– Если я не путаю, – заявил тот с порога, – у нас ожидается Хайнрих, а если путаю, обойдемся слегка эсператистским епископом и собственным кардиналом.

– Бонифаций – это серьезно. – Хорошо, что они с Эпинэ здесь и не одни, вот бы еще и Ли… – ты о моем блудном братце что-то знаешь?

– Что-то знаю. Если Вальдес не подбил его порезвиться дополнительно, через недельку сможешь запустить в него сапогом.

– Лучше в тебя, – рассмеялся Эмиль. – Ро, тебя еще некоторые кэналлийцы с ума не свели?

– Нет! – Эпинэ был сама решительность. – Рад тебя видеть, Эмиль, как спина?

– Никак, то есть я о ней забыл. Что делаем?

– А что в подобных случаях делают все приличные люди?

То, что посланный к «Чижу» теньент вернулся именно в это мгновенье, было чистейшим совпаденьем. Одним из тех, что сопровождали Рокэ всю жизнь. Вошедший с черного хода порученец о высоких гостях не подозревал, но, надо отдать ему должное, с потрясением справился, без намека на заиканье доложив, что обед доставят к указанному сроку, а распоряжение об уменьшении количества специй будет учтено.

– Некоторые приказы лучше не исполнять, – со знанием дела объявил регент и Первый маршал Талига. – Особенно преступные и недальновидные. Возвращайтесь и предотвратите это скучное безобразие с учетом смены диспозиции.

– А что, – хмыкнул Эмиль, глядя вслед исчезнувшему за дверью теньенту, – если он сочтет, что ты имел в виду Ойгена?

– Вряд ли тупость твоих штабных простирается столь далеко; впрочем, я Ойгена уже предотвратил, в смысле перенес на утро. Пить кэналлийское и шадди лучше без бергеров. Для них лучше.

4

Если не считать шадди, в Гирке все было устроено просто замечательно, выбор же между отсутствием Лукаса и морисского зелья, без которого еще никто не умер, сомнений не вызывал. Тем более что спать не хотелось совершенно, под такие разговорчики, пожалуй, уснешь! Зато было совестно перед брошенными на растерзание старому балбесу мальчишками.

– Ты становишься задумчив, – укорила мать, – что наводит на мысли о твоей и Эмиля несхожести. Конечно, напряженную работу мысли можно списать на влияние господина бригадира.

– Он не виноват. – Один вечер младшие «спруты» как-нибудь перебедуют, зато потом все изменится. – Я просто думал, что у нас тут нет Лукаса, а у Клауса с Питером – есть.

– И тебе стало стыдно? – Валентин поправил покосившуюся было свечу. – Мне тоже, хотя прежде я о братьях почти не думал. Тем не менее возвращаться в Васспард меня не тянет, я все больше понимаю Ирэну и все меньше хочу окончить свою жизнь в родовом замке.

– Можешь окончить у нас. – Нету шадди – пей вино, под него думается не хуже, по крайней мере сначала. – Нам не жалко!

– Ро… – мать, словно подслушав мысли, поднесла к губам бокал, – Робер Эпинэ собирается жить в покинутом при маршале Рене замке. Почему бы вам не поступить так же, у вас ведь несколько поместий.

– Считая с тем, что возле Олларии, девять. Признаться, я уже думал о Гирке, но теперь полагаю, что сперва следует прояснить вопрос с прибрежной церковью. Сударыня, вы обещали рассказать, почему она вас так заинтересовала.

– Будет лучше, если мы выскажемся все, причем начинать вам, Валентин.

– Извольте. Разумеется, после вашего намека я освежил в памяти все, что связывает наши владения с правлением Лорио Слабого. Самое впечатляющее – это, конечно, смерть короля в ныне не существующей Новой Придде.

– До этого дойдет, но сейчас нам нужны более ранние события.

– Как скажете. Максимилиан, последний из Пенья и первый из герцогов Придд, умер четырьмя годами прежде короля. Подозревали отравление, тем более что вместе с герцогом скончались два его старших сына. Младший, Юстиниан, в это время находился в Бергмарк, что, видимо, его и спасло.

– Герцог Юстиниан прожил девяносто два года, – негромко и с расстановкой произнесла мать. Она смотрела на пламя свечи сквозь вино. Так часто делал Рокэ.

– Он пережил сыновей и внуков, – Валентин тоже говорил тихо, – титул перешел к правнуку. Вместе с новым гербом.

– Легенду о мести спрута я знаю, а вот знаете ли вы алатские сказки?

– Лишь те, которые упоминал монсеньор Лионель. Он рассказал нам с Ирэной о темной воде и о том, как алатские ведьмы поднимают мертвецов.

– Сказок в Черной Алати много больше, и некоторые неплохо увязываются с нашими поисками, но сперва займемся политикой. Дидерих, в котором я искала намеки, меня утомил, и я задумалась о поездке Юстиниана Придда к бергерам. Молодые аристократы имеют обыкновение путешествовать, но те времена были, мягко говоря, непростыми. Золотую Империю только что разодрали на куски бывшие провинции, новоявленные короли как могли глумились над отдавшим им больше чем всё Раканом, а церковь открыто выступила против «демонских отродий», к которым принадлежали и Повелители Волн.

– Видимо, поэтому Максимилиан и сосватал наследника с гайифской девицей, что напугало уже королевское окружение.

– Несомненно, однако Юстиниана он отправил отнюдь не в Гайифу.

– Мне это трудно объяснить. Разве что, по мнению герцога, поездка к агмам должна была убедить короля, а вернее, его мать и кардинала, в том, что Придды не смотрят на юг.

– Или же гайифское сватовство отвлекало от севера. Порой то, что на первый взгляд не допускает иных толкований, на самом деле доказывает прямо противоположное. Когда его высокопреосвященство подводил меня к мысли, что Эрнани никто не убивал, его решающим доводом стало признание Рамиро в убийстве.

Я подвожу вас к мысли, что Придды, Ноймаринены и агмские вожди собирались объединиться и предпринимали в этом направлении определенные шаги, которые старались скрыть. К несчастью, гайифский финт Приддов в окружении Лорио восприняли серьезно, хотя нельзя исключать и того, что там раскрыли подлинный замысел Максимилиана. В любом случае Повелитель Волн унес с собой в могилу немало тайн, среди которых, очень на то похоже, была и тайна клада.

– Мама, ты так уверена. Почему?

– Я отнюдь не уверена, но когда сходится столько нитей, это достойно проверки. Суди сам, мы уже пришли к выводу, что Ноймаринены пустили в ход золото Манлия, когда порвали со сдавшимися на милость победителей Раканами. При таком раскладе было бы естественным передать часть средств союзнику. Максимилиан золото принял, укрыл в надежном месте и умер. Вернувшийся Юстиниан о кладе не знал, а если Ноймаринены ему и сообщили – не смог найти.

– Однако союза Ноймара и Придды не случилось.

– Возможно, Юстиниан, оценив положение, счел, что при нужде он успеет отложиться, и сосредоточился на мести. Я не настаиваю, что все так и было, да это и не столь важно: для нас главное – клад. Валентин, боюсь, нам придется раз за разом тревожить память ваших предков, чему они вряд ли бы обрадовались.

– Монсеньор Лионель знает куда более болезненные наши тайны. – Придд был совершенно спокоен, не то что на берегу. – Поверьте, я весьма далек от обожествления моих прародителей, после писем королевы Бланш это не столь и трудно.

– Тогда самое время заняться алатскими сказками. Арно, ты помнишь про Аполку?

– Угу. – Нашли что на ночь глядя вспоминать! – Я этой твари боялся лет до десяти, если не больше. При жизни она была женой кого-то из Балинтовых предков, то есть не совсем она… Тьфу ты, кляч… Мама, пугай его сама.

– Обстановка вполне к этому располагает. – Опять этот взгляд сквозь вино! Смотрела она так прежде или нет? – Вино, вечер, зима, передышка в войнах… Бесстрашные люди порой любят слегка побояться. Стань вы на зимние квартиры рядом с алатами, Карои не преминул бы вас развлечь.

– Он бы иначе рассказывал, а я бы иначе слушал. Сейчас мне нужно не бояться, а понимать.

– Что ж, попробуйте. – Почти нетронутый бокал возвращается на стол и словно бы втягивает в себя огонь свечей. – Уроженцы Черной Алати любят вспоминать, как из дома убегал потрясенный горем человек, а возвращалось нечто, принявшее его облик. Порой оно мстило, порой спасало, но чаще всего так или иначе изводило оставшихся, которые до последнего не понимали, что происходит. Оборотни не боялись ни огня, ни солнца, ни текучей воды, ни молитв, у них имелась тень, а ноги оставляли человеческие следы. Можно ли было понять, что это не человек? Некоторым удавалось; иногда выходило даже договориться, но свое слово нечисть держала довольно-таки своеобразно и отнюдь не всегда.

Человеческая логика, дети мои, годится для людей, но не для кошек или змей, а непонятная и непонятая правда, особенно не единожды пересказанная, превращается в сказку. Попробуйте представить, ну хотя бы… что понесли бы дальше девицы из свиты Октавии, услышь они про Удо Борна, Мелхен и герцога Придда.

– Чушь они понесут! – Таким дурындам лучше вообще ничего не говорить, особенно Гизелле… – Хоть бы Большой Руди не проговорился… Валентин, он ведь знает про историю с твоей кровью и пегой клячей?

– Да, мы с Мелхен рассказали тогда еще регенту все, хотелось бы надеяться, что он обсуждал услышанное не с супругой, а с бароном Райнштайнером. Сударыня, алатские сюжеты, на мой взгляд, напоминают баллады о женщинах, которых встречают ночью на перекрестье дорог и приводят в свой дом.

– Или никуда не приводят, потому что не доживают до утра, – мать казалась рассеянной, но это было сосредоточенностью. – Не столь давно до утра не дожил виконт Мевен.

В ответ Валентин приподнял бокал, будто помянул, хотя почему «будто»?

– Я слышал, что наследник Флашблау-цур-Мевенов скоропостижно скончался. – Все слышали, чего уж там! Об этом и Эпинэ говорил, и тетка Анна усиленно объясняла, почему сестры бедняги явились на прием в трауре. – Меня это неприятно поразило, хотя мы и не были близко знакомы.

– Марсель Валме, не без оснований опасаясь Дораков, решил проводить Робера и его гостей до Старой Эпинэ. – Негромкий ровный голос, будто в самом деле сказку рассказывает, только сказка о знакомом – это уже жизнь! – Так вот, по его наблюдениям, по утрам виконт Мевен выглядел больным, хотя к полудню это проходило. Само по себе это значило мало, но однажды Валме с кагетским послом застали Мевена в обществе красавицы, которая никоим образом не соответствовала заурядному постоялому двору, где это происходило.

– Так, по-твоему… – Ничего же себе, что на дорогах творится! – по-твоему, Мевен где-то разжился закатной тварью, которая его и доконала?!

– Я не исключаю этого, а посему будьте осторожны, встретив на закате одинокую девицу, которой самое место во дворце.

5

Почему она уверена, что Придд взволнован? Ни по взгляду, ни по манерам ничего не заметишь, вот у Малыша все на лице написано. В детстве он боялся становящихся ночью темными ковра и печи; и Аполки боялся, верней, того, что уходит один, а возвращается – другой. Это в самом деле страшно, только она никуда не уходила, как и Ли, их превратила в закатных тварей Габриэла Борн. Своим выстрелом.

– Сударыня, вам налить?

– Пожалуй. Еще немного, и пить не шадди у меня войдет в привычку.

– Так не за пустым же столом бояться, – Арно тоже подставил бокал. Приличная мать разразилась бы речью о пагубности пьянства, мармалюка предпочла чокнуться. – Ты думаешь, здесь тоже нечисть порезвилась? В смысле, Максимилиана и его наследников сожрали?

– Нет, я склоняюсь к тому, что их отравили. Звезды с этим тоже согласны, вернее, согласны с тем, что год для первого Придда выдался смертельно опасным. Валентин, если вы знаете что-то, опровергающее мои предположения, не стесняйтесь. Порой мне нравится чувствовать себя не слишком умной, боюсь, иная формулировка вас покоробит.

– Увы, сударыня, видимо, подразумеваемое вами слово вам не подходит, как сказал бы сержант Кроунер, категорически.

– Коте-го-ирчески, – тут же поправил Арно, – так он говорит.

– Очаровательно. – Теперь главное – не выдать Бертрама с Валме, хотя Валентин наверняка догадается. Если найдет время задуматься о чудесных исцелениях. – Итак, нам доподлинно известно, что загадочная женщина убила себя в самом начале круга Молний. Лорио Слабому тогда не исполнилось и двадцати, а родившийся в первом году Круга Юстиниан был младше короля на семнадцать лет. Еще мы знаем, что ставший примерно тогда же эсперадором Теоний искоренял все, что уцелело от абвениатства, и продолжалось это искоренение вплоть до первого визита морисков в Агарис.

– Мтсарах Справедливец утопил конклав в сорок четвертом году. – Нет, детище не щеголяло знаниями, оно пыталось думать и, кажется, успешно. – После этого в Талигойе стало как-то спокойнее. То есть Юстиниан смог не отделяться, но ведь до этого еще нужно было дожить.

– Тем более что вначале на морисков никто рассчитывать не мог. – Понимает Придд, к чему она ведет, или еще нет? Марсель бы понял, но он держал морок за волосы и знает про Марианну и адъютантика… Как же его звали? Жером? Нет, Жильбер! Бедный мальчик, лучше бы ему второй раз сжечь Сэ, а он сгорел сам. За своего «Монсеньора». – Юстиниан в своей мести обошелся без Мтсараха. Валентин, это ничего, что я называю ваших предков по именам?

– Нет, сударыня, так гораздо удобнее.

– Отлично. Итак, Юстиниану, когда скончались его отец и братья, шел двадцать шестой год. Согласно бытовавшим в те времена правилам, ему следовало жениться на невесте старшего брата, ведь предполагался союз не двоих людей, а двух фамилий.

– Юстиниан разорвал помолвку под предлогом того, что является герцогом, а в брачном договоре женихом был назван наследник дома Приддов. Это решение нашло полное понимание и поддержку при дворе. Нам никогда не узнать, сам ли Юстиниан остановил свой выбор на дочери кансилльера или же ему навязали этот брак, но, кажется, он вышел вполне удачным.

– Спасибо, Валентин. Нам важно, что на именование первенца в Новую Придду прибыл весь двор, наутро же после празднеств король, кардинал и кансилльер были мертвы. Якобы их убили отравленные иглы, скрытые в замках гайифских шкатулок, непостижимым образом оказавшихся среди положенных по этикету подарков, однако в подобное мог поверить разве что Дидерих.

– Истинным убийцей полагали младшего брата короля, но предпочитали молчать. Эрнани Седьмой оказался лучшим правителем, чем Лорио, ему, по крайней мере, удалось несколько унять эсператистов и не допустить истребления «демонских потомков», но где же золото Манлия?

– Очень надеюсь, что в Гирке. – Сейчас будет очень скользко, но подоплеку спасения Ро от огня лучше не выдавать даже Придду. – Валентин, мой сын пока ничего не понимает, а вы?

– Признаться, тоже. Разве что Юстиниан родился не в Новой Придде, а в Гирке, и здесь же прошло его раннее детство. Это имение полюбилось его матери, герцогине Лавренции, но она никак не может быть искомой дамой. Супруга Максимилиана умерла после долгой изнурительной болезни и должным образом похоронена в фамильном склепе.

– Как и Эрнани Последний, но королю посчастливилось быть погребенным дважды, а герцогине лишь единожды, и к тому же – тайно. Вспоминайте, я нашла это в ваших же хрониках: в середине четырехсотого года круга Волн по настоянию конклава Лорио выдал на расправу эсператистам двадцать шесть эориев из Левкры, среди которых были отец и братья герцогини Придд, урожденной Кулла. Несчастные вместе с семьями пытались найти убежище в Талигойе, но искать защиты у слабых правителей бессмысленно, тем более если им грозит схожая опасность.

– Вы правы, – рука Придда сжалась в кулак, правда, лишь на мгновенье, – мне все чаще кажется, что Лорио напоминал Фердинанда. Да, у Лавренции Кулла несомненно была причина покончить с собой, но при этом она убила бы и ребенка, которого носила.

– А теперь правы вы, но одно другому не противоречит. Юстиниан благополучно появился на свет, значит, герцогиня Придд дождалась родов, на время которых, как и положено, покинула двор и уединилась в Гирке. Дальше, как мне кажется, случилось вот что.

Более или менее оправившись, Лавренция велела одеть себя в большой придворный туалет и проводить в береговую церковь, где оставить в одиночестве для молитв и размышлений. Ничего удивительного в этом не было, а собой эории из дома Волн владеть умеют. Лавренция знала о старом святилище и, очень на то похоже, была тайной абвениаткой, абвениаты же в ряде случаев самоубийство не просто оправдывают, но считают единственным выходом. Вы оба читали Лахузу и Иссерциала и представляете, что это за случаи.

Что именно заставило супругу Максимилиана всадить себе в сердце кинжал, нам в точности не узнать, но я бы поставила на страх. На тот страх, от которого бегут в смерть; женщина могла бояться как за себя, так и за мужа с детьми, которые из-за нее, Лавренции Кулла, стали бы следующими жертвами. А может быть, ее убило предательство Максимилиана, не ставшего защищать родных. Нельзя сбрасывать со счетов и любовь – кто-то из обреченных на страшную смерть в мертвых озерах мог забрать с собой сердце благородной герцогини.

– Тогда, – уверенности в голосе Арно могло быть и побольше, – выходит, что самоубийство этой… Лавренции скрыли.

– Для Максимилиана это был единственный выход, – Валентин не столько объяснял, сколько думал вслух. – В Агарисе к тому времени уже додумались карать за грехи умерших их родню, особенно если та была богата, а с точки зрения эсператизма самоубийство – чудовищный грех, немногим уступающий святотатству. Сударыня, если я правильно понял ваши намеки, вы считаете, что место герцогини занял оборотень?

– Я в этом убеждена. – Не забыть бы попросить Ро не вспоминать при Валентине агарисскую Лауренсию. – Герцогу Максимилиану повезло однажды встретить закатную тварь. Вряд ли она была здешней, скорее всего, последовала за кем-то из гайифских эориев, но, добравшись до Придды, оставила бывшего возлюбленного, то ли приглядев для себя старое святилище, то ли ради Повелителя Волн. В последнем случае самоубийство герцогини можно объяснить еще и ревностью – если она застала мужа с любовницей. Или страхом безумия – если женщина увидела с ним себя.

– Это оно… – сын явно подыскивал слова, – она убила герцога с сыновьями?!

– Не думаю. Придды погибли в Кабитэле, а занявшая место герцогини тварь почти наверняка держалась поблизости от святилища, из чего и можно сделать вывод о ее природе.

– Найери?

– Да, Валентин, скорее всего. Она оставалась в храме, самое малое, до возвращения Юстиниана, которому вольно или невольно помогла отомстить. Я ставлю на то, что новый Повелитель Волн ей приглянулся и она не желала остаться еще и без него. Спутники Абвениев спасали своих избранников за счет жизни тех, кто был им неважен. – Бедная Марианна, бедный Ро! – Только не делайте вид, что вы не читали «Астэриаду».

– Ну, мама…

– Сударыня, я ее прочел в пятнадцать лет.

– А я… – оторопел сын, – в тринадцать.

– Дитя мое, я тобой горжусь. Тогда вам не надо объяснять, что после ухода богов астэры начали пить силы своих смертных любовников. Обычно они довольствовались немногим, и жертвы отделывались легким недомоганием.

– Как Мевен, – уточнил Арно. – Но тогда почему он умер?

– Нам важней, почему умерли король Лорио, кардинал и кансилльер. – Вот тебе и Малыш! – Предположим, прикипевшая к Юстиниану астэра отправилась с ним в Новую Придду, благо это не столь далеко от Гирке. Несчастливо женатый король, принужденный саном к воздержанию кардинал, достигший опасного для мужчин возраста кансилльер, а возможно, и кто-то еще были для проголодавшейся без своего святилища нечисти легкой добычей. Сами того не подозревая, они вступили в смертельно опасную связь, о чем узнал Юстиниан.

– Как?

– Скорее всего, испытывавшая к Повелителю Волн определенные чувства найери просто ответила на с умом заданные вопросы, и Юстиниан, всё взвесив, решил рискнуть. Он принял яд или нанес себе смертельную рану в расчете на то, что, спасая избранника, закатная тварь без колебаний выпьет тех своих любовников, до которых сможет дотянуться.

– Подобная месть вполне в духе нашего семейства, – сразу же согласился Придд. – Если бы я имел подобную возможность и не имел другой, я бы именно так и поступил. Вы несколько раз упоминали долголетие Юстиниана, это ведь еще один из признаков связи с закатными тварями?

– Если верить алатам, то да.

– В таком случае у нас есть дополнительное подтверждение. Сохранилось два изображения герцога Максимилиана, вы их видели, но не знаете, что они повешены не в том порядке, как следовало бы. На портрете, написанном за год до смерти, Максимилиан выглядел едва ли не моложе, чем в год рождения младшего сына. Наследники сочли, что картины перепутали по нерадивости, и исправили «ошибку».

– Очень интересно. Мне кажется, я вас убедила.

– Несомненно, но как же жаль… Жаль, что сейчас ундовы ивы одиноки. Или… нет?

– Если бы найери осталась, в Гирке появились бы собственные сказки.

– А их нет. Что ж, значит, она ушла. Хотелось бы знать, куда и когда.

– Возможно, она почувствовала, что над Агарисом собирается гроза, и захотела ее увидеть. – А вот это пусть знают, но только это! – Фельпский капитан, присутствовавший при казни уже нынешнего конклава, заметил нечто странное. Очень странное и очень страшное при всей своей красоте.

– Я тоже увижу страшное, – внезапно пообещал Арно. – Во сне. Пожалуй, я буду спать со светом. Валентин, ты-то хоть боишься?

– Я сожалею… Сударыня, разрешите еще немного вас дополнить. Максимилиан в память о скончавшейся от тяжелой болезни супруге направил в Агарис богатый вклад, а в своих владениях возвел и обновил несколько храмов, для чего ему потребовался ноймарский гранит. Спрятать в одном из возов с камнем золото и незаметно перенести его в ставшее тайником святилище было не столь уж и трудно. Правда, тогда об этом узнала бы найери, а от нее и Юстиниан.

– Вряд ли подобные создания осознают ценность золота. Конечно, задай Юстиниан нужный вопрос, она бы ответила, но он, по всей видимости, не задал.

– Да, все сходится. Пожалуй, мне тоже придется пожертвовать на храм и произвести некоторые переделки.

– Если хотите, я напишу графу Валмону, у него есть просто отличные архитекторы, а желание проверить церкви после того, что произошло вчера, вполне понятно. В первую очередь все будут думать о Васспарде.

– Забудешь о таком, – фыркнул сын, откровенно прикидывая, не пора ли сморозить какую-нибудь глупость или, того лучше, открыть пару новых бутылок. Не понадобилось, местный слуга доложил о прибытии курьера из Васспарда. Лукас явно не мог сидеть спокойно.

Тикали часы, Малыш жмурился, Валентин с непроницаемой физиономией читал послание, гонец, высоченный «лиловый», изображал статую.

– Ответа не будет, – Придд положил бумагу на стол, – ступайте отдыхать. Граф Альт-Гирке полагает правильным сообщить мне о скоропостижной смерти мэтра Цвиссига и о своих подозрениях на сей счет. Управляющий, которому я склонен доверять в большей мере, полагает, что всему виной застарелая сердечная болезнь вкупе с потрясением от смерти родственника.

– Бедняга ментор, – посочувствовал сын, – нет бы помер кто-то вроде Шабли. Валентин, а с кладом-то что?

– Пока не знаю. Мне бы не хотелось сносить Максимилиановскую церковь, но я не представляю, как искать подземное святилище. После Двадцатилетней храм возвели на уцелевшем фундаменте, а в сохранившемся с прежних времен подвале успешно хранят дрова. Я принадлежу к дому Волн, я почувствовал что-то странное еще на лестнице, и это чувство не покидало меня, пока мы вновь не поднялись на тракт, но и только. Прежде, впрочем, не было и этого.

– Прежде, – Арно приподнял воображаемую шляпу, – ты не был главой дома и этим… Повелителем Волн!

– А ты, – с достоинством отпарировал означенный Повелитель, – прежде не был заразой. Сударыня, я не рискну предложить вам здешний шадди, но можно сварить шоколад и открыть еще вина. Вы поможете мне написать Проэмперадору Юга?

– Бертраму, что ли? – Арно оттолкнул тарелку с орехами. – Успеется, сперва надо с твоими братьями решить. Ну хорошо, Клауса ты забираешь, но не держать же Питера в этом склепе даже без ментора! Может, он печек и ковров и не боится, но спать одному в целом крыле! Я бы от такого свихнулся.

– Разумеется, Питера я в, как ты очень удачно выразился, склепе не оставлю. Для начала мне придется отправить брата к Ирэне, надеюсь, это не помешает ее счастью.

Глава 7

Васспард. Акона

1 год К. Вт. 1-й день Зимних Волн

1

Гирке проводил гостей солнцем, Васспард встретил хозяина тучами, чуть ли не рассевшимися по башням, да родственничками, которых Арно потихоньку начинал считать своими. В том смысле, что вежливо поддакивать больше не выходило. Лукаса все ощутимей тянуло треснуть, графинь разогнать, а мальчишек схватить в охапку и уволочь подальше от стылых прудов с озверевшими утками. Тем не менее пришлось влезать в мундир и сопровождать мать на обед.

По дороге почтительный сын слегка поплакался почтенной родительнице и услышал, что она тоже является графиней, а посему свору Альт-Гирке лучше называть как-то иначе.

– Хорошо, – буркнул Арно, – я буду звать их утками.

– Слишком безлико, – безмятежно указала мать. Словно только их и ждавший слуга распахнул дверь в Малую гербовую столовую, забили крыльями безликие утки, и началось…

Лукас крякал, его супруга подкрякивала, Арно бесился, Валентин держался, и все усиленно кушали. Первые две перемены хоть как-то спасало то, что обед был предпоследним, о чем виконт не уставал себе напоминать. Кровь Рафиано с одолевавшей своего обладателя злостью справлялась все хуже, наружу так и норовило вылезти нечто дикое, скорее всего – алатское. Сдерживаясь из последних сил, Арно затолкал в себя кусок пирога и поднял глаза от тарелки. Это было ошибкой.

– Вы плохо кушаете, – объявила сидевшая напротив Клара-Неонила, – вы очень плохо кушаете. Это может быть первым признаком лихорадки. Мы с Гертрудой видели, как вы умывались снегом, не представляю, как ваша матушка это допускает.

– О, – немедленно вступила матушка, – это такие пустяки. Я допускаю много больше: все мои сыновья воюют.

– Вы, – немедленно ввернула Гертруда, – кажетесь героиней Иссерциала, это они говорили своим сыновьям: «Иди и сражайся!»

– Вами невозможно не восхищаться, – вновь завладела мячом Клара-Неонила, – но я бы так не смогла…

– В чем-то вы правы. – Какой разный у матери может быть прищур, то смешливый, то сосредоточенный, а бывает, как сейчас. – Женами военных не должны становиться трепетные создания. Дитя мое, надеюсь, ты не свяжешь судьбу с девицей, которую приводят в ужас даже самые невинные торские привычки?

– О да… матушка, – немедленно подтвердил обладатель упомянутых привычек. – Я никогда не совершу подобной подлости и не загублю едва расцветший цветок.

Оба расцветших далеко не едва цветка дружно сверкнули глазками, они были готовы покусать излишне заботливую маменьку, отчего настроение Арно чуточку улучшилось. Виконт прикидывал, как повторить столь удачный разговор в Старой Придде, слуги меняли тарелки и вносили десерты, изысканное общество позволяло положить себе немного того, самую малость сего и капельку вот этого, не прекращая при этом рассуждать о церковной архитектуре и загробном спасении.

– То, что вы вспомнили о Создателе, похвально, – трубил малость притихший, когда вперед вырвались дамы, Лукас, – однако в первую очередь надлежит озаботиться выбором священника, который в состоянии помочь в искуплении ваших и родительских грехов. Архитектор ничью душу не спасет, затеваемые вами переделки – лишь дурная трата средств, на которые можно заказать молебны в лучших храмах. В первую очередь вам следует подумать о переносе праха родителей в фамильную усыпальницу.

– Сейчас это невозможно, – Валентин все еще был вежлив. – Оллария недоступна, к тому же я не считаю правильным тревожить прах умерших, если, конечно, они похоронены согласно обряду. Тем не менее о семейных делах вы заговорили вовремя. Изначально я намеревался взять с собой лишь Клауса-Максимилиана, но печальные события последней недели не позволяют мне оставить Питера-Иммануила в Васспарде. Я временно передам его на попечение нашей сестры графини Ариго, здесь же начнутся работы, которые доставят ряд неудобств обитателям дворца.

Это было бы весьма прискорбно, но положение в Талиге заметно улучшилось, и у вас больше нет необходимости хоронить себя в провинции. Надеюсь, что в самое ближайшее время мои кузины Гертруда и Габриэла будут приглашены ко двору ее высочества Октавии. Собственно говоря, это уже бы произошло, если бы граф Лукас в ответ на письмо герцогини Ноймаринен посетил Старую Придду и принял участие в чествовании его величества.

– Мы… – выдохнула Габриэла, – …мы не знали…

– Придворные туалеты… – простонала Клара-Неонила, – три больших придворных туалета… это невозможные расходы… невозможнейшие…

– Мои владения, – Валентин отрезал от яблока идеальный кусочек, – благодаря рачительному управлению приносят хороший доход, и я готов выделить его часть на помощь тем из моих родственников, кто в этом нуждается.

– Как это с вашей стороны благородно, но мы бы в любом случае…

– Приглашение ко двору – огромная честь, однако граф Гирке…

– Альт-Гирке, дорогая, – напомнила о себе Амадея-Алиция. – Наш милый граф Гирке в это время не покидал классной комнаты…

– Граф Лукас, – бросилась на защиту супруга Маргарита-Констанция, – отвечал перед Создателем за вашу безопасность и не мог быть уверен, что приглашение в Старую Придду не является ловушкой!

– Письма так легко подделать, – согласилась Клара-Неонила. – Страшная судьба Ангелики…

– И не только ее… Мой брат, его очаровательная Адель…

– Это был страшный год… страшный…

– Отъезд назначен на послезавтра, – то, как Валентин резал яблоко, сделало бы честь хорошему геометру. – К этому времени мы с управляющим как раз закончим работу с наиболее неотложными бумагами. Клаус-Максимилиан, вам следует заняться сборами. Питер-Иммануил, вам тоже полезно решить, с чем вы не готовы расстаться.

– Да, монсеньор, – Клаус чуть ли не светился, ради того, чтобы стать унаром, он был готов немедленно бросить всё. Вот бы ему повезло с друзьями!

Тех, кто дорос до Лаик, тьфу ты, до Вальдзее, Арно наперечет не помнил, но кажется, кто-то из младших Катершванцев вполне годится. Если так, надо напустить на них Йоганна…

– Дитя мое, – мать поднесла к виску правую руку, – у меня слегка разболелась голова. Тебя не затруднит проводить меня в мои комнаты?

– У вас есть нюхательная соль? – затрепыхалась Габриэла, похоже, она была самой наивной. – У маменьки есть агарийская, очень хорошая.

– Нет-нет, мне помогает только моя… Видимо, меня утомила дорога, прошу нас с сыном простить.

О том, что следует отцепить салфетку, Арно вспомнил, поймав материнский взгляд. Мимолетной задержки никто не заметил, а если и заметил, вряд ли истолковал правильно. До салфеток ли, когда речь о приглашениях, вспомоществованиях и прочих туалетах? Тошнотворие какое! И надо же было втравить в него Эдиту с Амандой, это же как… как форель в болото выпускать.

2

Тот, кто сложил историю Круга Скал из историй любви, был мудр, он знал многое и отвергал грязное. Даже найди Мэллит вобравшую в себя свет книгу в трактире или лавке старьевщика, она бы ее читала и перечитывала, но дар нареченного Ли стал для гоганни дороже Кубьерты. Сегодня исполнялось два месяца с начала года первородных, когда Мэллит услышала свое сердце и открыла золотистый том. Гоганни прочла книгу, не пропуская ни строки, и вернулась к ее началу, теперь она выбирала рассказы о Савиньяках. Рожденные в этом доме умели любить и не страшились странного. Морис Савиньяк был сед и вдов, но юная Раймонда Карлион предпочла его всем прочим. Бурной ночью дева, тайно покинув замок отца своего, отправилась к любимому, и первородный Морис открыл двери и сердце той, что стала его последней звездой… Мэллит смотрела на портрет графини Савиньяк и вспоминала сгоревшее и вновь вспыхнувшее. Разве ничтожная не уходила тайно из дома в поисках радости? Разве не готова отдать жизнь за миг любви?

Гоганни думала о смелой Раймонде и о себе, пока не раздался крик желающего войти кота. Мэллит открыла дверь, но черно-белый всего лишь сопровождал подругу.

– Ты пойдешь со мной? – спросила Селина.

– Если нужно, – Мэллит посмотрела в окно, за которым крутился серый снег. Почему он, упав на землю, становится белым, гоганни не понимала, но пепельная круговерть тревожила и напоминала о чем-то, чего, возможно, никогда не было. – Куда мы идем и надо ли брать корзины?

– К Эйвону, мама все-таки ему написала. Письмо люди графини Ариго привезли мне, и теперь я должна его передать, а мне не хочется. С некоторыми людьми трудно говорить, потому что они придумывают то, чего нет, и поэтому не могут понять, что есть на самом деле. Если бы Маршал думал как Эйвон, он бы не поймал ни одного голубя.

– Маршал тоже приходит, когда он не нужен, – Мэллит погладила вскочившего на окно кота. – Я всегда его боюсь, когда несу горячее, и потом он часто кричит, когда мы заняты и не можем открыть ему дверь, а когда открываем, садится и никуда не идет.

– Это другое дело! – Подруга поменяла местами вазу с яблоками и кувшин. – Маршал никуда не идет, потому что ему весело, когда мы прибегаем и делаем, как он хочет. Мы можем браниться, но нам это все равно нравится.

– Да, – признала гоганни, – когда именуемый Маршалом безобразничает, мне становится весело, даже если он вскакивает на стол. Отец отца называл подобное злодеянием, но именуемый Огурцом гулял по разделанной рыбе, хоть и был сыт. Мы идем сейчас или ждем обеда?

– Лучше сейчас, я уже часа два собираюсь, а вечером не захочется еще больше.

Подруга вернула кувшин на прежнее место и сняла передник, она не хотела идти, но скрывающий письмо нарушает волю Кабиохову. Сэль жила по слову Создателя, но правильное правильно везде. Они спускались согретой новыми коврами лестницей, опасаясь нанести вред путавшемуся в ногах черно-белому.

– Смотри, – Мэллит поставила назад уже занесенную ногу, – он не хочет, чтобы ты делала то, что решила.

– Кошка отправится туда, куда ей не хочется, только в корзинке, – Сэль поправила волосы, – мне это сказал Руппи, а ему один очень хороший и умный человек. Я его видела, он эсператистский епископ, но у него это совсем не противно. Маршал! Ты куда?

– Он радуется и спешит к двери, – объяснила гоганни, – ты этого не видела, потому что так он встречает лишь тебя.

– Значит, это Руппи, – вздохнула подруга, – он все-таки приехал, а кошки его любят, даже самые злые. Почему, он не говорит, но это должно быть что-то очень хорошее.

– Пойдем встречать названного Руппи. – Если мужчина настойчив и при этом светел, сердце женщины может открыться, как открывается драгоценная раковина. – Герцог Надорэа прочтет свое письмо позже.

– Да, – сказала Сэль, и они сбежали вниз, где освобождались от плащей Герард и тот, кого Мэллит прежде не видела, но кто был полуночью и полднем, сном и явью. Одетый в черное с белым, он гладил вскочившего на сундук кота и смеялся, а рядом лежала засыпанная снегом шляпа.

Рука Мэллит невольно метнулась к груди, а глаза ожгла полуденная синь, в которой играли горные птицы. Так было, когда она летела на качелях, так стало сейчас.

– Добрый день, монсеньор Рокэ, – подруга сделала книксен. – Здравствуй, Герард, хорошо, что с тобой все в порядке, но ты мог бы и сообщить, что приехал. Монсеньор, это Мелхен, моя подруга.

– Да будет ее жизнь исполнена радости!

Он ответил, как отвечают правнуки Кабиоховы! Он… знает?!

– Да будет путь первородного шелком, а цель дороже алмазов.

– Это нетрудно, – теперь он говорит как талигоец, и это он забрал сердце Сэль! – Сегодня я бы отдал немало алмазов за цветы, но аконские садовники их прежде времени не будят. Селина, и особенно вы, Мелхен, я прошу подарить мне этот день.

– Конечно, – подруга вздохнула, и гоганни взяла ее за руку, ощутив, как быстро бьется жилка на запястье. – Монсеньор Рокэ, вы не знаете, что с монсеньором Лионелем?

– И с герцогом Эпинэ, – быстро добавила Мэллит. – Подруга говорила, он был с перво… первым регентом Талига.

– Если я никого не упустил, – Монсеньор монсеньоров приподнял бровь, – то регент я все-таки третий. Граф Савиньяк на пути к Аконе, а Эпинэ был со мной до сегодняшнего, видимо, все же утра; сейчас он отдыхает.

– Спасибо, Монсеньор. Понимаете, герцог Надорэа живет у нас, и мама прислала ему письмо, но я его пока не отдала. Генерал фок Дахе тоже здесь, только он пошел к утренней службе. Вы обещали о нем позаботиться и дать ему один из орденов Герарда, помните?

– Да, Монсеньор, – Герард щелкнул каблуками, он хотел справедливости для хромого полковника и не знал о горе своей сестры. – Генерал фок Дахе…

– Скоро вернется, и я о нем позабочусь, – пообещал тот, кто мог быть братом огнеглазого Флоха, а стал смертью подлых и сердцем подруги. – Герцогу Надорэа надлежит пребывать в своих владениях, и он туда скоро отправится.

– Спасибо, Монсеньор, я еще могу терпеть, только очень боюсь за маму.

– Первородный будет обедать? – прерывать беседу неучтиво, но смотреть на подругу Мэллит не могла. Того, кто пришел, не забыть, а значит, если ничего не сделать, Сэль закончит вышивку и уедет к обходительному казару. Незнакомый Руппи слишком похож на Монсеньора монсеньоров, но ведь есть еще и первородный Робер. – Если да, ничтожная встанет к жаровне и будет этим счастлива.

– Мы обе встанем, – подхватила подруга, – но обедать с герцогом Надорэа очень трудно.

– Поэтому пообедаем без него. Селина, вы доверите мне письмо вашей матушки? Где она, кстати?

– Мама сейчас в Альт-Вельдере, – Сэль протянула футляр, за которым не надо было даже идти, – пожалуйста, Монсеньор.

– Благодарю, – тот, кого так боялся именуемый Папенькой и ненавидел исполненный зависти Альдо, приоткрыл дверь и позвал: – Антал!

– Тут, – капитан Уилер, входя, приподнял шляпу, прежде он так не делал.

– Отнесите это письмо Райнштайнеру и возвращайтесь. Селина, капитан Уилер посвящен в чувства господина Надорэа, как, впрочем, и я, и герцог Эпинэ.

– Ну, – «фульгат» виновато развел руками, – у нас лошадки, и те посвящены. Уж больно чувства эдакие…

– Да, чувства возвышенные. Когда вернетесь, скажете, что пришла оказия из Альт-Вельдера и там есть личное письмо герцогу Надорэа. Это оставит его без обеда, но дарует иное счастье, куда более долговечное.

3

Первой узнать о состоянии головы графини Савиньяк явилась Маргарита-Констанция, и мать сочла возможным показать заботливой даме присланную Бертрамом нюхательную соль. Назревал секретный разговор, и Арно был отпущен восвояси, оставалось распорядиться свободой без ущерба для себя.

Валентин все еще вкушал мужские напитки в обществе Лукаса, а по дому бродили девицы и дамы. Самым безопасным казался парк; виконт накинул плащ и выбрался под намекавшие на скорый снегопад тучи. Было не столько холодно, сколько сыро, дорожки садовые рабочие отскребли до гравия, но поляны украшали следы и следочки людей, птиц и всяческой садовой мелочи, увы, давным-давно описанной сьентификами. Возле Длинного пруда совсем недавно резвились забежавшие из леса зайцы, наверняка «белооблинялые», ниже, у Конюшенного моста, сверкнул красной шапкой дятел, и сразу же раздалась почти барабанная дробь.

Арно немного постоял в горле Конюшенной аллеи, слушая дятла и прикидывая, не промять ли Кана, но решил дождаться исхода битвы монстров. Валентин, конечно, был еще тем Заразой, но Лукас казался непрошибаемее Дубового Хорста. Графскую шкурищу даже мать не прокусила, хотя, может статься, она не кусала, а стригла. Манлий Манлием, но то, что творилось при Алисе, занимало мать все сильнее, Лукас же со своей Констанцией помнили не только старую королеву, но и ее короля. Как Алиса с невеликим Франциском могли пригодиться сейчас, Арно не представлял, но он в дворцовых делах был дурак дураком, и гордиться этим не приходилось. Брякнуть, что ты военный, а не паркетный шаркун – не штука, но когда армия в казармах, на паркетах решается слишком многое.

То, что в Старой Придде разрастается пусть и верноподданная, но пакость, виконт сообразил бы и без дружбы с Валентином, просто не придал бы этому значения. Савиньяков короли с присными не задевали не меньше пары Кругов, за такой срок можно и оглупеть, хотя оглупевших как раз и тронут…

Конец раздумьям положило примеченное краем глаза движение. Обернувшись, Арно протянул руку, помогая взобраться по обледеневшим ступенькам Питеру-Иммануилу, графу Гирке.

– Добрый день, господин капитан, – в своей шубе братец Валентина походил на выпущенного днем совенка, – как здоровье госпожи графини?

– Ей заметно лучше, с ней госпожа графиня… старшая из графинь Альт-Гирке. Все забываю спросить, почему их столько?

– У нас так принято, – печально объяснил Питер. – Граф Гирке – титул учтивости, его носителя выбирает герцог из числа братьев, которые не являются наследниками. Если граф Гирке умирает, его вдова становится графиней Альт-Гирке, но к титулу прибавляется имя покойного супруга.

– А как же тогда с графом Лукасом?

– Тут умер не он, а наш дедушка. Герцогом стал наш отец, и он передал титул второму дяде, который был младше первого, который, пока у моих покойных родителей не появился наследник, был графом Васспардом. Потом графом Васспардом стал мой покойный брат Юстиниан, и мой отец сделал графом Гирке дядю, который перестал быть…

– Спасибо, – торопливо поблагодарил не пожелавший вдаваться в фамильные дебри Арно, – а почему ты один?

– Мы после обеда всегда гуляли с мэтром Цвиссигом, я к этому привык.

– Ясно… Я беднягу видел только раз, мне он понравился.

– Мэтр Цвиссиг хорошо объяснял, особенно точные науки. Лучше мэтра Моцера.

– А тот куда девался?

– Его отправил в отставку граф Гирке, который был супругом моей сестры Ирэны.

– Наверное, было за что. – Выходит, сестра Валентина, не выйди она замуж за Ариго, стала бы очередной Альт-Гирке и угодила бы в утятник?! – Я в Альт-Вельдере не бывал, но Лионель, мой брат, говорит, что там очень хорошо.

– Лучше, чем в Васспарде, нигде быть не может, – твердо сказал Питер, – но я с радостью увижу свою сестру. Она должна быть достойной глубокого уважения дамой.

– Я о ней только хорошее слышал… Постой, ты ее не помнишь, что ли?

– В последний раз я видел свою сестру Ирэну в год смерти моего старшего брата, но тогда я еще обедал в детской. Господин виконт, разрешите мне вернуться в дом.

– Ты что, замерз? В этакой шубе?

– Я надел неудачные сапоги, они промокли, когда я кормил лебедей возле павильона. Сперва я не заметил и решил сделать обычный круг по парку, но теперь чувствую…

– Тогда беги! – По-хорошему бы проводить, стянуть сапоги и растереть ноги, но ведь заартачится. Ты бы точно заартачился! – Только чулки смени. Или, знаешь что, пошли вместе!

– Господин виконт, у меня есть камердинер, он днем всегда на месте и обязательно мне поможет. Мне бы не хотелось отрывать вас от ваших раздумий.

– Ну так не отрывай, только смотри не сворачивай никуда.

– Да, господин капитан, но днем и в парке, и в доме все спокойно.

– Вот и хоро… Постой, если спокойно днем, то ночью, выходит, нет?

– Ночью по дому кто-то ходит, я иногда чи… засыпаю поздно и слышу шаги.

– Наверное, какой-нибудь слуга проверяет, все ли в порядке. – В старых домах всегда что-то скрипит, обычно не вслушиваешься, но если проснуться среди ночи… Ты в своей спальне один, а тут смерть за смертью, первая – прямо на глазах, вторая – не на глазах, зато собственный ментор! Вчера гуляли, уток кормили, а сегодня все, конец мэтру, и прежней жизни тоже конец, хоть бы новая повеселее была.

– Нет, господин виконт, – очень вежливый совенок всегда все объяснял, – слуги ночью поднимаются к нам только по звонку. Я спрашивал ночных охранников, они никогда не отлучаются из вестибюля вдвоем, и они никого не видели.

– Значит, дом трещит или что-то в этом роде, так часто бывает.

– Наверное, но мне кажется, что это отец. Он умер без завещания, а граф Лукас говорит, что его последняя воля была бы иной.

– Нашел кого слушать. – Вот ведь пень трухлявый, превеликий, для жуков негодящий! – Граф Лукас завидует Валентину, потому и бурчит, а я тебя все-таки провожу!

– Не надо господин виконт, я хочу себя уважать. Прошу засвидетельствовать мое почтение вашей матушке.

Питер-Иммануил наклонил голову тем же жестом, что и Валентин, и кругленькая фигурка покатилась по аллее в сторону дворца. Если ты не видел ничего, кроме Васспарда, полюбишь и Васспард. Наверное…

Даже не думавший замерзать Арно от души поежился и постарался как мог непредвзято оценить хотя бы усилия парковых зодчих. Красота и соразмерность были налицо, но оставаться здесь по доброй воле? Для этого надо быть… уткой, а он как-никак олень! Достойный представитель рода Савиньяк усмехнулся и отправился дальше, к Лебединому мосту, лед у которого крылатые нахлебники прямо-таки заполонили. Подавляющее большинство составляли утки, но среди них белело и несколько лебедей; тот, что был побольше, словно почувствовав взгляд, взмахнул крыльями и, переваливаясь на черных перепончатых лапах, пошлепал к вдававшемуся в пруд мостку с ажурными перилами. Вслед за вожаком двинулось еще пятеро. За вспомоществованием, надо думать.

– Гуси дриксенские, – буркнул себе под нос виконт и, минуя обледеневшую лестницу, спрыгнул на прибрежный лед, чем живо заинтересовал уже крякв. Явно не удовлетворенные подачками Питера обжоры толпой двинулись к источнику предполагаемой благодати, и виконту ничего не оставалось, как, взобравшись на мостки, проверить уже знакомую кованую корзинку. Та оказалась полнехонькой.

– Повезло вам, – фыркнул Арно, загребая какие-то хлебцы. Главный лебедь шикнул на соплеменников и, диво дивное, завилял хвостом, утки тоже изготовились, но дальше пары пригоршней дело не пошло – сверху спустился ощутимо угрюмый Валентин.

– Ты никогда не задумывался, – Придд обвел взглядом суетящееся сборище, – почему мы кормим тех, кого не любим и не уважаем? И кто, не окажись нас поблизости, вполне был бы способен позаботиться о себе сам.

– Намекаешь? Так мне банально было нечего делать.

– Нет, я скорее про себя. Видишь ли, я объяснял графу Лукасу, что не нуждаюсь ни в его помощи, ни в его присутствии, и прошу его покинуть Васспард.

– А он?

– Открыл мне роковую тайну. По его мнению, я не знал, что наш управляющий – единокровный брат отца.

– А ты знал?

– Разумеется. Тебя это удивляет?

– Да нет, с кем не бывает… Просто вы с этим Альбрехтом – он ведь получается твоим дядей? – не похожи. А с чего Лукасу понадобилось старье ворошить?

– Он подозревает заговор против своей особы. Управляющий, пользуясь моим скудоумием, намерен добиться сперва дворянства, а затем права на титул графов Гирке. Первой частью замысла является изгнание моего единственного законного родича, второй – принуждение к браку одной из вдов Альт-Гирке. Догадавшийся о преступном замысле, но не успевший разоблачить злодея священник убит, как и слишком много знавший ментор. Следующей жертвой должен стать сам Лукас, но уезжать он все равно не желает.

– Вот ведь! – Арно со злостью швырнул на лед целую пригоршню. Лебеди с утками злости не оценили, их занимала исключительно кормежка. – Ну и гуси у тебя! Зильбершванфлоссе обзавидуются.

– Это в самом деле дриксенские лебеди, – Валентин провел рукой по перилам, – их выписали при Алисе и для Алисы. Кажется, это самый крупный вид. Помню, я маленький был, младше Питера, отец нынешнего вожака меня случайно крылом ударил и сбил с ног… Арно, очень похоже, что мне хочется напиться.

– И кто тебе, то есть нам, мешает?

– Никто. После ужина я закончу со злодеем-управляющим и буду рассчитывать на твое гостеприимство.

– С моим гостеприимством не выйдет. Сэ спалили напрочь, и он вообще-то не мой, а Ли, которого где-то носит.

Глава 8

Аконский тракт. Васспард

1 год К. Вт. Ночь с 1-го на 2-й день Зимних Волн

1

С какой радости он засел за карты, Лионель запамятовал, но удача была на его стороне. Пока сидящий напротив богато одетый господин со множеством орденских цепей сдуру не зашел с мелких Молний. Оставалось либо разбить припасенную на конец коло триаду, либо смухлевать, либо…

Савиньяк ухмыльнулся и бросил карты на стол, поймав взгляд господина с цепями. Тот сдавленно вскрикнул, побагровел и схватился за сердце.

– Граф, – простонал под ухом знакомый женский голос, – вы ужасны! Он имеет заслуги перед Талигом…

– Я… немолод… – Штанцлер в непонятных орденах хватал ртом воздух, – болен… будьте милосердны… ради вашей матушк…

– Надеюсь, ты зарядил пистолеты как следует? – озабоченно напомнила от распахнутого окна мать.

Лионель пожал плечами и спустил курок, но вместо выстрела в окно важно вплыл алый огненный шар и, галантно обогнув мать, устремился к карточному столу. Штанцлер испустил крысиный визг и бросился к трясущему мешком маршалу Дораку, явно намереваясь выдать себя за сбежавшую свинью и отсидеться. Это было уже чересчур, спасибо, на камине лежал странного вида топорик, похоже, спертый Салиганом у повешенного бондаря. То, что нужно, по крайней мере, Штанцлеру. Савиньяк неторопливо поднялся и оказался в темной комнатке, одной из множества принимавших Проэмперадора Севера и Северо-Запада в последний год.

Ночь едва перевалила за половину, но сон ушел, а раз так, лучше встать хотя бы для вида. Сплюшцы кокетливы, будешь их призывать, спрячутся, а забудешь или, того больше, станешь гнать – пойдут в атаку, и Лионель, не зажигая свечей, перебрался к окну, за которым белел залитый лунным светом двор. Последний перед Аконой.

Уже вчерашняя метель стерла следы и угомонилась, словно точку поставила. Одно дело сделано, пора браться за новые, половина которых выросла из старых – недоделанных, пропущенных, оставленных на потом. Излом не передвинешь, а людей не переделаешь, особенно дрянных… Дурацкий сон означал, что он слишком много думает о дряни, о которой прежде не думал вообще. Нет, они с Рокэ понимали, что Сильвестр стремительно сдает и скоро перехватывать вожжи, но просчитались и со сроками, и с союзниками, и с противниками, хотя последних, скорее, не досчитали. Было ясно, что придется кончать со Штанцлером и ставить на место Манрика с Колиньяром, и ведь умри Сильвестр, когда в Олларии был хотя бы Рудольф, этого бы хватило! Талиг продолжал бы потихоньку гнить, пока не рухнул неожиданно даже для врагов; и вряд ли судьба подбросила бы подыхающему королевству нового Франциска, такие подарки случаются лишь единожды.

Чтобы разглядеть болезнь, понадобился Излом с ворохом ошибок и предательств, а раз так, надо выскребать гниль до конца, как на севере, так и на юге, где незаметно даже для Валмона возрос дивный цветок в лице маршала Дорака.

Единственного брата Сильвестра Ли, само собой, встречал, хоть и не так часто, чтобы понять. Габриэль Дорак пытался стать военным, особо не преуспел, но создал уйму трудностей тем, кому приходилось командовать столь значительной особой. Самым простым было произвести полковника Дорака в генералы, и его произвели, вручив в те поры ни с кем не воевавшую Южную армию. Затем женился Фердинанд, и брат новой королевы получил алую перевязь. К перевязи требовалось соответствующее воинство, но Рудольф заявил, что второй лишней армии у него нет. Сильвестр признал довод убедительным и отправил братца в отставку, в утешение сделав маршалом. Габриэль слегка покрутился в Олларии и убрался в Дорак, откуда почти не выезжал, не мешая ни Колиньярам, ни Бертраму. Больше вспоминать было нечего, разве что слегка удивляла помолвка Леони Дорак с виконтом Мевеном. Любовь там и не ночевала, а племянница Сильвестра могла рассчитывать на партию повыгодней. Графы Флашблау-цур-Мевен были богаты, пожалуй, богаче Дораков, но и только. Правда, невеста, как мог заметить Ли, состояла в дружбе с сестрами жениха, красивыми девицами, обещавшими сделать хорошие партии. Лионеля раз пять спрашивали, которая из сестричек Флашблау ему больше нравится, и в ответ слышали, что Савиньяков влекут темные волосы. Тогда это было правдой или, по крайней мере, казалось…

Ползущую по снегу резкую черную тень Ли заметил сразу, на опознание того, кому она принадлежит, ушла пара секунд, и чуть больше – чтобы натянуть сапоги, сунуть за пояс пару алвасетских ножей и набросить плащ.

Он успел, граф Укбан шел целеустремленно, но медленно – можно было задержаться и попробовать разбудить хотя бы Мишеля, но сразу Ли об этом не подумал, а возвращаться не стал. Беглец появления Проэмперадора не заметил, он стремился в глухой угол двора, где не имелось ничего интересней пары заснеженных яблонь.

Губернаторская физиономия казалась слегка вороватой, как у добродетельного супруга, спешащего на не слишком пристойное свидание; Укбан не бормотал, как бедняга фок Дахе, и не пытался говорить с кем-то невидимым, но «фульгаты» просто так на посту не засыпают. Ли вытащил кинжал и уже привычно пролил свою кровь, пока только на рубашку, после чего, не отрывая взгляда от загадочного угла, быстро снял эсперу. У забора мирно помахивала хвостом беспородная пегая лошадка. Очень похоже, та самая. Слегка обогнав губернатора, Савиньяк подошел к перепугавшему Эмиля и едва не забравшему Мэллит чудовищу, которое не повело и ухом. На первый взгляд несомненная кобыла, она была отлично ухожена и полностью оседлана, единственным ее недостатком было отсутствие тени, а если уж совсем придираться, еще и инея на симпатичной, так и тянет дать яблоко, морде.

– Дивный! – подоспевший Укбан живо взял лошадь под уздцы. – Стой!

Кобыла, которую, кажется, сочли жеребцом, не ответила. К приличным всадникам кони тянутся, от совсем уж скверных шарахаются, Укбан во время пути ничем особым себя не проявил, в седле держался сносно, доставшегося ему мерина не мучил, а большего ожидать и не приходилось.

– Вы куда-то собрались? – окликнул Ли поставившего ногу в стремя прохвоста. – Куда?

Укбан не ответил. Торопливо вскочив в седло и разобрав поводья, он шустро развернул лошадь задом к воротам и попытался ускакать в беленый забор, однако Ли успел заступить путь. Кобыла безмолвно попятилась и замотала головой, всадник был решительней.

– С дороги! – потребовал он. – Прочь!

– Здесь нет дороги, – Савиньяк шагнул вперед, теперь он стоял почти вплотную к пестрому храпу. Луна позволяла разглядеть каждую шерстинку, а вот деревья и дом словно туманом затянуло.

– Слезайте, – велел Ли, – в Закат вы поедете через Акону.

Горе-наездник, явно не поняв, предпринял новую попытку пустить то, на чем он сидел, вскачь.

– Как зовут вашу лошадь, – на всякий случай осведомился Ли, – часом не Дивный?

Ответом был очередной посыл, но с таким же успехом можно было понукать забор. Укбан на удивление грязно выругался и со всей силы саданул по круглым бокам голыми пятками, видимо предполагая на них шпоры.

Отойти и посмотреть, как забирают мерзавцев, или оставить лошадку без добычи? Суд над прихвостнем Заля Талигу пойдет на пользу, особенно после обретения свидетеля. Савиньяк сунул руку за пазуху, добираясь до раны, пальцы нащупали кровь. Что ж, проверим.

Схватить нечисть под уздцы оказалось ничуть не трудней, чем обычную лошадку, веселье началось дальше. Тварь вытекла из уздечки, наподдала задом, с ходу сбросив седока, и диким прыжком рванулась к стене, словно бы размазываясь в полете и при этом изворачиваясь.

Ли опустил глаза и увидел свои сапоги и кровавые пятна, чуть дальше в девственно чистом, ни следочка, снегу копошился бывший губернатор Западной Придды. Деревья и тени обрели былую четкость, а от дома молча, как хорошие волки, торопились проснувшиеся «фульгаты».

– Ох, Монсеньор, – на Мишеле не было лица, – как же это…

– Бывает, – Ли прижал рукой всерьез разболевшуюся рану. – Заберите господина графа, а то простудится.

«Фульгаты» попробовали, но все, что им удалось, это скрутить отчаянно визжащую и клацающую зубами тушу. Графа Укбана забрали раньше, и вернуть его возможным не представлялось.

2

Валентин убрал пустую бутылку и взялся за следующую, последнюю из трех открытых заранее.

– На этом всё, – осведомился Арно, – или будем дальше сидеть? Если будем, я открою еще пару. Пусть продышатся…

– Давай, – решил Придд, разливая «Змеиную кровь», и Арно занялся пробками. Полудюжина на двоих для хорошего ночного разговора в самый раз, найти бы, о чем говорить. Второй вечер подряд копаться в древних безобразиях виконта не тянуло совершенно, перебирать глупости герцогских родственничков – тем более, а поминать покойного мэтра больше чем бокалом не собирался уже Валентин. Оставались воспоминания, но для этого они маловато выпили. Пока.

Арно приподнял освеженный бокал, лучший друг ответил тем же, и понимай как хочешь. То ли его здоровье пьешь, то ли общее, то ли вовсе за весну, которая когда-нибудь да наступит.

– Мы обошлись без тоста, – почти прочел сумбурные мысли Придд, – в таких случаях обычно подразумевается либо здоровье, либо любовь…

– Я вообще-то о весне думал, но и против любви ничего не имею. Если она не мешает жить.

– А что такое любовь, Арно?

– Что такое… любовь? – виконт глянул под стол, там смирно стояли пустые бутылки. Всего две, а чтоб допиться до философии, требовалось раза в три больше. – Ты же Веннена наизусть можешь шпарить часа два…

– Дольше, но где у Веннена ответ?

– Да он только о любви и писал…

– Не только. Арно, мы можем долго перечислять клички известных нам лошадей, только это не будет ответом на вопрос, что же такое лошадь.

– Лошадь – это лошадь. Можно сходить на конюшню, посмотреть, можно даже прокатиться.

– Верно, только конюшни есть не везде. Хотя да, пример я привел неудачный. Встретив лошадь, мы ее всегда узнаем, про любовь такое не скажешь.

– А, вот ты о чем! Ну и вляпался же я с Гизеллой… которая вторая, – виконт потянулся за бутылкой. – Освежаем? До сих пор жаль, так хорошо плясали, да и потом в галерее… Даже ты развеселился, а она кошки знают что навыдумывала.

– Вот именно. Мы выдумываем, потому что не представляем, что это такое на самом деле. С раннего детства люди сперва слышат о любви, потом читают, потом выдумывают и принимаются ждать. Все уверены, что любовь – это что-то восхитительное, связанное с прекрасной девушкой, достаточно ее увидеть, и все сразу станет другим. Мы видим, или нам так кажется, только мир остается прежним… Я непонятно говорю?

– Да нет, понятно, на упражнение по грамматике похоже… Мы слышим, мы уверены, мы видим… Ты что, не можешь понять, влюблен или нет?

– Нет, я не влюблен, но понять в самом деле хочу. Тебе не будет неприятно, если я стану говорить о Габриэле?

– Мне-то с чего? Хотя, да… это же она стреляла в отца, только я одну беду помню, без имени… Говорили про Борна, но матери все равно было, и Ли с Рокэ, ты не поверишь, тоже. Просто какая-то пустота нахлынула. Если бы мать захотела, то есть… если бы ей от этого стало легче, Рокэ с Бертрамом вытащили бы Борна из Багерлее и разодрали лошадьми у нее на глазах, но она будто в какой-то сон ушла. Ты не пьешь?

– Пью.

Звон бокалов, винная горечь, огоньки свечей. Нет, они еще не пьяны, это память рожи корчит. Будто обезьяна…

– Ненавижу обезьян!

– Почему обезьян?

– Потому что кривляются! Валентин, я, кажется, понял. Любовь – это то, что не заменишь и не подделаешь, нечего и метаться. У матери, по крайней мере, так было. Нет, она живет, конечно, мы ей нужны, я не только про нас с братцами и Рокэ, но и про Эпинэ с Ариго, даже про Сэц-Пуэна, только не то это!

– Из твоих рассуждений вытекает, что первая из твоих Гизелл своего мародера не любила.

– Почему?

– Она не ушла в сон, а бросилась мстить, причем мерзко.

– Да еще не тем! Метила в Ли, хоть и через Сэль, а приговор-то утверждал Райнштайнер. Постой, а ведь точно! Если бы Гизелла любила, то не вернулась бы, ведь ее красавца тоже прикончили. Выходит, в ней злости на живых оказалось больше, чем любви, то есть Ли и бедолага-отец для нее важнее были…

– А вот теперь я готов снять перед тобой шляпу.

– Прекрасно, надень и сними! Леворукий, это еще что за…

Двери в Васспарде были серьезными, но крик все равно показался громким. Слова размазало эхо, но ужас и беспомощность сквозь мореный дуб прорвались. Арно ринулся к двери и таки опередил Валентина. Сразу за порогом не было ничего, дальше плескалась тьма, в которой барахтался второй вопль. Не женщина, не мужчина… Ребенок?!

– Стой! Да стой же! – Оттереть Валентина, спасибо «фульгатским» ухваткам, удалось. – Нужен свет. И я пойду первым.

– Нет. Это Васспард.

– Я – разведчик, а ты у нас ценный… – Это какая-то пакость, это какая-то редкостная пакость! – Давай за мной.

– Направо, кричали там.

– Угу…

Больше не орут, но не пригрезилось же! Свет из комнаты хоть как-то, но освещает ближайшую часть коридора, пол и стены вроде в порядке, потолка не разглядеть, высоко, но вроде ничего не сыплется и не трещит. Фонарь бы! Ишь, размечтался. Свечами обойдемся, благо только что новые зажгли, и шандал удобный – если что, и приложить можно. Опустить пониже, и по пятну света, как по бродячей кочке через мармалючье болото. Шагнул, замер, послушал, шагнул, замер, послушал… дыханье только свое и Валентина, ни скрипа кожи, ни звяканья.

Стук… Тишина превращает его в грохот, кто-то колотит кулаками по дереву. Уже легче.

– Не бежать! – кому это он, себе или Придду? Вроде и близко, а как же далеко! Озерцо света под ногами, желтое, светящееся, и в нем дубовые прямоугольники, проваливаться некуда – не церковь, а вот брошенный нож или пулю поймать можно, угол впереди самый для этого подходящий. Значит, загораживаем Валентина, потому что… Да потому что гадам нужен он! Вот и дверь, наконец-то!

– Клаус, ау!

– Господин капитан, это вы?

– Арно! Четыреста раз тебе говорить? Живой?

– Да. Это Питер кричал, а я не могу выйти. С дверью что-то…

– Сиди и жди.

И опять. Вынести руку с подсвечником, посветить, прислушаться, шагнуть, и снова. Младший больше не орет. Успокоился? Вот смеху будет, если ему мармалюка приснилась. Ха, а светильники тоже нечисть потушила? И с дверью Клауса заодно намудрила, и со звонком. Вот и спальня младшенького. Успокоиться и весело так, со смешком:

– Эй, это ты всех перебудил?

– В-виконт С-сэ?

– Собственной персоной. Открывай!

– Не могу! Не открывается… У меня был человек…

Дверь заперта на ключ. Прочная такая дверь, ногой не выбить.

– Был? Значит, сейчас нет?

– Он ушел через окно. Думал, я сплю, а я проснулся. Он очень, очень высокий…

– Может, тебе приснилось?

– А почему я выйти не могу? Господин виконт…

– Как он вошел?

– Я не видел… он окно открывал, когда я проснулся. Стукнуло, и я проснулся, холодно, и он…

– Сейчас окно открыто?

– Я сейчас попробую закрыть. Господин виконт, что с моими братьями?

– Клауса тоже заперли, Валентин тут. Давай живо в постель, а то простынешь! Господин бригадир, ты все слышал?

– Почти. Насколько я смог понять, в замочной скважине Клауса смола. Еще не до конца застывшая, но дверь ломать все-таки придется. Арно, я бы предпочел, чтобы мы обошлись своими силами, я имею в виду «фульгатов». Плащи я взял.

– А назад наш красавец не влезет?

– Вряд ли. Питер… Питер!

– Я его в постель отправил. А вот слуги оглохли, что ли?

– Нет, им просто не позвонили. Клаус попробовал, шнур оказался у него в руках.

– Монсеньор, – мяукнуло из-за двери, – с вами ничего дурного не произошло?

– Нет. Почему вы не позвонили, а закричали?

– Я… забыл про звонок, – голосишко дрожит, сейчас разревется. – Прошу… принять мои извинения… монсеньор.

– Хорошо, что забыл. Ложись и ничего не бойся. Попробуй… уток посчитать, мы скоро вернемся.

– Монсеньор, мне в самом деле лечь?

– Да, ложитесь. – Пальцы Валентина сжимаются на локте, тянут прочь от двери. – Арно, нужно попробовать найти этого высокого господина по горячим следам. Раз он не пробирался в дом, а уходил, причем без спешки, значит, сделал что хотел. Того, что Питер в четвертом часу ночи проснется, а мы и вовсе не будем спать, наш гость предусмотреть не мог. Очень надеюсь, что криков он не услышал.

– А я надеюсь, – Арно поднял шандал, – что мерзавец ничего совсем уж пакостного не натворил. Пройдусь-ка до лестницы, а ты отсюда приглядывай. Если что, позову.

«Если что» обнаружилось через два десятка шагов, перед поворотом к спальне Валентина, и оказалось почти незаметной в полумраке тонкой веревкой, натянутой поперек коридора на высоте пары ладоней. Свободный конец стелился вдоль плинтуса и скрывался за портьерами оконной ниши. Означать эта прелесть могла что угодно, и виконт, перешагнув веревку, дальше пошел боком, прижимаясь к стене. Предосторожность оказалась хоть и чрезмерной, но не лишенной смысла: в нише обнаружился массивный стул с прикрученным к нему охотничьим арбалетом, естественно, заряженным. Тот, кто в темноте задел бы веревку, получил бы болт либо в грудь, либо в спину. С пяти шагов.

3

В доме ничего не сгнило, что лишний раз доказывало: никто графа Укбана не уводил, и к нечисти он вылез сам, похоже, со страху. Караулившие пленных драгуны в один голос твердили, что бывший губернатор трясся чем дальше, тем больше, не забывая при этом грызться с Сильвестровым шпионом, загодя отрабатывавшим будущую речь в суде. Вечером он во всех подробностях расписал Укбану встречу с регентом, а ночью во дворе объявилась пегая кобыла, уснули караульные и проснулся граф Савиньяк, так что сон с мешком по большому счету оказался пророческим. И не по большому тоже, поскольку мысль сунуть в таковой не перестававшее верещать босое создание была верной. Угодив в темную тесноту, Укбан замолчал, то ли принялся грызть парусину, то ли уснул, живность засыпает и просыпается сразу.

Лионель выпил с малость оторопевшим Дювье по кружке подогретого вина и вернулся в свою комнатенку. Задним числом стало холодно и, что себе врать, страшно. Обычная смерть неизбежна и терпима, окрысение – омерзительно. Даже если душа, или что там составляет нашу суть, где-то и остается, впускать в свое тело крысу? Визжать теми же губами, которыми ты говорил и целовал? Запомниться таким? И было б из-за чего рисковать за день до Аконы… Ранка на груди, словно соглашаясь, откликнулась острой болью, и почти сразу же раздался стук. Сильный, настойчивый, но не солдатский. Вальдес, даже объявись он здесь, тоже заявлял о себе иначе.

Дверь Лионель распахнул сразу, не забыв отшагнуть в сторону, но опасаться было нечего.

– Доброй ночи, капитан Гастаки, – Савиньяк галантно протянул выходцу руку. – Прошу вас.

– Доброй ночи, – охотно откликнулась супруга Свина, опираясь на предложенную руку и загораживая внушительным задом лестничную площадку. Тем не менее вновь уснувших «фульгатов» Ли заметить успел. Все правильно, выходец явился к нему, остальным его видеть незачем.

– Могу я предложить вам хотя бы сесть?

– От меня не гниет, – согласилась мертвая дама, плюхаясь на мученически скрипнувший стул. – А вот тебе рассиживаться некогда! Ну где тебя столько времени носило?

– На войне. – Боль в груди от Зои, от кобылы, или это что-то другое? – Вы тоже воевали и должны меня понять.

– Я-то понимаю, а вот Арнольд… Обидели его, все обидели, а особенно эта змея, ее мамаша… Но девулю-то зачем счастья лишать? Она же слово дала, а тебя нет!

– Тогда почему вы меня раньше не нашли?

Уловка была простейшей, но капитан Гастаки попалась.

– Тебя не видно, – возопила она, – никого не видно! Слепо было, пока ты не зажег… Я увидела, и Арнольд увидел, но не пошел. Она не отпускает, а мне все равно, я – капитан Гастаки, я знаю, что такое любовь, но я была свободна… Слышишь, свободна! Я не позволила себя продать, но я не клялась…

– Капитан Гастаки, что за клятву вы имеете в виду?

– Капитан Гастаки, что вас тревожит…

– Капитан Гастаки, куда я могу опоздать…

Зоя отвечала. Зоя кричала и рычала, утирала невозможные в ее положении слезы и снова ударялась в крик. Из сбивчивых, путаных ответов Ли с грехом пополам уяснил, что его увидели, когда он схватился окровавленной рукой за то, что казалось уздечкой, иначе бы его не нашли, потому что кровь не та. Не своя и не отданная. Следующим более или менее понятным была тревога Зои за кого-то, кто собирался исполнить какую-то клятву, очень капитану Гастаки не нравящуюся. Похоже, речь шла о любви, вещи для дамы-выходца священной и важнейшей, а кто кого должен был любить, оставалось лишь догадываться, и Ли догадался.

– В чем поклялась Селина?

– Дурь! – от волнения капитан вскочила, громко топнул вечный сапог. – Дурь и блажь… В этих дворцах одни слезы, слезы и обман. Арнольд не понимает, он простой, он думает…

– Думает? – удивился Ли. – Капитан Арамона?

– Думает, что счастье возле трона, а счастье – это свобода и любовь. Он был свободен, это я задыхалась во дворце, я родилась в семье дожей, но я вырвалась, а он хочет… хочет нашу девулю… в эту клетку! Он не понимает и не поймет…

Все началось сначала, но продлилось недолго. Новый стук, крик Зои, сонные караульные и Свин на пороге.

– Ты звал меня, – возвестил он, – я услышал. И ты меня услышишь. Ты еще можешь получить свое, если поторопишься. Ты был хорошим унаром, но ты граф, этого мало. Я говорил, я повторю… Добудь короночку моей девочке, пока она сама не добыла, а то возьмет не то. Плохое возьмет, умница моя… Королей-шмаролей голозадых много, а мне нужно, чтоб и короночка, и уважение… Ты сможешь.

– Допустим. – Пригласишь войти, и конец комнате. Свин – не Зоя, от него гниет, а лишних слухов, да еще вблизи Аконы, Савиньяк не хотел. – Я вас понял, капитан Арамона, а теперь позвольте вас проводить, у вас был трудный день.

Или ночь? Узнать бы, как выходцы зовут то, что для живых очевидно.

– Да, – Свин был откровенно доволен, – я устал, я уйду… Ты умен, ты все сделаешь… Но спеши! Спеши, спеши-ши-ши-ши…

Он их все-таки проводил, вернее, выпроводил. До той самой стены, в которую убралась, оставив странные пятна, пегая гостья. На прощанье Зоя хихикнула и уже без просьбы протянула руку для поцелуя, Арамона проорал свое «ха» и напомнил, что времени в обрез. Можно подумать, Лионель этого не знал.

Савиньяк пытался смотреть, но так ничего толком и не увидел: кажется, что-то заколебалось, к горлу подступила тошнота, запахло чем-то вроде солений, а позеленевшая луна пошла трещинами. Затем все прошло, только тело заломило, будто после недели в седле, и захотелось упасть в снег. Не упал. Прошел по собственным следам, кивнул растерянным – еще бы, второй конфуз за ночь – часовым, добрался до спасенной от гнили спальни и рухнул на кровать, вытянув ноги в сапогах, которые следовало стащить, но не было даже не сил – желания. Зато перед глазами вставала то висящая на горизонте туча, то физиономия Стоунволла, то снежные жеребцы… Они вскидывались на дыбы, опускались на передние ноги, едва не сталкиваясь лбами, они могли делать это долго, и Ли все-таки разулся и даже поправил постель.

Покрывало из кусочков кроличьего меха было последним, что заметил граф Савиньяк, прежде чем перед ним закачались золотые иммортели, еще свежие, исполненные лунных соков.

Глава 9

Васспард

1 год К. Вт. 2-й день Зимних Волн

1

Сюрпризов от последнего дня в Васспарде графиня Савиньяк не ожидала и с чистой совестью поднялась около полудня. Торопиться было некуда, Валентин до обеда намеревался корпеть над бумагами, Малыш – обучать кэналлийской посадке прикипевшего к жизнерадостному капитану Клауса, а занятый сразу всем и ничем Лукас успел набить изрядную оскомину.

– У меня опять болит голова, – твердо сказала Арлетта и велела варить шадди.

Камеристка сделала книксен, заметила, что на улице пасмурно, и исчезла. Кажется, у нее с буфетчиком наклевывался союз, что ж, совет да любовь, слуги то и дело женятся между собой и часто бывают счастливей господ. Не в последнюю очередь потому, что им всегда есть кого обсуждать, а вот о чем, дойди дело до свадьбы, стали бы беседовать племянник Сильвестра и внучка Манрика? А ведь пришлось бы! Даже задумай Дарзье с самого начала убийство супруги, ему бы пришлось выжидать не менее пары лет, иначе было бы неприлично, да и притязания вдовца на семейное имущество могли оспорить. Кошмар!

Притча о нухутском петухе, задумавшем по расчету жениться на розовой цапле, стремительно обрастала перьями, но Арлетта цыкнула на неуместное вдохновение и вытащила из шкатулки начатое письмо Бертраму.

О срочно потребовавшемся Придду доверенном архитекторе графиня написала еще вчера, оставалось самое сложное. Валме полагал – и не согласиться с ним было трудно, – что отцу следует знать подоплеку своего исцеления. При этом любящий сын желал скрыть свое знакомство с закатной тварью, поскольку исцеленного бы задело, что ноги ему вернули не ради него самого. Да и разгаданная другим загадка надолго бы испортила «Прымпердору» Юга настроение, Марсель же порой бывал человеколюбив и не желал лишнего зла даже чиновникам.

– Мне бы не хотелось, – объяснял он, изящно разводя руками, – стать невольной причиной чьего-нибудь съедения, а расстроенный папенька весьма склонен к людоедству. Другое дело, если вы между делом сообщите ему нечто, позволяющее сделать соответствующие выводы…

– Пожалуй, – согласилась тогда Арлетта и обещала подумать. В Старой Придде задача казалась неразрешимой, но в обители «спрутов» всплыли на редкость подходящие тайны.

«Мой дорогой Проэмперадор, – перья в Васспарде были в прекрасном состоянии, но клякса все равно сорвалась, большая, похожая на ежевичину. Очень красивая, так что переписывать не будем, – я могла бы на этом и закончить, но мне хочется затянуть наш заочный разговор и заодно слегка похвастаться. А именно рассказать, как я подобрала лошадь к седлу.

Все мы слышали про закатных тварей, но не задумывались, почему они убивают своих случайных любовников, почему вообще таковых заводят. Сказка не нуждается в ответах, но я столкнулась с тем, что получалось объяснить лишь с помощью сказок и воспоминаний фельпского капитана о пережитом им на руинах Агариса кошмаре…

– Госпожа, вас хочет видеть герцог Придд.

– Проси.

Что-то вспомнил? Неожиданно отыскал в бумагах? Или просто потянуло на откровенность, а лучший друг почему-то не годится?

– Доброе утро, Валентин, – графиня совершенно искренне улыбнулась, – хотя у вас, видимо, уже день?

– Увы, у меня, скорее, вчерашний вечер. Сударыня, я просил бы уделить мне некоторое время и был бы весьма признателен, если бы мы перешли в ваш будуар.

– Давайте перейдем, – уважила хозяина гостья. – Кажется, я там не разбросала ничего неприличного.

– Гораздо важнее, что он ограничен внешними стенами и комнатой, где находятся ваши люди.

Графиня убрала дважды незаконченное письмо в гайифскую шкатулку, которую, слегка поколебавшись, взяла с собой.

– Шадди скоро будет. – По Придду что-то понять непросто, но отчего-то кажется, что это не беда, а новая загадка. – Человеку, пребывающему во вчерашнем вечере, он просто необходим.

– Не спорю.

Слегка удивленная камеристка, получив приказ, выпархивает в буфетную, тихо, очень тихо поскрипывают помнящие королевские ноги половицы. При Алисе платья были в пол, зато рукава подскочили выше локтя, но если очень хочется отравить, отсутствие манжет не помеха.

– Валентин, куда вы дели лебедей?

– Простите, мне казалось, они на месте. Три пары, одна старая и две помладше.

– Я неточно выразилась. В свое время в Васспарде, как и много где еще, принимали августейшую чету и, естественно, старались ей угодить. Мои нынешние комнаты выдержаны в цветах Алисы и обставлены эйнрехтской мебелью, в парке есть Лебединый мост и Лебединый павильон, однако внутреннее убранство напрочь лишено изображений сих известных верностью птиц.

– На моей памяти так было всегда, – Придд приоткрыл дверь и остановился, пропуская даму вперед, – но я могу расспросить старых слуг.

– Спросите, мне интересно. – С лебедями разделались, но кто? Ангелика или Вальтер? – Кажется, я в самом деле проявила несвойственную мне аккуратность. Думаю, кресла лучше передвинуть к окну.

Валентин считал так же, более того, он шедевры дриксенских мебельщиков и передвинул, причем с изяществом. После чего сообщил, что в Васспарде произошло событие, о котором известно лишь младшим «спрутам» и Арно. Любезный хозяин предпочел бы дорогую гостью не волновать, но не слишком верил в способность друга скрыть свою озабоченность.

– Вы наверняка что-то заподозрите, – тон, каким это было сообщено, вдруг напомнил о Левии, – зато, зная всё, возможно, сумеете нам помочь.

– Я постараюсь. Умер кто-нибудь еще?

– Нет, но что натолкнуло вас на подобную мысль?

– Две неожиданные смерти вполне могут быть совпадением, ваше нежелание поддержать мою шутку – нет.

2

Кроунер старательно водил пальцем по строкам и безмолвно шевелил губами. Буквы, в отличие от следов, давались капралу с трудом, но он упрямо продирался вперед. Позавчера новоявленный сьентифик покончил с жуками и возликовал от «отсутствия присутствия» в книгах своего усача, однако науки отпускать разведчика не желали. Сильнее всего Кроунера влекли птицы, но он «ло-ги-чес-ки» умозаключил, что шансов оказаться неописанной больше у травы. Бедняга терзался сомнениями, пока вернувшийся из Гирке Арно не высказался за птиц, которых явно меньше, а значит, их проще запоминать. Капрал просиял и теперь вникал в жизнеописание кого-то носатого и хохлатого, похоже, гайифского удодия.

Виконт наклонился над томом, так и есть – «удод гигантский, остроклювый, сильно и дурно пахнущий, часто в просторечии именуемый удодием»…

– Они на севере не водятся, у нас самой яркой сойка вроде выходит. Или этот… свиристель?

– Жалко-то как, – Кроунер смотрел на огромный том почти с той же нежностью, что на свою кобылу. – Хорошо, когда разнообразие и мно-го-цветность.

– Куда уж лучше… Только сперва нужно с одной здешней птицей разобраться. Пошли.

– Точно так, капитан, – капрал с великим бережением закрыл книгу и водрузил на подставку. – Готовый я. Стряслось что?

– Нет, но могло. – Не зачитайся Питер, кто-то сейчас точно бы лежал с болтом если не в груди, то в спине. – Один… удодий подстроил возле наших комнат ловушку с арбалетом и вылез в окно. Следы на первый взгляд как следы, на дорожке теряются, а сапоги наверняка уже в омуте, но вдруг ты что-нибудь углядишь. Мерзавец явно здешний, и хорошо бы его до отъезда выловить.

– Вот ведь гад подлючий, – брови капрала сошлись в мохнатую сороконожку. Очень сердитую. – Кого подбить-то хотели?

– Непонятно. Может, Придда, может – меня, а верней всего, кого-то из слуг. Тут дело долгое и нехорошее.

– Это что ли, когда брата бригадирова застрелили? – явил свою осведомленность капрал. – Выходит, тот гад и посейчас здесь сидит?

– Похоже на то.

– Так может, и в церкви он набезобразил? – с мозгами у Кроунера было всяко не хуже, чем у них с Валентином.

– Может, и он. Следы у нас есть, аж тринадцать штук. – Арбалета никто, кроме них с Валентином, не видел, даже мальчишки, так что зеваки болтаться под окнами не будут. – Затоптать не должны, разве что сам подлючий гад их в прямом смысле заметет.

– Не должен. Вертаться, да еще с метлой, как бы не опасней…

– Ну, в общем, да. – Кто-то увидит, запомнит, удивится, тогда что, опять убивать? Эдак в Васспарде одни утки с лебедями и останутся.

– И все одно приглядеть бы стоило. Не за следами, так за арбалетом, гад мог и не утерпеть, проверить, выгорело или нет.

– Мы дежурили, пока камердинер Клауса не явился, про нас он не знал, по сторонам не глядел, зевал во весь рот, а до него только истопник проходил. Оба шли так, что, оставь мы всё как было, точно болт бы получили, значит – не знали ничего, да и не годятся они. Истопник толстый, камердинер мелкий, и Питер их в любой маске узнал бы.

– Значит, как поставил, так и сгинул, – с долей одобрения произнес Кроунер. – Дельный зло-умышлен-ник, с выдержкой. Такого ловить – не жужелиц давить.

3

Когда подали шадди, Арлетта уже знала, что некто высокий и худой установил охотничий арбалет между спальнями Валентина и Клауса. Судя по всему, убийца, а целью покушения несомненно было убийство, проник в дом с вечера, затаился, дождался самого глухого часа ночи, настроил ловушку и выбрался наружу через комнату Питера, благо юные «спруты» в любую погоду спят с приоткрытыми окнами. Еще молодой девичий виноград на стене человека бы не выдержал, но к услугам загадочного визитера была проходящая в шаге от подоконника водосточная труба.

То, что мальчик проснулся, казалось чудом, но лишь на первый взгляд. Валентин взял брата в оборот, и тот признался в привычке читать ночами и ненависти к теплому молоку, каковое ему приносили каждый вечер. Негодник выплескивал белую гадость в золу, забирался в постель и читал при свете ночника. Вчерашняя книжка оказалась страшной, после нее Питер долго не мог заснуть, и тут раздались шаги и какие-то скрипы. Собравшись с духом, граф Гирке высунулся из-под одеяла, увидел огромную черную тень и сперва замер от испуга, а потом закричал.

Арно с Валентином выскочили почти сразу и оказались у запертой двери, причем ключа от комнаты у Питера по малолетству не имелось. Разбуженный криками брата Клаус до ключей уже дорос, но замок его спальни был забит засыхающей смолой. Валентин решил не вызывать слуг и осмотреть снег под окнами самостоятельно, Арно согласился, но сперва проверил коридор и сразу же обнаружил натянутую поперек коридора бечеву, которая вела к арбалету. Друзья наскоро обезвредили ловушку и бросились к черному ходу. Следы отыскались без труда, они были довольно четкими, но вскоре терялись на расчищенной до гравия дорожке. Дальше начинались догадки, и первой стала мысль о неслучайности предыдущих смертей.

– Трагедия в церкви легко объяснялась несчастливым стечением обстоятельств, – Придд таки приучился пить шадди без сахара. – Вторая смерть на первый взгляд загадок тоже не таила. Ментор не отличался крепким здоровьем, и потрясение могло стать роковым, особенно с учетом его дружбы с отцом Мариусом. Все, кроме графа Лукаса, так и решили, включая врача. Возможно, не окажись мы с Арно рядом с фок Варзов в его последнюю ночь, я бы проявил бо́льшую подозрительность.

– Но вы оказались. Я тоже ничего не заподозрила, однако теперь придется. Убивают обычно из страха, из ревности, из мести и из корысти. Если убийца – слуга, последние три повода менее вероятны.

– Согласен.

– Тогда предположим, что убивали из страха. Погибшие что-то знали, заметили или хотя бы могли заметить, и убийца это понял. Нам, в отличие от него, остается лишь гадать, а это дело неблагодарное. Единственное, что у нас есть, не считая трупов, это арбалет. В кого он целил? В вас?

– Не исключено, – непринужденно согласилась возможная жертва. – Не хочу обременять вас излишними подробностями, но любой, зацепивший бечеву, погиб бы на месте. Чтобы увернуться, нужно родиться кошкой, хотя герцогу Алва это, возможно, и удалось бы.

– А вам с Арно?

– Мы бы скорее почуяли присутствие живого стрелка. С вашего разрешения, я закончу свою мысль. Первыми потревожить бечеву мог либо кто-то из слуг, либо я, либо Арно. Если, разумеется, убийца не придумал, как отправить на смерть конкретную жертву. Обычно первым появляется истопник, следующим, к восьми, личный слуга Клауса, затем дом обходит домоправитель, и последним, к половине десятого, приходит слуга Питера – приносит ему молоко. Мы с Арно собирались до завтрака промять лошадей, кто-то из нас пошел бы за другим и, весьма вероятно, по пути наткнулся бы на труп.

4

Виконт тревожился зря: цепочка следов дождалась посуровевшего Кроунера незаметенной и незатоптанной. Капрал незамедлительно уставился на улику, Арно, для порядка, тоже, но ничего нового, само собой, не обнаружил. Некто, судя по длине шага, и впрямь высокий, спустился по трубе, до которой пришлось добираться по карнизу, и сбежал. Оставалось надеяться, что Питер закричал, когда ночной гость уже завернул за угол, но мальчишку лучше увезти из Васспарда побыстрее. Если до гада дойдет, что его видели, с него станется ударить снова, а бьет он безжалостно и быстро.

– Тут явление наблюдается, – Кроунер покончил с созерцанием следов и теперь смотрел на виконта, – не-лице-приятное, аж жуть. Гад дез-вуи-роваться решил, не иначе, ну да выловим.

– Ты что-то заметил? – едва не подпрыгнул Арно. – Что?!

– На пятках он шел, иначе не выходит. Господин капитан, а не мог малой со страху эфекту устроить?

– Что-что?

– Да подумалось-от… те-о-ре-тически так. Дитю любая поня за Бабочку сойдет, а тут в темнотище да спросонья. Может, не такой он и долгий, гад наш?

– В том-то и дело, что Питер не спал, читает он ночами. Насчет роста уверен, говорит, гость был выше Валентина, вот лица он не видел, но, похоже, гад в маске явился.

– То есть как это?

– Питер видел только спину, но горел ночник, на стене была тень, и у этой тени за головой болталось что-то вроде завязок.

– Ишь ты… – в голосе капрала звучало уважение и как бы не зависть. – Такое не всякий разглядит. Одно слово, брат бригадиров, и книг вдосталь, а книга, она мозги обустраивает.

– Ты про следы говорил, что он на пятках ходит, но зачем?

– Если с ростом мало́й не напутал, то для инкогниты. С ногами у него что-то приметное, вот и крутит… То ли хромой, то ли еще какая напасть, да вы сами гляньте.

– Я уже два раза глядел: ночью с бригадиром и вот сейчас с тобой. С ростом понятно было, а про пятки до нас не дошло. Значит, ловим высокого, с необычной походкой.

– И чтоб по окнам лазить мог, – напомнил Кроунер. – Эх, снежку маловато… И все одно худым наш зепляр выходит, что твой скелет. Вы с бригадиром пониже его будете, а я и вовсе, а следы у нас глубже, у всех у троих.

– Точно! А мы ведь на всю ногу наступаем. Хороший у нас портретик выходит: худой, длинный, ловкий, в арбалетах понимает… Может, из лесных сторожей кто? Тут королевская охота со стороны парка сразу за стеной начинается, вполне мог оттуда заявиться! Хотя дом он знает, не отнимешь.

– Может, подружка у него здесь? Вроде как у нашего Луи. Господин капитан, убраться бы нам, а то дислокация уж больно приметная выходит. И лучше бы нашим свистнуть. Это я все больше в библиотеке сижу, а парни-то времени не теряют, кто по женской части пошел, кто попить-покушать наладился, а оно обхождения требует. Если охотничек тут болтается, кто-то его с такими приметами да запомнил, и потом мало ли… Гад-от ядовитый выходит, как сам скорпиён, таких в одиночку лучше не гонять.

5

Чашки опустели, и Арлетта велела вторую порцию сварить со специями. Камеристка собрала посуду и вышла, неслышно затворилась дверь. Так говорить или нет? Вернее, говорить сейчас или настоять на немедленном отъезде без обедов и объятий, а потом отправить в Васспард Райнштайнера с бергерами и мэтром Инголсом?

– Если я найду арбалетчика, сударыня, – вернулся к своей мысли Придд, – я найду либо убийцу Юстиниана, либо его пособника. Но для этого нужно понять, кто был намеченной жертвой.

– Хорошо, давайте понимать. Допустим, вы правы, тогда нам нужен обитатель замка, который находился здесь во время убийства вашего брата. Искомый негодяй прекрасно стреляет из пистолета, разбирается в медвежьих арбалетах и способен лазить по водостокам, но почему он взялся за дело лишь с вашим приездом? Если, конечно, он не приехал вместе с нами?

– Я думал об этом. – За ночь Валентин увязал всё, что мог, но о Магдале Эпинэ он не знал. – Мой теперешний конвой набран из людей Альт-Вельдера, никто из них не ориентируется в Васспарде так хорошо, как убийца, собственно говоря, они здесь вообще впервые. Когда стало очевидно, что нас рано или поздно доконают, отец начал собирать отряд, способный в случае необходимости пробиться в Гаунау. Муж Ирэны выразил готовность помочь, но действовали они очень осторожно.

– С мэтром Инголсом герцог Вальтер «рассорился» тогда же?

– Да. Никто из моих людей… Из моих теперешних людей не может иметь касательства к убийству Юстиниана, но любой из них мог упомянуть о судьбе Эмилии и Эдуарда, что и стронуло лавину. Отец не зря опасался слежки в собственном доме.

– Итак, – уточнила все еще не принявшая решения графиня, – вы пришли к выводу, что успевший привыкнуть к безопасности негодяй заметался и принялся убивать, причем так, что никто ничего не заподозрил. Завтра вы уезжаете, а уцелевший нежелательный свидетель остается, так почему бы не выждать и не подстроить затем очередное несчастье? Откуда эта наглость? Зачем арбалет, испорченные замки и звонки? Либо убийца сошел с ума, либо у него была очень веская причина изменить свой стиль, либо вчерашнее покушение устроил кто-то другой. Но если так, то были ли две первые смерти убийствами?

– Думаю, что да.

– И я склонна с этим согласиться. – А ведь у него есть ответ, когда пришел, не было, а сейчас появился и, кажется, неприятный. – Но если мы считаем смерть ментора убийством, то у нашего злодея должна быть хорошая отрава, и у меня на этот счет имеется пара догадок.

– Вы можете ими поделиться?

– Почему бы и нет? – О подлостях Кары лучше не говорить, да и Рудольфу она написала зря. Спасибо хоть Капотта о совершенных его гиеной убийствах умолчал, зато Колиньяра несказанно занимало кольцо с красным камнем, сейчас это очень кстати.

– Сударыня, я не вправе настаивать…

– А я не вправе молчать. Не хочется напоминать вам про Багерлее, но вас не могли не спрашивать о кольце с шерлой. В день четверной дуэли оно было у Рокэ, это видели все, присутствовавшие на пресловутом завтраке у Штанцлера.

– Да, нас спрашивали об этом кольце, но ни я, ни мать о нем ничего не знали.

– Если бы вы его видели, вы бы не были столь категоричны. За исключением камня, кольцо с ядом, которое Рокэ отобрал у Окделла, – копия того, что столь своевременно пропало в вашей церкви.

– Кольцо Маргариты-Констанции? В нем действительно есть тайник, граф Альт-Гирке заставлял супругу его показывать чуть ли не на каждой семейной встрече. Помнится, Альт-Вельдер с дядей Штефаном, предыдущим графом Гирке, заключили пари, соль там или сахар.

– Маргарита-Констанция – урожденная Борн, а змей следует искать в Борне. Манера дарить девицам к свадьбе кольца с ядом несколько своеобразна, но не более, чем ритуалы с песьей кровью.

– Сударыня, вы знаете о кольце с шерлой от герцога Алва?

– И от него тоже, но больше от Эпинэ. Окделлу этот милый пустячок достался от Штанцлера, по своему обыкновению навравшего. Дескать, яд для эории из дома Молний – последний шанс защитить свою честь. В известном смысле так и было, Каролина Борн-Ариго расплатилась кольцом за помощь. – А вернее, старый ызарг после смерти Магдалы отобрал у дуры улику. – Не представляю, где эта пакость сейчас, но отравы в ней не осталось.

– Эта… помощь как-то связана с судьбой графа Ариго?

– Скорее всего.

– А о свойствах яда вы узнали от Монсеньора?

– Да. – Не забыть бы сказать об этом Росио! – Отрава довольно редкая. Если у человека слабое сердце, его смерть покажется естественной.

– Она показалась. Маргарита-Констанция заметила пропажу довольно быстро, но кольцо уже успели подобрать. Преступник или находился в церкви с самого начала, или, что вероятнее, вбежал вместе со слугами, когда началась суматоха. Вы ведь знаете, что граф Лукас сразу же заподозрил убийство. Единственный из всех.

– Я даже знаю, что он обвиняет управляющего. Это несерьезно.

– Полностью с вами согласен. Отец забрал господина Альбрехта в Васспард после гибели на дуэли графа Гирке.

– А чем этот достойный человек занимался прежде?

– Управлял столичным особняком и ближним поместьем, где в день смерти Юстиниана и находился.

– Вы проверяли?

– Не я, Альт-Вельдер. Он пытался найти того, кто привез Юстиниану поддельное письмо ее величества. Теперь это предстоит мне.

6

Увы, спехом собранные «фульгаты» оказались бессильны. Ни отвергнутый младшей горничной Луи, ни спевшийся с васспардскими конюхами Барсук, ни блаженствовавший в обществе поваров и кухарок Раньер не смогли припомнить ни единой длинной и худющей колченогой скотины.

– Пошли, – решил Арно, – еще разок глянем. Все вместе.

Они таращились на следы, как на задачу по геометрии, в голове было пусто, и в придачу становилось холодно, но с недосыпу так всегда бывает.

– Ну и чего стоим? – не выдержал первым Барсук. – Зима, корней – и то не пустить…

– Ну попрыгай!

– Лучше спляши…

– Не, парни, – Кроунер сдаваться не собирался, – так не пойдет. Будем те-о-ре-тически. А ну пройдитесь-ка, да не по следам, рядом, рядом пройдитесь!.. А теперь глядите.

– Глядим и что?

– Не тем местом глядите! Вот вы, фламинги розовоперые, а вот – я. Ну? Каково?

– На пятках шел. И на кой?

– А мозгой шевельнуть. Кроунер у нас не из длинных!

– Таких мелких не сразу сыщешь.

– Вот-вот. А коли нужно, чтоб шаг был, как у длинного, хочешь не хочешь, на пятку наступишь!

– Э, а следки-то наши поглубже будут, даже Кроунеров.

– Стало быть, мощи ходячие, если графчик не напутал.

– Ну хоть режьте, нет тут таких!

– Парни, а ведь не туда мы косимся, – Раньер зловредные следы только что не нюхал, – может, оно и мощи, но летать не обучено. Где-то с дорожки сошло, а из парка не по снегу не выйдешь.

– Это если чужой.

– Вот и проверим. Не найдем чужого, будем здешних шерстить.

– Мож, сразу начнем? Толстых – побоку…

– И слабаков туда же, а вот трубочиста я бы глянул…

– А то ты его не видел, воробей воробьем. Такой длинным не то что спросонья, с перепоя не покажется. Капитан, дозвольте для начала дорожкой до парка пройти, глянуть, не сходил ли с нее кто.

– Я с вами, – и плевать, что холодно, в Торке и не так мерзли.

Выскобленная до кирпичного крошева дорожка огибает дом и тянется к первому мостику, как в насмешку названному Охотничьим. «Фульгаты» в восемь глаз вглядываются в снег по краям. Иногда сходят с тропы, топчутся, смотрят следы, сравнивают. Будет хоть что-то достойное внимания, не упустят, но надо торопиться: небо серое, того и глядя заснежит, и прости-прощай последний шанс.

Тучи шевелятся, клубятся, будто подгоняют, у моста на льду возятся с пяток селезней, чего делают – непонятно, рядом ни полыньи, ни проруби. Шедший первым Луи останавливается, машет рукой, указывает на что-то. Ага, кто-то сходил-таки с тропы, цепочка глубоких следов тянется наискосок через поляну. Подоспевший Барсук лезет в снег, делает пару шагов, возвращается.

– Тьфу, кабан какой-то!

Нда, тот, кто здесь гулял, проваливался глубже не то что Кроунера – Барсука, а значит, вперед, пока не замело. Если искомые мощи обитают в королевском лесу, то спрямлять дорогу лучше всего здесь, если же до последнего держаться дорожки, придется топать до самой плотины.

– Кроунер!

– Тут.

– Нового ничего не надумал?

– Никак нет, разве что закавыка одна… Зачем гада, если он такой дошлый, на тропку понесло? И в окно, если кто не спит, приметить могли, и опять же, следы… Нет бы впритык к дому по камню до черного хода, а оттель – по дорожке хоть вправо, хоть влево.

– Точно! – И на пятках идти не понадобится, и… кляча твоя несусветная, зачем он вообще к Питеру полез?! На этаже и пустые комнаты есть, та же классная… Притащил арбалет, веревку и подавно притащишь, спустился – и галопом вдоль стены до черного хода. Это если ты не хочешь, чтоб твои следы обнаружили… а если наоборот?!

7

На третьем часу беседы Арлетта решилась.

– Вы слишком много думаете о прошлом, – как могла мягко сказала она, – и слишком мало о себе. До недавнего времени я вела себя так же, но я женщина и у меня взрослые сыновья.

Внимательный взгляд. Молчание. Хороший у Малыша друг, никакой куртуазной чуши, но как же чужие змеи помогают давить своих.

– Валентин, думаю, вы неправы, увязывая нынешние убийства с гибелью Юстиниана. Неправы даже в том случае, если преступник – один и тот же человек, чего я бы не исключала. Как по-вашему, граф Лукас очень сожалеет о титуле графа Гирке?

– Да, и он не желает покидать Васспард, но ему, если я верно понял ваш намек, больше восьмидесяти. Я провел с графом Альт-Гирке достаточно времени и не могу избавиться от ощущения, что он впадает в детство.

– Детям свойственно идти к цели напролом и не учитывать мелочей.

– Да, наверное. Я не буду вас больше перебивать.

– Отчего же, перебивайте. Поймите, я не настаиваю, что убивал граф Лукас, я просто хочу показать, что у него имелись причины. Ваш отец своего дядю, как я понимаю, не любил.

– Скорее всего. Он избегал иметь с ним дело.

– Тем не менее в ночь убийства Юстиниана граф Лукас был поблизости от Васспарда. Он – сторонник торской охоты, а значит, знаток арбалетов. И он – единственный из совершеннолетних Приддов, избежавший манриковской мясорубки.

– Графа Альт-Гирке спасло нежелание отца его видеть.

– Может, и так. – Удивительный парень. Другой бы утопил в подробностях, а этот будто скучный урок отвечает. – Главное, что уцелевший граф объявился в Васспарде и повел себя как глава дома. Как я понимаю, распоряжается он с удовольствием.

– Да, но управляющий поступает по-своему.

– Оказывая Лукасу, мне надоел его титул, положенные знатной особе почести.

– Да, так проще.

– Ребенка и впадающего в детство старика это в самом деле может унять, но Лукас явно желает большего. Тем не менее в Васспарде, с его точки зрения, все шло сносно, а вас вполне могли убить на войне. В некоторых мозгах «возможно» постепенно превращается в «так и будет». Лукас ждал известий о вашей гибели, мечтая, как он изгоняет наглеца-управляющего и отправляется к Ноймаринену. Для начала за подтверждением опекунства.

– И тут возвращаюсь я…

– И не только возвращаетесь, но и забираете всё в свои руки. Да, вы вежливы, но при вас, как и при вашем отце, Лукас Альт-Гирке вновь становится докучливым престарелым родичем. Зато если… когда вы умрете, все будет хорошо самое малое до совершеннолетия Клауса, который тоже может куда-нибудь упасть. Ну а Питеру всего одиннадцать, время есть. Лукас знает о колодце в церкви?

– Думаю, что да. К сожалению, я не видел его лица, когда открылся люк.

– Да, все смотрели в дыру, а Маргарита-Констанция упала в обморок. Конечно, это не признание, однако осознание того, что любимый супруг – убийца, с ног сбить может.

– То есть, – вежливо уточнил Валентин, – граф Альт-Гирке решил остаться хозяином Васспарда до совершеннолетия кого-то из моих братьев? Что ж, этого нельзя исключать, но чем ему мог быть опасен отец Мариус? Единственное, что приходит на ум, если вы правы, – покушение должно было произойти во время бдения, на которое меня столь упорно отправлял Альт-Гирке. Но я пришел не один, и замысел сорвался.

– Отец Мариус мог заметить, к примеру, человека с арбалетом?

– У него была привычка заходить ночью в храм, особенно перед важной службой. Сударыня, графу Альт-Гирке по силам устроить ловушку с арбалетом, но не вылезти в окно, а Питер его узнает даже спросонья. Да и зачем окно, если можно спокойно вернуться в свои комнаты?

– Убийство при помощи арбалета на случайность, как с люком, не спишешь, нужен злоумышленник, хотя окно старика в некотором смысле оправдывает. Граф Лукас не настолько глуп, чтобы спешно обзаводиться сообщником, но возможно, он уже его имел, а вернее всего, у Питера сон наложился на явь. Моим сыновьям в детстве снились очень странные сны друг о друге, возможно, снятся и сейчас, но я об этом не знаю.

– Необычные сны вижу и я, но Питер мог просто солгать. Он очень привязан к старшему брату, ради Клауса он готов на многое.

– Однако кого-то спас именно его крик.

– Видимо, убийство в это «многое» еще не входит.

– Клаус очень нравится Арно. Мне кажется, Юстиниан в его годы был таким же.

– Да, они очень похожи. Мне казалось, я уже достаточно подозревал отца. Теперь брат… Неприятно.

– Валентин, можете не отвечать, но откуда такая уверенность? Час назад вы говорили о слугах и об убийце Юстиниана. Я назвала Лукаса, и вдруг мальчик, который рвется прочь из Васспарда… Он в самом деле хочет в унары, поверьте матери Арно. И ему самому тоже поверьте, он бы не привязался к дряни.

– Вы не представляете, как мне хочется вам верить! К несчастью, почти все, что вы говорили об Альт-Гирке, подходит и к Клаусу, но главное… Это трудно объяснить, но я чувствую нечто давящее, тяжелое, вызывающее желание бежать и бежать. Подобное мы с Ирэной испытывали в присутствии Габриэлы. Прошу простить, обычно я выражаюсь связно.

– И все же нужно сосредоточиться и думать, Валентин. Думать и сопоставлять. Постойте…

Дверь распахнулась неожиданно и резко, кудесники с подносами так не врываются, а вот «фульгатские» капитаны…

– Что случилось, дитя мое? – Арно не в духе, Арно очень не в духе, неужели Придд прав?! – Тебя кто-то укусил?

– Усач больнокусачий! Валентин, скверно, что ты тут, но чего уж теперь… Я пустил по следу Кроунера, и он заметил кое-что, что мы прохлопали. Мы подумали, что… Долго рассказывать, но я угадал… Капралам такое в голову просто не придет! Понимаешь…

– Кажется, да. Вы с Кроунером нашли доказательства вины Клауса. Жаль, что ты в нем ошибся.

Глава 10

Васспард

1 год К. Вт. 2-й день Зимних Волн

1

– Чего?! – Арно замотал головой, как в детстве, услыхав нечто несусветное. – Ты что, совсем? То есть… Оно паскудно, конечно, но не до такой же степени!

– Значит, – быстро вмешалась мать, – это Лукас?

– Если бы! Валентин, это Питер, но он ведь маленький еще, не соображает ни Змея!

– Я в его годы соображал довольно много, – Валентин смотрел куда-то поверх чашки, оказывается, они тут шадди пили. – Хотя да, Гизелла фок Дахе была несколько старше.

– Угу. – Забыть бы эту Гизеллу, и сегодняшний день заодно!

– Ты излишне краток, – мать не то оттянула воротник, не то поправила. – В большинстве случаев это украшает, но не сейчас.

– Да, Арно, мне нужны подробности. Любые. На первый взгляд твой вывод невероятен, но речь идет о нашей семье.

– И желательно, дитя мое, с самого начала. Если, разумеется, Валентин не хочет попросить меня уйти.

– Никоим образом. Сударыня, я прошу вас остаться с нами до… конца, каким бы он ни был.

– Ну… – Выбросить из головы всё, кроме следов, собраться и выбросить! К кошкам, к уткам, к больнокусачим жукам! – Как мы с тобой вчера, то есть утром, решили, я, когда встал, пустил по следу Кроунера.

– Одного?

– Поначалу. Потом всех поднять пришлось, сейчас Луи с Барсуком находки караулят, а Раньер с Кроунером тут, в прихожей. Они бы раньше догадались, не заморочь я им голову. Дескать, Питер ничего не путает, как он говорит, так и есть. Бедняги и пытались драного кобеля летать заставить…

– Прости, кого?

– Фу ты, это я у «быкодеров» набрался… – И чего вдруг выскочило? – Короче, мы, как последние дураки, искали колченогого охотника с подружкой в доме.

– Охотника, – мать была само спокойствие, – вы добыли из арбалета, а все остальное откуда? Налить тебе шадди?

– Лучше потом. Кроунер сразу сообразил, что шли на пятках, вот мы и придумали, что у гад… у того, кто нам нужен, нелады с походкой, и он хитрит, чтобы по следам не опознали. Снега под окнами немного, но наши следы – и твои, и Валентина, и даже Кроунера, поглубже, чем у… этого, зато шаг у него, как у меня. Значит, долговязый, худющий и колченогий, а при таких приметах не спрячешься. Собрали парней, расспросили – пусто, то есть в поместье вообще никого похожего, зато королевская охота под самым боком, а там сторожа, лесники. Ну а дом мерзавец знает, потому что ходит к какой-нибудь… Ну, тут у него…

– Любовница из служанок, – безмятежно подсказала мать и все-таки налила шадди. – Объяснение очень удачное, почему ты от него отказался?

– Кроунер надоумил, но сперва мы решили найти место, где охотник с дорожки сошел. До первого моста ничего подходящего не заметили, но, пока топали, Кроунер удивился, что злоумышленник вообще наследил. Ему бы по уму прокрасться вдоль стены к черному ходу и оттуда прямиком на дорогу, а он по снегу рванул. И тут меня как по башке приложило, то есть не сразу, минут десять доходило… Следы оставили, чтобы их нашли и не на того подумали! Значит, на самом деле наш умник не тощий, а маленький, может, вовсе девчонка. Мы с Кроунером еще раз прошлись шаг в шаг – точно! Если ты мелкий, хочешь не хочешь, приходится на пятку наступать.

Он таращился на капральские следы, а в голове крутилась всякая чушь. То есть ясно было, что Питер соврал, а врут, особенно не умеючи, чаще всего наоборот. Сказали, что приходил длинный, ищи короткого и, вернее всего, женщину. Женщин выдавать трудно, вот мальчишка и выкручивался, чтоб и дурищу спасти, и ловушку обезвредить. Сам не мог – ключ поганка утащила с собой, пришлось орать… И вроде все сходилось, оставалось выяснить, кто затаил злобу на истопника или камердинера…

– Сперва мне пришло в голову, что какая-то служанка решила кавалеру отомстить. Лукас бубнит про убийства, как нанятый, а где два, там и третье. Питер мог ее пожалеть…

– А мне, – перебил – перебил! – Валентин, – пришло в голову, что Питер пожалел Клауса.

– Что за чушь?!

– Ты его вообще не подозревал?

– Нет, – огрызнулся Арно, но друг молчал и смотрел, пришлось подбирать слова, а они, хоть сдохни, не подбирались. – Клаус рвется в Лаик …тьфу ты, в Вальдзее. Ты пока с бумагами сидел, мы на пару по сугробам бегали, он меня про твои подвиги расспрашивал, аж светился от счастья. Ну не мог он, и все! Это… это как про Мелхен навоображать.

– Спасибо, – непонятно за что поблагодарил Валентин, и у Арно чудом не защипало в носу. Выручила мать, заметившая, что обсуждать склонность пока незнакомой ей Мелхен к убийству бессмысленно и лучше бы вернуться в Васспард.

– Не за что, – Арно таки хлебнул шадди, наверняка изумительного, гадость какая! – Я подумал, что Питер решил нас в Васспарде задержать. Он не хочет уезжать, вот и устроил… Раздобыл ключ от комнаты, дождался ночи, вылез в окно, наследил, пробежал по дорожке до черного хода и вернулся вдоль стены под свое окно. Залез наверх по винограду, его он, похоже, выдерживает, испортил Клаусу замок, устроил ловушку, благо охотничьих арбалетов у старого пня Лукаса хватает, заперся, засунул куда-то ключ и заорал. Вот как у него со звонком вышло, не представляю…

– Самым простым объяснением будет, что шнур просто зацепился за какой-нибудь завиток, а Клаус спросонья слишком сильно дернул и оборвал шнур, но не позвонил. Но даже будь все в порядке, убийства бы это не предотвратило. Если жертвой, дети мои, должен был стать кто-то из вас, он бы стал ей прежде, чем слуги успели бы надеть башмаки. Почему ты перестал подозревать служанку?

– Да потому, что мы нашли пень!

– С жуком? – Валентин раздвинул губы в улыбке. – Не думал, что они водятся в Васспарде.

– Раньер с Кроунером тоже не думают. Там с арбалетом тренировались… Все истыкано, и следы уже настоящие. И только одни.

– Аб-со-лют-но, – грустно подтвердил Кроунер. – То есть деваться некуда, оно и есть.

– Оно и есть, – откликнулся Раньер, разглядывая горемычный пень. – Здесь и пристреливался, гаденыш.

– Ничего себе домой бригадир вернулся… Скажете, или нас тут вроде как и не было?

– Скажу, – виконт зачем-то подобрал щепку, после чего вновь уставился на многочисленные окрестные лужи. Питер не осторожничал, как не осторожничал укравший Эдиту пасечник, но тогда было весело, хоть Варнике и расстроились. Несильно: свинья-то нашлась, так что досада на ворюгу-соседа стала чем-то вроде горчицы к окороку. В Васспарде будет не в пример хуже.

– Так как, капитан, делаем еще что или ждем, что бригадир решит?

– Делаем. Где-то же он свое хозяйство должен прятать, и вряд ли в доме.

– Да уж… С арбалетом туда-сюда шастать, вовсе умом повредиться.

– Сыщем, следов до дуры. Как думаете, с чего это он?

– Не знаю! – И знать не тянет. Некоторые вещи, как сказал бы сам Валентин, совершенно излишни.

Арно еще раз обошел вокруг пня, чувствуя себя шипогрудым усачом, которого среди зимы разбудил убийца. Хотелось кусаться, причем больно, а ведь есть любители сообщать гадости. Тот же Северин, да и кузен Рафле недалеко ушел…

– Господин капитан, может, мы сами тут, а вы… ну, подготовите…

– Подготовишь к такому! Вот же ж аб-струк-ция…

2

Придд держался, так держался, что Арлетта чуть его не обняла, спасли воспоминания о сочувствующей Георгии, доведшей Робера своим «пониманием» до бегства с подлогом.

– Арно, – окликнула графиня с ненавистью глядящего в чашку сына, – вечером тебе придется напоить друга и напиться самому. Надеюсь, ты это умеешь.

– Ну, как сказать… – слегка замялось детище. – Вообще-то с «быкодерами» мы пару раз… Не то чтоб совсем…

– Я с радостью напьюсь, но не в Васспарде и не сегодня, – прятаться в шутки Придд не желал. – Сударыня, я могу попросить вас об одолжении? Я не могу приказывать вашим людям.

– Можете, но, если вам так удобней, прикажу я.

– Благодарю. Я бы хотел угостить братьев хорошим шоколадом. Арно, сударыня, если вам неприятно, я не настаиваю на вашем присутствии.

– Нам неприятно, – женщина, как могла небрежно, потянулась к звонку, – но мы останемся. Да, дитя мое?

– Еще бы!

– Пожалуй, я потихоньку начну тобой гордиться. Особенно если ты расскажешь, как вы отыскали место, где упражнялся граф Гирке.

– По следу… – мысли сына, похоже, блуждали вдали от расстрелянного пня. – Нет бы сразу догадаться, а я и вспомнил-то, только когда уток увидел. Мы ведь с Питером накануне в парке встретились, он был какой-то… сразу и взъерошенный, и сосредоточенный. Я подумал, из-за отъезда, принялся болтать всякую чушь, а Питер пожаловался, что промочил ноги у Лебединого моста, когда птиц кормил. Я его спровадил переобуться и за какими-то кошками потащился к этому самому мосту, потом Валентин туда же вышел. Мы болтали, а я уткам сушеный хлеб бросал… Тогда я не подумал, а задним числом дошло: птичья корзинка была полнехонька. Никто эту ораву до меня не угощал, так что Питер соврал. И ведь я не спрашивал ни о чем, он сам про уток начал, значит, не хотел, чтобы я догадался, откуда он в самом деле явился. Вот я и решил, прежде чем спрашивать про служанку, на всякий случай по его вчерашнему следу пройтись. Там что-то вроде развалин, такие часто в парках устраивают.

– Я знаю этот пень, – подобным тоном говорят о покойных родичах. – На этом месте рос торский дуб, в него попала молния за неделю до мятежа Борна. На мать это произвело очень неприятное впечатление.

Когда боишься или что-то подозреваешь, в любой ерунде предзнаменование увидишь. В юности Ангелика Гогенлоэ суеверной не казалась, но они с Вальтером слишком долго набирались решимости спрыгнуть с понесшей лошади.

Графиня Савиньяк спокойно обернулась к вошедшему буфетчику.

– Сварите шоколад на пятерых. – Все еще может оказаться более или менее невинно. Дурачка заморочили, и он из лучших, в самом деле лучших, побуждений устроил ловушку. – Герцог, вы хотите что-то добавить?

– Пошлите передать моим братьям, что я жду их через… Сколько вам потребуется времени для приготовления шоколада?

– Не менее получаса, монсеньор.

– Я жду их здесь через сорок минут.

– Да, монсеньор.

Что может быть естественней, чем угостить мальчишек сладким и попробовать понять… Заподозрить в младших «спрутах» злодеев сложно хоть по логике Дидериха, хоть по собственной, но деваться-то некуда! Пусть найденные следы и принадлежат Питеру, затеять убийство братья могли вместе.

Здравый смысл подсовывал на место главного Клауса, который вдобавок являлся наследником, малопонятное внутреннее чутье этому противилось, а жальче всех было Валентина. Три брата, две сестры… Убийца Габриэла, выходец Юстиниан и двое мальчишек, из которых самое малое один обещает стать тварью не хуже графини Борн. И эту тварь придется годами где-то держать, но с Ирэны и Жермона подобного «счастья» хватит.

– Мама, – тихонько окликнул Арно, – я не дорассказал. Мы еще и тайник нашли, в тех же руинах, в башенке. В Лаик похожий в старой гауптвахте был, мне про него Эмиль перед отъездом в «загон» рассказал, там столько всякой ерунды было! Из важного – болты для арбалета, запасная тетива, масло, ветошь, стилет и две сотни таллов, но сапоги и ключ туда утащить он никак не успевал, они где-то в доме.

– Совершенно верно, – тут же откликнулся Придд. – Я бы начал поиски с комнаты Питера. Арно, попробуй найти сапоги, пока мы тут будем пить шоколад и говорить о… будущем. Я не могу принять решение, пока не пойму, что двигало моим братом и чего он хотел на самом деле.

– Хорошо, мы с Кроунером поищем и, допустим, найдем, а дальше? Я торжественно вхожу и ставлю сапоги на стол?

– Фи, – скривиться поубедительней, представить Аглаю и скривиться! – это дурной тон, дитя мое, хотя впечатление, вне всякого сомнения, произведет.

– Тогда, – немедленно решил сын, – я оставлю при сапогах Кроунера, войду и потребую свой шоколад. Если, само собой, найду хоть что-то.

3

Они нашли. Вышло еще проще, чем с тайником в промороженных руинах. Завернутые в измятую лиловую шаль сапоги обнаружились за подушками стоящего у печи кресла, а ключ незатейливо прятался в щели между матрасом и изголовьем кровати. Компанию ключу составляли мешочек с леденцами, запас свечей, огниво и книги про осаду Ноймара и Беатрису Борраска. В Сэ была такая же, но Арно ее не осилил. Очень может быть потому, что мать о древних безобразиях читать не запрещала, несмотря на изобилующие подробностями картинки. Виконт сунул душераздирающую историю на прежнее место и глянул на часы, быстро же они управились!

– Двадцать минут на всё про всё, – чернильница на столе для занятий стояла косо, и Савиньяк зачем-то ее поправил, – противно…

– Надо б хуже, – согласился Раньер, – да некуда. Барсука с Луи снимаем или пусть караулят пока?

– Пусть караулят, – Валентину решать, что и когда сунуть умнику в нос, тут никто не помощник, тут только сам. – Кроунер, бери добычу и со мной.

– Так точно, – капрал со вздохом оторвал взгляд от лежащего на столе тома. Не про Беатрису, про звезды. – «Видимое небесное» – это как?

– Это по астрономии, что можно рассмотреть на небе.

– В окуляр или так?

– Теперь уже в окуляр, – все-таки хорошо, что тут Кроунер и что он думает о звездах, – а в древности, что видели, то и писали.

– Это что же выходит? Со звездами, как с зайцами, увидел и записал?

– Сперва – да, только сейчас новых звезд так просто не найдешь. Вот если вы с Вальдесом далеко уплывете, наверняка увидите; в разных краях и звезды разные видны, так что ты не только елки считай.

– Да, господин капитан. Я на хороший окуляр так и так коплю, нужная вещь… А может, господин бригадир паршивца хитрого, арбалетного с нами отправит? С учителем, чтоб всё честь по чести, а то Васспард этот для «спрутов» с от-кло-не-ниями выходит. Брата бригадирова пристрелили, так никого и не поймали, сестрица свихнулась, младшенький – сами видите… Да и дед гундит, дескать, он главный быть должен. А какой он к зайцу белооблинялому главный, на девятом-то десятке и с мозгами набекрень?

– Ты же с утра про здешние дела не знал ничего.

– Утром нас-то-я-тельная не-обходи-мость отсутствовала. Мы с Раньером, вас ожидаючи, всё припомнили. Невеселье здесь стоячее, ровно болото.

– Угу, с жабами, – согласился Арно, открывая дверь в очередную материнскую приемную, – сапоги сунь куда-нибудь, чтоб в глаза не лезли, и жди.

Ну, помогай кто-нибудь, вперед. Открыть дверь, улыбнуться пошире, про-де-фи-лировать в угол, к столику и:

– Шоколад пьете? А где моя законная чашка?

4

Малыш вошел чудесно, не хуже самого Марселя, и все же Питер что-то почуял и выронил чашку. Коврам Придды предпочитали наборный паркет: красиво, сурово, но дорогой фарфор разлетелся на множество осколков и осколочков. Образовалась блестящая ароматная лужица, из которой высовывалось лиловое щупальце, мгновенье назад бывшее ручкой и вдруг почти ожившее…

От чашки, которую она расколотила на Зимний Излом, тоже уцелела лишь ручка, эдакий багряный с золотом завиток. Пахло шадди, бурно сочувствовали Анна с Гектором, а ей приходилось улыбаться и заверять, что Проэмперадор Юга графиню Савиньяк без шадди и полного сервиза для оного не оставит. Золовка шутку оценила и понесла дальше, беседа возобновилась, никто так и не узнал о заколотившемся сердце и ворвавшемся в уши отчаянном конском крике. О сражении, вопреки логике и обычаям случившемся в первый день празднеств, стало известно через полторы недели, об убитом под Эмилем коне – через две, из письма самого Ми. Настолько бодрого, что Арлетта уверилась: жизнь сына висела на волоске…

– …ня Савиньяк нас простит. Моя чашка почти не тронута. Питер-Иммануил, возьмите.

– Благодарю, монсеньор, – еще не ставший красавцем пухленький мальчик смотрит на старшего брата, – но это будет несправедливо.

– Напротив, – не соглашается тот, – это будет воплощением справедливости. Граф Васспард, вас не затруднит передать шоколад графу Гирке?

– Нет, но лучше я отдам Питеру свой.

– Вы успели слишком много отпить. Ничего страшного, я подожду, когда будет готова новая порция.

– А пока, – смеется Арно, – мы разделим мою.

– Питер, – Клаус протягивает брату лилового спрута на блюдце. Чудесная все же работа! – Бери, что же ты.

– Благодарю.

Детские пальцы сжимаются вокруг ручки-щупальца и отдергиваются, словно та ожила и стала жгучей, рядом с первой лужицей возникает вторая, побольше – Валентин в самом деле не пил. Он мог просто поделиться с братом, с братом, который опять пытался убить.

– Питер, да что с тобой такое? – Клаус еще ничего не понимает, Арно тоже, ведь змей надо искать в Борне.

– Мне было горячо, – принимается объяснять Питер, – так получилось. Сударыня, прошу принять мои извинения.

– Право, не стоит. Мы сделаем вот что! Перейдем в гостиную, и я закажу новую порцию, уже в моих чашках. Эти прелестны, но у них не слишком удобные ручки. На моей оказалось что-то вроде шипа.

– Прекрасная мысль, – Валентин в знак благодарности слегка наклоняет голову, – Арно, когда ты допьешь, тебя не затруднит отдать соответствующие распоряжения лично? Боюсь, ваш кудесник, сударыня, не будучи должным образом подготовлен, при виде загубленного шоколада лишится чувств.

– Мне очень жаль, – теперь Питер смотрит на нее. Светлые, почти серебристые глаза обещают стать такими же, как у Валентина. – Я не хотел и умоляю о прощении.

– Пара чашек шоколада не повод для достойных Дидериха терзаний. Как говорил соберано Алваро, все, что можно купить за золото, дешевле слез и крови. На кэналлийском это звучит красивей, но, боюсь, в этом случае меня поймет лишь мой сын.

– Вы правы, сударыня, – подтверждает Придд, – но я намерен исправить это упущение и хотел бы начать с упомянутой вами фразы.

– Почему нет? – Она права, как ни жутко, она права, а поэтому…

В кромешной тишине кэналлийская фраза звенит, будто гитару обронили, она длинней максимы соберано раза в два, но «спруты» не поймут. Арно ставит чашку на блюдце, фарфор глухо стукает о фарфор.

– Я пошел распоряжаться, – объявляет он со смешком, – кстати, по-кэналлийски это будет «эндьенго».

Сын понял, и это сейчас главное. Понимает ли Валентин? Если нет, он еще лучше, чем о нем думают. Вот кто точно ничего не подозревает, так это Клаус, он просто хочет к людям, ведь из Васспарда мир кажется таким теплым, но какую же страшную жизнь выбрала себе Ангелика! Или не выбрала, а вылепила вместе со своим Вальтером? Гогенлоэ были против этого брака, ну так и Рафиано не пришли в восторг от дочерней выходки. Придды были слишком близки к проигравшей Алисе, Савиньяки – слишком далеки от, казалось бы, безнадежно главенствующей королевы. Знатные семьи меняют дочерей на лишний шаг к подножию трона, но в этом так просто ошибиться.

– Простите, Валентин, я не расслышала.

– Ваши сыновья, принимая присягу унаров, уже знали, чьими оруженосцами будут?

– Только старший, но он у своего дяди не задержался. Похоже, Лионель выбрал Торку еще до Лаик, но не счел правильным спорить с другими о том, что можно исправить самому. Мне кажется, Клаусу подойдет Марций… то есть генерал Фажетти, я могу ему написать.

– Мне бы не хотелось злоупотреблять вашей любезностью, вы уже согласились попросить Проэмперадора Юга прислать в Васспард архитектора.

– Создатель, какая мелочь. Клаус, вам что-нибудь говорит имя Фажетти?

– Боюсь, что не слишком.

– В таком случае… Арно, ты удивительно вовремя. Нужно рассказать Клаусу о генерале Фажетти, но сперва покинем эту обитель разлитого шоколада. Гостиная готова?

– Да, но шоколад поспеет минут через двадцать.

– Очень хорошо, – Валентин поднялся первым, – сударыня…

– Благодарю, но я бы предпочла, чтобы моим кавалером стал Клаус.

– Он почтет за честь.

Две комнаты, короткий коридор… Валентин вежливо придерживает дверь, пропуская даму с будущим унаром, входит сам, следующими через порог должны шагнуть Питер и Арно. Занавеси спущены, но свечи горят ярко, и свечей много. Зимние букеты, фрукты, напитки, массивное серебро и тут же на подносе ключ и пара кавалерийских сапог.

Клаус рядом, он ничего не понимает, а Валентин? Короткий шум за спиной, сдавленный то ли всхлип, то ли стон. Рука рвется к воротнику и одновременно оказывается в чьем-то кармане, душно, перед глазами мечутся разноцветные… лиловые искры. Нет, искра всего одна, на ладони Арно. Не искра, камень. Аметист. Мерцает, ловит пламя свечей. В Борне умели выбирать самоцветы. И в ядах там тоже разбирались.

5

Когда Свин пялился на замерших унаров, собираясь ткнуть пальцем в Сузу-Музу, было тошно и до безумия тихо, но все же не так. Или это оттого, что там ты был ни при чем и не привык ходить в виноватых? И защищать других тоже не привык.

– Спасибо, Арно, – благодарит Валентин. Он вежлив и напряжен, как в бою. Вот бы сейчас на Хербстхен… Или даже, кляча твоя несусветная, на Мельников!

– Господин капитан, – бледный Клаус хлопает глазами и, кажется, начинает понимать. – Господин капитан… Питер, что это? Откуда?

– Это кольцо с ядом. – Материнский голос – и тот кажется незнакомым. – Видимо, Питер-Иммануил снял его с пальца графини Альт-Гирке, когда та потеряла сознание в церкви. Кольцо было ей велико, так что труда это не составило.

– Не могу не согласиться, – Валентин протягивает руку, и Арно бросает в нее смерть бедняги ментора. – Спасибо.

– Ты уже… благодарил!

– Я упустил это из вида, – длинные пальцы сжимают оправу, и камень отходит, так трескаются созревшие каштаны, висят на ветке и трескаются. – Еще одного человека убить вполне можно.

– Питер, – Клаус шагает вперед, смотрит на братьев, на кольцо, снова на братьев, – ты что, с ума сошел?!

– Графу Гирке нравится Васспард, – Валентин аккуратно кладет кольцо на стол, и оно закрывается. Само по себе, будто ракушка. – Если бы я выпил шоколад, герцогом на некоторое время стал бы ты.

– Я не хочу… Я хочу стать военным… Питер, ты что, в самом деле?!

– Да, он в самом деле, но это не повод откладывать отъезд и бросать очередную тень на репутацию нашей семьи. Клаус, вы должны дать слово хранить сегодняшнее происшествие в тайне.

– Клянусь Создателем.

– Граф Гирке, теперь вы.

– Я не дам слова, пока не отойдет виконт Сэ, – задирает подбородок Питер, – вырванная клятва не имеет силы.

– Имеет, но не в вашем случае. Арно, отойди.

Пистолета у паршивца нет, а с голыми руками он ничего не натворит, не должен натворить. Усмехнуться, отшагнуть вбок, если что, одно движение, и ты рядом.

– Виконт Сэ, я не упрекаю вас. Вы – орудие в руках герцога Придда, но вы, граф Васспард? Вы оказались недостойны своей крови, моей дружбы и моих надежд… Нет, я не сожалею о сделанном, мои намеренья были достойны, я сожалею лишь о том, что судил о вас по своим чаяньям, что не видел очевидного. Вы не мой брат, вы брат герцога Придда, так будьте же прокляты!

Леворукий, ну и чушь! Злая, выспренняя, нелепая и отчего-то знакомая. Понси? Барботта? Вроде нет, да и не держат в Васспарде такого.

– Валентин, – материнский голос словно бы паутину разрывает, – вам не кажется, что граф Гирке слишком мал, чтобы браться переводить Лахузу?

Точно! Это же «Тень чудовища», только васспардское чудовище не успело вырасти.

– Да, я начинаю понимать, что взрослые, отбирая у детей некоторые книги, не так уж неправы. Кроунер!

– Господин бригадир?

– Проводите графа Гирке в классную и побудьте с ним, вас скоро сменят.

Средний брат молча смотрит на старшего, младший стоит, скрестив руки на груди и выставив вперед толстенькую ножку. Как Ринальди Ракан на гравюре из «Горестной истории благородной и добродетельной Беатрисы Борраска».

– Никто из вас не коснется меня. Бедный Васспард, бедные наши предки… Идемте, я не желаю вас видеть. Никого.

Похожий сразу на совенка и цыпленка мальчишка, церемонно, как на приеме, вышагивает к двери, у которой мнется Кроунер, берется за ручку, светлый шар в бронзовых щупальцах. В кабинете Катарины такой же шар сжимала лапа леопарда…

– Питер! – Клаус уже возле порога… – Монсеньор, я пойду с ним! Иначе он!..

– Я не желаю дышать с тобой одним воздухом, ничтожество. Солдат, идем.

Кроунер озадаченно сопит. Приказ ему ясен, но малолетний убийца все вывернул наизнанку, вроде это он командует. «Фульгату» такое не по душе, капитану «фульгатов» – тем более.

– Клаус, иди к себе, я скоро подойду. Кроунер, приказ бригадира в силе. Доставить… графа Гирке в классную комнату, если потребуется, на руках, и ждать.

Завопит, шмякнется на спину и примется дрыгать ногами? Нет, поклонился и вышел, таки впереди Кроунера. Клаус не то вздохнул, не то всхлипнул и выскочил следом.

– Арно, – Валентин смотрит на стол, вернее, на кольцо, а оно, дрянь такая, разблестелось, как на приеме. – Я бы просил тебя задержаться… Сейчас подадут шоколад.

– Очень смешно!

– Если вдуматься, пожалуй, это в самом деле может быть смешным. Сударыня, вас не затруднит вернуть кольцо хозяйке?

– Затруднит, но я верну.

– Благодарю вас. Странное чувство… Я слышал, как Мевен и Дарави рассказывали о завтраке у Штанцлера, больше всего их напугал рассказ герцога Алва о кэналлийских винах. Я, видимо, буду бояться шоколада.

– А почему не Лахузы? – огрызнулся Арно, с надеждой глядя на не сводящую взгляда с аметиста мать. Та непонятно с чего покачала головой и неспешно завернула промахнувшуюся смерть в салфетку.

– Лахуза слишком много рассуждал о том, что должно быть сказано, как, когда и кем. Несоответствия он полагал основой комедий.

Она наверняка добавила бы что-нибудь еще, не могла не добавить, но слуг именно сейчас угораздило втащить поднос, на котором красовался кувшинчик в окружении трех чашечек – великий человек из буфетной успел пересчитать оставшихся в гостиной. Щелкнуло, запахло корицей и шоколадом.

– Аромат просто дивный! – Как мать о себе говорит? Кровь Рафиано… И еще «талигойское чудовище». – Гастон, вы в последние дни не замечали вокруг ничего необычного?

– Нет, сударыня. – Буфетчик был вежлив и равнодушен, как сам буфет.

– Вы ведь все, кроме воды и молока, привезли с собой даже не из Старой Придды, из Фарны?

– Да, сударыня.

– Скажите, у вас никто не пытался похитить, к примеру, корицу?

– Это невозможно, сударыня. Все необходимое я держу в гайифских шкатулках, таково требование господина маркиза, и я полагаю его верным.

– Но вы же их открываете, когда готовите.

– У меня все на виду, а воду и сливки я набираю лично и использую немедленно, иначе это отразится на качестве напитка. Именно поэтому вчера мне пришлось вылить по ошибке присланные сливки.

– По ошибке?

– Я сразу же по приезде просил главного буфетчика Васспарда ничего нам не присылать, и он утверждал, что не имеет к присланным сливкам никакого отношения. Видимо, это сделал кто-то из его помощников в расчете на благодарность, но в сложившихся обстоятельствах предпочел не признаваться.

– Разумно, – попытался ожить Валентин. – Вы уже угощали вашим шоколадом моих братьев?

– Господин Клаус не заходил в малую буфетную, но господин Питер дважды оказал мне честь.

– А сегодня?

– Сегодня я господина Питера видел лишь в вашем обществе.

Хорошие слуги понятливы и быстры, а плохих Фарнэби не держали, и все равно буфетчик с помощником удалялись до безобразия долго. Все сильнее пахло шоколадом, вылить бы и вымыть! Всё вымыть, а потом сбежать. Галопом.

– Это безопасно, дети мои, – мать поднесла чашечку к губам. – Школа Маркуса.

Глава 11

Акона и окрестности. Васспард

1 год К. Вт. 3-й день Зимних Волн

1

Сон был странен, красив и тревожен, но забыть его не хотелось, как не хочется забыть радугу, как бы ни были темны обнимавшие ее тучи. Мэллит улыбнулась и раздвинула занавески, ожидая увидеть метель. Так и оказалось: месяц, именуемый Зимними Волнами, славен буранами, но это обещает хороший урожай, и знающие радуются.

Девушка погладила защищающее от холода стекло, как гладят кошек, и решила исполнить давно задуманное. Алатские и морисские специи с местными травами и толчеными семенами не смешивал никто и никогда, но почему бы не объединить юг и север? Страх создать скверное и утратить веру в себя вынуждал гоганни отодвигать свой замысел, но нельзя тянуть бесконечно. Мэллит стянула волосы любимой лентой и приколола золотой цветок, с которым не расставалась, хотя кухонная советовала надевать драгоценное лишь в праздники и с лучшими платьями. Полная участия и любопытства, она не понимала, что сердце нельзя положить в шкатулку и вынимать в избранные для хвастовства дни. Добрые женщины любят советовать, и Мэллит, отвечая, не была резка, как порой случалось в разговоре с герцогом Надорэа. Монсеньор монсеньоров велел непонятливому отправиться в Надор, но метель рассудила по-своему, и влюбленный в мать подруги оставался в доме, порождая неловкость.

Сегодня герцог Надорэа еще не выходил, но гоганни все же миновала гостиную как могла быстро и спустилась на кухню. Солдаты уже позавтракали, и добрая Бренда убирала посуду, объясняя Селине, сколь труден был ее путь через две улицы.

– Да, – соглашалась подруга исполненным радости голосом, – эта метель, похоже, не уймется.

– И не говорите, барышня, я прямо не знаю, как домой пойду… Дочка не управится-то одна, куда ей? Квелая совсем, и молока мало.

– А ты сейчас иди, пока светло, и масла для дочери возьми. Завтра можешь не приходить. Герард по делу уехал, а мы тут управимся.

– Ой, барышня, спасибо! Я потом отработаю, к весне-то разгребать все придется.

– Ты собирайся, а я скажу господину Герхарду, что тебя надо проводить.

Сэль убежала, а добрая принялась складывать в корзину то, что забирала домой, и это было не только масло. Кормящим дитя нужно есть сытно, и Мэллит не вмешалась, когда к маслу присоединились молоко, яйца и половина неудачного пирога, но генерал фок Дахе любил гусятину, а рынок в метель часто бывал пуст.

– Верни мясо в ларь, – потребовала Мэллит. – Селина добра, это так, и она разрешает брать многое, но не все.

– Простите, барышня, – лицо кухонной стало красным, это был неприятный цвет. – Гусь-то не из лучших, откормлен кое-как, жестким будет, не укусишь, а господин герцог не любит, когда мясо в зубах застревает… Но не выбрасывать же.

– Птица хороша. – А ложь из корысти отвратительна. – Это дурные руки превращают хорошее мясо в вызывающую оторопь подметку. Я приготовлю оскорбленного тобой гуся, и он будет мягок и сочен. Можешь идти, и пожелай своей дочери исполниться молока.

– Спасибо, барышня, я так и скажу… Что баронесса фок Вейзель быть здоровенькой наказывала, вы уж простите, я б такого гуся на добрый стол не подала бы, да еще сейчас. Шутка ли, в дом регент захаживает, а тут такое…

– Альберт уже плащ надел, – подруга успела вернуться и стояла у двери. – Иди и не надо объяснять Мелхен про гусей, ты бы еще Маршалу про мышей объяснила.

Бренда не замолчала, но корзину взяла и ушла, не переставая говорить, она была огорчена, однако Мэллит не сожалела о сказанном.

– Ты даешь ей многое и часто, – гоганни оглядела спасенного гуся, он был прекрасен, – и она начинает красть.

– Так многие делают, – Сэль посмотрела на свои руки, на мизинце виднелось темно-синее пятно. – Надо смыть, иначе нитки измажутся. Папенька тащил домой из Лаик все, что мог, а мама ему за это не выговаривала, по-моему, она считала, что это правильно. Я так не думаю, но ругать Бренду, когда мы сами были такие, нечестно. Ты – другое дело. Если гусь хороший, его надо приготовить.

– Ты ждешь генерала фок Дахе или Герарда?

– Герард вчера отправился с монсеньором Рокэ по делу за город, утром заезжал капитан Уилер с запиской.

– Герард прислал капитана Уилера? – удивилась Мэллит. – Разве он может приказывать?

– Капитана Уилера прислал Монсеньор, – объяснила подруга, – в Аконе много дел, и скоро приезжает его величество Хайнрих, а это ужасно хлопотно. Мы с Гаунау очень долго воевали, потом монсеньор Лионель с ними помирился и правильно сделал, потому что его величество умный и хороший человек, но здесь привыкли к войне, так что все будет тихо, но достойно.

– Я могу стать к жаровне, – предложила Мэллит, – короля Гаунау называют Хайнрихом Жирным, он должен любить хорошую пищу.

– Ты молодец! Надо обязательно сказать об этом Монсеньору, но этого гуся мы съедим сами, и сегодня же.

2

Буфетчик понял если не все, то многое, иначе бы не сменил васспардский сервиз на привезенные с собой белые морисские чашки без гербов. Вторым напоминанием о вчерашних невеселых открытиях стал приход Арно.

Непробиваемый Валентин заканчивал дела с управляющим, Клаус, которого с вечера пришлось напоить успокоительным, спал, и не знавший куда себя деть Малыш забрел на шадди к непривычно рано вставшей матери. Впору было растрогаться, и Арлетта, выждав, когда выйдет буфетчик, растрогалась.

– А куда мне еще идти? – слегка удивился сын. – Не к Лукасу же!

– Ты всегда можешь сделать доброе дело, – предложила Арлетта. – Я имею в виду кормежку малых сих. Людям слишком часто либо нечего делать, либо не о чем говорить, и тогда птицы, рыбы и прочие белки просто спасают. Надеюсь, Валентин оградит сестру от общества… младшего брата Габриэлы Борн.

– Умеешь ты высказаться!

– Кровь Рафиано, дитя мое.

– А у меня ее что, нет? Вся Лионелю досталась?

– Скорее она тебе не слишком нужна, но в Старой Придде передать ликтору список дев ты догадался.

– Тоже мне достижение! Мама, что бы ты сделала с Питером на месте Валентина?

Что бы она сделала? Отравилась бы, наверное. Или отравила?

– Мне не под силу представить, что кто-то из вас задумает убить другого иначе, чем для спасения отечества, но тогда вы передеретесь за место жертвы.

– Мама…

– Помолчи, я еще не иссякла. Гектор на убийство родни не пойдет, он для этого слишком экстерриор, что до твоего кузена Франсуа… Сейчас я бы его прощать и выручать не стала, но если бы он попробовал убить лет десять назад, наверняка бы растерялась. Это Фабианов день не пропустишь, а вот день, в который из паршивца вылупится гаденыш, в календарь не занести. Валентин уже что-то решил?

– Я же тебе говорил, он с управляющим сидит.

– Видимо, я слегка поглупела. Что из этого сидения следует, кроме сохранности роковой тайны, само собой?

– То, что мы, как и собирались, завтра едем в Акону. Что дальше, не представляю. Налить тебе еще?

– Спасибо, – чашку она подставила бездумно. Темная струйка, любимый аромат… Хорошо, что Питер отравил шоколад, его вкус и так навеки испорчен бунтом, а вот смогли бы мальчишки после вчерашнего взять в рот шадди? Соберано Алваро смог.

– Мама, как ты догадалась про яд? Ведь догадалась же!

– Валентин, как я понимаю, сделал это раньше меня.

– Он просто заметил. Питер уронил чашку, наверное, чтобы нас отвлечь, а тут еще и я нечаянно помог, как раз вошел. Только Валентин все равно посмотрел куда надо; почувствовал, наверное.

– Наверное. Кровь – вещь загадочная.

Она выронила чашку, опять чашку, когда контузило Эмиля, но смерти Арно не почувствовала. Уж не потому ли, что тот думал о Борне? Можно ли понять, что сейчас родной человек будет тебя убивать? Или хотя бы «поймать» его напряжение?

– Мама, так как тебе удалось?

– Мне не давала покоя пропажа кольца, хотя я думала на Лукаса.

– На этого болвана?

– Так ведь и покушения особо умными не назовешь. Когда Питер разбил первую чашку, мне было просто неуютно, но я решила, что он тревожится о спрятанных в комнате уликах. Вошел ты, подал условленный сигнал, и тут Валентин отдал свой шоколад. Странная забота по отношению к тому, кто вчера пытался тебя убить.

– Но ты же не думаешь, что этот Зараза хотел…

– Он хотел проверить, возможно, не без влияния Рокэ. Питер опрокинул вторую порцию, и все стало ясно окончательно. Мне оставалось только подать тебе сигнал. Придд в самом деле не знает кэналлийского?

– Представь себе, нет! Самому не верится. Ты уже придумала, как вернешь это гнусное кольцо?

– На мой взгляд, его лучше не возвращать, потерялось и потерялось. – Чем меньше памяти о Борне, тем лучше. – К именинам Маргариты-Констанции можно доставить из Кэналлоа или Багряных Земель новое. Можно целый гарнитур.

– Правильно, – обрадовался сын и тут же опять поскучнел. – Хотели же всю пакость здесь оставить, а выходит, с собой поволочем! Мы ведь все убийц выдумали: Валентин решил, что кто-то за старое взялся, мы с парнями сочинили лесного сторожа, ты – Лукаса…

– В какой-то степени мы с Валентином все же правы. Лукас слишком много болтал о долге перед семьей и о том, что Вальтер имел все основания заменить неудачного наследника, ну а Питер, мало того, что слушал, еще и Лахузы перечитал.

– Артамиан недоделанный! А тут, как назло, два несчастных случая…

– Арно, я предпочла бы ошибиться, но по всему эти смерти тоже на совести… графа Гирке.

– Нет! Отец Мариус, может, когда мы бдили, в церковь и заглядывал, только Питера там точно не было. Туда пройти можно либо через главный вестибюль, либо через второй этаж, где слуги… ну и еще из флигеля клирика, но там мальчишку всяко заметили бы сторожа, что ночью шастают.

– Ночью выходить было незачем, – странное дело, день еще толком не начался, а она уже устала, – главное, знать секрет. Я не сразу вспомнила, что Питера обуревали дурные предчувствия. Как героев Лахузы. Настоящую жизнь в Васспарде узнать мудрено, зато выдуманной – на любой вкус, хочешь читай, хочешь слушай, хочешь смотри.

– Клаус тоже все это слышал.

– Верно. Почему одним слышится одно, другим другое, объяснят разве что астрологи, и то задним числом. Ты обратил внимание на картину с бдением Юстиниана?

– Не очень. Бдит и бдит… В доспехах.

– И к тому же – на коленях. Долго так не выдержать, но когда подобное заботило художников и дураков? Я узнавала: Лукас принялся бубнить о бдении, едва приехав, и он же велел перенести картину из закрытых гостевых комнат в вестибюль. Одно из немногих распоряжений графа Альт-Гирке, которое выполнили… Питер не сомневался, что Валентин к полуночи явится в церковь одетым как рыцарь и преклонит колени пред гербом. Убийце оставалось лишь повернуть накануне нужную завитушку и ждать, когда обнаружат труп.

– А ментор?

– Что ментор?

– Он что-то понял или это все-таки сердце?

– Это кольцо Борнов. Как ты помнишь, было четыре крупинки яда, – в кольце Кары их тоже было четыре. Пьер-Луи и Магдала Эпинэ умерли, с Росио вышла осечка… – осталась одна.

– Одна угодила в шоколад, – Арно не выдержал, поморщился. – Ты думаешь, что вторая досталась ментору, тогда где третья? В непонятно откуда взявшихся сливках?

– Скорее всего.

– Сударыня, – возникшая на пороге камеристка не забыла сделать книксен, но в глазах были любопытство и тревога. Точно, свадьба с буфетчиком не за горами! – Дозвольте передать господину виконту, его герцог Придд видеть хотят. В парке, у Конюшенного моста.

– Спасибо, – бросила Арлетта, и вестница исчезла. – О менторе тебе пусть Валентин скажет.

– Это если он сам знает. Ты с нами не пойдешь?

– Мне надо наконец дописать письмо Бертраму, и потом, твоему другу сейчас нужен именно ты.

Сын кивнул, в два глотка выхлебал оставшийся шадди и умчался. Можно было браться за письмо, и Арлетта перебралась к бюро, на котором изгибались ставшие полуродными щупальца. Писать о случившемся было бы опрометчиво, и Арлетта решила переговорить в Аконе с Рокэ, а Бертрам… Бертрам по просьбе регента возьмет на воспитание малолетнего убийцу, и если ничего уже не исправить, не побоится предотвратить новые смерти. Любым способом.

3

– До башни я добрался, – признался Лионель. – Ее оплетает понсонья, но влезть наверх мне удалось.

– И что ты собирался там делать? – полюбопытствовал Рокэ, откатывая ногой не желающую становиться прошлым бутылку.

– Зажечь маяк, что же еще? Правда, в этом я не преуспел.

– Думаешь, камин в Лаик другой природы?

– Может, и нет, но зажигать было нечего, по крайней мере, мне. У тебя может выйти лучше.

– А может и не выйти. Жаль, ты не позвал меня, хотя я бы тоже начал с других, – Росио вытащил гайифского вида часы. – Почти полдень. Ложимся или еще подумаем?

– Думать будешь, если будешь, ты. – Надо же, почти полдень… – И когда только ночь кончилась?

– Часа четыре назад. Или ты имел в виду нечто другое? Кто-то приехал…

– Я имел в виду, что умереть проще, чем измениться. – Савиньяк поднялся, распахнул дверь и увидел раскрасневшегося с дороги Уилера. – Метет?

– Да, Монсеньор. – Капитан уже вытаскивал футляр с оленем. – В четыре метлы.

– Спасибо.

Письмо Ли вытащил, вернувшись к столу, за которым они с Рокэ с вечера ловили закатных тварей. Господин регент грыз крепкое зимнее яблоко, как будто ничего не случилось ни с ним, ни с Талигом, как будто впереди всего лишь война, а за спиной всего лишь подонки… Господин Проэмперадор тоже вполне обыденно хлебнул кэналлийского и развернул листок очень хорошей бумаги.


Монсеньор Лионель, – буквы были аккуратными и четкими, красивый почерк, – я очень рада, что Вы сделали то, что хотели, и вернулись, и очень благодарна за то, что Вы сочли возможным вспомнить о нас. У нас все очень хорошо, и, если Вам не трудно, передайте мою благодарность герцогу Алва за то, что он сделал генерала фок Дахе капитаном Вальдзее, это именно то, что ему нужно, он теперь даже смотрит не так, как раньше, и немного походит на моего брата. Я думаю, генерал фок Дахе будет лучшим капитаном, чем папенька, у него все будут равны, и никто не уйдет обиженным, кроме самых неумных и нахальных унаров, которые раньше думали, что им можно все, потому что они происходят из нужных семейств. Вчера он с нами попрощался и переехал в городские казармы, потому что полагает, что подбирать себе помощников, проживая в частном доме, нельзя.

Герцог Надорэа еще у нас, потому что очень сильная метель, я даже была вынуждена отпустить приходящих слуг. Герцог Надорэа очень волнуется, что не может выехать в Надор, и мне придется опять тайно давать ему успокоительное. Мне это совсем нетрудно, но, когда этот господин уедет, мы с Мелхен будем очень рады. Я сейчас заканчиваю для Мелхен нарядное платье из золотистого атласа, получается очень хорошо, особенно вместе с алатской шалью, что Вы прислали. Мы с Мелхен очень благодарны Вам за чудесные подарки к Зимнему Излому, я в самом деле очень люблю синее, а любимый цветок Мелхен – иммортель, и мне кажется, так будет всегда.

Искренне желаю Вам всего наилучшего и благодарю за все, что Вы делаете для Талига и для нас. Преданная Вам Селина.


P. S. Прошу прощения, я забыла ответить на Ваш вопрос о Маршале, хотя про него спрашивают все, кто нас знает. Он здоров, но стал совершенно невозможным, днем он спит, а ночью хочет гулять и поэтому очень громко кричит. Чтобы он нас не будил, я, прежде чем лечь, теперь отпираю садовую дверь, а утром, до прихода кухонных слуг, запираю, иначе они станут бояться грабителей, а это глупо, ведь все знают, что нас охраняют «фульгаты».


– Если бы это был не ты, – предположил успевший покончить с яблоком Рокэ, – я бы счел, что записка любовная.

– В известном смысле так и есть, сегодняшней ночью я буду занят.

– Ты впал в унарство или, наоборот, повзрослел?

– Я дал слово и обзавелся кусочком сердца. Не слишком большим, но с непривычки все равно трудно. Кстати, о ночных визитах, когда ты решил прорубаться к Фердинанду?

– Число вылетело из головы, но пару дней на раздумья у меня было.

– Как ты теперь выражаешься, «вот как»?

– Эту присказку я позаимствовал у Бруно и, кажется, заразил графиню Савиньяк. Правда мило?

– Восхитительно. Скольких дам ты успел осчастливить за время раздумий о Фердинанде?

– Одну.

– Ты ее видел в первый и последний раз, она оказалась одна и ни о чем тебя не спросила?

– Призрачные прогулки склоняют к ясновиденью. Да, все так и вышло, ей было около тридцати, и она не спросила меня ни о чем, как и я ее. Нашлась бы гитара, я бы в, как мне тогда думалось, последнюю ночь обошелся без этого окна…

– Отправь к нему Раймона, пусть проверит.

– Что ты ищешь?

– Подтверждения одного безумия. То, что женщина тебе подвернулась после того, как ты решил сорвать казнь, уже доказательство, хоть и хлипкое. Если у тебя появился сын, я угадал по-крупному.

– Я все еще умею удивляться. Рассказывай.

– Разливай.

Вино льется в стаканы, сгорают свечи, за окнами надрывается метель. Отличная погода для всего, кроме дороги, но дорога будет. Дорога, метель и оставленная незапертой дверь.

– Странности перекликаются, как птицы, – Рокэ, как и прежде, смотрит на огонь сквозь вино. – Она спала, я бросил на скатерть Звезды Кэналлоа и подумал, что никто больше в ловушку Леворукого не попадется… Так что ты разгадал?

– Возможно, и ничего. – Лионель приподнял бокал. – Ты больше не веришь в Леворукого?

– Сам не знаю. Марсель в Лаик видел тебя и был впечатлен. Допустим, кого-то из не самых умных эсператистов осчастливил твой предок, а зеленые глаза Леворукому подарил великий Коро. Остается решить, кто убивал на Винной улице. Спутники это делают иначе, выходцы уводят… правда, я устроил там приличные ворота из дурных смертей, грех было бы не заглянуть.

4

О том, что графиню Савиньяк от шоколада со вчерашнего дня мутит, Маргарите-Констанции узнать было неоткуда, зато старая дама уяснила, что гостья не любительница травяных отваров. В принесенной служанкой записке предлагалось отдать должное «напитку королев», и Арлетта сочла за благо согласиться.

Визит начался очень мило. Графиня Альт-Гирке, отложив пяльцы, довольно изящно поднялась с кресла и просияла улыбкой, кажется, вполне искренней.

– Чудесно, что вы здесь! Сейчас подойдет граф Лукас, и мы будем пить наш шоколад и болтать.

– Болтать, – быстро уточнила зачуявшая дворцовые ароматы Арлетта, – или беседовать?

– Ах, как вам будет угодно, – старая дама глянула на часы, было пять минут третьего. – Как странно… обычно мой супруг точен, но я рада, что мы сможем немного побыть вдвоем, я успела к вам привязаться. Так жаль, что вы уезжаете… Валентин слишком стремителен и при этом безжалостен. Можно было задержаться хотя бы до выздоровления Питера. Бедный мальчик, надеюсь, дорога ему не слишком повредит.

– Мне доводилось путешествовать с лихорадкой и даже в бреду. – Из горящей Олларии в обществе монаха и разбойника, но такие воспоминания не для проходившей всю жизнь с отравой милой старушки. Ничего, завтра чета Альт-Гирке канет в прошлое вместе с опасной и при этом нелепой загадкой. Придды умеют убивать, но Питер, к счастью, начал слишком рано, и среди его воспитателей не было «фульгатов». Достигни милый мальчик возраста Клауса, он мог бы и не ошибиться.

– Вы желали отъезда, – Маргарита-Констанция поправила серебристый локон, – а Питер очень привязан к Васспарду. И так ли нужно передавать его на попечение сестры? Я далека от того, чтобы ее осуждать, ведь я не знаю всех причин, но столь скоропалительное замужество… С другой стороны, к браку с Альт-Вельдером бедняжку принудили, дочь герцога Придда и марагонский виконт, фи! Конечно, он был достаточно верноподданным, иначе бы его, вопреки всем приличиям, не сделали графом Гирке, но со временем этот господин мог захотеть большего.

Нет, положительно Вальтер допустил много ошибок, и главной стала женитьба на девице из откровенно враждебного нашему семейству рода. Это был дурной расчет, и кровь тоже не из лучших, но когда герцог одумался, было уже поздно. Ему оставалось лишь сменить наследника в ложной надежде на то, что второй сын не унаследовал чужих недостатков.

– То есть вы не сомневаетесь в вине Вальтера Придда?

– Моя дорогая, я не могу назвать виной прозрение. Вы знаете, что в конце жизни он делал все возможное, чтобы отдалиться от супруги?

– Я редко бывала при дворе. Вас не волнует задержка вашего супруга? Если он накануне переволновался, это могло сказаться на сердце.

– Я бы почувствовала! Наш брак был должным образом оговорен, но свершился в Рассветных садах. Единственное, что его омрачало, это несправедливость, которую Лукас ощущал всю свою жизнь. Его не понимал собственный брат, о племянниках даже говорить не стоит. Они и думать не пожелали о разделении титула и нашли в этом поддержку ее величества. Вам никогда не бывало стыдно задним числом?

– Если и было, то я позволю оставить это при себе.

– А мы с Лукасом не стесняемся признавать, что были несправедливы к ее величеству.

– Не вы одни, до прошлой осени Талиг свою королеву не знал.

– До прошлой осени? А, вы об этой Ариго… Нет, я говорю об Алисе, которая была большей талигойкой, чем те, кто ее сверг. Королева ценила истинную кровь, и, разумеется, выскочки не могли ей этого простить. К чему это привело, мы сейчас видим. Нас с Лукасом оправдывает лишь то, что мы отвернулись от ее величества до ее падения, а не после, как большинство.

– И все же, – вильнула графиня Савиньяк, – меня беспокоит отсутствие вашего мужа. Мужчины слишком легко относятся к своему здоровью и до последнего остаются на ногах. Давайте пошлем справиться.

Маргарита-Констанция часто заморгала и поднялась. Она не желала справляться, но была готова успокоить собеседницу.

Комнаты, захваченные явившейся в пустующий Васспард парой, являли собой единую анфиладу с двумя входами и общей гостиной посредине. Некогда в них обитал дед Валентина, Вальтер предпочитал другое крыло, с окнами в ныне запятнанный убийством сад.

– Скажите, а вам не хотелось бежать из Васспарда?

– Простите?

– Здесь многие не были счастливы, здесь умирали молодыми…

– А… Мы не суеверны, а предавать родовое гнездо – верх безответственности. В этом смысле решение Валентина выписать архитекторов внушает определенные надежды, хотя, боюсь, предел этого молодого человека – набранный где попало полк. Бремя главы фамилии оказалось не по силам уже его отцу, а Вальтер получил титул в более приемлемом возрасте.

– Вот как? – призвала на помощь Бруно Арлетта. – Боюсь, за всей этой болтовней и сборами я так и забуду узнать, когда вы уезжаете?

Маргарита-Констанция уезжать вообще не собиралась, вернее, не собирался ее несравненный Лукас. Похоже, старый дурак, перед которым вчера едва не стало стыдно за подозрения, сообщить о требовании Валентина жене счел излишним. Старая дама ни на мгновенье не усомнилась, что ее спрашивают о вояже в Старую Придду, каковой не мог состояться прежде, чем будут готовы придворные туалеты.

Как Лукас думал выйти из положения, оставалось лишь гадать. Скорее всего, надеялся на то, что безалаберный Валентин окунется в свою безобразную войну и забудет о домашних делах, а может, и вовсе погибнет. Впрочем, доносы графиня тоже не могла исключить. Конечно же, не регенту, столь высокородный и хорошо воспитанный господин не стал бы иметь дело с диким кэналлийцем.

– Сударь, – Маргарита-Констанция все еще кокетливо постучала в дверь, видимо, кабинета, – мы вас заждались! А графиня Савиньяк оказалась такой выдумщицей! Представьте, она вообразила, что вам могло стать плохо! Не правда ли, мило?.. Сударь…

Благородная до последнего завитка дверь хранила гордое молчание. Графиня повела плечами и постучала вновь. Громко и отрывисто. Потом дернула дверь, та в ответ лязгнула, будто отругнулась.

– Сударь, – настаивала безупречная супруга, – откликнитесь! Сударь!

Арлетта завертела головой. Графская обитель выходила в проходную комнату, к которой с другой стороны примыкало что-то вроде приемной или гостиной. Шнур от звонка там, по крайней мере, имелся.

– Сударыня, – Арлетта ухватила упорно дергавшую дверную ручку спутницу под руку, – нужно вызвать слуг. Возможно, они что-то знают.

Слуги знали. Похожий, самое малое, на барона седовласый господин в траурной ливрее сообщил, что господин граф уже около часа как покинули кабинет. Нет, плаща и зимних сапог не надевали. Да, к ним приходили. Камердинер Питера-Иммануила передал записку от больного господина.

– Как трогательно, – в груди у Арлетты что-то кольнуло, но женщина заставила себя улыбнуться. – Видимо, ваш супруг не может оставить больного ребенка. Будет лучше, если вы вернетесь к себе, а я, с вашего разрешения, навещу Питера, возможно, ему в самом деле лучше повременить с отъездом.

Глава 12

Васспард

1 год К. Вт. 3-й день Зимних Волн

1

Тренировка не заладилась с самого начала. Нет, они с Валентином работали на совесть и, пожалуй, сделали пару шажков к совершенству, имя коему Ульрих-Бертольд, но обычной радости это не принесло. Арно никак не мог отделаться от непонятной давящей тревоги. По физиономии Валентина что-то понять было трудно, но виконт успел привыкнуть к дружеским полушуткам друга, а сегодня Придд если и разжимал губы, то исключительно по делу. Арно столь же кратко отвечал, стараясь сосредоточиться на ударах, а беспокойство росло, и к концу занятия вымахало, самое малое, с Бабочку. Пригасить его какой-нибудь сторонней ерундой, вроде изысканий Кроунера, виконт не решался, чего доброго, станет еще хуже, разве что про книги для короля напомнить? С такими приключениями запросто забудешь, а выйдет некрасиво. И ведь не объяснить, из-за чего запамятовали. Питер – это тебе не Дурзье, которого только и остается, что прикончить. Братец Валентина может… должен выправиться, а с репутацией пусть и маленького, но убийцы, это куда труднее.

– Арно!

– Ау?

– Книги Карлу я подобрал, хочешь посмотреть?

– Меньше, чем вчера.

– Ничего, я через пару дней привыкну к мысли о… возвращении Габриэлы, а ты, – Валентин обтер разгоряченное лицо снегом, – еще раз привыкнешь ко мне.

– Да я вроде и не отвыкал. Мать говорит, ты догадался про ментора, как он умер. Не хочешь отвечать, турни меня к Леворукому.

– Какому именно?

– Настоящему, кошачьему! Еще и Ли я сегодня не вынесу.

– А я бы вынес. Именно сегодня и с огромным облегчением. Неприятная погода.

– Да уж…

Для оттепели не хватало тепла, для мороза – солнца и синевы. Тучи, снеговые, свинцово-серые, валили табуном, того гляди задавят. Серые стены, серые снега, серые мосты, только деревья черные и растрепанные. Пусто, тихо, будто и не день, будто тебя занесло в какую-то зачарованную дурь, где вроде что-то есть и при этом нет ничего. И в этой пустоте ворочается нечто, которому очень нужно тебя сожрать… Не от голода, а чтобы тебя вовсе не было. Нигде.

– Пойдем, что ли, ораву напоследок покормим.

– Пойдем, если хочешь.

– А ты нет?

– Я хочу уехать, – Придд поправил шляпу и поднял тренировочную алебарду, – причем немедленно, но это невозможно.

– Обычно с «невозможнами» ты справляешься! – Если тянет удрать, значит, надо удирать, и чем скорее, тем лучше. – Живо на конюшню и галопом. Только не один, Барсука с Луи возьми.

– Это покажется странным.

– Кто бы говорил! Для очистки совести можешь мне открытый лист выписать. Мать с Клаусом и… графом Гирке до Аконы я как-нибудь дотащу.

Если герой упрется, придется дать по башке и вручить «фульгатам», как маршал Алонсо – короля. И мать следом выставить, как только соберется, то есть как плащ накинет…

– Хорошо, – внезапно сдался Валентин, – я буду ждать вас в Гирке.

– Слишком близко!

– Ты забыл, там особенное место.

– Забыл. Проклятье, если бы не мать, я бы с тобой прямо сейчас…

– К сожалению, я могу оставить Клауса только на тебя. Ты ничего не чувствуешь?

– Вроде нет. – А Питера он на кого оставляет? А Лукаса с утками? – Муторно, но это со вчерашнего дня. До конюшни отсюда неблизко, то есть близко, если напрямую, может, через пруд рванем?

– Не получится, слишком крутые берега, а у павильона лед ненадежный.

– Ты говорил. Ничего, по плотине перейдем!

2

У графа Гирке графа Альт-Гирке не оказалось, мало того, куда-то делся и малолетний убийца. Если не считать этого, все было в полном порядке, хотя удовольствия подобный порядок доставить не мог. Младших «спрутов» держали в строгости – ничего лишнего и ничего светлого. Приоткрытое, назло зиме и якобы болезни, окно, кровать, письменный стол со стулом, книжный шкаф, кресло у печи, видимо, для наставника, распахнутая дверь в больше напоминающую шкаф гардеробную, где только и есть, что здоровенный сундук да стыдливая, запертая на внушительный засов дверка, надо думать, в личную туалетную. Кровать разобрана и смята, на ночном столике – врачебные склянки и поднос с нетронутым завтраком. Тикают часы с очередным спрутом, шумно дышит Маргарита-Констанция, рядом пучит глаза, будто испуганный мерин, слуга.

– Господин граф Альт-Гирке не выходили, – нос у камердинера пористый, в прожилках, но не как у пьяницы, пьяниц в Васспарде не держат. – Как зашли, как велели не беспокоить, так и не выходили.

– А Питер… Иммануил?

– В постели были, как завтрак им принесли, всё, как мэтр Роланд велели. Доктор то есть.

– Графа Альт-Гирке вы вызывали?

– Нет, госпожа Савиньяк.

– То есть?

– Не вызывал я, а записку передал. Граф Гирке очень волновались, что проститься не успевают, а им волноваться вредно, от того жар бывает и в жилах биенье сильное.

– Ты оставил господина одного и понес записку?

– Разве ж я мог, велено ж было не отлучаться… При молодом господине Ультим был, камердинер графа Васспарда.

– Где этот Ультим сейчас?

– В дневной камердинерской должен быть, это возле классной. Туда довольно позвонить.

– Позвони. – Трогать свернувшийся возле изголовья шнур с помпоном на конце не хочется, хоть умри! – Маргарита-Констанция, вам лучше сесть в кресло.

– Нет-нет… Сударыня, где Лукас?!

– Сейчас мы все узнаем.

Лысоватый Ультим объявился тотчас, но толку от него было даже меньше, чем от собрата. Готовясь к отъезду, он с самого утра разбирал одежду своего господина, почти закончил, и тут его отозвали в камердинерскую посидеть и послушать, не потребуется ли чего еще и младшему. Ультим сидел и слушал, заодно вкушая вчерашнее печенье, пока не появились граф Альт-Гирке с камердинером Питера. Они вошли в комнату, причем камердинер тотчас вернулся, поскольку господа пожелали остаться одни, строго-настрого велев их не беспокоить. Последнее, что успели заметить слуги, это лежащего на постели Питера и сидящего у него в ногах Лукаса. Дверь захлопнулась и больше не открывалась, прошло минут пять, и Ультим заварил кипрей с медом и брусникой. Достойная пара попивала свой отвар, пока не объявились взволнованные дамы и не ворвались в комнату, оказавшуюся пустой.

– «Аткусическое явление», – вполголоса хмыкнула Арлетта, поймала полубезумный взгляд Маргариты-Констанции и спросила про Клауса, то есть графа Васспарда. Оказалось, тот, как и всегда, к одиннадцати отправился в музыкальный зал, где и был найден в обществе учителя пения.

Происходящее начинало отдавать дурной сказкой. Покинутая супруга стонала и всхлипывала, камердинеры переминались с ноги на ногу, осунувшийся за ночь Клаус закрывал и открывал чернильницу. Оставалось залезть под кровать, ничего там не обнаружить и послать за Кроунером для пропавших и успокоительным для графини Альт-Гирке.

– Садитесь же! – почти прикрикнула Арлетта. Маргарита-Констанция замотала головой и осталась стоять, пришлось брать за руку и вести к креслу. – Выпьете молока?

– Нет… Где… где Лукас?

– Видимо, вышел, а слуги заболтались и не заметили.

Бред какой-то! Допустим, оставленный без верхней одежды и обуви Питер средь бела дня вылез в окно, но Лукас на подобные упражнения не способен. Допустим, вошедший в раж убийца как-то прикончил двоюродного деда и еще более как-то удрал, но где в таком случае труп? Лукас выше Валентина и отнюдь не пушинка, под кровать не пролезет. В сундук затолкать, пожалуй, можно, но одиннадцатилетнему мальчишке подобное не под силу. Больше труп прятать негде, разве что…

Отодвигая засов в туалетную, графиня подспудно готовилась к худшему, а вышло… смешно…

– Сударыня… – живехонький Лукас был красен, как четверо раков, – сударыня… Приношу свои глубочайшие… Я вынужден просить вас… Сохранить в тайне это прискорбное…

– Лукас!.. Создатель, Лукас… Я уже… Не знала, что… Лукас!

Кто сказал, что рыдающая над убитым воином дева трогательней старушки, обливающей слезами смущенного старика? Нужно было вытолкать взашей лишних и убраться самой, но Арлетта ухватила освобожденного узника за рукав и раздельно спросила:

– Сударь, где Питер?

3

Утино-лебяжья банда вовсю кишела в съежившейся от мороза полынье, а вот на льду было почти свободно. При виде людей с дюжину сидевших у кромки воды крякв заторопились к берегу и разбудили отделившегося от собратьев лебедя. Изображавший из себя одноногий сугробчик красавец вытащил голову из-под крыла, картинно встрепенулся и огласил окрестности мяукающим воплем. Утки тоже закрякали: общество не сомневалось, что сейчас его примутся кормить.

– Перебьетесь, – хмыкнул Арно в надежде расшевелить Валентина, тот ожидаемо промолчал, зато за кустами по другую сторону полыньи мелькнуло что-то лиловое. Пропало в зарослях и появилось вновь. Заметно ближе.

– Кто-то бежит, – виконт кивком указал в сторону непонятных промельков. – От павильона, наискосок… Видишь?

– Вижу, – Придд остановился, положив руку на эфес, будто к берегу мчался, самое малое, фок Греслау. Утки и лебеди истолковали задержку по-своему, торчавшие на льду придвинулись ближе, плавающие насторожились, а самые шустрые торопливо полезли из полыньи. Они привыкли в это время кушать, и не птичьим мозгам было уразуметь, что сейчас не до них. – Ты узнал?

– Так не видно ж ни кошки, хотя… Куртка вроде знакомая. Или нет? Не пойму…

– Это Питер в куртке Клауса, – Валентин удивленным не кажется, только усталым. – Мое бегство откладывается.

– Питер?! – на зрение Арно отродясь не жаловался, но в этих зарослях кого-то узнать… – Как ты понял?

– Неважно, это он.

Кусты раздвигаются, лиловый шарик осторожно скатывается на лед. Да, это Питер, физиономии пока не видать, но рост, сложение, манеры точно его.

– Что он тут забыл? – Ни на ближнем склоне, ни на покрывающем лед снегу следов не видно. – Идет от павильона, но туда-то его как занесло?.. Да еще в чужих одежках!

– Либо братья помирились, – взгляд Валентина шарит по льду, на первый взгляд беспорядочно, – либо вещи Клауса взяты без спроса. Тут, если тебе еще не рассказали, ключи бьют. Недалеко от нашего берега.

– Рассказали. Ты и рассказал, по-моему, раза три уже.

– Странно, но удачно. Что ж, надеюсь на твое благоразумие.

– Добавь «фамильное».

– Как тебе угодно.

Все спокойно, ничего не случилось и не случится! Подумаешь, мальчишка в чужой куртке бежит через замерзший пруд. Бежит не ахти как, машет руками. Пустыми, уже легче, хотя бросать нож или стилет учиться надо, и все же – зачем Питеру павильон? Как он вообще из дома выбрался, ведь сказано ж было, что болен и нужно присматривать!

– Зря ты «фульгатов» утром с постов убрал.

– Видимо, да.

Казалось бы, чего проще, обмолвиться за столом, что Питер не хочет в Альт-Вельдер и может сбежать, потому и солдаты. Не доперло – утром, понадеявшись на обычных слуг, отправили Барсука с Луи спать, да еще лихорадку сочинили. Только больной оказался шустрым.

Кругленькая фигурка предусмотрительно огибает заполоненный пернатыми обжорами край полыньи, отсюда уже не спутать, Питер и есть. Бежит, пыхтит, старается, только перехватить такого бегуна раз плюнуть. Было бы, если б не эти ключи.

– Арно, стой здесь.

– Да я в общем-то никуда не собираюсь.

– Разве?

Галдят неугомонные утки, важно лезет на лед главный лебедь, «большой северный громкотрубящий»… Белый снег, серое небо, черная вода. И лиловая курточка.

Питер уже проскочил мимо площадки с ведущей наверх лестницей, выходит, он сюда наладился? Да, похоже, еще с полсотни подпрыгивающих шажков, и младший брат замирает напротив старшего, выставив вперед ногу в слишком большом башмаке и скрестив на груди руки без перчаток. Красный, запыхавшийся и… довольный. Стоит, переводит дыхание и сверлит взглядом Валентина, только с Заразой играть в гляделки можно хоть до посинения.

Вроде бы все спокойно, но руки лучше держать свободными, и Арно прислоняет алебарды к ближайшему дереву. Шубу тоже лучше расстегнуть, так, на всякий случай.

– Итак, монсеньор, – звенящий крик рассекает тишину, – вы здесь. Вы все же соизволили меня выслушать. Не думайте, что я ослеплен вашим показным великодушием, и не пытайтесь меня остановить. Вы либо примете мои условия, либо будете жить с клеймом негодяя и братоубийцы. И отошлите своего клеврета, это дело нашей крови, которой вы, увы, недостойны.

– Вольное переложение Лахузы, – глава фамилии даже не думает смотреть на обличителя. – Очень вольное и очень слабое. Арно, ты спрашивал, что знал или подозревал ментор? Ничего. Мой младший брат просто пристреливался.

– Погоди, – в долетающую со льда выспренную чепуху лучше не вслушиваться, – мэтр умер если не от сердечной болезни, то от яда.

– Именно, – Придд поворачивается к очень кстати передислоцировавшимся птицам. – Они разочарованы, особенно лебеди… Как ты помнишь, в отношении яда из кольца Маргариты-Констанции неоднократно высказывались сомнения.

– Еще бы! Отрава могла выдохнуться или вообще оказаться каким-нибудь сахарком.

– То есть с этим была полная неопределенность, а молодой граф Гирке предпочитает действовать наверняка. Прежде чем установить арбалет, он несколько дней терзал пень. Прежде чем подсыпать отраву мне, он испытал ее на менторе, ведь тот был доступнее прочих. «Ничтожные жизни при необходимости могут и должны стать орудиями жизней великих…» На гальтарике это звучит величественней, но суть я передал верно, не правда ли?

– Ну, в общем да, передал. – А теперь, не оборачиваясь: – Давай я за Раньером сбегаю?

– Не стоит, мы скоро отсюда уйдем, Питер – как хочет.

– Как знаешь. – Приглядывать за паршивцем лучше незаметно для него. Уйти вдвоем и разделиться. Один караулит в кустах, другой бежит за «фульгатами», хотя героя, едва он останется один, потянет от воды в тепло. – Когда ты выучишь кэналлийский?

– Трудно сказать, язык довольно-таки сложный, но начну сегодня же.

– Каков будет ваш ответ, герцог? – Питер шагает вбок и вперед, и снова вбок и вперед. Похоже, решил, что его не слышно.

– Ваша жизнь принадлежит вам, можете делать с ней что хотите.

– О нет! – Домашний, не по росту одетый мальчик взмахивает руками и вновь скрещивает их на груди. Это даже не драма, это опера какая-то, только не смешно. – Вы, монсеньор, имели наглость распорядиться моей судьбой и судьбой моего малодушного брата, так извольте принять решение, глядя мне в глаза. Я жду.

– Питер!.. Монсеньор!.. – истошный даже не крик, вопль, и тут же шорох осыпающегося снега. По склону напрямик, чуть ли не кувырком, несется полуодетый Клаус. Ну вот и все братья Придды здесь, хотя некоторым бы лучше сидеть дома.

4

Холодно. Очень холодно, зыбко и серо. Пара изо рта почти не видно, глянешь в окно – оттепель, выйдешь из дома – зима, и какая злая! К ночи наверняка завьюжит, так что уехать поутру может не выйти, даже если все обойдется. «Обойдется?!» Оно уже обошлось, и нечего каркать.

– …подобной спешки. – Лукас в своих мехах кажется вздумавшей резонерствовать сосной. – Я исполню свой долг, хоть он мне и неприятен, и потребую от Валентина отменить эту нелепицу. Мальчики должны остаться в Васспарде под надлежащим присмотром. Конечно, выходка Питера-Иммануила возмутительна и будет строго наказана, я ни в коем случае не намерен объявлять о своем прощении раньше чем через неделю, но мальчика на этот шаг толкнуло порожденное бесчувственностью брата отчаянье, и я…

Чем старый «спрут» был хорош, так это тем, что, разговорившись, обходился даже без ответных «да-да-конечно», хотя сейчас лучше было бы обойтись без четы Альт-Гирке. Лукас бы запросто просидел в неприличном уединении еще час, за который вернувшийся с урока Клаус успел бы обнаружить в своей комнате ультиматум и передать Валентину. Теперь же шило безнадежно вылезало из мешка, а распалявшийся с каждым шагом граф, похоже, готовился к схватке за Васспард. К чему готовился сбежавший Питер, Арлетта не представляла, но за поднятую не ко времени тревогу она заслуживала самое малое шадди со сливками и графинями. Всеми, засевшими в гнезде Приддов.

– Давайте пройдем верхней аллеей, она лучше расчищена, – отделаться от спутников не выйдет, остается тянуть время, уповая на ноги Клауса и понятливость отправленного за Кроунером Ультима.

– Я привык к охотничьим тропам, – обрадовал граф, но все же свернул. – Пожалуй, мне следует пойти вперед. Собственно говоря, дорогая графиня, это дело сугубо семейное. Ваше присутствие отнюдь не необходимо…

– Это решать мне, – отрезала Арлетта, и охотник замолк, зато заворковала дотоле молчавшая Маргарита-Констанция. Она не хотела ссоры, жалела бедного мальчика, но была готова простить Валентина, если тот одумается, ведь он, хоть и получил титул, по сути еще ребенок, а его родители воспитывали наследников недолжным образом, и мало того, мать, урожденная Гогенлоэ, позволяла себе…

Аллея вильнула, огибая укутанный на зиму цветник, внезапно показавшийся огромным, сбоку меж кустов возник Средний мостик, дальше тянулись заснеженные склоны, позволявшие созерцать знаменитые васспардские пруды. Таким шагом до лебедятника минут десять, Клаус должен уже добежать, только удастся ли ему совладать с беглецом, если тот, разумеется, очередной раз не наврал. Ро прав, Приддов могут понять только Придды…

– …станемся добрыми друзьями, – кажется, Лукас изрек что-то, с его точки зрения, важное. – Мне бы не хотелось, чтобы старший из моих внучатых племянников был посвящен в подробности этой злосчастной выходки. Поймите, я действую исключительно в интересах Питера, хотя обычно мне свойственна прямота, из-за которой я…

– Сударыня, надеюсь вы понимаете моего супруга?

– Разумеется.

– Так вы согласны опустить излишние подробности?..

– И не только в беседах с Валентином. У меня нет уверенности в том, что ваш сын не поделится тем, что ему… может показаться забавным…

– Сударь, я вас поняла.

Питер не может быть опасен, оружие ему так быстро не добыть, яд – тем более. Одиннадцатилетний увалень паре офицеров, один из которых торский «фульгат» – не противник, но тогда зачем это все? Собрался сбежать? Увести лошадь из конюшни не слишком просто, да и некуда графу Гирке ехать. Пожалуй, вероятнее всего – шантаж. Пугать родню самоубийством принялись еще до Элкимены, а Питер явно перечитал гальтарских трагедий, хотя что ему здесь оставалось? Только читать и думать, вот и додумался. Сперва до убийств, потом до ультиматума.

5

…выбрать между мною и забывшим нас ради милостей регента братом, который стал нашим герцогом и повелителем лишь по воле злого рока.

Я все еще люблю Вас, Клаус-Максимилиан, и я готов вырвать из памяти Ваше малодушие, если Вы откажетесь от жалкой участи королевского наемника и посвятите себя возрождению нашей родовой славы. В сем благом деле я буду Вашей опорой, но горе Вам, если Вы прельститесь унарским плащом. Мой призрак найдет Вас и у подножия трона, и на пиру, и в логове куртизанок и скажет Вам сурово – «Ваш брат жил Вами и Честью, Вы его предали». Выбор за Вами, я жду. Ваш пока еще брат граф Гирке».

– Ну и ну… – напиши это Понси, Арно бы уже ржал, а тут как-то не тянуло. – На твоем месте я бы это непотребство уткам скормил.

– Я лучше сожгу, – решил Клаус, не отрывая взгляда от так и торчащего у полыньи братца, – но сперва надо Питера увести. Я боюсь, что он…

– Простынет он наверняка, – как мог уверенно перебил виконт, – и поделом. Скажи лучше, как он все устроил?

– У меня после второго завтрака урок пения в музыкальной, – Клаус нахмурился, изо всех сил пытаясь сосредоточиться, – прежде там была матушкина гостиная. Питер, пока меня не было, послал графу Лукасу записку, что хочет проститься. Старик, само собой, пришел, а Питер как-то заманил его в туалетную и там запер на засов, а сам вылез в окно, прошел по карнизу до моей комнаты, влез, забрал мою одежду, оставил на столе письма и убежал. Слуги ничего не заметили, ведь моя комната дальше, а дверью он не стукнул. Господин капитан, мне не хочется оставаться в Васспарде, но если Питер в самом деле…

– Ничего с ним не будет, – Арно на всякий случай трепанул Клауса за плечо и окликнул изображавшего статую Валентина. – Господин бригадир, я послание графу Васспарду уже прочел.

– Могу предложить послание мне, оно заметно длиннее.

– Спасибо, не надо. – Ну и приключеньице! – Я бы все же сбегал за Кроунером.

– «Фульгаты» пришлись бы кстати, но тебе придется заняться более неотложным. Посмотри на лестницу.

Другого момента для кормления оравы дамы выбрать, разумеется, не могли! Обе вдовицы Альт-Гирке и обе же девы, как могли грациозно, спускались на берег, то и дело поглядывая на непонятно чем занятых молодых людей. Мальчишку на льду они, видимо, сочли играющим с оголодавшими птичками.

– Я был бы тебе весьма признателен, – зубами Валентин не скрипнул, воспитание есть воспитание, – если б ты их увел или хотя бы не позволил вмешиваться. Здесь я все устрою сам.

6

Создавший парк архитектор свои деньги заработал честно. Мало того, что пейзажи были хороши сами по себе, к ним прилагались и подходящие для созерцания красот места. Этакой мечтой художника являлась и верхняя площадка Лебединой лестницы, до которой наконец удалось дойти.

Нависавшие над самой головой тучи слегка портили задний план с его плотиной и встающим за парковой оградой лесом, но Арлетту занимал пруд. Отчаянно щурясь, графиня впилась взглядом в ближний берег и сразу же увидела Приддов. Валентин и Клаус плечом к плечу стояли на берегу у самой кромки льда в полусотне шагов от птичьей полыньи, на краю которой размахивал руками Питер. Нет, лиц женщина разглядеть не могла, только этого и не требовалось, она даже не знала – чуяла, кто перед ней.

– Какое счастье! – возопила видевшая лучше и дальше Маргарита-Констанция, – они встретились, мальчик жив.

– И мой долг его защитить, – прогоготал, не глядя на дам, граф. – Обоих младших еще возможно спасти для будущего семьи, и я сделаю это. Можно отобрать титул, но не кровь и не чувство долга!

Глупости тоже не лишить, так что ссоры между Валентином и Лукасом не избежать, причем ссоры немедленной. Придд себя в руках удержит, не впервой, а вот младшие запросто могут проболтаться об убийствах, и запихивай потом змею в яйцо. Мальчишек нужно срочно отослать, но управится ли Клаус с братцем, или тот слишком сильно увяз в истории Артамиана Пеньи?

– Осторожнее, – Маргариту-Констанцию больше занимала лестница, – ступени дурно очищены… Можно… поскользнуться!

– Я – охотник, моя дорогая, – не оборачиваясь, бросил успевший ускакать вперед дурак, – а вы можете вернуться. Это мужское дело.

– Нет, мы… мы пойдем. Правда, сударыня?

Лукас не откликнулся, Арлетта тоже промолчала, сосредоточившись на спуске и крепнущем ощущении, странном и на редкость неприятном. Нечто в этом роде, но гораздо слабее, она испытывала до замужества, когда при ней принимались кого-то отчитывать. Предчувствие семейной свары?

– Как некстати, – изо рта Маргариты-Констанции вырвалось облачко пара. – Здесь наши родственницы. Они же всё испортят! То есть молодые люди очень самолюбивы, особенно в присутствии девиц. Валентин может повести себя вызывающе, а Лукас сейчас как струна…

– Разговор лучше перенести, – быстро шепнула Арлетта, благословляя дамское безделье и птичью прожорливость.

– Боюсь, это невозможно, – еще одно облачко. – Лукас никогда не отступает, Валентину следует это учесть.

– Я думаю, он это учел. – Придд избавится от старого осла при первой же возможности, вот Питеру, если Адриан не поможет, а Бертрам оплошает, быть камнем на шее брата всю жизнь. – Добрый день, жаль, что нету солнца.

– Вы ведь всё знаете? – Амадея-Алиция была слишком взволнованна, чтоб хранить утонченность. – Такой ужас! Мы не верим собственным ушам…

– Да-да, – подхватила Клара-Неонила, – бедный маленький Питер… Гертруда чудом не лишилась чувств…

– А вы? – не выдержала Арлетта, щурясь на чувствительную Гертруду, вцепившуюся в локоть откуда-то взявшегося Арно. Сын девицу не стряхивал, очень похоже, из-за воздвигшегося рядом Лукаса, который вовсю вещал. Не столь чувствительная Габриэла в изящной позе замерла у кромки воды, прижимая к груди корзинку с кормом и загораживая обзор.

– Я не могу себе позволить даже мимолетной слабости, – Клара-Неонила перевела взгляд на дочерей, – пока не вручу моих девочек их будущим хранителям. Вы счастливее меня, у вас когда-нибудь появятся три новые дочери, а я останусь одна.

– Сожалею, – она имеет право не понять, она взволнована. – Арно, можно тебя на минуту?

– Сейчас, сударыня.

Сырой холод покусывает все сильнее – дает себя знать близкая вода, а Питер на льду, у самой полыньи, и мерзнет дольше всех.

– Дитя мое, как ты здесь оказался и что здесь происходит?

– Мы с Валентином решили пройтись после тренировки, забрели сюда и встретили Питера. Потом появился Клаус, а я решил присоединиться к дамам.

– Мы пришли покормить лебедей, – напомнила о себе Гертруда. – Им так холодно на этих прудах и так голодно…

– Они прекрасно зимуют, лишь бы озера до конца не замерзали, – не удержался от объяснений Лукас. – Простите, сударыни, я должен вас покинуть. Нужно любой ценой предотвратить несчастье, а герцог Придд откровенно бессилен.

– Бедный Питер, – Клара-Неонила скорбно заломила ручки в пуховых перчатках. – Конечно, граф, ступайте. Да поможет вам Создатель, а мы вас подождем.

– И лучше не здесь, – Арно улыбается, широко и неискренне. – У воды слишком зябко, но мы можем пройтись по парку и выпить шоколада. Мама, вы нас приглашаете?

– Разумеется. – Представление на льду продолжается. Слов не разобрать, только отдельные выкрики долетают, но Валентин должен знать, что делает.

– Лукас, умоляю, осторожнее.

– Не останавливайте меня и ничего не бойтесь. Я – старейший в роду, и я охотник.

– Но, Лукас…

Старейший в роду до ответа не снисходит, такого, пожалуй, удержишь. Что ж, займемся хотя бы дамами.

– Не будем смущать мальчика нашим присутствием, он и так взволнован. – Кого бы подхватить под руку? Любящая супруга провожает глазами своего героя, ее не сдвинуть, а вот любящая мать… – Арно подал прекрасную мысль. Птиц мы покормим в другой раз, а сейчас мы выпьем шадди.

– В другой раз? Но вы ведь уезжаете…

– Если не будет снегопада.

– И если бедный Питер не простудится. Даже Валентин не повезет больного бедняжку…

– Лукас поставит его на место. Сейчас главное – забрать Питера в тепло.

– Снег пойдет обязательно, и сильный… Здесь больше нет мужчин, а мое колено…

– Если мы не сможем выйти, бедные уточки останутся без пищи…

– Моя Габриэла – сама доброта.

– Смотрите! Лебедь решил, что граф Лукас хочет его угостить! Так мило…

– Боюсь, он будет разочарован!

– Бедняжка… Я просто обязана его утешить!

Лапчатому бедняжке, самому крупному и, видимо, прожорливому, ждать в самом деле надоело. Пришло время подачек, а люди занимаются не пойми чем? Значит, их нужно поторопить! Внушительная белая птица заорала и двинулась навстречу, как ей думалось, обеду, что послужило сигналом для более мелких собратьев. Они тоже хотели есть, а тут как раз появился кормилец со знакомой корзинкой.

Лебединый клин, сварливо подтявкивая – не видя, впору принять за лисиц, – торопился к доброй Габриэле, но на его пути размахивал руками граф Гирке. Сворачивать разогнавшиеся нахлебники не собирались, это мальчишка, почуяв за спиной движение, не глядя отшагнул в сторону, давая дорогу вожаку… И врезался в следующего лебедя, тоже немаленького. Невольная жертва вскинулась, бурно забив снежными крыльями, Питер с воплем отпрянул, и ровный белый «пол» под его ногами треснул. Тускло и зло блеснула голодная зимняя вода. Дождалась.

7

Мальчишка уходит под воду, всплывает, хватаясь за лед, орут и визжат какие-то дуры… Проклятье, эту шубу пока сбросишь! И алебарды далеко, а…

– Арно, стой. Спасибо, но не надо.

– Ты… что?!

– Брат Габриэлы для нашего семейства и Талига – это слишком.

Мать сжимает локоть, но дело не в ней… Валентин?! Он же не здесь! Да, вот же он, на берегу с Клаусом, как стоял, так и стоит, а Питер тонуть не хочет, в самом деле не хочет… Лед расползается, крошится, но подползти можно!

– Тонет, тонет!

– Сделайте же что-нибудь… Мужчины!

Лед больше не трескается, держит вцепившегося в кромку Питера, до которого полсотни шагов, не больше.

– Лукас! Лукас, куда?!

Этого еще не хватало! Старый дурень ближе всех к полынье, он переходит на бег, и ему пока везет. То ли лед с этой стороны крепче, то ли еще что, но двадцать шагов до цели, пятнадцать, и все будет в порядке.

– Граф Альт-Гирке, стойте! Ни с места!

– Назад, ключ! Ключ…

Отрешенное лицо Валентина, словно он что-то слышит, не эти вопли, нет… Темная пелена перед глазами, какие-то блики, рев водопада, это-то откуда?

Шарахаются в стороны треклятые лебеди, что-то быстро шепчет мать, тяжело топая, упорно мчится к барахтающемуся на краю льда и смерти мальчишке старик.

– Лукас!.. Во имя Создателя, осторожней!

– Граф, стойте, да стойте же!

Треск. Звучный, будто доску переламывают, нога в меховом сапоге уходит в плюнувшую водой щель, старик словно налетает на невидимый столб, вздрагивает и валится вперед, проламывая телом лед.

– Ну вот куда ж ты… Ах ты ж кляча…

– Лукас!!!

Мать повисает на рванувшейся к беде старушке, сбоку Маргариту-Констанцию хватает Гертруда. Граф не выберется, куда ему…

– Лукас!!! Пустите меня… К нему… Вместе!.. С ним…

Оглянуться, поймать взгляд матери, отшвырнуть загодя расстегнутую шубу. Знать бы, где тут крепче… Сначала по следам Лукаса, а дальше-то как? Ползком! Галдят утки, ревет непонятный водопад, под руками лед, отчего-то жгучий. Как медленно, как стремительно. Веер брызг, белоснежные крылья, зеленые длинные водоросли, будто чьи-то патлы, туман и в нем зеленая звезда, ну хоть что-то…

– Влево… Теперь прямо… И еще… Влево…

Влево так влево, все равно ни кошки не понятно. Лед опять холоден, но смерть холоднее. Кажется, ничего не трещит, хотя в этом реве что-то расслышать… Впереди взмахивает, поднимает тучу брызг чья-то рука, но до нее еще надо добраться.

– Вправо, вот так… Еще правее. Спокойно, ты успеваешь.

Дорогу заступает лебедь, вытягивает шею, разевает желтый с черным клюв, раздается переходящий в плеск скрежет.

– Ключи, осторожно! Ключи! В сторону!

Так вот почему алаты ключи зовут «лебедями». Опять эти водоросли, не запутаться бы, и кувшинка, надо же, какая зеленая. Сорвать бы для матери, не сейчас, потом, сейчас вперед сквозь хлынувший ливень.

– Питер… Держись… Сейчас!

– Клаус! Создатель, это Клаус!!!

– Спокойно!

Кувшинка становится звездой, разлетается брызгами, будто чашку разбили, и пропадает. Ладно, почти добежал, вот он, край полыньи и цепляющиеся за него руки, совсем близко, но впереди под водой злится «лебедь», туда нельзя. Вот же дурак, алебарду оставил, а у нее длинное древко… К Змею! Снимаем пояс, осторожно ползем вперед, и плевать, что там с Питером, утками, лебедями, полыньей и требованиями. Бросаем пояс пряжкой вперед:

– Лукас, хватайте! Да хватайте же!

Допрет или придется подползти ближе? Нет, понял, вцепился, теперь подтащить к себе и побыстрей, но так, чтобы не вырвать пояс из закоченевших пальцев. А дело-то плохо, сейчас сорвется. С хрипом открывает рот, а уж глаза… Значит, ползем вперед, наматываем ремень на руку и ползем. Холодно, нет, жарко… Что-то шлепается рядом, что, опять птичка? Не многовато ли?

– Капитан, накидывайте!

Веревка! Чудесная, драгоценная веревка с большущей петлей на конце. Теперь извернуться, накинуть петлю одной рукой – пояс-то выпускать нельзя. Ничего, получится… Получилось. Всё, ползем назад, ползем и тащим, ползем и тащим.

Лед под вытягиваемым телом ломается, но берег все ближе. Еще немного, и можно вставать, лед держит, здесь держит… Рывок – и Лукас тоже на льду. Надо же, с первого раза…

– Капитан, давайте-ка улов…

– Знатно эва-куи-ровано!

– Выпить бы вам…

– Забирайте. Выпью.

«Улов», жалко простонав, валится на руки Барсуку, из тумана с каким-то всхлипом вываливается Маргарита-Констанция, падает на колени. Дурацкий водопад наконец-то затыкается, зато кряканье и визг лупят по ушам не хуже канонады. Дождь кончился, Валентина с братьями не видно, ладно, это потом. Главное – снять мокрое, только мундир… Сухой?! Мундир, штаны, сапоги…

– Сударь, пейте. Пользительно ж…

Можжевеловая обдает жаром, пил бы и пил, но из-за Кроунера выходит мать, щурится, как обычно, проводит руками по спине и плечам:

– Сам-то не промок?

– Да нет. В снегу извалялся, и рукава немного… Я это… на всякий случай, чтоб не простыть и вообще. В Торке принято.

– Раз вообще и принято, дай и мне.

– Ты… в самом деле?

– В самом деле. Ты вряд ли заметил, но Клаус тоже провалился, только с другой стороны. Валентин его вытащил, очень ловко, на мой взгляд.

Клауса, значит, вытащили. А Питера?

Взгляд скользит от берега к дорожкам разбитого льда. Первая – твоя, второй Валентин вытаскивал брата, как ты – старика. Потом идет лед нетронутый, значит, Клаус туда не добрался. Вот и полынья… утки откочевали к дальнему краю, и лебеди тоже убрались. От черной воды поднимается легкий туман, пусто, холодно, сразу не сообразишь, был ли мальчик, нет ли, но если не случилось какого-нибудь чуда, самого младшего из Приддов нужно искать на дне.

Брат Габриэлы… для нашего семейства и Талига это слишком… Слишком…

Снег блестит серебром под луной – и звенят поводья.

Он, устроив в седле тебя, спросит тихо: «Устала?»

Вновь Фульгат над дорогою, в ночь уводящей, всходит,

В черных ветках запутавшись ройей огненно-алой.

Вновь от радости сердце неровно и часто бьется.

Кто цветам золотым в нем теперь не цвести прикажет?..

Если в душу однажды упрямо песня вплетется,

Ей – звучать, этой песне. Пусть струны умолкнут даже.

Отражаться глазам, полным счастья – в глазах любимых.

Жить – душе, отогретой им, верой в новую встречу…

…И приснится тебе нынче осень – и запах дыма,

И над лесом – закат. И – залитый золотом вечер.

И – как, фыркая, щиплют траву под рябиной кони…

Смерти нет, пока всходят бесстрашно ростки на пепле.

…И, простившись с ним, будешь опять ты свечу в ладонях

У окна, как просил он тебя на прощанье, теплить.

Чтоб в окне твоем жаркой звездою она горела,

Чтоб не сбился с пути он во мгле ледяной и серой,

Чтоб вернулся из боя, а сердце твое сумело

Стать щитом ему, в бой уходящему – и эсперой…

II. «ИЕРОФАНТ»[5]

Разные характеры бывают сильны по-разному, и иногда их сила заключается в том, чтобы, страшась последствий собственного решения, все-таки не изменить его.

Константин Симонов

Глава 1

Акона. Белая усадьба

1 год К. Вт. 3–4-й день Зимних Волн

1

Мэллит… молодую баронессу Вейзель Эпинэ навестил бы в любом случае, не мог не навестить, но девушка напомнила о себе первой, передав с Герардом записку. Робера это непонятно почему потрясло, хотя удивляться тому, что гоганни не только говорит на талиг, но и пишет, не приходилось. В родном доме Мэллит казалась чужой девочкой не только внешне. Дочка Жаймиоля сперва просто украдкой читала и думала, потом стала убегать и гулять ночами по городу, да еще и влюбилась в иноплеменника. Что ей оставалось, как не учить язык и не привыкать к чужим обычаям и одежде? Привыкла…

«Мне сказали, – признавалась гоганни, – что герцог Эпинэ в Аконе и что он обрел главное и теперь спокоен и занят важными делами. Нашла то, чего никогда не имела, и Мелхен, но наши дороги не зря вновь сошлись. Цветок, переживший смутную осень, не должен умереть радостной весной, а связавшая нас дружба прекрасней цветка и дороже жемчуга. Пусть маршал Робер перешагнет мой новый порог и примет бокал вина из моих рук. Наша радость будет чиста и огромна, но я молю не выискивать в городских лавках даров, особенно ценных, ведь самое ценное – взгляд и слово. Искренне Ваша баронесса Вейзель».

Растерявшийся Иноходец дважды перечел письмецо и понял, что без подарков в самом деле будет лучше. Хватит с Мэллит лживых роз.

– Монсеньор, вы принимаете приглашение? – Явно осведомленный о содержании послания Герард выглядел растерянным, видимо, лицо маршала выражало нечто немыслимое. – Мелхен вас очень ждет.

– Да… – Мелхен, она теперь Мелхен! – Я иду прямо сейчас.

– Мелхен просила передать, что ей не нужно ничего ценного.

– Я это уже понял. – «Ничего ценного» у него и нет, разве что кинжал Мильжи, стоивший, по словам Салигана, целое состояние. Ничего не скажешь, подарок для девушки просто отличный! Хотя радуется же Матильда своим пистолетам, своему рысаку и… своей новой жизни! Принцессе повезло сменить кожу, ему, кажется, тоже, а маленькой гоганни?

Мэллит торопит со встречей, что ж, пусть будет по ее. Прошлое перестает жалить, если ему без страха взглянуть в глаза, да и делать сейчас по большому счету нечего. Алва, как сорвался вчера с места, прихватив лишь Уилера с его «кошками», так и пропал, а самочинно находить себе особые поручения Эпинэ не умел. Вот разгребать неотложные безобразия у него получалось, только какие безобразия в мирной Аконе, да еще при Райнштайнере? Иноходец погладил окончательно заживший шрам, который больше не требовалось скрывать, и милыми заснеженными улочками отправился на встречу с минувшим, обитавшим, как оказалось, в добротном, хоть и скромном особнячке.

Первым гостя встретил огромный господин, в котором Эпинэ не без удивления признал одного из бывших телохранителей Валентина. Вторым оказался черно-белый котяра, выказавший гостю умеренную благосклонность и с достоинством взгромоздившийся на стоящий возле двери сундучище. Третьей стала медноволосая девушка, застывшая на лестнице, вцепившись в перила. Мэллит! Милая, полузабытая и… родная.

Как он это понял, Робер вряд ли бы сумел объяснить. Он видел гоганни у ары в ритуальном наряде, видел одетой мальчиком, в девичьем алатском платье и в придворных туалетах, у нее были длинные волосы и короткие, она плакала, светилась от счастья, просила и прощала, она была любовью, болью, памятью, а теперь на него теми же глазами смотрела надежда.

– Первородный пришел! – пока он пытался опомниться, девушка сбежала вниз. – Первородный помнит ничтожную… Не причиняет ли ему память боли?

– Нет, что ты!

– Тогда пройдем в комнаты. Ты голоден?

– Нет…

– Мы будем пить вино, оно нам поможет. У меня слишком много слов, они давят друг друга, и я молчу.

– Как и я… Тебе здесь хорошо?

– У меня есть подруга и Талиг, у меня есть ставшие близкими, их много, и ты знаешь не всех. Я слышала, ты отбросил мертвое и вернул утраченное, это так?

– Мэллит, я нашел больше, чем потерял. Намного больше.

– И я… Ничтожная нашла сердце.

Говорить было легко, ведь прежде они тонули в одной трясине, и их души драли одни и те же когти. Мелхен, именно Мелхен, задавала маршалу Эпинэ вопросы, и тот отвечал. Затем маршал оборачивался первородным и принимался спрашивать, а гоганни рассказывать. О смерти, последней, окончательной смерти Удо Борна, о крови Валентина на снегу, веселом Ротгере, незнакомой генеральше, назвавшей чужую девочку дочерью. О драке с бесноватыми, великом выстреле и великом горе. О зачарованном замке, в котором среди цветов погибала Ирэна, о ее беде и ставшей спасением любви. О Рокэ, которого Мэллит не просто увидела, но сумела рассмотреть…

– Желавший излишнего Альдо ненавидел Монсеньора монсеньоров, – девушка тронула украшавший ее платье золотистый цветочек. – Так придорожник ненавидит кипарис, а масляный фонарь – звезду. Я знала об этой ненависти, но не того, кто ее разбудил. Мне было плохо, и полковник Придд передал мне слова регента; они предназначались другому, но разбили мою беду, я стала думать и уверилась, что рана еще не смерть, главное – заставить себя встать… Где-то обязательно будет свет, нужно его увидеть и пойти к нему. Я пошла.

– Рокэ любит жизнь, – согласился Робер. – Знаешь, это ведь он сказал мне о смерти Марианны… женщины, которую я полюбил, когда… простился с тобой. Она не выдержала творившегося в Олларии ужаса, а я не знал, что ее больше нет, думал, мы встретимся, все будет хорошо…

– Как страшно… – Мэллит вновь коснулась своего цветка. – Я видела, как от сердца остается половина. Нареченный Куртом погиб, его любовь осталась. Она умрет только вместе с Роскошной.

– Я не знал Вейзелей, должно быть, они славные люди. Ты не представляешь, как я им за тебя благодарен!

– Мне помогали многие, и первыми стали генерал Карваль и воин Дювье. Я спрашивала о них, мне сказали, что названный Никола мертв.

– Может быть… – Салиган уверен, все уверены, а ты все равно ждешь! – С Дювье все в порядке, он теперь капитан.

– Я рада и хочу его видеть. Воин Дювье отдал мне великую ценность, а ведь он знал лишь то, что я женщина и бегу.

– Рокэ отправил Дювье по важному делу, он вернется со дня на день. Я его сразу отправлю к тебе.

– Я буду ждать. Мы так долго говорим…

– Ты устала?

– Нет, ведь нам легко вместе. Я рада видеть первородного Робера так часто, как он сможет, но я хочу, чтобы он узнал мою подругу. Нареченная Селиной стала мне больше чем сестрой, ведь мои сестры ничтожную всего лишь жалели, а Селина… Она для меня то, что для мужчины брат не по крови, но по бою и по странствиям.

– Да, так бывает. – Рокэ, Марсель, Раймон, Дювье, братья Карои, даже Джанис с Бурразом, все они больше, чем где-то обретающаяся дальняя родня… Проклятье, он ведь так и не решил с Маранами!

– Я заставила вспомнить дурное?

– Неважно. Я уже встречал Селину, ведь она была подругой Айрис, девушки, которую мне пришлось назвать своей невестой… Второй раз мы виделись совсем недавно, после сражения. Она очень помогает Рокэ, а до того пошла в Багерлее… в тюрьму за моей сестрой.

– Сэль плачет, когда вспоминает ту, кого называли ее величество. Она не знала сердца светлее.

– Сестру нельзя было не любить… Она так хотела, чтобы твоя подруга нашла свое счастье!

– Ничтожная тоже хочет этого всей душой… И этим счастьем может стать первородный Робер.

2

Дожди кончились, собственно говоря, они к этому времени всегда кончались, однако Капрас углядел в проглянувшем солнышке нечто вроде предзнаменования. Яркие послеполуденные лучи безжалостно освещали голые сады, словно убеждали: смотри, маршал, зима выметает всё, зима и время.

– Последний раз тут был туман, – желание поделиться с прежде не видавшим Белой усадьбы Пьетро оказалось неодолимым, – а еще раньше мы топтали пьяных птиц. Их было какое-то немыслимое количество, они наклевались перебродившей падалицы…

– Я слышал о подобном, – молодой клирик, в отличие от едущего рядом с ним отца Ипполита, был спокоен. – Птицы такие же создания из плоти и крови, как и мы.

– Но они не подвержены грехам, – напомнил отец Ипполит. – Ибо лишены разума.

– У меня нет в этом уверенности, – возразил впервые надевший генеральский мундир Фурис. – Четыре года назад в Кирке солдаты прикормили ворону, и она вела себя предельно разумно. В частности, означенная птица научилась проникать в жилые помещения и даже открывать наиболее простые запоры. К сожалению, после похищения часов господина полковника ее пришлось застрелить, всем было очень жаль.

– И вам? – на всякий случай уточнил Капрас, поворачивая коня. Дальше ехать можно было лишь по двое, и доверенный куратор счел вопрос маршала приглашением.

– Да, – признался он, – мне было очень жаль. Желая предотвратить убийство, я предпринял попытку прогнать Элкимену, мы звали ее Элкименой, но она вернулась и стала стучать в окно кабинета господина полковника.

– Бедняга…

Возвращаться и стучать порой бывает опасно, но Карло Капрас возвращался в Белую усадьбу, хоть и клялся объезжать ее сороковой дорогой. Так было нужно, и это поняли все. Решение маршала выслушали в кромешной тишине, никто не переспросил и тем более не возразил, лишь Фурис предположил, что в усадьбе может не найтись сухих дров, поэтому необходимо проверить и, если потребуется, подвезти.

Проверили. Дров в напоминающих жилища мелких казаронов сараях нашлось даже больше, чем требовалось для осуществления того, что отец Ипполит назвал возмездием. Высланный вперед Агас уведомил о полной готовности, и они поехали. Спокойно, буднично, словно на очередную ревизию. Карло знал, что прав, хотя радости это не приносило, вся радость, пусть и злобная, выплеснулась, когда Пьетро без единого слова обрезал веревки и увел лошадей, оставив возле ног маршала тело в изодранном мундире. Анастас был жив, но основательно оглушен, что и удержало Карло от немедленной расправы.

Кроме главаря, живыми взяли восьмерых, этих Фурис предложил повесить на месте. Перебитую нечисть так и так требовалось зарыть, несколько дополнительных трупов похоронную команду не обременили бы, но Капрас уперся, хотя прежде о сообщниках проклятой «рыбины» не думал вовсе. Мысль замкнуть круг возникла неожиданно.

Карло созерцал бесчувственную тварь, пытаясь унять расплясавшуюся ярость, а Фурис обосновывал несвоевременность войны с новым легатом. Дескать, тот ждет вестей, тянуть с курьером не стоит и еще больше не стоит докладывать о пленном, которого Филандр, вне всякого сомнения, захочет отобрать. Выпускать из рук добытый с таким трудом трофей Капрас не желал, а изначально намеченная для возмездия Цветочная усадьба мало того, что была дальше ставки легата, так еще и не пустовала: маршал лично разрешил епископу устроить там беженцев, в том числе и монахов. О казни еретика и святотатца святые отцы раззвонили бы в считаные дни, мимо Прибожественного такая новость уж точно бы не прошла, а итог был все тот же.

Доверенный куратор настоятельно советовал повесить возмутительного Анастаса, едва тот придет в себя, но немедленная казнь мало отличима от смерти в бою. «Рыбина» такой милости не заслуживала, и Агас предложил покончить с предателем на памятной по сшибке с бесноватыми мельнице, причем тем же способом, что и с захваченным там выродком. Карло почти согласился и вдруг вспомнил о Белой усадьбе, местные успели ославить ее проклятой и были правы…

– Отсюда мы увидели дым, – Фурис, кажется, тоже вспоминал. – Из-за отсутствия листвы сегодня видно заметно лучше.

– Да, – подтвердил маршал, узнавая огромное, словно выбежавшее из леса дерево и ослепительно-белые, вопреки дождям и отсутствию всякого ухода, стены. Предвесеннее солнце напитало их каким-то неземным сиянием, при этом безмолвная, словно бы светящаяся усадьба казалась жуткой.

– Крайне удручающее зрелище, – припечатал бывший писарь. – Надеюсь, мы не задержимся здесь долее, нежели потребуется для исполнения неприятного долга.

– Вы как хотите, – есть решения, которые приходят сразу, – а я дождусь матушку Тагари. Если она появится.

– Вы полагаете, казнь виновника гибели семейства владельца усадьбы и ее собственной дочери принесет несчастной покой?

– Это принесет покой мне!

Дальше ехали молча. До тех самых Садовых ворот, из которых бесконечно далеким, но тоже ясным днем выполз носитель Первой молнии. Теперь там караулили молодцы Василиса.

– В парке чисто, господин командующий, – доложил носатый капрал, – капитан Левентис передают, у них все готово. Ехать надобно сперва берегом…

– Я помню.

Солнце стояло еще высоко, и призрак… призраки спали. Кони неслышно шагали по слежавшейся, неубранной листве. Из мраморных чаш свисали мертвые растения, ярко серебрилась вода, в кустах радостно до кощунства верещали какие-то пичуги, а впереди раз за разом плюхалось в пруд нечто темное, будто оживали и шарахались от людей камни.

– Водяные крысы? – предположил, разбивая молчание, маршал. – Прежде их тут не было, только лебеди, но они вряд ли пережили зиму.

– Большинство садовых птиц с помощью младшего служителя походной канцелярии Тагариса удалось отловить и передать епископу вместе с не требующимися для нужд корпуса пони.

– Почему вы не сказали? – Воистину Фурис вездесущ и отмечен благодатью.

– Решение об отлове оставшихся без хозяев животных не требует визы командующего.

– И что? – Мог бы и сам догадаться, если не про лебедей, то хоть про лошадок, ведь снились же! – Там еще кошка была, в домике управляющего…

– Она также находится в резиденции епископа. Приношу свои извинения, я не хотел вас излишне обременять, однако был твердо намерен вскорости обсудить с вами дальнейшее использование оставшихся без хозяев владений. Мы не можем себе позволить упустить весну, тем более с учетом потребности обеспечения наводняющих провинции беженцев.

– Значит, не упустим, – отмахнулся Карло, разворачивая лошадь в сторону служебных дворов, где осенью валялись трупы, между которыми бродили люди Прибожественного, отличавшиеся от мародеров разве что мундирами. Отчаянно несло горелым, а у заваленного входа в ставший печью амбар лежала мертвая женщина с рассеченной головой. Мать Пагоса и спекшейся заживо девушки… Пособница, как со смешком объявила какая-то тварь. Тогда Карло сдержался, от встречи с сервиллиоником зависело слишком многое, да и убитая могла в самом деле спутаться с разбойниками. И все равно было мерзко и, чего уж там, страшновато. Особенно когда пришлось расстаться с большей частью свиты… Потом из раскуроченного бандитами дома выскочил Лидас, и они сумели не поссориться.

– Господин командующий, – Агас в парадном мундире четко отдал честь, – все готово.

– Хорошо, – Капрас покосился на чего-то ждущих клириков. – Отец Ипполит, вы в самом деле желаете присутствовать?

– Да, – подтвердил тот, вполне пристойно слезая с коня. – Мало того, я хочу, чтобы этот изверг видел меня и знал, что я молю Создателя не о милосердии, но о справедливости.

Пьетро спешился молча. Смиренный брат больше не скрывал своих талантов, но походное платье и оружие не превратили его ни в офицера, ни в разбойника. Пожалуй, прежде на монаха он походил меньше. Мало ли кто натянет серый балахон и уставится в землю, а ты попробуй глянуть так, чтобы собеседник вспомнил о Создателе, и отнюдь не из страха.

Подошли драгуны, отвели в сторону лошадей. Озабоченный Фурис в сопровождении Агаса проследовал внутрь до сих пор закопченного «донжона». Зимние ливни его так и не отмыли, летние тем более не справятся. Захотелось выпить, и маршал быстро хлебнул из наполненной заботливым Микисом фляги, однако ощущение скорого конца чего-то важного и при этом скверного не отпускало. Так было, когда они, продав Хаммаила Баате, уходили из Кагеты, так будет, когда Паона и Филандр поймут, что Карло Капрас намерен защищать три свалившиеся на его голову провинции, причем защищать не только и не столько от бакранских налетчиков и сбесившихся мародеров. Фурис с епископом упорно советуют дождаться Весенних Ветров и проснувшейся большой войны, пожалуй, они правы. Пусть паонские бесноватые схватятся с морисками, пусть Филандр убирается к своему Четырежды Божественному – север не место для ереси и убийств из-за угла. Месяца три маршал Капрас с благословения епископа как-нибудь пролицемерит, надо только держаться подальше от легата. Затеять учения на кагетской границе? Дескать, надо напоследок пугнуть казара? Такой довод Филандр понять должен, но писать нужно прямо сегодня…

Про осужденных рассочинявшийся командующий вспомнил, лишь когда их привели. Бывший теньент, бывший носитель Первой молнии, бывший человек и не случившийся «прибожественный» шел сам, остальных волокли. Пасти у всех были заткнуты, небритые рожи украшали кровоподтеки, хотя глядели мерзавцы осмысленно, вот и прекрасно, пусть знают, куда их и за что!

За спиной молчали, но Капрас словно видел своих сподвижников, замыкающих первый из выпавших на их долю чудовищных кругов. И неважно, что в Белой усадьбе собрались не все: ненависть и долг успели стать общими, как и Сладостная Кипара со Златоструйной Мирикией.

– Господин командующий Славным Северорожденным корпусом, – испытывать человеческие чувства Фурис мог, однако говорить по-людски так и не выучился, – имеете ли вы сказать нечто сим возмутительным преступникам, прежде чем они будут преданы должной экзекуции во славу Создателя и империи?

– Нет, – отрезал Капрас и сам удивился, поскольку после драки за Агаповым ручьем только тем и занимался, что сочинял будущую речь. – Жить такое не должно, а души не по моей части. Исполняйте.

– В таком случае прошу разрешения огласить выдержки из приговора и напомнить осужденным о судах Первом и Последнем.

– Разрешаю, – буркнул Карло, уставясь на изрядно порыжевшую за зиму железяку. Запершихся в каменном амбаре разбойников проще всего было именно поджарить, так поступили бы любые вояки, особенно наглядевшись на то, что здесь творилось. Стали бы парни Василиса, окажись они на месте людей сервиллионика, слушать полоумную тетку, которая наверняка кричала нечто невразумительное? Вряд ли, разве что не убили бы, а прогнали или где-нибудь заперли. Спасти тех, кто прятался в тайнике, могло разве что чудо, да и кто его знает, каким был этот вдовец-лошадник… Да каким бы он ни был, его дочки и сестра Пагоса уж точно никому не сделали зла!

– Господин маршал, возмутительный Анастас дает понять, что имеет нечто сказать.

– Вот пусть и скажет – Леворукому и его тварям.

Может, пленник и впрямь знал что-то стоящее. По уму следовало разобраться и, если потребуется, отложить казнь, пообещав не вешать, а, выяснив всё, что нужно, довести дело до конца. Нет, не повесить, зачем врать, а сжечь или утопить. Несколько часов или даже дней ничего не решали – в Закате времени нет, но Карло послал здравый смысл к Змею.

Как подняли – рывком, за шиворот – внезапно бухнувшуюся на колени «рыбину», как поволокли в черную, оскалившуюся дровяными зубами пасть амбара, командующий смотрел, не отворачиваясь, и вместе с ним смотрели Фурис, Василис и двое клириков. Агас прошел за осужденными, шествие замыкала пара драгун.

На забывшей о метлах площадке царила тишина, все звуки вылетали из оголодавшего «донжона». С заткнутыми ртами не поорешь, но мычанье было слышно отчетливо, потом раздалось какое-то шерудение и стуки. Появился Агас, принял у капрала уже полыхающий факел, вновь исчез, зато вышли драгуны; несколько минут тишины – и из проема потянуло дымом, сперва несильно, потом едкая горечь стала есть глаза. Пьетро сбросил плащ на руки отца Ипполита, поправил охотничью перевязь и шагнул за порог. Окликнуть его Капрас не успел, однако послушник почти сразу вернулся, толкая перед собой хохочущего Агаса с черной от копоти щекой.

Зрелище было не из приятных, и маршал поднял глаза: над словно обрубленной каменной башней к небу тянулся роскошный дымный султан. Точная копия того, что измарал торжественную синь прошлым летом.

– Капитан Левентис дурно себя почувствовал, – не докладывать бывший писарь не мог, – и не в состоянии довести порученное ему дело до конца. Я полагаю, пора должным образом перекрыть вход, дабы исключить самую возможность нежелательных последствий, после чего, оставив необходимое количество людей, отбыть на главную квартиру.

– Я уже говорил, – поежился Карло. – Я остаюсь до утра, вы можете отбыть.

С чего ему втемяшилось, что Лидас… завернет на огонек и поймет, что отомщен, Карло не представлял, просто решил дождаться полуночи и дождался – в обществе думавших, кажется, о том же отца Ипполита и Пьетро.

Ночь, словно подыгрывая, залила Белую усадьбу туманным молоком, зябкая сырость так и норовила залезть под плащ, в лицо бил жар еще не остывшего пожарища, но они дождались. Матушку Тагари. Худенький суетливый призрак возник возле свежего завала, он ничего не помнил и ничего не понимал. Даже того, что пытается освободить собственных убийц. Лидас не пришел.

– Хватит, – чтобы занять руки, маршал принялся расправлять воротник. – Ночь не из теплых, а дом управляющего Фурис привел в порядок.

– Вам в самом деле надо отдохнуть, – согласился отец Ипполит. – Земные судьи прервали цепь злодейств еретика и предателя и более над ним не властны. Я не верю, что этот изверг пройдет тропой праведных, вас же ждут иные заботы.

– Срок госпожи Гирени близится, – с улыбкой объяснил Пьетро. – Она настаивает, чтобы знаменательное событие произошло в вашем присутствии. Врач готов ждать еще некоторое время, но откладывать дольше чем на две недели неразумно.

– Выедем утром. Надеюсь, сейчас нет поста? – А хоть бы и был, их с Гирени ребенок родится в законном браке! Откажется здешний епископ, погоним Агаса к гидеонитам. – Если будет сын, я назову его Лидас.

3

Свеча загорелась сразу, и свет ее заиграл на замерзшем стекле, казалось, в нем тоже цветут иммортели. Мэллит поправила истинный букет и забралась на кровать, любуясь сотканными из холода и огня цветами. Она немного устала, но это была хорошая усталость. Завтра вечером именуемый Хайнрихом получит достойную пищу, а сытый и довольный склонен внимать накормившим его. Регент добьется того, чего хочет, а хочет он, чтобы в Талиге слабые могли не опасаться за свои жизни и свои дома.

Ради этого погиб названный Куртом, были готовы умереть Герард и генерал фок Дахе, а Селина заключила договор с именуемым Папенькой, значит, и Мелхен должна делать все, что в ее силах. Во Франциск-Вельде она обмывала раненых и помогла зарядить пистолет смелому Бертольду, в Аконе рассказала регенту все, что знала, а завтра после захода солнца встанет к жаровне. Будут ли полезны ее слова и натертые специями ноги множества гусей, гоганни не знала, но надеялась на лучшее. Хайнрих договорится с регентом и сделает, что нужно Талигу, иначе просто не может быть, ведь Монсеньор монсеньоров отмечен дланью Кабиоховой и дружбой первородного Ли, он умен и знает, что сказать. Это регент вернул радость брату полковника Придда и успокоил первородного Робера. Сердце друга больше не истекает кровью, и в нем рано или поздно прорастет любовь, но цветы можно поторопить. Суета закончится, когда чужой король покинет Акону, а зимы на севере тянутся долго. Нареченный Робером обещал приходить, и он сдержит слово. Подруга захочет услышать о ее величестве, они с первородным будут говорить, они станут друг другу нужны…

Сэль горда и при этом излишне честна, она не хочет лишь брать и потому отвергает любовь неведомого Руппи, но повелевающий Молниями сейчас не любит никого. Он красив и не похож на регента, а рассказы о южном замке, в котором спит сын ее величества, тронут сердце подруги. Став женой герцога Эпинэ, она не только исполнит данную Папеньке клятву, она защитит ребенка той, кого не перестает оплакивать.

Стук в дверь был негромок и незнаком, но кого бояться в доме, где много солдат? Если же пришел Папенька или кто-то подобный ему, ничтожная не назовет гостя по имени и тот не сможет войти. Она даже выслушает и ответит, но через порог.

Девушка набросила шаль, словно заручаясь защитой приславшего ее, и подошла к двери.

– Кто здесь? – спросила она. – Кому нужна ни… ночью Мелхен?

– Тому, кто просил у нареченной Мэллит треть ее ночей и шестую часть сердца.

Кажется, она вскрикнула, а слезы полились сами, и они были горячи, ведь пепел вновь стал огнем.

– Мэллит позволит мне переступить порог?

– Ничтожная счастлива…

Она отступила в глубь комнаты, позволяя войти тому, кого так ждала, и он вошел.

– Зима запирает окна, но не отбирает у них свет. Прекрасная Мэллит жжет ночами свечи?

Он не дотронется до нее первым, он обещал, и он исполняет, он всегда исполняет!

– Мелхен ждет первородного.

Это уже было, и это вернулось – сукно мундира под ладонями, взлет, черные звезды в мужских глазах. Проэмперадор вернулся, но в городе об этом не говорят, значит…

– Первородный Ли вернулся лишь сегодня?

– Первородный Ли еще возвращается. – На скатерть падает что-то искрящееся. – Мне захотелось проехать мимо одного из домов, а в его окне горела звезда. Как я мог не войти?

– Подруга выпускает нареченного Маршалом, она забыла запереть садовую дверь.

– Зачем запирать? Два маршала лучше одного.

– Первородный смеется… – Он здесь, здесь, а ночь лишь начинается! – Утром я запру дверь.

– Нет, Мэллит, я не останусь. Завтра приезжает Хайнрих, а это много разговоров днем и много вина ночью.

– Монсеньор монсеньоров говорил про ставшего другом врага, а Герард назвал срок. Завтра ничтожная встанет к жаровне… – Слезы не должны литься, ведь он вернулся и захотел встречи! Он не может остаться надолго, но и один глоток может исцелить. – Я счастлива, это мои глаза не понимают… У тебя нет ночи, но ты… сможешь уйти сразу… после того…

– Нет. Ты же не станешь угощать Хайнриха сырой ногой нухутского петуха?

– Первород… – она согласна плакать вечно, лишь бы эти пальцы снимали слезы. – Я облагородила мясо гуся, но ему нужно время…

– Видишь, оно нужно даже гусиной ноге. Я останусь, когда у нас будет время для разговоров, взглядов, смеха. Мне нужна твоя улыбка во сне, а сейчас первородный уйдет, как только Мэллит примерит серьги.

Серьги, так вот что упало на скатерть. Два золотых цветочка еще не раскрылись до конца, огонь делает их живыми.

– Они с той же ветки, что и тот, что я ношу. Тот, кто его привез в день Зимнего Излома, говорил о мастерах из Алата. Первородный Ли был в Черных горах?

– Нет, но цветы, все три, в самом деле одного корня. Серьги ждали моего возвращения, вчера утром я послал за ними Уилера…

– Это он держит твоего коня?

– Нет, Монсеньор монсеньоров, хотя прежде бывало наоборот.

– Значит… Значит, Ли не просто ехал мимо?!

– Мой брат скажет, что «просто» я не делаю вообще ничего. Впрочем, все решила звезда.

– Тебе надо идти… – Как хочется его целовать, как глупо винить нужного регенту Хайнриха, а ведь она клялась… – Я провожу тебя до коня.

– Так говорят в Черной Алати, но лучше встань у окна и возьми свечу. Я хочу научиться оглядываться.

Глава 2

Акона. Васспард

1 год К. Вт. 4-й день Зимних Волн

1

Нужный дом Юхан отыскал с ходу, но попасть в него оказалось не проще, чем в тайный погреб к выжиге Карлу. Сперва кто-то хрипатый за дверью принялся тянуть из шкипера жилы, потом к нему на подмогу подоспел еще один умник, и наконец заявился третий, похоже, старший. Этот отпереть отпер, но внутрь не впустил, встал на пороге, орясина такая, и ну расспрашивать, куда тебе привратничкам Вальдеса или самого Альмейды!

Здоровяк занудствовал, шкипер как мог спокойно отвечал, потом между ног стража проскочил мордатый черно-белый кот, постоял, понюхал и сдержанно потерся о Юханов сапог.

– Доброго утречка, господин Маршал, – припомнил рассказы Селины Добряк, – войти не дозволите?

Кот мяукнул и ушел, начинавший надоедать допрос возобновился, но ненадолго: из-за спины орясины высунулась Селина.

– Добрый день, господин Клюгкатер, – улыбнулась она. – Вы ведь ко мне? Я очень рада, но мы с Мелхен сейчас уходим смотреть на приезд его величества Хайнриха. Не хотите пойти с нами?

– Почему бы и не пойти? – Юхан перешагнул заветный порог, не удостоив посторонившегося стража даже взглядом, – только сперва поручение выполню. Письмецо у меня к вам от господина Фельсенбурга, ну и сундучишко в придачу.

– Спасибо, – поблагодарила незабудка, – у меня всё есть, но не принимать подарков от хороших людей некрасиво, а господин Фельсенбург – очень хороший человек. Надеюсь, у него все в порядке?

– Надо думать, – соврал шкипер, понимая, что будь оно на самом деле в порядке, девица хотя бы покраснела. – Дорожку к вам я разведал, доставлю всё, когда скажете, а письмо при мне.

– Спасибо, – опять поблагодарила Селина, – я его обязательно прочитаю и отвечу, но сейчас надо идти, потому что его величество может проехать и мы его не увидим. Конечно, если вам не хочется, не ходите, нас все равно проводят солдаты.

Юхану хотелось. Во-первых, он из всяческих величеств видал лишь покойного Готфрида, да и то издали, во-вторых, девица была прелесть, да и знакомства у нее водились полезные. Тот же Савиньяк, про которого она ворковала в Доннервальде… Раз уж спутался со знатью, не упускай ничего и никого, а от фрошеров, если не сглупить, можно поиметь очень неплохую выгоду.

Добряк погладил оседлавшего немалый сундук кота и изъявил согласие взглянуть на его величество, то есть на гаунасского Хайнриха, которого как раз принесло в Акону. Флягу красотке шкипер все же не предложил, хотя с этой сталось бы и хлебнуть. Не сейчас, вестимо, а малость подмерзнув.

Дурившая без малого неделю метель ночью улеглась, зато изрядно похолодало, о чем Юхан и предупредил, но Селина не испугалась, она вообще не любила поворачивать, а тут еще и целый король! Фрошеры с гаунау отродясь не лобызались, поэтому никаких празднеств не затевали, но Селина узнала о визите от братца-адъютанта и твердо вознамерилась полюбоваться гаунасской кавалькадой, заодно подбив на это дело подружку – тоже красотку, только рыженькую и совсем уж крохотную.

– Это Мелхен, – представила ее Селина, – баронесса Вейзель. Мелхен, это господин Клюгкатер, он меня очень выручил в Доннервальде. Я без него не нашла бы нужного, да еще и переплатила бы. Кроме того, господин Юхан понимает в бесноватых и помог господину Фельсенбургу спасти его адмирала.

– Я рада узнать господина Клюгкатера, – Мелхен сделала книксен. – Наши дороги проходят рядом?

– Да, господин Юхан идет с нами. Маршал, ты опять?

– Ему нравится острить когти о хорошее, – объяснила рыжуля, – и он не верит в твой гнев.

– Да, – призналась Селина, – у меня злиться получается только на дурных людей. Господин Юхан, вы не подадите нам плащи? Мой синий…

Плащи у барышень были роскошные, на седоземельских мехах. Конечно, за такие способности по нынешним временам впору жемчугом засыпать, но Юхан нюхом чуял, что и меха, и камешки в брошках, и орясина на пороге – отнюдь не плата.

– Наверное, нам придется ждать на ветру, – Селина вздохнула, – вы тепло одеты? Некоторые вещи спрашивать неприлично, но ждать лучше в теплом белье.

– Еще бы! – Шкипер чуть не задохнулся от восторга. Девица ему нравилась чем дальше, тем больше, но и тревожно было. Вообразить себе красотку, способную отшить Фельсенбурга, было непросто, только маршал Савиньяк мог оказаться не хуже, фрошер опять же… Жениться он, конечно, не женится, но бывает, что любовница дороже жены; те, кто поумней, такое всегда в расчет берут.

Привозить господину Руперту, как выражалась госпожа Браунбард, «ответ с отказом» не хотелось, но тут уж посланец вряд ли что исправит, зато путных дел в Аконе наделать можно, если, конечно, ушами не хлопать.

– Мелхен, – похоже, Селину научили, что идти молча невежливо, – господин Юхан знает адмирала Вальдеса, тот даже поручил ему вернуть господину Фельсенбургу кошку.

– Я слышала о трехцветной Гудрун, – улыбнулась малышка, которая сама могла сойти за котенка. – Адмирал Вальдес исполнен доброты и гостеприимства, а в глазах его можно увидеть море с голубым мерцающим огнем.

– Может, и так. – Ничего себе девуля завернула! – Непростой он, господин Вальдес, но слово держит, сам не киснет и другим не дает, вот удача его и жалует. Дорожку ему, правда, лучше не переходить.

– Хорошо, что вам этого больше не нужно, – Селина покосилась на кого-то в окошке и ускорила шаг. – Бесноватые – это скверно, но из-за них помирились те, кому иначе пришлось бы воевать. Его величество Хайнрих и господин Фельсенбург родились нашими врагами, зато в Талиге множество дурных людей считались уважаемыми и даже важными. Хорошие люди с ними ссорились, и от этого часто случались неприятности. Конечно, монсеньор Лионель и монсеньор Рокэ самых гнусных старались убивать, только сперва нужно было найти повод, а далеко не все мерзавцы оскорбляют дам и плутуют в карты. Теперь все стало гораздо проще. Вы не возражаете, если я возьму вас под руку? Дорога сейчас пойдет в гору, а у меня скользят подошвы, только, если вам неудобно, пожалуйста, не стесняйтесь, я попрошу сержанта Аспе, он все равно идет за нами.

Разумеется, Юхан не возражал, так что вверх по узенькой улице, почти щели, двинули чин-чином, приноравливаясь к шажкам Мелхен. Та все больше молчала и иногда чему-то улыбалась. С бергерскими девицами Юхан прежде дел не вел, но гаунасских повидал немало, Мелхен среди них показалась бы иволгой на голубятне, это чтобы курятник не поминать.

– Теперь ясно, – закинул первую удочку Добряк, – для кого мы атлас искали. Сколько лет живу, таких глазок не видал, чистое же золото!

– Благодарю достойного Юхана, – откликнулась обладательница удивительных глаз, укрепляя и без того немалые подозрения, – теперь у… меня будет платье, расшитое осенью.

– В Сакаци, – подхватила Селина, – а Мелхен оттуда приехала, очень любят рябину, вот я и решила ее вышить. Той самой канителью, что вы нашли. Если хотите, мы вам покажем, только не сегодня. Понимаете, у Мелхен вечером важное дело, и ей надо подготовиться, а при посторонних это не слишком удобно. Я-то вас знаю, в ратуше вы очень хорошо управлялись с бесноватыми, и при вас можно не притворяться, но Мелхен к вам еще не привыкла…

– Да будет вам извиняться! – К этой Мелхен к самой привыкать и привыкать, хотя глазки – прелесть, а губки не хуже! – Я как приехал, так и уехал, а дело толком не сделать – лишнюю дырку в Закат провертеть. Вам на ответ пары дней хватит?

Оказалось, нет, поскольку Мелхен ни много ни мало взялась приготовить для гаунасского короля какие-то особенные гусиные ноги в горчице с медом.

– Только, господин Клюгкатер, – попросила Селина, – не подумайте, что это потому, что дриксов в Талиге иногда называют гусями, так просто совпало. Зимой в Аконе найти хороших гусей легче, чем кур, а уток у нас откармливают неправильно. Если вам не будет обидно, мы вас угостим тем же, что и его величество. Или, может быть, вы больше любите рыбу?

– Ну… – призадумался шкипер, – я всё люблю, лишь бы приготовлено вкусно было, а что до ног этих печеных, так с чего обижаться-то? Я же себя гусаком не считаю. Так когда зайти-то?

Селина не знала, но обещала спросить, вот и славно! Навязываться «монсеньорам» Добряк не желал, но фрошеры, будь они с Бруно распросоюзниками, всяко не преминут расспросить доннервальдского гостя, и тут лучше не зевать. Патент на торговлю кэналлийским Юхан хранил как зеницу ока и зарываться не собирался, но мало ли… Тот же Ворон оказанных услуг не забывает, да и глянуть на талигойского регента вживую не помешает. В то, что его прижмут за ардорское вранье, Клюгкатер не верил – и некому, и незачем, но в разговорах и не такое всплывает, а свои денежки за байки об Алве при Хексберг шкипер зарабатывал честно. Кто-то может и вспомнить…

– Господин Клюгкатер, – окликнула Селина, – теперь надо залезть на старый бастион, оттуда будет хорошо видно, но сперва надо договориться с «фульгатами», они тут на всякий случай. Не волнуйтесь, нас они знают.

– Да я, барышня, и не волнуюсь, – заверил Добряк, разглядывая молодцов в парадных куртках. Гостевание в Аконе становилось все веселее, оставалось превратить это веселье в прибыль.

2

Графиня Савиньяк на волосок передвинула чернильницу, равнодушно поковырялась в немногочисленных захваченных в Васспард драгоценностях, вытащила меняющие цвет серьги, посмотрела, бросила обратно, отодвинула занавеску, полюбовалась робким меленьким снежком и поняла, что под крышей ей не усидеть. Задуманная сказочка, при всей своей злобности, получалась какой-то перекошенной, а приснившиеся под утро гривастые, куда твоим коням, лебеди так и торчали перед глазами. Мысли и образы бестолково кружились и толкались, будто мошкара вокруг лампы, сосредоточиться не выходило, как и разозлиться, плакать же было не с чего – все разрешилось почти наилучшим образом.

Требовать от судьбы большего было перебором, хотя лучше бы Питер утонул без свидетелей, тем более таких. Вчера дамы были слишком потрясены, но сегодня кто-нибудь да задастся вопросом, чего ждали Валентин с Клаусом и почему Арно бросился спасать не ребенка, а старика.

Отовраться, вернее, ответить так, чтобы и лишнего не сказать, и Валентина из-под удара вывести, было можно, но разговор обещал стать неприятным на редкость, причем тянуть с ним не стоило. Когда отлежавшийся Лукас выползет из своих апартаментов, у графинь о случившемся уже должно сложиться нужное мнение, а дальше репа будет выдергивать себя сама. Как в бергерских сказках.

Арлетта усмехнулась и велела подать плащ и уличные меховые сапожки. Подали, и тут же на первый взгляд бездельничавший в прихожей «фульгат» поднялся и потянулся за шляпой. Что ж, пусть охраняет, думать солдаты графине Савиньяк и прежде не мешали, а после истории с мэтром Шабли она стала находить в бескрылых хранителях некую прелесть.

Снежок старательно припорашивал серые дорожки; ноги пока не проваливались, зато становилось словно бы чище. Женщина неторопливо брела вдоль вливавшихся один в другой прудов, сколько-нибудь определенной цели у нее не имелось, лишь желание привести в порядок мысли, но этого-то как раз и не получалось. Мешали гривастые лебеди и воспоминания, нелепые и обрывочные. Казалось, вокруг летали клочки книжных страниц с гравюрами. Разглядел конскую шею и чью-то голову в шлеме, почти вспомнил чью, и тут ветер бросает в лицо новый кусок, а на нем – островерхая крыша и роза. Не успел всмотреться, а перед глазами рыба или нога в гальтарской сандалии и змея… А ведь если сквозь рыбину продеть змею, получится почти лебедь!

Выдуманное чудище представилось столь живо, что Арлетта остановилась. В голове шумело, а казалось, где-то рядом злится несуществующий водопад; вкупе со змеерыбой это было слишком. Графиня поднесла руку к виску, заставляя себя сосредоточиться. Что-то похожее с ней было в ночь бегства из Олларии, но тогда она до предела вымоталась и напилась какого-то церковного зелья. Сегодня «видения», как изволил выразиться Пьетро, возникали на ровном месте, почти на ровном, потому что за Валентина душа не болеть не могла. Припомнив совет все того же смиренного брата, женщина глубоко вдохнула, в ответ полупрозрачная гадина повернула голову и сверкнула ярко-зелеными глазами. Точно изумруд к солнцу подкинули.

– Капрал, – справляться и дальше с этой мутью в одиночку не было сил, – вы ничего странного не чувствуете?

– Даже не знаю… – замялся хранитель, – муторно… То есть с утра было, а вот прямо сейчас… ровно растаяло.

– Сейчас?

Пруды и снежок не изменились, и при этом словно бы просветлело, зато змеерыба пропала, будто проглотив сама себя.

– Точно так, сударыня. Я, прошу прощения, аж щеку прикусил.

– Спасибо.

Значит, дело не в ней, уже хорошо. Остается найти Валентина и Арно, хотя мальчишки, скорее всего, вместе. Обычно они по утрам фехтуют, но это обычно…

– Вы, случайно, не знаете, где Придд?

– Ну…

– Знаете. Где?

– Они это… хотели тело поискать за плотиной… Чтобы здешние не проведали, а то сбегутся ведь. По-хорошему, вчера надо бы, но куда уж тут искать было.

– Идем к плотине.

– Как скажете. Только надо ли…

– Идем к плотине. – Да, по-хорошему надо было вчера, потому что не найти – так и остаться в сомнениях. То ли малолетний убийца где-то на дне, то ли он, того и гляди, примется скрестись под дверью. Валентин не попадется, а вот Клаус может, а уж Лукас… Этот точно назовет по имени и сгинет, а потом явится за женой…

3

Именуемого Юханом называли Добряком, но доброта без ума зачастую докучлива, шкипер же был умен. Он понял, что принесет радость в любой день, кроме сегодняшнего, и отказался второй раз переступить порог.

– Лучше пусть меня будет мало, чем через край, – смеялся понятливый, – да и делишки есть, что у вас, что у меня. Как его величество отъедет, я за ответом для господина Фельсенбурга заскочу, ну а за подарочком подошлите кого-нибудь в «Бирюзового медведя», я там якорь бросил. Бергеры, они хоть и в горах который век сидят, а всё родня.

– Спасибо, господин Клюгкатер, – поблагодарила Селина, и пенитель моря удалился, помахав на прощанье рукой. Было едва за полдень, а становиться к жаровне Мэллит готовилась на закате, потому и позволила исполненной любопытства подруге уговорить себя на прогулку. Выходя из дома, гоганни в вечернем успехе не сомневалась, но увиденное породило сомнения.

Кабиох наделил своих внуков и правнуков даром думать о большом и малом, делая при этом близкое и неотложное. Во Франциск-Вельде душа Мэллит была с теми, кто дерется, при этом руки ее обмывали раненых, а разум велел менять воду в кувшине и заботиться о свежих повязках. Сейчас ничтожная по слову, по улыбке, по вздоху перебирала ночное счастье, однако оно не заслоняло взятой на себя заботы, напротив. Если именуемый Хайнрихом будет восхищен, он станет сговорчивей, но как очаровать того, кто, судя по внешнему виду, довольствуется горелым мясом с лепешками и пивом, а значит, озабочен лишь тем, чтобы пищи хватило?

Привередливому угодить трудно, но уж если получится, он оценит мастерство; куда труднее покорить невзыскательного. Отец отца учил избегать едоков, что подобны овцам, с равным безразличием поглощающим и скучную траву, и прекрасные цветы. Но отступать некуда, король Хайнрих здесь, и он – гость регента и друг первородного Ли.

– Что-то случилось? – Сэль умела слышать неслышное и понимать несказанное. – Но ведь все хорошо, даже Эйвон уезжает.

– Да, – согласилась гоганни, – он собрал сундуки, и их выносят в прихожую, а я больше не знаю, как порадовать короля Хайнриха. Он может не понять подлив, на которые я надеялась.

– Не волнуйся! Маршал, и тот соображает, когда ему дают лучшие куски, а если умный человек не понимает, ему всегда можно объяснить.

– Разве можно словами объяснить то, что должно ощущаться самим естеством?

– Конечно! Просто рядом с твоими ногами, то есть, конечно, с гусиными, которые запечешь ты, нужно положить такие, как делает Бренда, и предупредить монсеньора Лионеля, чтобы они с монсеньором Рокэ их по ошибке не взяли. Хайнрих попробует твое, потом нарвется на обычное и почувствует разницу. А Монсеньор ему объяснит, в чем дело.

– Я натерла специями все мясо.

– Ерунда, мы еще успеем на рынок. Нет, лучше пошлем туда Бренду, скажем, что мало купили.

– Кухонная не сумеет выбрать.

– Так нам того и надо! А я пойду с тобой и приготовлю их, как умела до того, как мы встретились.

– Но ты ведь не станешь нарочно портить?

– Нет, конечно! Это будет хорошее мясо, сытное…

– Как капитан Давенпорт, – повторила Мэллит их с Сэль шутку и рассмеялась первой. Подруга нашла выход, и в нем не было нечестности, ведь если бы недостойная не предложила свою помощь, жирного Хайнриха угощали бы именно такими гусями. – Ты забудешь, как надо, и вспомнишь лишь утром.

– Я подумаю. Пошли к Бренде!

Кухонная собралась быстро, она любила покупать, не считая денег, но выходить пришлось через сад, поскольку прихожую загородили сундуки уезжавшего Эйвона. Плачущий о былом вселился в дом, не имея ничего, кроме одежды и обуви. Сперва он не питал склонности к покупкам, но уверив себя в скорой свадьбе, принялся делать заказы, которые оплачивал регент. Мэллит не считала эти траты разумными, однако радость от близящейся разлуки превышала недоумение и жалость к чужому золоту.

– Жаль, что Эйвон едет сегодня, – посетовала Селина, – но он всегда делает самое неподходящее.

– Я не поняла твоих сожалений, – призналась Мэллит под тяжелые шаги на лестнице. – Мы не властны исправлять прошлое, и оно уже наполнено герцогом Надорэа, но завтра мы проснемся в доме, где его не будет.

– Без Эйвона будет лучше, – согласилась Селина. – Маму мне жалко, но она сама решила, только я о другом. Мы вечером устанем, а ведь скоро приедут наш кардинал с женой и эсператистский епископ, их тоже придется угощать, и не хуже, чем его величество Хайнриха. Мы наверняка устанем и поэтому отъезду Эйвона обрадуемся меньше, чем если бы у нас не было никаких хлопот, кроме него… Надо выбрать платья, его величество обязательно захочет тебе сказать что-нибудь приятное, значит, придется достойно выглядеть, иначе это будет невежливо и унизительно для Талига.

– Я надену желтое. – Именуемый Хайнрихом будет обедать с регентом, но Проэмперадор Ли, скорее всего, тоже будет там. А вдруг позовут еще и первородного Робера, ведь он тоже маршал и Проэмперадор. – Что наденешь ты?

– Наверное, то, с двойными лентами, мне ведь не надо к ним выходить.

– Я одна не пойду. Я не знаю, как говорить с Жирным Хайнрихом.

– Это он будет говорить. Его величество очень приятный человек, и с ним все просто, кроме того, с ним будут монсеньор Рокэ и монсеньор Лионель. Кажется, кто-то пришел, а там сундуки…

– Наши стражи отправят ненужных прочь, а нужным укажут верный путь. Я хочу, чтобы ты выбрала платье с кружевами и взяла шаль, присланную нареченным Ли… онелем. Иначе он сочтет нас невежливыми.

– Хорошо, надену с кружевом, – подруга вздохнула, и Мэллит захотелось ее обнять. Только бы за столом оказался Повелевающий Молниями! Ему есть что рассказать королю, ведь он убивал бесноватых и видел зеленые огни, а это важно.

О сапфирах, повторяющих цвет глаз Сэль, гоганни сказать не успела, потому что воин Аспе доложил о капитане Дювье. Первородный Робер исполнил обещанное, и гоганни возликовала дважды. Она рада была видеть доброго живым и обретшим перевязь офицера Талига, но сердце пело еще и потому, что это могло стать шагом к задуманному. Воин Дювье дорог первородному, значит, нужно рассказать о подруге и сделать так, чтобы капитан Дювье счел это важным.

– Я пойду к себе, – сказала Сэль, – это твой гость.

– Но ему понадобится вино, и потом, капитан Дювье искал дорогу в Надор, а ты была вместе с Айри.

– Вино я принесу, – подруга подхватила прокравшегося в гостиную кота и вышла. Черно-белый не причинял большого урона, но Селине нравилось его носить. Мэллит тронула золотой цветок, сожалея, что не может прямо сегодня надеть ночные серьги, но она скажет Сэль все, пусть только уедут герцог Надорэа и король.

Гоганни улыбнулась и встала напротив двери, ей не пришлось долго ждать, воины ходят быстро и не задерживаются у зеркал.

– Добрый день, капитан Дювье, – Мэллит сделала книксен, вглядываясь в лицо, которое почти забыла. Вот голос, добрый охрипший голос, впечатался в память, как впечатывается имя Кабиохово в расплавленное золото. «Будет у нас весна, куда денется, все будет, дожить бы…» Они дожили, потому что снег в саду и на улицах не заметет поющих в сердце птиц.

– Добрый день, барышня. – Как светло улыбаются воины, как они добры, не ведая об этом! – Вас и не признать, светитесь, как солнышко! Как вас называть-то? Монсеньора спрашивал, не отвечает. Сами, говорит, решайте.

– Я привыкла быть Мелхен. – Он говорит о нареченном Робере, у него нет другого монсеньора. – Мне нравится это имя, и я хочу забыть Эжена, но не тех, кто был к нему добр.

4

На берегу вовсю копошились расплывчатые фигурки, разглядеть их как следует Арлетта пока не могла, а вот ее узнали. Кто-то замахал руками, кто-то резко распрямился и бросился навстречу. Кто-то? Родимое детище Арлетта опознала сразу же. Нет, материнское сердце подсказать и не подумало, но манеру на бегу срывать шляпу Малыш перенял у Эмиля.

Сын бежал, мать неспешно шла вперед и даже не щурилась, она была совершенно спокойна, можно даже сказать, умиротворена. Так бывает, когда долго устаешь, а потом еще дольше спишь и просыпаешься, зная, что дела еще есть, но они подождут, пока ты посмотришь в окно, понюхаешь цветок, полистаешь книгу…

– Мама, – вот Арно спокойным она бы не назвала, – ну зачем ты…

– Захотелось умиротвориться. Нашли?

– Да. Давай я тебя провожу.

– Давай, – согласилась Арлетта, не сбавляя шага, – это будет очень мило с твоей стороны.

– Ну так пошли…

– Мы и идем. Если ты еще не понял, я хочу увидеть труп. После мэтра Шабли меня это успокаивает.

– Да, ты вроде говорила…

– Вроде? Дитя мое, к стареющим родительницам следует быть внимательней. Я об этом говорю всякий раз, когда меня пытаются оградить от покойников. Трудно было?

– Нам-то что, его Валентин нашел. Покружил по льду, сказал, где долбить, продолбили и багром… Зацепили-то быстро, а вот когда вытаскивали, повозиться пришлось. Четыре раза срывался. Как нарочно!

– Я бы этого до конца не исключала. Ты ничего особенного не чувствовал?

– Я злился, ну и за Валентина переживал.

– Злился вообще или на что-то конкретное?

– На водопад… Шумит, как издевается. Мама, мы его точно вытащили, и он мертвый, может, ты все-таки пойдешь?

– К Лукасу? – уточнила Арлетта. – Пойду, но позже.

Выходцев не будет, будут похороны со скорбными физиономиями и мерзкими намеками. Страшная все-таки вещь родственники, конечно, не все и не всегда, но у Придда – страшные.

– Добрый день, Валентин. Я вас шокирую, если скажу, что одной очень большой тревогой стало меньше?

– Доброе утро, сударыня. Вы совершенно правы, я тоже опасался того, что мой брат вернется, к счастью, эти опасения оказались безосновательными. Видимо, одной ненависти для возвращения мало.

– Несомненно, иначе от выходцев было бы не протолкнуться. Вы уже думали о похоронах?

– Пока нет. Видите ли, я с детства стараюсь не обдумывать то, что крайне желательно. Это не слишком разумно, однако мне казалось, что некие враждебные силы подслушивают наши намерения и делают все, чтобы они не воплотились в жизнь.

– Ну, – хохотнул Арно, – про поганок любой «фульгат» знает.

– Я не знал, – Валентин покосился в сторону, Арлетта проследила за его взглядом и увидела нечто, накрытое плащом. Носилками, дабы не сглазить, не озаботились, и утопленник лежал на снегу у края полыньи. – Сударыня, мне будет спокойней, если вы переедете в Гирке.

– Хорошо, – в некоторых случаях лучше не спорить, – но сперва я нанесу визит графу Лукасу. Во-первых, это вежливо, во-вторых, мне нужно у него кое-что уточнить.

– А в-третьих, – хмуро закончил Арно, – ты – урожденная Рафиано, и вот об этом ты точно все время говоришь.

– Не могу с тобой согласиться. – Нет, Придд не улыбнулся, это было нечто другое. – Графиня Савиньяк напоминает о своем происхождении, лишь вступая в битву с дураками.

5

Подруга принесла любимую генералом фок Дахе «Вдовью слезу» и столь одобряемое мужчинами Талига холодное мясо.

– Мой брат Герард говорит, – сказала она, расставляя принесенное, – что вы, капитан, вернулись вместе с проэмперадором Савиньяком и что у вас очень хорошо получилось с Залем.

– Попробовало б не получиться, – воин Дювье засмеялся, предвкушая хорошее. – С таким-то маршалом! Ох и отчаянный, недаром с ним Ворон… регент в дружбе, они и росли-то вместе. Ну и выросли, не видал бы сам, не поверил.

– Что видел капитан Дювье? – спросила Мэллит, желая слушать про дела первородного Ли. – Я знаю, Проэмперадор отправил подобного зайцу в полный скверны город, но не знаю как.

– Так никто не знает, даже сам он, там такое творилось, свихнуться можно! Савиньяк меня при себе оставил, для особых поручений, вот я и был с ним. Сперва все шло как по писаному: Заль поверил, что против него целая армия, и чесанул к Олларии. Нам только и оставалось, что проводить, и вдруг метель, да непростая какая-то… Аккурат на пути «зайцев», те – назад, и как выскочат на Вальдеса, а у того людей – кот наплакал. Ну, думаем, дело ясное, отойти надо, выждать, чтоб стихло, а дальше уж как получится. Гады, они, конечно, расползаться начнут, только против бури не попрешь… Ну а Савиньяк попер!

– Что сделал монсеньор Лионель? – спросила подруга, потому что Мэллит говорить не могла. – Он ведь что-то сделал?

– Турнул он этот буран как-то, да так, что «зайцев» погнало прямиком к Олларии. Врать не стану, непросто это маршалу далось, смотреть на него потом и то страшно было… Нет, умирать для нас штука привычная, все там будем, да только бывает такое… Хуже смерти, одним словом. В Олларии, перед тем как все перебесились, по улицам тоже всякое шлялось… Но одно дело, когда тебя в углу зажали, тут хочешь не хочешь, а дерись, и совсем другое – своей волей на рожон переть.

В Талиге воины не рассказывают своим женщинам о страшном, но капитан Дювье не знал, кто вернул ничтожной сердце. Гость хотел говорить, а Мэллит – слушать, но герцог Надорэа избрал для прощания именно этот миг.

– Я уезжаю, – объявил он, усаживаясь за стол и оглядываясь в поисках стакана для себя. – Дорогая Селина, и вы, милое дитя, я вынужден вас покинуть, но вы находитесь под покровительством регента Талига. Кроме того, я нанесу прощальный визит герцогу Эпинэ и попрошу его позаботиться о вас. К несчастью, он все еще не женат, однако у него безупречная репутация.

– Мы будем рады его видеть, – быстро, чтобы Сэль не успела отказаться, сказала Мэллит. – Капитан Дювье служит у герцога Эпинэ, он недавно вернулся из похода.

– Очень хорошо… – Не найдя стакана на столе, герцог Надорэа поднялся и взял стоящий рядом с кувшином для прохладительного бокал. – Я выпью это вино за оставляемый мной дом и его чудесных обитательниц. За дорогу, которая ведет меня в Надор, и за ту, ради кого я пускаюсь в путь.

– Счастливого пути, сударь, – капитан Дювье поднял свой стакан. – Чтоб удачней нас добрались, а то мы ехали в замок, а приехали к озеру.

– Так это вас мы ждали?!. Ужасно… Ужасно и стыдно… Я в своем счастии забыл о страшном горе. Увы, погибших не воскресить, но я надеюсь на возвращение последнего из Окделлов.

Род Повелителей Скал не должен пресечься, а Лараки… Что ж, один раз мои предки уже вернули титул истинным владельцам, надеюсь, я тоже смогу противостоять искушению кипарисом, но мне пора. Зимний день короток, а я должен повидать герцога Эпинэ.

– Тогда вам следует поторопиться, – в голосе капитана Дювье больше не было тепла. – Монсеньор после обеда отъедет по делам.

– Да-да, я иду. Спасибо, капитан. Селина, мы так и не поняли друг друга, но у нас все впереди. Мелхен, милая, постарайтесь смягчить сердечко вашей подруги, ведь вы – сама доброта. Понимаете…

Герцог Надорэа прощался долго, и каждое ответное слово увеличивало это прощание, как увеличивает долг каждый день просрочки. Капитан Дювье это понял и перестал отвечать, а затем пробили часы, и Герхард сообщил, что лошади начинают волноваться.

– До свидания, дорогие мои, – в последний раз произнес бесконечный и вышел. Стало тихо и странно.

– Не обращайте внимания, – попросила Селина. – Герцог Надорэа – хороший человек, но никак не может понять, что Ричард Окделл – убийца и негодяй, которого нужно казнить. Хотя это вряд ли получится, уж слишком давно он пропал.

– Да уж, давненько.

– Если он жив, он бы нашелся или у нас, или в Гаунау, но там бы его укрывать не стали.

– Ты говорила, – напомнила Мэллит, – что брат Айри глуп и взял с собой много денег и ценностей. Когда меня поручили капитану Дювье, мне сказали, что я не должна ехать одна, потому что вокруг Олларии много мародеров, а ведь потом их стало еще больше.

– Да уж, барышня… Теперь и впятером лучше не разъезжать.

– Я понимаю, – Сэль взяла бокал, из которого пил названый Эйвоном, и положила в корзинку от вина. – Очень жаль, если герцога Окделла прикончил мародер или бесноватый, ведь тогда его убили просто как человека, которого можно ограбить. Если бы вместо убийцы его величества попался кто-то порядочный, с ним бы случилось то же самое. Конечно, если клирики все говорят правильно, в Закате преступника накажут и объяснят за что, но в последнее время столько всего случилось…

– Простите, барышня, вы это о чем?

– Ну… Есть такие вещи, про которые в Книге Ожидания не написано, а многое из того, что нам говорили, оказалось глупостью. Будет очень жалко, если мерзавцев не наказывают за то, что они натворили, или наказывают, но так, как будто те понимают за что. А ведь бывают люди, которые не понимают ничего вообще. Герцог Надорэа очень порядочный и добрый, но мы ему с Зимнего Излома не можем объяснить, что его родственник – предатель и подлец. И я не уверена, что, когда он умрет, это ему смогут втолковать ангелы создателевы, им просто не хватит времени, ведь людей умирает много и с каждым нужно поговорить. А с поганцами еще сложнее, потому что они заняты только собой. Окделлу скажут, что его отправляют в Закат из-за ее величества и монсеньора Рокэ, а он, вместо того чтобы понять, разозлится на Создателя.

– С этого станется, – согласился Дювье, – но вы, барышня, не переживайте. Получил он свое, хоть и меньше, чем надо бы. И за что получил, ему тоже сказали.

– Правда? – Селина раскрыла глаза. – Вы точно знаете?!

– Куда уж точнее, только из-за Монсеньора и молчу… из-за герцога Эпинэ. Уж больно он к паршивцу прикипел, хоть и ясно с чего – своей семьи не осталось, а тут этот, недоделанный…

– Господин капитан, – Селина схватила винный кувшин и переставила на окно, – это хорошее вино, но за то, что вы сказали, я сейчас принесу самое лучшее, что у нас есть.

– «Дурная кровь», – подсказала Мэллит, ощущая ту же радость, что и подруга. – Его прислал герцог Придд, и это вино дороже дорогого и ценней ценного, оно достойно твоей радости.

Глава 3

Акона. Васспард

1 год К. Вт. 4-й день Зимних Волн

1

Принимали гаунау в аконских казармах. Тех самых, где Ли сперва вырвал беднягу фок Дахе у мертвой дочки, а затем удостоился внимания капитана Арамоны. Приключение было не из приятных, но лучшего места для переговоров в городе не нашлось – старинно, по-северному добротно и не на виду. Лишних Райнштайнер загодя выставил в Тарму, малый офицерский дом приспособили для не слишком многочисленной монаршей свиты, а в комендантском особняке распоряжался опередивший Хайнриха Лауэншельд. Кажется, предложенная берлога медведя устроила: в подробности Ли не вдавался, да и когда бы он успел! Зато Проэмперадор Севера был полностью готов не только к разговорам, но и к неизбежной ночной попойке, во время которой и будет сказано главное.

– Радуйтесь, – велел Алва крутящим усы витязям, добавлявшим переговорам малую толику варварства. Савиньяк на правах господаря Сакаци просто поднял руку в приветственном жесте. Пропел рожок, распахнулись, блеснув надраенной медью, ворота. Сона и все еще обиженный на изменника-хозяина Грато зацокали по мощеному двору, с которого орлы Райнштайнера, прежде чем уйти, исхитрились соскрести весь снег. Ясный морозный день придавал почтенным приземистым зданиям праздничность, солнце вообще способствует радости.

– Это было здесь? – Алва кивнул на всосавшую Гизеллу стену. – Нипочем не подумаешь.

– Ночью было несколько страшнее, но выходцам, на мой взгляд, больше подходит Ноха.

– Удачно, что напомнил. – Алва небрежно спешился и поправил шляпу с регентским черно-белым пером. – На Ноху претендовал орден Истины, по словам Левия, это было нечто омерзительное.

– Похоже на то… – тоже спрыгнувший наземь Савиньяк потрепал Грато по шее, тот предпочел не заметить, зато увести себя позволил без фокусов. – Хайнрих выставил из Гаунау чуть ли не всех эсператистов, и первыми вылетели «истинники».

– Разумно. Спроси при случае Эпинэ, эти «мыши» в Агарисе его чудом заживо не сожрали. Вот и его величество. – Приближение кавалькады расслышать не удалось, но алатские рожки поют звонко. – Значит, ты отсюда слышал шаги по ту сторону стены?

– Ночью. Наверняка дело в нечисти, но почему бы на обратном пути не проверить?

– Если на ногах останемся. – Рокэ провел по кладке затянутой в перчатку рукой.

– В ком из нас ты усомнился?

– Пожалуй, что и ни в ком.

Въезд гаунау они наблюдали через окно лишившейся нехитрых предметов солдатского быта и оттого словно бы призрачной караулки. Промаршировали здоровенные даже для горцев гвардейцы во главе с Лауэншельдом, и двор наполнился темно-зелеными всадниками, умело растекшимися вдоль стен. Разводить церемонии Хайнрих не желал, придерживаясь старого варварского правила: конного встречают конные, а пешего – пешие. Ли пробежался взглядом по лошадиным мордам и человеческим рожам, воображая себя верхом на выносливом дорожном мерине. Умозрительный конь, предвкушая честно заслуженный отдых, благодушно фыркнул и потопал к предусмотрительно устроенному помосту с лесенкой, где и встал. На Лауэншельда можно положиться и в большем, так что король без колебаний слез на толстенные, но все же скрипнувшие доски, расправил плащ, огрел старого друга и соратника по плечу и неторопливо, оглядываясь по сторонам, спустился вниз. Неплохо, но хозяевам пора бы и появиться…

– Баймун, Ли, – Рокэ со смешком распахнул дверь. Венценосный гость в сопровождении раскрасневшегося Лауэншельда неторопливо шествовал навстречу: крытая золотисто-бурым сукном шуба и медвежья шапка пришлись бы впору самому Бертраму, вот бы их обоих – да за один стол!

Гасить непрошеную улыбку Савиньяк не стал: привыкший к талигойскому «Леворукому» Хайнрих этого бы просто не понял, да и на душе было непривычно легко. Добытая у Мэллит частичка сердца умела радоваться, пожалуй, даже слишком.

– Ваше величество, – Рокэ по-военному коротко наклонил голову.

– Он самый, – Хайнрих спокойно протянул ручищу, – нам есть о чем поговорить, но сперва решим с языком. Как по мне, то лучше талиг, но с вами – обоими – я буду на «ты». Если бы мне повезло, у меня сейчас были такие сыновья, но повезло Талигу.

– Гаунау тоже повезло: ваш язык так и не принял чужого «вы». В отличие от дриксов. Согласен с предложением вашего величества, но мне так и не удалось назвать на «ты» соберано Алваро. С вами тоже не выйдет.

– Тебе виднее. Савиньяк!

– Ваше величество!

Арамона мог гордиться: король Гаунау и Проэмперадор Севера и Северо-Запада сошлись в точности напротив того места, где в пресловутую ночь отвалился от стены нагрянувший в казармы Свин. Уклоняться от «медвежьих» объятий Ли не собирался. Кости слегка хрустнули, но сам он, кажется, не сплоховал.

– Умник! – королевские ручищи разжались, никто не задохнулся и не упал. – Говорят, ты ползимы пропадал?

– Пришлось.

– Потом расскажешь. Предлагаю начать с чего попроще, то бишь с политики и войн. Кадану я, само собой, прибираю, но это терпит. Куда идти?

– Вон проход, – игру в простоту Рокэ принял охотно. – Да, Кадана, Агария и Йерна, хоть сейчас и съедобны, могут отвлечь от главного.

– То есть от взбесившейся погани? Мне есть что сказать про Эйнрехт и не только. Что там у вас в Олларии? Не зря же вот он пропадал, оставив коня братцу.

– Что нужно, я сделал, хоть и не так, как думалось, – объяснил Лионель, – только это не политика и почти не война.

– Значит, отложим до ночи. Про нечисть лучше говорить в темноте и спьяну. Можно испугаться, но чувствовать себя спятившим не станешь. Я прав?

– Несомненно. – Рокэ остается собой в любой компании. Что он там ляпнул при знакомстве с Бруно? Сколько лет никогда не виделись… С Хайнрихом они никогда не виделись еще дольше.

– А раз прав, – осклабился гость, – начнем. Спрашивай.

– Извольте. Сколько просидит Марге?

– Сколько дадим. Ублюдок мне написал, он, видите ли, желает обзавестись внуками, только с Кримхильде хватит дриксенских каплунов. Я рад, что Фридрих не осчастливил меня наследничком с порченой кровью… Это еще что такое?

– Камни, – Алва остановился и склонил голову к плечу. – С дырками. Кажется, при строительстве аконской цитадели их оставили здесь на счастье. Они вам нравятся?

– Нет, это я им понравился. – Король Гаунау подошел к ближайшему валуну и водрузил на него ногу, чем-то напомнив «Победителя дракона». – Я уже лет пятнадцать как от себя не в восторге. Это не повод отказываться от мяса с пивом, но сейчас меня тянет прыгать и вопить, как семилетка.

– Сдерживать душевные порывы вредно для здоровья. Вы хотите видеть эти камни в Гаунау? Я вам их отдам.

– Хочу, только не даром.

– Они пойдут либо в обмен на что-нибудь мне нужное, либо в придачу к чему-нибудь, с чем Талигу лучше расстаться. Ли, что скажешь?

– Проще всего отослать в Гаунау Дораков. – Савиньяк стащил перчатку, наклонился и тронул рукой пресловутый камень. Сперва ничего не произошло, а потом… захотелось пива.

2

Обличал Лукас, будто стихи читал. Страстно, вдохновенно, прерываясь лишь для принятия подаваемых любящей супругой микстур. Занятая сим важным делом Маргарита-Констанция была счастлива и озабочена, Арлетта – только озабочена. Затягивать с проверкой мелькнувшей на берегу мысли не приходилось, поскольку Валентин считал дальнейшее пребывание четы Альт-Гирке в Васспарде излишним, в чем был совершенно прав. Вторая осенившая Повелителя Волн идея, а именно – незамедлительно препроводить графиню Савиньяк в Гирке, наводила на серьезные подозрения. Скорее всего, Придду требовалась если не свобода, то отсутствие беспокойства за драгоценную гостью, а раз так, Спрут что-то затевал. В том, что Арно в это «что-то» влезет по уши, Арлетта не сомневалась, но втягивать друга в серьезную опасность Валентин без крайней необходимости не стал бы. Значит, нужно предоставить мальчишкам свободу, тем более что поездку в Гирке можно использовать с толком. Для тех же одиноких прогулок в окрестностях храма, что гораздо проще в отсутствие хозяина…

– …которого благодетельный случай вознес до положения главы рода! – Лукас выдохнул и протянул руку к крошечной серебряной рюмке с очередным средством против простуды, хотя та одолевать графа не спешила. А ведь утони старый глупец, всем сейчас было бы и жалко, и совестно! Что поделать, смерть возносит на пьедестал даже самую никчемную жизнь. Другое дело, что смерть промахнувшаяся разбивает оный пьедестал вдребезги.

– Вы молчите! – бодрый, как целое стадо лебедей, Альт-Гирке проглотил лекарство и вернул рюмочку подскочившей супруге. – Понятно… Вы не можете не соглашаться и не желаете в этом признаться, вы – гостья, и вы получили должное воспитание, но я в Васспарде не гость, и я обязан вас предостеречь хотя бы ради своего спасителя. Виконт Сэ, бросившись мне на помощь, рисковал дважды. Я могу лишь подозревать намерения Валентина в отношении последнего из братьев, но его ненависть ко мне очевидна и в доказательствах не нуждается. Этот молодой человек, наблюдая за мучениями Питера, не мог не питать надежды на мою гибель, и эта надежда переросла в уверенность, когда подо мной провалился лед…

– Сударь, – взмолилась из своего уголка Маргарита-Констанция, – умоляю… Не надо об этом… Я до сих пор в ужасе, ведь я могла вас потерять!

– Мы принадлежим не себе, но Чести и Талигойе, дорогая, – отрезал старый петух, явно намереваясь продолжить прерванное женой кукареканье, но допустить этого Арлетта не могла, уж больно подходящий был момент.

– К счастью, моя дорогая, – не растянуть любимое словцо Аглаи удалось лишь чудом, – самое страшное в прошлом, но как вышло, что ваш супруг вообще провалился? Он – опытнейший человек, охотник и к тому же сын Повелителя Волн…

– Я не мог не прийти на помощь Питеру, – не замедлил проглотить наживку опытнейший человек. – Даже если в намерения герцога Придда входило всего лишь наказание малолетнего брата за пусть дерзкое, но вполне объяснимое поведение, жестокость остается жестокостью! Сударыня, я еще раз предупреждаю вас об опасности уже для вашего сына, одарившего своей дружбой такого человека…

– Вы уже это говорили. – Рафиано добиваются ответа даже от столбов, а тут всего лишь иззавидовавшаяся родня. – Я не готова обсуждать то, что не в силах изменить, а женщина изменить выбор мужчины не властна. Маргарита-Констанция со мной согласится. Ведь она умоляла вас повернуть…

– Мне казалось, я умираю, – всхлипнула годами не снимавшая с пальца смерть старушка, – умираю вместе с вами… Я знала, что вам не дойти! Этот лед, эти ужасные птицы под водой…

– Глупости! Вы говорите глупости, поскольку не могли ничего знать. Да, порой людей с опытом выручают глазомер и память, но угадать толщину и крепость льда невозможно. Бедный Питер провалился на том месте, где бьют ключи, мальчик был слишком взволнован, чтобы вспомнить о них. Этой ошибки я бы, разумеется, не совершил, но я шел со стороны лестницы, и все решила случайность.

– Возможно, – предположила графиня Савиньяк, – вы слишком спешили? Я слышала, бежать по льду опасней, чем идти.

– Не всегда, – буркнула «жертва случайности», явно не желая вспоминать вчерашнее купанье. – Я исполнял свой долг, тем более что другие не торопились.

– Но неужели вы в самом деле не чувствовали приближения беды? Маргарита-Констанция…

– Констанция просто ополоумела от страха.

– О, – Арлетта в лучших алисианских традициях закатила глаза, – бедняжка так беспокоилась, когда вы пропали. Днем, в запертой комнате… Это казалось немыслимым, я словно бы попала в страшную сказку, но вы правы, я всего лишь гостья… Тем не менее есть люди, чующие лед.

– Опыт, – поспешил увести беседу от своего заточения в туалетной Лукас, – исключительно опыт, но он годится лишь при переходе рек. Пруды непредсказуемы, а у меня не было ни времени, ни возможности выбора. Питер звал на помощь, и я положился на волю Создателя. Констанция, я слегка охрип, мне нужно смягчающее.

Смягчающее оказалось бессильным. Когда парой минут спустя вошел Придд, Лукас смог издать лишь какую-то смесь карканья с лошадиным фырканьем. Зато Маргарита-Констанция вскинула подбородок и встала у кресла мужа. Она была готова к битве, но хозяин Васспарда предпочел начать с другой графини.

– Сударыня, – Валентин учтиво наклонил голову, – я искренне рад встретить вас здесь, ведь непредвзятый свидетель – это истинное сокровище. Любезный граф, я побеседовал с лекарем. Он полагает, что простуда вам более не угрожает, а потому нет ни малейшей причины откладывать ваш отъезд. Должный эскорт, равно как и зимняя карета моего отца, в вашем полном распоряжении. Если вы отбудете около четырех, то к девяти достигнете Штраттенбаха, где сможете заночевать в заказанной для вас гостинице. Предвосхищая возможный вопрос, спешу заверить, что выйду вас проводить и выкажу вашему возрасту и титулу надлежащее уважение.

– Вы… – теперь это было шипенье, которое Арлетта решила считать лебединым. – Как вы только посмели…

– Это мое право как главы фамилии и хозяина Васспарда. Я не желаю видеть вас здесь и полагаю верным препроводить в ваши пожизненные владения. Впрочем, за пределами Васспарда вы вольны избрать любое направление.

– В таком случае я отправлюсь ко двору, но не сейчас, а после похорон единственного из сыновей Вальтера, кто подавал определенные надежды. Я добьюсь если не торжества справедливости, то торжества гласности. Да, вам покровительствует Кэналлийский Ворон, по несчастливому стечению обстоятельств ставший регентом. Само его имя вызывает ужас и отвращение, но вы сочли возможным брать с него пример. О, вы достигли многого, и у меня больше нет сомнений в том, что вы – братоубийца. Да, вас невозможно привлечь к королевскому суду, но благосклонность Олларов и временщика не спасет вас от заслуженного презрения. Все… Все благородные люди станут вами гнушаться, это я вам обещаю! Сударыня, надеюсь, вы запомнили мои слова? Вы – свидетель, в этом герцог Придд прав, но только в этом.

– Да, – подтвердила графиня Савиньяк, – я запомнила. Маргарита-Констанция, у вас есть… около двух часов, чтобы проследить за сборами. Это немного, так что не стану вам мешать, тем более что уезжаю прежде вас. Мы заговорились, и я не успела сказать, что пришла не только справиться о здоровье графа Альт-Гирке, но и проститься. Доброго вам пути.

Два старческих лица – злое и растерянное, желтенький отблеск на пузатой склянке, запах мяты и меда…

– Прошу вас, – Валентин распахивает дверь, что хотел, он уже сказал и выслушивать прощальную арию не собирался. – Сожалею, что вам пришлось присутствовать при столь неприятной сцене.

– Пустое, – рука Придда по-военному твердая, она всю жизнь опиралась на такие. Пока не пошла обезумевшим городом, глядя в спину сбросившему балахон монаху и поддерживая под локоть спотыкающуюся Марианну. – Господин граф заявил, что уедет только после похорон, вы ему не ответили. Через три часа достойных супругов просто выведут на улицу и затолкают в карету?

– Этого не потребуется. Альт-Гирке вел себя в точности так же, когда его выгонял из Васспарда отец, но всякий раз уезжал к себе. Конечно, есть некоторая вероятность появления этого господина в Старой Придде: он писал герцогу Ноймаринену и, как выяснилось, получил ответ.

3

Дядюшка Гектор в те поры, когда полагал старшего племянника своим преемником, при каждом удобном случае преподавал ему основы экстерриорской премудрости. Среди прочего Ли узнал, что обсуждать дела следует под шадди и десерты, в крайнем случае допускается легкое вино с легкой же закуской, но сытная еда с серьезными переговорами несовместна даже в большей степени, чем шадди – со сливками.

– Ваше величество, – осведомился Савиньяк у Хайнриха, как раз бросившего на тарелку третью по счету гусиную кость, – вам доводилось беседовать с графом Рафиано?

– Еще чего! – не сплоховал коронованный варвар. – Для надутых болтунов я держу собственного, такого же, хотя вреда от него больше, чем проку. Это кошачье трепло сосватало моей Кримхильде Фридриха, и чем кончилось? А теперь болтливые подушки и вовсе без надобности: с Эйнрехтом мне говорить не о чем, с Джеймса хватит пары генералов, Агарис догадались сжечь, Паона – ваше дело, а мы тут как-нибудь без кружавчиков обойдемся.

– Воистину, – весело согласился Рокэ. – Ваша мысль о том, что варвар варвара всегда поймет, мало того что правдива, она очаровательна!

Разумеется, Хайнрих расхохотался и плеснул себе можжевеловой. В ответ Росио приподнял бокал с «кровью» и услышал, что хоть Кэналлийский Ворон на приличного варвара и не похож, дело с ним иметь можно.

– Пожалуй, – Росио посмотрел вино на свет. – Для этого, как заметил, кажется, Лионель, я слишком многих убил своими руками.

– По мне, чем проще, тем лучше, – гаунау вгрызся было в очередную ногу, но почти сразу на его лице проступило нечто вроде растерянности.

– Югу простота не идет, – не согласился соберано, – мы подчеркиваем варварство по-своему. Поверьте, репутация полу-шадов имеет определенную прелесть!

– Еще бы, Агарис только вы и жжете… С мясом не то что-то! Вроде и не сгорело, и соли в достатке, а мочалка мочалкой!

– Попробуйте нижний кусок, – предложил вовлеченный в девичий заговор Савиньяк, – говорю вам как победитель Фридриха.

Хайнрих хмыкнул, но взял, Лионель голодать тоже не собирался, а делу эти гуси не мешали, как и выпивка. Напротив, на совсем уж трезвую голову некоторые вещи слушать еще можно, но говорить неудобно.

– Кадану я забираю, – получив правильное мясо, гаунау вернулся к наболевшему, – но мне не разорваться. Разводить под боком бешеную сволочь – быть дурнем почище покойного кесаря, только выковыривать что Марге, что Ило – не зятя моего недоделанного колошматить. Да и не в них дело, а в этой вашей зелени! Мне не нравится такая война, но мир нас точно прикончит.

– То, что принято называть миром, рано или поздно приканчивало всё, – обнадежил Рокэ, – во всяком случае, обратных примеров я не припомню.

– Ну и к Змею его! – Хайнрих принялся собирать хлебом подливу на скольких-то там травах и желтках. Не забыть бы рассказать об этом Мэллит. – Будем воевать. В южные мимозы я не лезу, но какая у вас корысть на севере, знать должен.

– Марагона, – выложил очевидную карту Рокэ. – Она просто отлично встанет между Талигом и кесарией.

– Маловато будет, – усомнился Хайнрих. – Или Агарией доберешь?

– Только не Агарией. Предпочитаю не плодить неприятности, особенно если не успею их устранить лично. Дриксы в свое время изрядно промахнулись с Марагоной, но эта рана хотя бы осталась чистой, Агария же загноится. Присоединенные, без меры возлюбившие присоединителей, опасней тех, кто рычит, даже подыхая.

– Я тебя понял. Джеймс может виться как хочет, за стол я его не пущу… И тех, кто найдет у себя в роду гаунау, тоже.

– Неожиданные на первый взгляд предки, – включился в беседу Ли, – обнаруживаются сейчас у многих.

– Бывает, что и теряются, – Хайнрих с кряканьем глотнул своей можжевеловой, – вон родня Зильбершванфлоссе на убыль пошла. Кто своих бабок потаскухами выставляет, дескать, не от мужей рожали, кто – наоборот.

– Я где-то слышал, – припомнил Савиньяк, – граф Хохвенде любил намекнуть на связь своей матушки с кесарем Ольгердом. Полагаю, репутация доброй женщины восстановлена?

– Еще как, – его величество уставился на оставшиеся гусиные ноги, на первый взгляд одинаковые, но лишь на первый. – Какую?

– Любую, которая отливает темно-красным.

– Нашел художника! – его величество дважды повернул блюдо. – Ага, вижу… Мог бы сразу сказать, что бурое – мочалка!

– Хороший экстерриор углядел бы в этом оскорбление герба Гаунау.

– Ты хотел сказать – хороший гайифский экстерриор? Хотя у них сейчас нет и плохого… Пер, тебе чего?

– Ваше величество, – Лауэншельд казался слегка растерянным, – к вам настоятельно просится юная особа. Она должна быть памятна вам по встрече на перевале.

– Горностайка-то? – королевская физиономия расплылась в улыбке. – Давай ее сюда! Только сказать мне нечего, ваш мерзавчик до Гаунау не добрался, даже жаль…

– Наконец-то я чего-то не понимаю, – Рокэ взялся за бутылку, и Ли пододвинул свой бокал. – Удивительно человеческое чувство…

– Сейчас поймешь. Девчушка хочет отомстить за королеву, а сама не может, ну и попросила меня. Я согласился, таких мерзавышей только давить, только не вышло. Ладно, сам обещал, сам и отвечу.

Девица Арамона была верна себе. Первым делом она сделала книксен, который сделала бы и Создателю, попадись он ей. Покончив с церемониями, Сэль отыскала глазами Рокэ и принялась за объяснения.

– Монсеньор, – затараторила она, – я знаю, что к коронованным особам можно войти, только если они зовут, но я должна вернуть его величеству одну вещь, иначе может выйти очень неудобно, ведь он обещал мне помочь, а это невозможно, потому что убийцу ее величества застрелили. Те, кто зря ловит Окделла, теперь могут заняться чем-нибудь более важным. Сейчас в Гаунау из Дриксен должно пробираться много шпионов, их ловить гораздо труднее, чем беженцев, а ведь шпионы, если они из Эйнрехта, могут быть еще и бесноватыми. В Гаунау их будить пока не умеют, и это очень опасно, поэтому я должна…

– Постой-ка, – рявкнул, хоть и дружелюбно, Хайнрих, – за тобой не угонишься! Говоришь, пристрелили?

– Да, ваше величество, – девушка повернулась и теперь смотрела на гаунау. – Я знаю совершенно точно. Большое вам спасибо за то, что вы хотели помочь, это очень важно, чтобы убийцы и предатели не процветали. Конечно, за грехи должны наказывать после смерти, но, если это не получается, пока мы живем, может не получиться и дальше. Ваше величество, я принесла ваше кольцо, я с ним обращалась очень аккуратно.

Платье у Селины было закрытым, однако вытащить залог ей удалось сразу же. Кольцо Лионель помнил, украшенное крупным закатником[6], оно было огромным, неудивительно, что девушка носила его на цепочке вместо эсперы. Выглядело это просто очаровательно, Лионель, во всяком случае, залюбовался. Хайнрих шумно вдохнул и отодвинул тарелку.

– Убери, – проворчал он после легкой заминки. – Договор не выполнен, залог твой.

– Но, ваше величество, – запротестовала Селина, – вы ведь и не могли ничего сделать: когда я вас просила поймать убийцу, он был уже мертв.

– Это меняет дело, – Рокэ с наисерьезнейшим видом освежил бокалы. – Плату за невыполнимое, как правило, берут закатные твари. Правда, они как-то умудряются это выполнять, но у нас явно не тот случай. Селина, вы голодны?

– Нет, Монсеньор. Пожалуйста, уговорите его величество забрать кольцо, иначе мне будет очень неловко.

– Вот ведь… – в другом случае Хайнрих наверняка бы грохнул о стол кулаком. – Не возьму! Нечего было, не найдя берлоги, продавать шкуру, а ты садись, не мне же вставать. Говорят, ты нечисть ловить наловчилась?

– Да, ваше величество, но ловлю не я, а «фульгаты», я бесноватых только злю. Пожалуйста, возьмите кольцо.

– Нет!

– Ваше величеств…

– Рэа Кальперадо, – Рокэ успел встать и обойти стол, – позвольте кольцо.

– Да, Монсеньор.

Камень на протянутой ладошке горел сразу зеленым и темно-красным, видимо, от растерянности. Казус в самом деле получался забавным, но выход был, и Ли его нашел за мгновение до того, как регент Талига положил кольцо перед королем Гаунау.

– Ваше величество, – так Алва не мурлыкал с Октавианской ночи, – эту вещь я не считаю нужным хранить в Талиге. Согласно нашей договоренности, свидетелем коей был граф Савиньяк, я передаю ее вам вместе с двумя заинтересовавшими вас камнями.

– Додумался-таки… Умник! – кулаком по столу Хайнрих все-таки ударил, но не сильно, даже брызги не полетели.

Глава 4

Васспард. Акона

1 год К. Вт. Ночь с 4-го на 5-й день Зимних Волн

1

Дамы предусмотрительно попрятались, так что Валентина с Арно сопровождали лишь «фульгаты» и управляющий, бесстрастный как истинный «спрут». В примыкающем к церкви небольшом зале Валентин его отпустил, и тот убрался, словно втянувшись в полутьму коридора, но шаги слышались еще долго.

– Как в Лаик, – пробормотал вымотанный молчанием виконт. – Только слуг тамошних не хватает.

– Для чего не хватает? – уточнил Придд, после изгнания Лукаса сменивший мундир на фамильное платье.

– Для страха. Мне теперь чем тише и незаметней, тем страшнее.

– Пожалуй. Арно, я очень не хочу тебя впутывать, но Клаусу здесь не место, а один я могу…

– Заткнись, пожалуйста, – как мог проникновенно попросил виконт. – Кроунер, давай корзину! Всё собрали?

– Всё, господин капитан. Как есть обеспечивающее явление, только, может, мы тоже… поприсутствуем во избежание всяких и-цы-дентов?

– Будете присутствовать здесь и у других дверей. Поесть только раздобудьте.

– Некондициённо оно, господин бригадир! То есть чре-вато ослож-нениями.

– В карауле не дело жевать, – с явным сожалением перевел Раньер.

– Вы не в карауле, – Валентин обвел взглядом взъерошенных «закатных тварей», – все, что от вас требуется, это не впустить графа Васспарда, если он захочет войти. Арно, идем.

«Фульгаты» провожали начальство хмурыми взглядами – бригадирова затея им откровенно не нравилась. Арно в восторге тоже не был, только дружба – отнюдь не сплошные попойки, атаки и прочие милые вещи. Виконт подмигнул Кроунеру и шагнул в распахнутую Валентином тяжеленную, изумительной работы дверь. Та закрылась неслышно и при этом весомо, вздрогнули огоньки многочисленных свечей, по лицу ароматным полотенцем провел возникший и тут же померший сквозняк.

– Напиваться станем там же, где прошлый раз? – деловито уточнил виконт, стараясь не коситься в сторону постамента с траурными носилками. – Не знаю, как тебе, а мне там понравилось.

– Да, наверху во всех отношениях лучше, но напиваться сейчас нам нельзя. Это будет сразу и трусостью, и глупостью.

– Отлично, – мотнул головой Арно, – да здравствует храбрость, особенно моя! Рокэ как-то сказал, что дружба дохнет от незаданных вопросов и прочей тактичности.

– Очень похоже на правду. Тебя, наверное, все еще занимает происшествие на пруду?

– Угу… – Да не занимает его ничего, наоборот, забыть бы все это, и в Торку! – Там на меня что-то вроде помрачения нашло. Ты в самом деле мной командовал?

– Где и когда? – К покойнику Придд подходить не стал. Глянул издали, кивнул каким-то своим мыслям и двинулся к памятной по прошлому бдению лестнице. Арно с некоторым облегчением пошел рядом. Бояться он не боялся, но неприятно было, а куда денешься? Родственникам умерших положено бдеть, уклонись Валентин еще и от этого, кудахтанье поднялось бы до небес, хотя оно и так поднимется. Особенно если Лукас потащится в Старую Придду… Грозился ведь не оглядываться и не успокаиваться, пока не отыщет место, где ему, такому оскорбленному, начнут сочувствовать.

– А… – Странное дело, только без утопленника в церкви было страшнее. – Понимаешь, по льду я словно не сам шел, а шарахался, куда велено. Потом ты как-то сразу замолчал, и наваждение прошло. Оказалось, я уже возле самой полыньи с Лукасом. Вытаскивал и назад его волок я уже сам.

– Спасибо, что рассказал, – поблагодарил лучший друг и замолк. То ли обдумывал, то ли не хотел обсуждать на ходу. Чуть поскрипывали ступеньки, по дубовой резьбе скользили пятна света, и ужасно не хватало Ли с его ухмылочкой, хотя Ульрих-Бертольд тоже бы сгодился.

Арно представил сварливого воителя, сперва просто так, а затем выпроваживающего из Васспарда Альт-Гирке. Всех. Настроение несколько улучшилось, и корзинку на уже знакомую ножную скамеечку виконт водрузил во вполне терпимом расположении духа. Придд все еще мыслил, и Арно подошел к балюстраде. Внизу все было как в прошлый раз, разумеется, не считая водруженного прямо на родовой герб траурного сооружения. Соответствующего случаю гроба в Васспарде ожидаемо не оказалось. Мастер просил на работу сутки, и Питера прямо на носилках водрузили на наскоро сколоченный и обтянутый лиловым бархатом постамент, из-под которого лезли извивающиеся мозаичные щупальца. С органного балкончика это напоминало эдакую перекошенную ромашку.

– Ты что-то заметил?

– Да нет… – виконт бросил на «ромашку» еще один взгляд и вернулся к успевшему зажечь свечи у пюпитра другу. – Мать сказала бы, что все очень мило.

– Графиня Савиньяк вызывает заслуженное восхищение. Арно, ты уверен, что тебе подсказывал именно я?

– Именно ты, не отвертишься! Когда Лукас провалился, ты велел стоять на месте, да я вроде никуда особо и не рвался, пока его жена не закричала. Тут меня будто кнутом вытянуло. Знаешь, эта Маргарита его любит, дурака старого. И за что?!

– Не представляю, причем не я один. Мировая философия полна мыслями о загадочности любви. Итак, ты пожалел графиню Альт-Гирке. Дальше?

– Дальше я рванул к полынье, ничего не соображая, то есть соображая… В смысле пытаясь решить, что и как делать. Думал, сперва пойду по следам, потом ползком, но тут в ушах зашумело, словно где-то поблизости водопад объявился, и ты принялся распоряжаться. Так ты не думаешь, что я это зря? Ну, вытащил Лукаса… Когда старый пень понес про тебя всякие мерзости, я его чуть обратно не швырнул, хорошо, мать вмешалась.

– Да, это пришлось очень кстати, – заверил Валентин и что-то положил на органную крышку. – Разговоры я переживу, а на большее граф не способен. Надень это, пожалуйста.

– Давай, а что? – Свечи только и ждали, вцепились в серебро, словно подожгли! – Ты что, с ума сошел?! Если сегодня за кем-то и явятся, то за тобой!

– Именно. Не думаю, что Питер сумеет встать, во всяком случае, сведений о том, что извлеченный из воды утопленник вставал, мне не попадалось. Если это все-таки произойдет, я попробую справиться сам, а ты меня подстрахуешь, благо теперь знаешь, как это делается.

– За неимением Ли, попробую. – Да уж, вернулся человек домой! – Слушай, давай рябины надерем. До полуночи еще час, не меньше, успеем!

– К сожалению, рябина в Васспарде не растет. Более того, я не смог вспомнить ни единого дерева ближе, чем в дне пути. Пожалуйста, надень.

Бред какой-то! Но ведь Гизелла встала, то есть исчезла из закрытого гроба, именно в церкви. Может, фок Дахе от этого худо и стало?

– Тебе что-то пришло в голову?

– Так… – Серебряная звезда в руке слегка отсвечивает алым, смотреть на нее можно долго. Очень. – Для чего все-таки Адриан их делал, ведь выходцев ведь при нем еще не было? Слушай, а не мог он кого-то звать?

2

Большой король нравился Мэллит, как и разговор, похожий на те, что уже были в Старой Придде, Альт-Вельдере и здесь, в Аконе. Повелитель гаунау казался довольным и веселым, он ел, пил и спрашивал, а гоганни с готовностью отвечала. Приблизься она к запретному, первородный Ли вмешался бы, но он лишь подсказывал нужные слова. Это вызывало радость и желание говорить дальше, и Мэллит говорила, пока огромный не откинулся на спинку достойного его кресла.

– Так я и думал, – воздал он хвалу своему разуму. – Решили Излом обмануть – самих смяло. Сказал бы, что поделом, да жалко, хотели ведь как лучше… С чего в Талиге все дыбом встало, теперь ясно, дальше-то что?

– Ночь. – Монсеньор Рокэ подошел к окну и отдернул дорогую ткань, скрывавшую сразу тьму и свет. Мэллит увидела увядающую луну, окруженную светящимся кольцом, и над ней алую звезду, которую воины называют Фульгатом.

– Славно посидели, – гость подмигнул, но гоганни не поняла кому, – с толком. Пора девиц отпускать, да и самим выспаться не помешает. Утром, пока клирики не объявились, договорим. Эй, там, подайте красавицам медвежьи плащи…

– Ваше величество… – начала Сэль, но большой король слушать не пожелал.

– Что у тебя все есть, – насупился он, – слыхал уже! Ну так будет все и новый плащ в придачу, а с залогом мне еще разбираться и разбираться. Мало ли кого прибили, слово всяко выкупать надо!

– Ваше величество, я не знаю никого из преступников, которые могут сбежать из Талига в Гаунау, ведь мы больше не воюем.

– Ты не знаешь, а я найду! – король стукнул своей кружкой о стол, и гоганни по звуку поняла, что пива в ней больше нет. Это было опрометчиво, ведь прежде пива он пил крепкое. – Сколько нужно пробыть на побегушках у твоей подружки, чтоб выучиться по-людски жарить гусятину?

– Полагаю, – голос Монсеньора серьезен, а глаза веселы, – ответ на этот вопрос знает лишь баронесса Вейзель.

Чужие взгляды часто смущают, но в этот раз Мэллит была спокойна.

– Нич… Ничего не могу сказать, – гоганни присела так же, как приседала Сэль. – Если стоящий у жаровен чувствует огонь и мясо, он быстро поймет главное, а потом привнесет свое.

– Не поймет – прогоню, – пообещал большой король и встал. Он желал проводить сотрапезников, и с ним не спорили. Уже уходя, Мэллит окинула глазами исполнивший предназначенное стол и испытала законную гордость: ни одно из блюд не было отвергнуто.

– Все хорошо, – быстро шепнула Сэль, когда мужчины по талигойскому обычаю отстали, пропуская женщин вперед. По ту сторону порога уже ждали двое воинов, и у каждого на руках лежала гора темного меха. Нужно ли было примерить дар или всего лишь выразить восхищение, гоганни не знала, но регент взял первый из плащей и набросил на плечи Сэль.

– Слишком длинно, в темноте можно оступиться, – заметил он и поднял подругу на руки. – Ваше величество, доброй вам ночи.

– Куда уж добрей! – хохотнул король и ударил первородного Ли по плечу. – Лет сорок назад и я бы не сплоховал. Эй, там, пива в спальню и свечей. Вторую-то не забудьте, украду ведь! И учить никого не понадобится…

– Спасибо, ваше величество, – так всегда отвечала подруга, и так было правильно. – Я легко отыщу дорогу к воротам, и пусть завтра рядом со мной встанет ваш человек.

– Завтра, – откликнулся вместо гаунау первородный, и Мэллит ощутила на плечах тяжесть нового плаща. Он в самом деле был длинен и тяжел, но она опиралась на руку подобного Флоху и не могла ни упасть, ни споткнуться. Пройти так через всю Акону было бы величайшим счастьем, только у ворот ждали «фульгаты»«с лошадьми.

Гоганни слышала, что правнуки Кабиоховы при необходимости возят женщин, посадив их перед собой. Так названный Руппи вез Сэль, так полковник Придд хотел увезти с поля боя их с Роскошной, только знать о чем-то не значит уметь…

– Пусть граф Лионель скажет, что надо делать, – шепотом призналась Мэллит, – меня учили только мужской езде, это было в Сакаци.

– Зачем что-то делать? – лица первородного было не разглядеть, но голос его смеялся. – Одну минуту, баронесса Мелания.

– Я готова ждать. – Недостойная всегда будет ждать, лишь бы он возвращался, лишь бы жил!

Первородный берется за гриву, вскакивает в седло, разбирает поводья. Мерцает лунное кольцо, серебрится расшитая инеем стена, тихонько звякает железо, всхрапывает конь. Его зовут Грато, и таких мало даже в Талиге.

– Уилер, подсадите девушку.

Руки «фульгата» сильны, ему верят первородный и регент, ему верит Сэль, и он знает многое. Бояться нечего, и Мэллит не боится. Вновь что-то звякает, первородный принимает ее у смелого Антала и устраивает перед собой, теперь впереди светлая грива и острые конские уши, а над ними – звезда, и свет ее ал, как лепестки маков, как маршальская перевязь. Сбоку какое-то движение: еще один всадник посылает вперед черного коня, это регент и с ним Сэль, да откроет ей луна этой ночью истинное. Что-то говорят одни воины, и им отвечают другие, ворота распахнуты, впереди ночь и дорога.

– Мэллит очень устала у своих жаровен?

Почти шепот, почти объятия. Так гладят кошек и касаются цветов, так… снятся.

– Я делала что надо. – Это не сон, они вместе, хвала алой звезде! – Король гаунау доволен, завтра с ним будет легче.

– С Хайнрихом легко, даже если он голоден и не в духе, но я рад, что ему перепало немного удовольствия.

– Куда мы едем? – Зачем спрашивать, ведь главное – дорога и подобный Флоху за спиной. Если бы только этот путь мог стать вечным.

– Вас с Селиной нужно проводить.

– А… дальше?

– По-всякому. Вам сны, нам с Монсеньором – шадди и разговоры. Нужно многое решить, но все будет хорошо. Попробуйте отдохнуть, попробуйте прямо сейчас.

«Все будет хорошо…» Он ни разу не солгал, он ничего не обещает, просто дарит радость, как жемчуга. Серый конь идет шагом, словно понимая и храня… Это и есть счастье, даже большее, чем то, что дарят поцелуи и объятия. Голод, когда он утолен, забывается, выпитое вино кружит голову недолго, а песня вплетается в душу и звучит, даже если смолкли струны. Именно этой песней живет Роскошная, именно ее не может расслышать капитан Давенпорт, а ничтожная… Она видела Юлиану и Курта и любовалась ими, не надеясь, что услышит зов любви сама.

Снег глушит цокот подков, вдали, отбивая время, звонит колокол, что-то объясняет Монсеньору Селина, что – не разобрать… «Все будет хорошо», а она в самом деле устала. Сперва было слишком много жара, а потом вопросов и ответов. Большой король призвал недостойную так внезапно: сперва ушла Сэль, она хотела всего лишь вернуть залог, но ее задержали. Мэллит ждала, а вместо подруги явился нареченный Лауэншельдом и передал приглашение своего короля. Мелхен… баронесса Вейзель ответила, как ее учили во дворце, и поспешила на зов. Столовую заливал золотистый свет, за столом сидело трое мужчин и с ними Сэль.

– Ваше величество, – сказала она, – вот моя подруга, все делала она.

– Чудо какое, – огромный человек с бородой сразу рычит и мурлычет, он больше, много больше, чем казался с бастиона. – Иди сюда и садись… Эй, вы там! Приборы девицам, и начнем!

– Его величество хочет узнать про Шар Судеб, – голос бесстрастен, но взгляд ловит взгляд. Первородному Ли нужно, чтобы она ничего не скрывала и не боялась, и Мэллит не боится.

– «Шар Судеб всесилен, неразумен и вечен, – древние слова страшны и правдивы, прежде она об этом не думала. – Шар Судеб не остановит никто, но путь его можно изменить…»

3

Сказка про Аполку была длинной и путаной. Арно малость охрип, но до счастливого для уцелевших конца добрался. Зловредную мармалюцу исхитрились вернуть породившему ее болоту, после чего затеяли разухабистую попойку. А что? Выжили же!

– Если ты что-то из этого выудишь, можешь пожать руку Ли, – виконт тоскливо глянул на торчащее из корзины бутылочное горлышко и решительно вгрызся в яблоко, к счастью, сочное. – Братец после Гизеллы дня три заставлял меня вспоминать эту прелесть.

– Неужели граф Савиньяк не знал сакацкой легенды?

– Да все он знает, но это же Ли! И потом, меня этой Аполкой пугали позже, чем старших. Кстати, тебя-то я напугал?

– Еще не знаю. – Валентин тоже взял яблоко, но положил его перед собой, словно кинжал или пистолет. – Тебе не приходило в голову, что Питера убил я?

– Лукасу пришло. На прощание.

– Лукас мне не интересен. Тебе приходило или нет?

– Ну… Сам ты его вытаскивать не полез, но и Клауса не удерживал.

– Сперва удерживал, потом ты бросился за Лукасом, и я отвлекся на вас. Ты так и не ответил.

– Как на меня… – Вот ведь пристал! – Ты от Рокэ набрался. Он всем дает шанс, но только один. Питеру за два убийства, по сути, ничего не было, он и вообразил, что может всю жизнь выкобениваться. Повыкобенивался. Трудно было его не спасать?

– Нет. – Валентин повернул фамильное кольцо, будто красно-лиловый глаз открылся. – Трудно было убивать, но оставить в живых этого… члена нашей фамилии я не мог, некоторые подонки дорого обходятся не только их семьям. Мне кажется, регент и граф Савиньяк меня не осудят, но мне очень важно понимание твое и маршала Ариго. Ему я, к сожалению, ничего не могу рассказать из-за Ирэны, значит, решать тебе. Или ты принимаешь меня таким, каким я стал, то есть братоубийцей. Или отвергаешь.

– Слушай… – Такие разговорчики на трезвую башку? Да проще ло-кагет выучить! – Может, хватит на сегодня Дидериха?

– Это отнюдь не Дидерих и даже не Лахуза. – Валентин неторопливо поправил замерцавшую свечу, и по стене проползло что-то вроде тени от полупаука. – Я все же займу твое внимание на полчаса или около того. Выдержишь?

– Куда я денусь, разве что выходец заявится. – А хорошо бы! Против эсперы нечисть не сдюжит, зато отвлечет и докажет, что такое только топить! – Подожди-ка.

У балюстрады виконт оказался одним прыжком, он почти не сомневался, что все в порядке, и не ошибся: Питер смирно лежал на своих носилках среди свечей и сосновых веток и вставать не собирался. На всякий случай виконт снял с шеи эсперу, после чего посмотрел вниз еще раз. Там ничего не изменилось: мерцали свечи, темнела хвоя, смутным пятном белело лицо.

– Гизелла была шустрее, – сообщил Арно победившему свечи другу. – Я готов тебя выдерживать, давай.

– Спасибо. Ты, случайно, не заметил, сколько лебедей было на пруду?

– Представь себе, заметил! Они перли клином, впереди самый здоровый, и за ним еще пятеро, только Питер налетел на седьмого, почти такого же кабана, как вожак. Этот был чуть в стороне от стаи.

– Мне тоже так показалось, но лебедей в Васспарде шесть, а Габриэла… ненавижу это имя!

– Ну и к Змею его! Пусть будет… – Как же эту кормилицу утиную назвать? О! – Девица с корзинкой! Матери как-то презентовали такую статуэтку, потом ее Ли младшему Манрику подкинул. Когда из своих комнат во дворце уходил.

– Наша девица с корзинкой уверена, что Питер просто споткнулся.

– Лебедь это был! Здоровенный, и клюв с желтой нашлепкой. У нас, то есть в Савиньяке, они все же поменьше.

– И куда в таком случае он девался?

– Может, улетел?

– Чужака бы не приняли в стаю.

– Точно?

– Да, я успел перечесть описание лебединых повадок. Наши птицы в самом деле устремились к девице с корзинкой, а Питер в самом деле от них шарахнулся, но седьмого лебедя, на которого он налетел, не было. Вернее, это был я.

– Ты еще и раздвоился? – Лебедь был! Но тогда почему его не видела Габриэла? – Это как-то слишком… Даже для Заразы.

– Позволь все же мне договорить, для меня очень важно, чтобы ты понял или хотя бы запомнил. Мне стало скверно сразу же по приезде, но до ловушки с арбалетом я винил в этом Васспард и лишь силился понять, когда же его затопило ненавистью. Скорее всего, это случилось, когда сюда привезли Габриэлу и она узнала о казни мужа. Тогда я был младше Питера, вот мне и стало казаться, что здесь так было всегда. Арно, я не представлял, что может быть иначе, пока не вырвался отсюда, и ошибочно связал это ощущение с местом, а не с собственной кровью.

– Думаешь, здесь было что-то вроде того, что Ли устроил?

– Не совсем. Твой брат истекал кровью, и мы все, так или иначе, думали именно о нем, хоть и не понимали причины. В Васспарде кровь, то есть кровь Приддов, до Юстиниана не проливали, а я все равно чувствовал нечто давящее и опасное. Сейчас это ощущение повторилось. Обознаться я не мог, подобную тягостную, изматывающую безнадежность мне доводилось испытывать лишь в обществе Габриэлы. Она была моей сестрой и желала мне смерти, остается предположить, что я так чувствую родную и при этом злоумышляющую против меня кровь.

– И ты предположил?

– Да, но в Васспарде, считая семейство управляющего, находилось больше десятка моих родичей. Я перебрал их всех, стараясь рассуждать логически. Дамы, по крайней мере эти, не справятся с арбалетом, Лукас не способен лазить по окнам, Альбрехта с его домочадцами Питер бы покрывать не стал, а одиннадцатилетний убийца… Это казалось немыслимым, хотя сейчас я понимаю, что сам в этом возрасте вполне мог убить, пусть и по другим мотивам. К сожалению, Питер на меня очень походит, вернее, походил.

– Вот-вот, две руки, две ноги… Тогда я тоже похожу. На Ли.

– А ты и походишь. Я очень надеюсь, что твой брат на этой войне уцелеет…

– Так он уже! Хотя, было дело, я за него в самом деле боялся.

– Не только ты, но я имел в виду другое. Если бы с графом Савиньяком случилось непоправимое, тебя бы через год не узнали. Вы все трое похожи, а вот мы с братьями как-то разбились на пары: Юстиниан и Клаус, я и Питер… Я ведь тоже имею обыкновение решать за других и многих этим раздражаю.

– Тогда на Ли похож ты!

4

Над дальним лесом дрожит золотая полоса, серый конь кладет голову на спину рыжему, пахнет дымом… Осень всегда пахнет дымом, осень еще придет, если удастся до нее дожить, но зачем об этом думать сейчас, среди зимнего серебра? Жаль, путь короток, хорошо, что он был. Это тоже надо взять от жизни, прежде чем шагнуть в очередное безумие…

– Мэллит, смотрите. В этом окне иногда горит звезда.

Черное небо, луна, нависающие над стеной ветви, такие близкие…

– Где… Где эта улица?

– В Аконе. Неужели золотая Мэллит не узнает?

Первородный смеется, и это в самом деле смешно – не узнать дом, в котором живешь.

– Я уснула, и мне снились вечер и осень.

– Осенние вечера прекрасны.

Почему она видит во сне осень и… коней? Сейчас зима, и они почти что подъехали к главной двери… Капитан Уилер постучит, Герхард откроет, и они с Селиной войдут, оставят на сундуке новые плащи, немного поговорят о большом короле и разойдутся. Свеча на окне загорится и сгорит, только первородный Ли ее не увидит, ведь он уже будет далеко, и его ночь заполнят разговор с регентом и думы о Шаре Судеб.

– Спасибо, Монсеньор, – голос Селины звонок, она уже на крыльце, и рядом с ней тот, кто забрал ее сердце.

– Баронесса, позвольте помочь и вам, – Монсеньор монсеньоров протягивает руки. – Вы совершаете невозможное, так пусть вам приснится немыслимое и Сакаци.

– Ничтожная счастлива. – Путь окончен, надо позволить снять себя с лошади, надо прощаться со всеми и с первородным Ли.

– Покойной ночи, сударыни.

– Спокойной ночи, Монсеньор.

– Зачем нам сегодня покой?

– Зачем он вообще?..

Все так быстро и так легко, она рядом с подругой, дверь открыта, надо идти. Если сразу взбежать наверх, можно увидеть уходящую вверх по улице кавалькаду. Регент и Проэмперадор поедут шагом, ведь это ночь и город.

– Сэль… Мне нужно подняться.

Она успела увидеть и зажечь свечу тоже успела, хотя Монсеньор монсеньоров мог избрать другую дорогу. Нельзя желать больше возможного, жадность глупа и порочна, а первородный Ли не принадлежит даже себе, и он просил лишь треть ночей. Завтра его ждут важные разговоры с королем Гаунау, и завтра же приедут достославный Бонифаций и тот, кого зовут Луцианом. Они будут думать, как спасти всех, разве недостойная может держать на них зло?

Мэллит сбросила меховые сапожки, которые прежде всегда оставляла внизу, переоделась в домашнее и расчесала волосы. Сэль не приходила, ведь у нее тоже была дорога сквозь ночь. Любовь, когда она счастлива, пересчитывает жемчуга слов и шерлы прикосновений в одиночестве – так говорит Кубьерта, и это истинно, как сама жизнь. Гоганни разобрала постель и вынула из ушей серьги-иммортели. Может быть, ей удастся уснуть? Может быть, она вновь увидит зубчатую стену леса и золотую небесную ленту над ней, а проснувшись, вспомнит сказанное любимым. «В этом окне иногда горит звезда…» Звезда, бывшая свечой и ставшая сердцем. И другая, запутавшаяся в ветвях, алая и далекая… Оторвать от нее взгляд было трудно, но гоганни заставила себя сдвинуть занавески. Оставалось отнести вниз обувь, и Мэллит отнесла, а потом решила пройти на кухню выпить воды. Сегодня садовая дверь первородному не потребуется, но можно ее открыть и немного посмотреть в сад, думая о том, кто придет после отъезда важных и достойных.

В кухне было темно, лишь на полу лежало лунное пятно и слышалось кошачье урчанье. Мэллит удивилась, обычно Маршал проводил ночь либо в походах, либо в комнате Сэль.

– Почему ты здесь? – спросила кота гоганни, и ответом ей стал вздох. – Сэль! Что с тобой?

– Ничего, – ответила подруга из дальнего угла, где был вход в погреб. Мэллит зажгла свет, еще ничего не понимая, но уже беспокоясь. Сэль сидела на сундуке с ценной, но бесполезной утварью, по лицу подруги текли слезы, и она их не вытирала. Не зная, что делать, гоганни села рядом, желая обнять и опасаясь сделать неприятно. Они молчали и слушали Маршала, который, то выпуская когти, то втягивая, топтал платье подруги.

– Я могу его унести, – сказала гоганни, чтобы что-то сказать. – И заварить травы тоже могу.

– Не нужно, – Сэль погладила кота и спустила его на пол. – Со мной все в порядке, меня никто не обижал. Я так рада, что у тебя все хорошо.

– Но тебе плохо.

– Нет, что ты… Иногда плачется совсем не от беды, не обращай внимания.

5

Желание убить порой становится неодолимым, но убивать было почти некого, все, кто изгадил Валентину жизнь, так или иначе убрались в Закат, и достать их там было нельзя. Оставалось сидеть, слушать и время от времени задавать пустые вопросы. Чтобы помочь хотя бы с рассказом.

– То есть, – вклинился в очередную паузу Арно, – ты все понял, когда мы с Кроунером нашли сапоги?

– Да, – согласился, катая несчастное яблоко, Валентин, – у меня как повязку с глаз сорвало. Васспард чист, а я всего лишь уловил исходящую от родной крови угрозу. Ирэна, та искала причину в себе и не представляла, что может быть счастлива, однако бедой была Габриэла, которую привезли в Альт-Вельдер и… Поверь, это страшней Багерлее. Я не мог вернуть сестру в этот ужас, и не только ее, но и графа Ариго, и своих будущих племянников. И я не мог выпустить Питера из виду, он уже был опасен. Трудно объяснить…

– Чего тут объяснять, тебе мало двух покойников? Мне хватило.

– Убивают по-разному, я до сих пор сравниваю свои ощущения. Габриэла ненавидела и хотела отомстить. Питер сперва просто устранял досадную помеху, возненавидел он только вчера. Причем «предателя» Клауса – даже сильней, чем меня. Бедняга не спал всю ночь, не понимая, что происходит, вернее, не умея это объяснить. Питер тоже не спал, сочиняя свое письмо.

– Да не собирался он топиться!

– Разумеется, нет. – Придд оставил яблоко в покое и поднял голову. – Утонуть предстояло мне. Где кляча?

– Сдохла! Стала пегой и сдохла… Навеки!

– Если так, очень жаль. План Питера при всей своей вычурности был простым, причем по-детски. Я чувствую воду, Питер тоже чувствовал, но подумать, что он не один такой… Для этого он был слишком ребенком, к тому же Клаус в том, что касается подобных способностей, явно слабей нас обоих, возможно, из-за отсутствия опыта и желания. Я по-настоящему ощутил воду, когда потребовалось перейти Хербсте, а лед уже тронулся. Как и когда это случилось с Питером, уже не узнать. Ты помнишь, как он двигался?

– Вдоль самой кромки. – Черная вода, белый лед, кругленькая фигурка… Жуть! – Наверное, думал, что его плохо слышно.

– Нет, он думал, как заставить меня выйти на лед в нужном месте. Я тяжелее и, по мнению Питера, должен был провалиться, хотя, вполне возможно, он бы при необходимости меня подтолкнул.

– Погоди… – Вот же ж! – Выходит, этот… Твой брат хотел, чтобы ты принялся отговаривать его от самоубийства и утонул?

– Именно так, но гальтарские драматурги думали о красоте повествования, а не о его достоверности. Я пришел не один, и я остался на берегу, хотя мог бы подойти почти вплотную, меня бы лед выдержал. Сейчас я в этом не сомневаюсь.

– Ну и зачем так долго объяснять? Питер собрался тебя утопить, ты это понял и не стал его вытаскивать. Вся беда в том, что ему было одиннадцать, будь он ровесником хотя бы Эстебана, ты бы так не переживал.

– Я не переживаю. Вернее, переживаю за нашу с тобой дружбу и за Клауса.

– За него я тоже. Беднягу надо побыстрей отсюда уволочь, а от меня ты не отделаешься. Все глупости про вас, господин Зараза, я уже навыдумывал, больше не выйдет.

– Да, такое придумать у тебя бы не вышло. И не у тебя тоже.

– Как интересно! – Когда-нибудь оно кончится! И эта ночь, и этот разговор, а сейчас сиди и слушай, больше ты все равно ничего не можешь… – Ты все интригуешь и интригуешь, может, расскажешь, наконец, что ты в самом деле сделал? То, что было перед тем, как ты турнул меня к дамам, я помню.

– Да, ты пошел к дамам… – А ведь он медлит, слова, что ли, подбирает? Это Валентин-то?! – Клаус рвался поговорить с Питером, но я его удержал, становилось холодно. Видимо, убийца начал мерзнуть и понял, что у него ничего не выйдет. Он мог вернуться на берег, но это означало, что он становится лжецом. И в этом тоже был виноват я.

Арно, это был взрыв ненависти. Примерно то же я почувствовал, когда Габриэла поняла, что я ей не по зубам. Габриэла утонула… Теперь мне кажется, что ее, сама того не понимая, убила Ирэна. Считается, что женщины не способны на колдовство одной силой мысли, но, возможно, они просто не могут делать это осознанно.

– А мужчины что, могут?!

– Я смог. Питер стоял над самым ключом и… импровизировал. Я на него смотрел, пока к нам не двинулся Лукас. Габриэла… Девица с корзинкой тоже вышла на лед, это увидели лебеди и поспешили за подачками. Мне вспомнилось, как меня, маленького, сбил с ног лебедь; дальше, кажется, я подумал, что Лукас сейчас примется уговаривать Питера и уговорит, ведь меня уже не убить, значит, остается красиво выйти из игры.

– Красиво?! Странная у тебя красота какая-то!

– Не у меня. У «Проклятого эпиарха».

– Не читал!

– И не надо. Драма, мягко говоря, не из приятных, хотя упомянутый тобой Эстебан бы оценил.

– Умеешь ты припечатать. Значит, Питер орал, Лукас надвигался, а ты мыслил?

– Да, о том, как граф Альт-Гирке примется рассуждать о моей жестокости, убийстве Юстиниана отцом и о том, что он будет лучшим опекуном для мальчиков, а Питер станет слушать и думать, как от меня избавиться. В ближайшем будущем у него ничего не выйдет, но чем дальше, тем станет меньше детских ошибок и больше хитрости. Шансы на то, что со временем он меня доконает, будут расти, но мной в случае успеха дело вряд ли ограничится, достаточно вспомнить господина Альдо и представить на его месте нового графа Васспарда… Я рассказываю долго, но и время для меня словно бы остановилось, я был сразу тут и не тут, я слушал Питера нынешнего, видел будущего и понимал, что его надо остановить. Похоже, он тоже что-то почувствовал и отступил, и тут у него за спиной возник лебедь, которого не было. Седьмой. Питер отшатнулся и оказался там, где, по его мнению, следовало провалиться мне, лед треснул, я это почувствовал и… Можешь мне не верить, но я будто чувствовал под руками треснувший лед, и еще знал, что могу заставить его ненадолго сойтись. Этого бы достало, чтобы отскочить, особенно чувствуя воду, но я поступил… наоборот. Я оттолкнул края трещины друг от друга. Питер провалился, и дальше все прекратилось, то есть перестало двоиться. Я видел, как ты подался вперед, но остановить тебя, как прежде Клауса, не смог, ты остановился сам, зато Лукас помчался по самому гиблому месту. Он не мог не провалиться, и он провалился, ты бросился уже за ним, я забыл о братьях, дальше мы вроде бы бежали с тобой по льду вдвоем, но это я помню очень смутно. Потом закричал Клаус, он был уже в воде, это меня как-то вернуло, я схватил алебарду и кинулся к нему.

– А вот у меня алебарды не было! – огрызнулся Арно. – Когда следующий раз пойду разгонять дам, возьму обязательно.

– Арно!

– Господин бригадир! – Смеяться не с чего, над таким не смеются и после такого не смеются. Пьют после такого. До потери сознания. – У тебя часы с собой?

– Разумеется, сейчас три четверти пятого.

Надо же! Ничего себе посидели, не хуже Ли с Рокэ… В окнах синела зимняя ночь, часть свечей погасла, но придавленного носилками спрута виконт разглядел без труда. Бедная гадина как могла извивалась, стараясь освободиться, какое там!

– На месте и уже не встанет, – Арно решительно снял с шеи эсперу и шмякнул на органную крышку. – Надевай и пошли отсюда, выпьем. И лучше крепкого.

Валентин не возражал, но все оказалось не так-то просто: под дверью в обществе непреклонного Кроунера торчал Клаус. При виде главы фамилии и так взъерошенный наследник пошел красными пятнами и издал какой-то неимоверный звук.

– Сударь, что вы здесь делаете? – не преминул осведомиться Валентин, в самом деле напомнив Лионеля. Ну хорошо же!

– Граф Васспард ожидает герцога Придда, – с достойной матери нежностью в голосе объяснил виконт, – дабы первый раз в жизни напиться в хлам. Клаус, ты когда-нибудь напивался?

– Нет! – выпалил тот. – Монсеньор, я хотел присоединиться к вам, но меня не впустили…

– Причем котегоирчески, – Валентин, диво дивное, улыбнулся. – Понимаю. Что ж, идемте с нами. Виконт Сэ совершенно прав, вам… нам всем следует напиться.

Глава 5

Окрестности Ксанти. Акона

1 год К. Вт. 5-й день Зимних Волн

1

С вызовом родов у Гирени тянуть не следовало, и Капрас это понимал, но ему страшно хотелось во время знаменательного события находиться поблизости. Вновь надевший монашеский балахон Пьетро подтвердил, что это не только возможно, но и весьма желательно, после чего отправился в резиденцию епископа, дабы начать подготовку. Удрать вместе с лекарем, то есть, конечно же, препоручив корпус Фурису, нанести визит преосвященному, маршалу не позволила совесть: за время ловли Анастаса скопилось слишком много дел, требующих если не присутствия командующего, то хотя бы его подписи. Оставалось немедленно взяться за бумаги, и Карло героически продрал глаза в несусветную рань.

Бесноватая «рыбина» свое получила, но чувство облегчения и некая удовлетворенность от исполненной, пусть и не совсем так, как думалось, клятвы испарились после первого же прочитанного рапорта. Сам Фурис счел нужным лично принять участие в поимке и казни возмутительного Анастаса, однако подчиненные доверенного куратора не дремали. Вернувшееся начальство ждал должным образом оформленный список пострадавших от деяний нового легата, который разгулялся не на шутку. К списку прилагались жалобы как родни казненных, так и тех немногих, кому посчастливилось вырваться из прибожественных лап. Жаловались, само собой, достойнейшему и богоугодному маршалу Капрасу. На десятой бумаге достойнейший и богоугодный хватил кулаком по столу, опрокинул шадди, рассвирепел еще больше, рявкнул на адъютанта и под причитания влетевшего с тряпками Микиса вновь утонул в филандровых безобразиях.

Чем оранжевый гад напоминал Лидаса, так это стремительностью и вездесущностью, и плевать, что окрестности Ксанти драгуны очистили от мародеров еще осенью. Начавшая потихоньку налаживаться жизнь вновь шла вразнос, а по трактам и проселкам расползались слухи один страшней другого: столичные душегубы все увереннее занимали в глазах обывателей место турагисовских банд, причем с полным правом.

Сбросив поимку ненавистного соперника на военных, сервиллионик со всем пылом занялся реквизициями, выдвигая явно завышенные и очень-очень срочные требования к торговцам и землевладельцам позажиточней. Бедолаги ожидаемо не успевали, и Филандр немедленно обвинял «должников» в оскорблении императора и мятеже, после чего выгребал все подчистую. Поставок это отнюдь не ускоряло, так что беспорядочные метания легата по городкам и усадьбам приносили больше вреда, чем пользы. Мало того, списки изъятого наводили на подозрения, что под реквизиции в первую очередь попадают те, чье имущество заинтересовало легата лично. Пока догадки оставались без подтверждений, но Капрас и так понимал – бесчинства надо прекращать.

Проще всего было спровадить Филандра вслед за Анастасом, благо на месте бесноватому не сиделось. Карло так бы и сделал, не будь ублюдок сервиллиоником. До весны, а значит, до морисков, оставалась пара месяцев, и спросить за легата Паона при желании успевала. Разве что доложить об убийстве Прибожественного очередными разбойниками… или, может, его вообще в Кагету понесло вразумлять оскорбителей Четырежды Божественного?

А что? Части корпуса разбросаны по городам двух провинций, драгуны, участвовавшие в охоте на Анастаса, – и те стоят наособицу. Уйдут – никто не заметит, а командующий – вот он! Сидит в ставке, готовится к весеннему маршу, под рукой разве что эскадрон охраны и гарнизонный батальон. Конечно, попроси легат о содействии, маршал бы помог, но ведь не попросил! Уехал, никому не сказавшись, и сгинул. Пока забеспокоились, пока разослали разведчиков, пока тем удалось что-то вытрясти из местных…

В одиночку такое, само собой, не провернуть, но кому помочь – есть, причем по обе стороны Рцука. И все бы хорошо, так ведь нового прислать успеют.

– Третий раз я это бацутство не вынесу! – буркнул себе под нос Карло, не заметив как раз втащившего полуденный перекус Микиса, а тот как на грех расслышал. Раздались причитания об отсутствии должной посуды и ну вот прямо-таки завтра кончающемся кардамоне.

– Не ной, все у тебя отлично, – прикрикнул на служителя высшего разряда командующий. – Капитан Левентис здесь? Если здесь, еще чашку.

Агас отыскался в адъютантской, но от шадди и десертов отказался – бывший гвардеец как раз позавтракал.

– Было бы предложено… – Капрас толкнул офицеру для особых поручений груду жалоб. – Боюсь, весны нам дождаться не получится… Разве что ультиматум предъявить? Филандр хоть и бесноватый, но с Анастасом связаться не рискнул.

– Рискнул бы, не появись возможность сделать дело чужими руками. Мерзавец решил, что может вам приказывать.

– И я оставил его в этом заблуждении… – Карло ткнул ложкой в какое-то желе. Пахло оно притягательно, да и на вкус оказалось подходящим. – Я… посоветуюсь с епископом, а ты давай к губернатору… к губернаторам. Пусть обратятся ко мне по всей форме.

– И заодно обязуются освободить Прибожественного от излишних трудов по снабжению корпуса и обеспечению поставок в Паону, – дополнил Левентис. – С мирикийцем я переговорю хоть сегодня, но в Кипару бумаги лучше с курьером не посылать, мало ли какая крыса в канцелярии поставила на легата.

– Значит, сам поедешь. За неделю уложишься? – Только сделают ли врачи за это время что нужно и успеют ли Гирени с деткой оправиться? – Нет, недели может и не хватить… Десять дней. Заодно губернатора с возвращением из плена поздравишь. Погоди, это же он мне тебя подсунул?

– Да.

– Тогда с него бумага о твоем переводе в мое полное распоряжение, а то Фурис по ней страдает.

– Бумага будет.

– Но начнешь со здешнего превосходительного, заодно по лавкам пробегись.

– Господин маршал, – слегка замялся Левентис, – младенцам загодя ничего не покупают, дурная примета.

– Бацута, я и забыл! Тогда подбери что-нибудь самой Гирени… Кружев там, сластей, а в Кипаре хурму поищи. Поздновато, конечно, но, может, найдется. Я сказал что-то смешное?

– Нет, мой маршал, – гвардеец, надо отдать ему должное, подавил смешок быстро. – И да. Благодарные обыватели успели прозвать филандрову сволочь хурмецами. Сами понимаете, форма.

– Хурмецы, значит? – не расплескать вторую чашку Капрасу все же удалось. – Такие?.. Молниеразящие?..

– Да, мой маршал. На редкость молниеразящие.

Прибожественный сервиллионик, вне всякого сомнения, счел бы это оскорблением, а в Паоне соответствующую жалобу восприняли бы всерьез, но ржущему маршалу было начхать и на легата, и на столичных цац. Он слишком долго не смеялся, чтобы отказать себе в этом удовольствии.

2

Утренний шадди творил Рокэ, по своему обыкновению что-то напевавший. Ли рассеянно следил за раз и навсегда выверенными движениями, принуждая соображать разленившиеся после воссоединения с Алвой мозги. Требовалось пересчитать возможных эориев, а хотелось до одури напиться, после чего до одури же выспаться и провести пару ночей с Мэллит, а пару дней – с перессорившимися Грато и Пронырой. Бессмысленность сих мечтаний была очевидна, поскольку догонялки с Шаром Судеб по большому счету лишь начинались.

– Очнись, – велел Рокэ, успевший разлить морисское зелье в бергерские кружки, – восемь.

– Без пяти, – взяв свой шадди, Савиньяк привычно перебрался к окну. – Сам бы я расспросить южан про Окделла не догадался. Закономерный конец для убийцы Катарины.

– Да, – рассеянно согласился Алва. – Затея была ущербной изначально.

– Чья затея? – Напиток был безупречен, просто некоторые воспоминания портят всё. – Наша с тобой или Карваля?

– Обе, – Росио, как был с кружкой в руках, распахнул двери. – Дювье нашли? Давайте.

Южанин наверняка ждал не столько расспросов, сколько поручений, он привык к ним, как обычным, так и особым. И к смерти тоже привык.

– Капитан, – с ходу осведомился Ворон, – о судьбе Окделла Селина узнала от вас?

– Так к слову пришлось, – встревожиться вояка и не подумал, да и с чего бы? – Простите, Монсеньор! Да, я это девице Арамона сказал.

– Вам следовало обрадовать еще кого-нибудь. По крайней мере, когда стало известно о гибели капитана Карваля.

– Простите, Монсеньор, не подумал.

– О чем именно не подумали?

– Что этот кому-то нужен, кроме, ну… маршала Эпинэ, а его…

– Жаль? – подсказал Алва. – Согласен, с Эпинэ смертей в самом деле хватит, но мы с Проэмперадором должны знать всё. Где вы этого господина раздобыли?

– Так в доме же Штанцлера! Этот туда заявился, а там наши сидели. Ну, на всякий случай.

– Штанцлера убить Окделлу позволил Карваль?

– Именно что позволил, только этот поплыл… Ее величество с фрейлиной зарезал, а эту… – капитан явно подыскивал слово поприличней и наконец нашел, – …вошь чумную пришлось капитану… генералу Карвалю дострелить, а этого… Мы же про ее величество не знали ничего! Велено было доставить в окрестности Краклы и ждать, ну мы и ждали, а эта ца… Окделл еще нос задирал. Потом капитан приехал, мы скопом и двинулись. Этот… Окделл всю дорогу выкобенивался, решил, что его выставят из Талига, и всего делов. Да и сам я так думал, признаться.

– Куда именно вы двинулись?

– В Надоры, точнее не скажу. Ехали и ехали за капитаном, потом лошадей оставили и дальше пешком шли. Когда до нужного места добрались, стемнело уже.

– Что за место?

– Развалина какая-то. Капитан… генерал Карваль сказал, она на старой границе владений Окделлов торчит.

– Опишите.

– Ну, стена там такая, осыпавшаяся, где повыше – роста в два будет, камни вокруг раскиданы… Кругом буераки, ни жилья тебе, ни дорог, и вдруг что-то вроде горба, то ли был там, то ли насыпали, когда строили.

– Большого дерева возле стены не приметили? И чего-то вроде лестницы из выпавших камней с северной стороны?

– Да, было там такое. Если нужно, найду.

– Не нужно. Что за фантазия была убивать в столь необычной обстановке?

– А вот тут не скажу, – Дювье по-лошадиному моргнул. – Капитан с чего-то решил, что трясти от этого перестанет. Вроде как Надор провалился из-за того, что Окделл с Тараканом натворили, и что если гаденыша кончить на его земле, та может уняться. Только там долго еще корёжило.

– Не ваша вина. Когда все произошло?

– Прошлым летом. В ночь на первый день Волн.

Вот оно что! Ночь на первый день Летних Волн… Пьянка с гаунау по случаю конца похода и неожиданного для всех мира. Собирались умирать и вернулись, тут загуляешь, только в радость пару раз словно выплеснули какую-то муть.

– Капитан, – сощурился Ли, – назовите точное время.

– Простите, Монсеньор, не могу, – Дювье сосредоточенно свел брови, – но до рассвета еще далеко было.

– Хорошо, давайте дальше.

Бывший сержант не увиливал. Поэтического таланта ему не хватало, однако вообразить южан, узнавших, что порученный им юнец убил Катарину Ариго, Ли мог и сам. Вот поставить себя на место Карваля, пожалуй, затруднился бы: любимец Эпинэ оказывался куда как непрост, и за его попыткой унять стихию наверняка что-то стояло.

Проэмперадор Севера и Северо-Запада поймал взгляд Алвы, ч