Book: 153 самоубийцы (сборник)



153 самоубийцы (сборник)

Лазарь Иосифович Лагин

153 самоубийцы

Рассказы и фельетоны разных лет

153 самоубийцы

Спасение и гибель доктора Августа Хуста

Его спасла невероятная, легендарная случайность. У него оторвалась рука. Она осталась в руке обезумевшего от ужаса голого гиганта с орлиным пером в косматой черной голове.

Когда доктор Хуст, отнесшийся к потере левой руки с редким хладнокровием, увидел, какое впечатление эта оказия произвела на нападавших людоедов, он молниеносно извлек из глазной впадины правый глаз, высоко подбросил его на ладони и, спокойно улыбаясь, вставил его обратно. Громкий крик ужаса раздался из грудей напавших на экспедицию доктора Хуста туземцев. Тогда отважный исследователь извлек изо рта обе челюсти и, зловеще пощелкав ими, снова вставил их на место.

Оглянувшись кругом, он увидел сто девять тел, распростертых на небольшой лужайке, окруженной с трех сторон густыми сумерками джунглей. Девять тел принадлежали участникам его экспедиции, только что убитым отрядом отборных воинов людоедского племени джибаро. Остальные сто тел принадлежали пораженным священным трепетом и благоговением дикарям, которые, вследствие отсутствия законченного европейского образования, не могли учесть искусственного, фабричного происхождения левой руки, правого глаза и обеих челюстей доктора Августа Хуста.

Теперь читателю уже совершенно понятно, как это получилось, что из десяти участников германской экспедиции в джунгли Южной Америки остался в живых только, один, и именно доктор Хуст. Совершенно понятно также и то, почему и при каких обстоятельствах в его научной карьере произошел десятилетний перерыв, почему доктор Август Хуст на целых десять лет сменил – не по своей, правда, воле – сложную аппаратуру европейского научного работника на значительно менее замысловатую, но более звучную и красочную аппаратуру штатного колдуна людоедского племени джибаро.

О бегстве не могло быть и речи. На много миль кругом простирались непроходимые девственные леса, кишевшие четвероногими хищниками и рептилиями.

Спасение пришло неожиданно. Ночью. В треске ружейной стрельбы. В зловещем пламени горящего поселка.

Изредка наступавшую тишину прорезывали громкие слова команды на изысканном испанском языке. Доктор Хуст понял, что он спасен. Это прибыла в поселок экспедиция добывать даровую рабочую силу для благородных перуанских плантаторов.

Через месяц делегация германского общества географов устроила доктору Хусту торжественную ветречу в одном из тихих гамбургских ресторанов и договорилась с ним об организации публичного доклада в берлинском Спортпаласе. Доклад должен был называться:

10 Лет у людоедов

Доктор Хуст согласился сделать этот доклад для вящей славы истинно германской науки и тем самым совершил глубокую и, к сожалению, непоправимую ошибку. Он не должен был соглашаться ни в коем случае. Покойник догадался об этом тогда, когда уже было поздно.

В назначенный день и час зал, где должен был состояться доклад, ломился от отборной публики. Дамы в изысканных вечерних туалетах величественно шествовали подруку с виднейшими и родовитейшими офицерами рейхсвера. Командиры охранных отрядов, ответственные чины министерств, организаторы национал-социалистической партии вполголоса обсуждали с капитанами промышленности что-то очень важное и очень секретное. Воздух был полон тем особенным праздничным гулом, который так характерен для многотысячной аудитории, ожидающей информации, экзотической и волнующей.

Доктор Хуст вышел на эстраду под гром аплодисментов. Оркестр заиграл марш. Потом, когда аплодисменты затихли, председательствовавший предоставил слово «одному из благороднейших и мужественнейших представителей германского народа».

Снова раздались аплодисменты, и доктор Август Хуст, до сих пор еще чувствовавший себя после десятилетнего перерыва не совсем ловко в манишке и воротничке, незаметно поправил сбившийся набок галстук в запинаясь начал доклад.

Чего скрывать, за время пребывания в плену у людоедов многие немецкие слова выпали у него из памяти, и он незаметно для самого себя вставлял протяжные и горловые слова из лексикона племени джибаро. Эти непривычные, резавшие ухо звуки вызвали у слушателей легкую сочувствующую улыбку.

Мы с такими подробностями описываем доклад доктора Хуста только потому, что это был его последний доклад и что ровно через сорок пять минут после его начала доктора Августа Хуста не стало.

– Милостивые государыни и милостивые государи, – начал доктор Хуст в тут же, заметив недовольную гримасу председательствовавшего, поправился, – милостивые товарищи по нации. Я надеюсь в ближайшем же будущем приступить к работе над капитальным трудом, посвященным систематизации моих десятилетиях наблюдений над жизнью южноамериканского каннибальского племени. Я еще не успел пока собраться с мыслями после головокружительного возвращения из кровожадных условий каменного века в культурное германское государство и надеюсь, что мои уважаемые слушатели простят мне недостаточно систематический и глубокий характер доклада. Я должен, впрочем, оговориться, – добавил с профессорской добросовестностью доктор Хуст, – что каннибальские нравы и традиции характерны не только для народов, стоящих на низких ступенях культуры.

Не замечая подозрительного шёпота, прокатившегося по рядам слушателей, доктор продолжал:

– Я позволю себе в доказательство этой истины сослаться хотя бы (зал настороженно замер) на сохранившиеся до нашего времени ужасающие гекатомбы древних мексиканцев (вздох облегчения в зале), подтверждающие мнение о том, что у некоторых народов антропофагия, или, что то же самое, людоедство, составляла принадлежность государственного культа. Сплошь и рядом людоедство как государственный культ оправдывалось тем, что якобы мясо человека прибавляет силы и интеллигентности. Всем присутствующим, надеюсь, известен распространенный людоедский предрассудок, что человек, съевший сердце или печень своего врага или выпивший его кровь, усвоит тем самым мужество и силу его врага (громкий ропот возмущения в зале). Я надеюсь, что всем присутствующим известно также и то что у некоторых народов съедают не врагов, а наоборот, своих соплеменников (бурный ропот всего зала). Я позволю себе в данном случае сослаться хотя бы на (зал настороженно замер) австралийское племя питта-питта (вздох облегчения в зале), у которого внезапно умершего ребенка поедают его родители, братья и сестры, чтобы, как они сами объясняют, сохранить подольше добрую память о ребенке.

Я не хотел бы за недостатком времени задерживать ваше внимание объяснением причин, приводящих целые, подчас культурные народы к людоедству, и позволю себе перейти к изложению отдельных наиболее интересных фактов из моей деятельности во время десятилетнего плена в густых джунглях бассейна Амазонки.

Было бы совершенно неправильно думать, что жизнь в джунглях, особенно на ответственном посту колдуна, отличалась идиллическим спокойствием. Голод был у нас частым гостем, и мне вместе с вождями племени пришлось потратить немало трудов для того, чтобы добиться минимального мира и порядка в племени джибаро.

Пленных для удовлетворения потребности в мясе всех джибарийцев не хватало. Приходилось создавать сложную иерархию и распределять пленников только между наиболее близкими к вождю лицами (рокот возмущенных возгласов в зале). При полном отсутствии зубов я был совершенно не заинтересован в доле людского мяса, и это создало мне среди рядовых джибарийцев славу и авторитет беспристрастного человека.

И все же основная масса джибарийцев, задыхавшихся в тисках голода, волновалась. Пришлось пойти на крайнюю меру. Сговорившись с наиболее родовитыми и богатыми джибарийцами, мы убили старого вождя, который все равно по дряхлости своей никуда уже не годился, и выбрали нового вождя, послушного человека и хорошего оратора. Потом мы объявили всему племени, что теперь новый вождь завоюет нам много пленных и мы все будем есть жареной, вареной и копченой человечины вволю, сколько влезет. Дни шли, а пленных не было. Народ возмущался. Для его успокоения пришлось убить несколько десятков джибарийцев. Это обеспечило племя на несколько дней человечиной (в зале страшный шум). Но когда и это не помогло, пришлось мне выступить с публичной проповедью. Я сказал собравшимся, что мне явились во сне боги И сказали, что нужно терпеть и ждать, что племя джибаро страдает за грехи своих прежних вождей и что через сто лет человечьего мяса безусловно хватит для всех…

Зал забушевал. Отдельные угрожающие восклицания слились в протяжный вой. Не понимавший в чем дело докладчик хотел было продолжать. Он даже раскрыл рот, но тут же закрыл его навеки. Дубинка возмущенного штурмовика размозжила ему голову.

– Так будет поступлено со всеми, кто под видом научного доклада будет возводить поклепы на национал-социалистическое движение. – проревел штурмовик под одобрительные возгласы аудитории.

Через пять дней состоялся суд. Штурмовика оправдали. Дамы забросали его цветами.

Сто пятьдесят три самоубийцы

Сто пятьдесят три молодых человека решили покончить свою жизнь самоубийством.

Решение было окончательным. Об этом они сообщали в специальном письме, составленном в вежливых, но очень твердых выражениях.

Способ самоубийства всеми ста пятьюдесятью тремя был избран одинаковый. Она предполагали отсечь себе голову. Это давало гарантию немедленного перехода в царство теней.

Мрачные тучи чудовищного, неслыханного массового самоубийства нависли над городом Акроном и местным университетом, ибо все 153 молодых человека были студентами Акронского университета, штат Огайо, США.

Ректор университета, доктор Семюэль Джонсон, прочитав их полное трагической решимости письмо, побледнел, зашатался и в изнеможении упал в кресло. Содрогаясь от ужаса, он пробежал подписи: «Мартин Бреклэй, Сидней О'Флагган, Роберт Вандердог, Фредерик Лан, Теодор Д’Оверахер, Джои Флажеолетт, Свэн Циттерсен, Мак О'Цыпкин, Джэк Алтаузен…»

Но ведь это жизнерадостные юноши! Дети состоятельных я почтенных родителей. Обладатели чудесных бицепсов. Энтузиасты крикета и гольфа.

Нужно немедленно принимать меры. Попробовать спасти. Отговорить.

Университетские служители были брошены на розыски безумцев.

Между тем, все 153 студента вели себя точь-вточь как прежде. Они плясали на вечеринках и целовали девушек. Играли в гольф и смеялись громовыми голосами над анекдотами.

Это были люди с железными нервами.

Они послушно явились по зову ректора и чинно расселись в его огромной торжественной приемной. Со стен на них строго смотрели величавые президенты и седовласые корифеи науки. Студенты думали о незаконченных партиях гольфа и оставленных патефонах. Студенты сидели огорченные и скучные.

Ректор вызывал их к себе по одному.

– Присаживайтесь, милый Боб, – непривычно мягко приветствовал он застенчиво топтавшегося у дверей Роберта Вандердога. – Берите сигару.

– Благодарю вас, я не курю, – ответил запинаясь Вандердог. И закурил предложенную ректором душистую сигару.

– Давайте, Бобби, поговорим по душам. Как мужчина с мужчиной. Вы уже не мальчик. Перед вами блестящее будущее. У вас превосходное происхождение. Что вас толкнуло подписать коллективное письмо?..

Вспотевший от небывалой своей миссии ректор вдруг подумал, что будет, пожалуй, целесообразней не упоминать даже само слово «самоубийство», и, чуть заикнувшись, продолжал:

– Что вас толкнуло, Бобби, на ваше неожиданное, я бы даже сказал, страшное решение?

– Политические преследования, сэр. Я уверен, – каждый джентльмен сделает на моем месте то же самое.

Не веря своим ушам, потрясенный ректор переспросил:

– Политические преследования? Дитя мое, вас преследуют за политические убеждения? У вас есть политические убеждения?

– В данном случае, сэр, речь идет не о моих, а о чужих политических убеждениях, – с достоинством отвечал Бобби.

– Но, дитя мое, – продолжал мистер Джонсон. – подумайте об ужасных последствиях вашего решения. Вы опозорите свою семью, свой университет, гордящуюся вами крикетную университетскую команду. Снимите, милый, свою подпись с письма. Опомнитесь!..

– Подпись в торговом доме «Вандердог и сын» священна. Подумайте, сэр, что скажут конкуренты. Но, – тут доселе твердый голос младшего представителя фирмы «Вандердог и сын» дрогнул, – я не знал, что своим решением я могу покрыть позором мою семью…

– Я вас так понимаю, – проговорил растроганный мистер Джонсов, – очень трудно сразу отказаться от раз принятого решения, и поэтому не настаиваю. Посидите немножко тут же в кабинете и подумайте.

И обрадованный первой, хотя и не полной победой, профессор дружески хлопнул Вандердога по плечу и вызвал к себе Флажеолетта.

Предстояло полное повторение беседы с Вандердогом.

– Джонни, – произнес непривычно мягко ректор, изобразив на своем лице неземное радушие. – Присаживайтесь. Берите сигару.

– Благодарю вас, сэр, я не курю, – ответил запинаясь Флажеолетт. И закурил предложенную ректором душистую сигару.

– Давайте, Джонни, поговорим по душам…

В это время из приемной донесся резкий удар и стук падающего тела.

– Началось, – прошептал мистер Джонсон побелевшими губами и оцепенел. Опомнившись, он в несколько прыжков добежал до двери, рванул ее и очутился в приемной.

В приемной ничего не осталось от прежней размеренной и степенной торжественности. Кучки взбудораженных студентов о чем-то горячо в возмущенно спорили. Человек пять-шесть, опустившись на корточки, пытались носовыми платками стереть темное пятно, расплывшееся по паркету.

Ректор подбежал к ним и громко застонал. Белоснежные носовые платки были в не оставлявших никакого сомнения красных пятнах. Тонкие струйки густой алой жидкости медленно ползли по девственной чистоте паркета.

– Кто? Умоляю вас, скажите мне, кто этот несчастный? – прохрипел обезумевший от ужаса мистер Джонсон.

Вес молчали. Студенты мрачно и злобно смотрели друг на друга.

Ректор вытер обильно катившийся со лба пот и умоляющими глазами посмотрел на студентов.

И вот один из них, самый юный, самый краснощекий и самый чувствительный, прорвал молчаливый фронт.

– Это Джекки Уэммик, сэр, – сказал краснощекий. – Он больше не будет… Он неожиданно… Мы ему говорили, что нельзя это делать у вас в приемной… Что это вас огорчит… Но Джекки был в полуневменяемом состоянии…

– Ккккуда вы девали его тело? – простонал мистер Джонсон и схватился за голову.

– Его вынесли Тедди Д’Оверахер и Монти Морганюк. Они его только отнесут домой и сейчас же вернутся сюда.

Ректор понял, что он поступил неправильно. Нельзя было оставлять собравшихся студентов без присмотра. И вот в результате Джекки Уэммик – первая жертва.

Нельзя было терять ни одной минуты. Ректор взмолился:

– Дети мои. Умоляю вас, не кончайте с собой, пока я сообщу шерифу по телефону о самоубийстве несчастного Уэммика…

Студенты всполошились, загудели.

– Сэр, – крикнул один из студентов вдогонку мистеру Джонсону, – не будете ли вы любезны сообщить, какой это Уэммик покончил с собой?

– Как вам не стыдно, – заорал вконец рассвирепевший ректор, – как вам не стыдно валять дурака над неостывшим еще трупом Джекки Уэммика.

В приемной на минуту наступила гробовая тишина. И вдруг оглушительный взрыв хохота потряс респектабельную ректорскую приемную.

– Но, сэр, – произнес, наконец, еле удерживаясь от смеха, Мартин Бреклэй, – тут, очевидно, какое-то недоразумение. Насколько нам известно, Джекки еще несколько минут тому назад был жив и здоров как бык.

– А выстрел? – спросил опешивший ректор.

– Это упал стул.

– А стук падающего тела?

– Это Джекки упал со стула. Он очень тяжелый, сэр…

– Почему же он унал?

– Он был пьян, сэр…

– Боже мой, но ведь на полу целая лужа крови…

– Эта кровь, сэр, продается в каждом винном магазине по полтора доллара да бутылку… Что касается нас, сэр, – из всех видов смерти мы бесповоротно выбрали один: мы твердо решили умереть от старости.

– Как от старости? – обрадовался ректор. – Значит, вы уже раздумали отсекать себе голову? Как же ваше коллективное письмо? – и ректор, размахивая письмом со ста пятьюдесятью тремя подписями, обратился к собравшимся:

– Ваши подписи?

– Наши, – отвечали недоумевающие студенты.



– Не будете ли вы в таком случае добры прочесть текст письма, которое вы соизволяли подписать?

Мистер Джонсон ткнул письмо первому попавшемуся. По мере чтения лицо у студента вытягивалось в сплошной вопросительный знак.

– Я… я… я ничего не понимаю… Тут говорятся о самоубийстве. А я подписывал протест против политических преследования в Европе… Там, насколько мне известно, сэр, во многих; государствах к белым людям относятся так, как у нас относятся только я неграм.

– И я. И я. И я…

Все дали свою подпись под протест. Не нашлось ни одного из ста пятидесяти трех человек, кто дал бы свою подпись под обязательство покончить жизнь самоубийством.

У мистера Джонсона горе свалилась с плеч. Значит, массовое самоубийство снимается с порядка дня. Теперь его мучила загадочность всей этой неожиданно ставшей смешной истории с подписями.

– Я думаю, друзья мои, – сказал он уже значительно повеселевшим тоном, – что всю эту историю можно объяснить…

Но тут его позвали к телефону. Звонил редактор студенческого журнала:

– Ну, как, дорогой доктор, – донесся из телефона веселый басок редактора, – не кажется ли вам, что вы проиграли пари?

– Какое пари?

– А помните, на прошлой педеле мы с вами поспорили. Вы утверждали, что все ваши студенты только и делают, что читают газеты и книжки. Я же, если вы помните, взял на себя смелость утверждать, что добрая половина студентов ничем, кроме спорта, не интересуется. Пари выиграл я. Третьего дня я разослал тремстам вашим воспитанникам циркулярное письмо с просьбой подписаться под протестом против политических преследований в Европе. И вот сто пятьдесят три человека из трехсот дали подписи, не потрудившись даже просмотреть текст письма. А в письме я заявил о своем решении…

– Покончить жизнь самоубийством посредством отсечения головы?.. – подхватил ректор и расхохотался.

– Вот именно.

– Поздравляю вас, старина, – торжественно промолвил ректор. – Вы блестяще выиграли пари. Знаете что, в винных магазинах завелось сейчас превосходное красное вино по полтора доллара за бутылку. Приходите ко мне сегодня же, и мы разопьем с вами бутылку, другую.

Мистер Джонсон положил телефонную трубку и закурил сигару. Никому из студентов он сигар не предложил.

Эликсир сатаны

1

Том рассчитывал поваляться в постели хотя бы еще полчаса. Он сладко потянулся и повернулся на другой бок. Но беспощадный звон будильника заставил его немедленно привскочить. Как бы не опоздать на репетицию. Он чертыхнулся и нехотя опустил голые ноги с кровати.

И тут случилось нечто совершенно неожиданное, фантастическое, чудесное. Как в несбыточном волшебном сне.

Его ноги достигли пола и уперлась в мягкий, согретый утренним солнцем ворс ковра. Томас Симс, уроженец штата Коннектикут, человек ростом в 129 сантиметров, артист мюзик-холла «Золотой павлин», начал на тридцать первом году своей жизни расти.

Все еще не веря своему счастью, Симс подбежал к двери, на которой он пять дней назад отметил, по совету доктора Эрроусмита, свой рост. Результаты проверки превзошла всяческие ожидания. Меньше чем за неделю Том вырос не более и не менее, как на десять с половиной сантиметров.

С трудом натянув на себя свой новый шикарно-широкие костюм, Томас выбежал из дому. Нужно было спешить. До начала репетиция оставалось полчаса.

Широкие окна встретившейся на пути аптеки напомнили вашему герою, что он не пил сегодня своего обычного утреннего кофе, что вообще в городе стоит эфиопская жара и что поэтому невредно чего-нибудь выпить.

Том вошел в прокладную глубину аптеки и заказал себе порцию мороженого и бутылку содовой. Его сосед по столику, лениво раскинувшись в кресле, просматривал со скучающим видом газеты. Огромный портрет глянул на Томаса Симса с газетного листа и заставил его вздрогнуть.

– Не откажите в любезности, сэр, сказать, чья это фотография? – обратился он к своему соседу.

– Это портрет какого-то доктора Эрроусмита. Он открыл гормон роста и выращивает у себя в лаборатории огромных кроликов и собак… Это чертовски шикарно, – ответил тот без особенного воодушевления и продолжал перелистывать пухлую, пахнущую свежей краской газету.

«Какой-то доктор Эрроусмит!», – возмутился про себя Симс и вспомнил, как пять дней назад капельдинер подал ему после спектакля визитную карточку доктора с припиской:

Если у вас есть часок свободного времени, не откажите и любезности поужинать со мной в ближайшем ресторане. Нам нужно потолковать по чрезвычайно важному делу.

Доктор Эрроусмит оказался жизнерадостным крепышом лет сорока. Ему не терпелось. Он приступил к делу, как только официант закрыл да собой дверь отдельного кабинета.

– Дорогой мастер Симс, – сказал он и придвинулся поближе к Тому, – я хочу предложить вам, э-э-э, эксперимент, который на первый взгляд не лишен некоторой необычности… Как вы посмотрите, старина, если я, э-э-з, попытаюсь помочь вам вырасти…

– Я думал, что имею дело с джентльменом, – возмущенно промолвил в ответ Том и слез со стула. – Я думал, что буду иметь дело с джентльменом, а вместо этого должен выслушивать неумные насмешки над моим уродством. До свидания, сэр…

Однако доктор не позволил Тому уйти. Он почти силком снова усадил возмущенного лилипута за стол и продолжал:

– Ради бога, не думайте, что я над вами издеваюсь. Я больше чем когда бы то ни было далек от этого. Дело, видите ли, в том, что я уже лет десять изучаю проблему роста у людей и животных, и не так давно добился кой-каких довольно существенных результатов. Мне удалось, видите ли, обнаружить в животном организме гормон, который я осмеливаюсь назвать гормоном роста. Вводя в кровь того или другого животного соответствующий реактив, я придаю этому гормону исключительную силу. И в результате, вы понимаете, животное растет. Я уже проверял его на крысах, кроликах и собаках. Результаты самые положительные. Мне кажется, что можно уже попробовать мой экстракт, названный мною «эликсиром жизни», и на человеке. Боюсь гарантировать вам безусловную удачу, но большинство шансов за то, что результат будет положительный. И тогда, – воскликнул доктор Эрроусмит и замахал руками в сильном волнения, – тогда перед человечеством откроются чудесные перспективы! Если же, – добавил он, помрачнев, – опыт не удастся, то вы отделаетесь только несколькими бессонными ночами… если не считать, конечно, вполне законного разочарования.

На минуту в кабинете наступило гробовое молчание. Затем побледневший от волнения артист мюзик-холла «Золотой павлин» Томас Симс протянул собеседнику свою крошечную руку и связал:

– Валяйте, сэр.

Доктор вытащил из своего дорожного саквояжа флакон спирта, шприц; и ампулу с изумрудной жидкостью. Заперев дверь, он помог Тому раздеться, потер ему спину ваткой, намоченной в спирту, и впрыснул в позвоночник полный шприц «эликсира жизни». Том тихо ахнул и упал без чувств. Это дало себя знать сильное волнение. Сама по себе операция была совершенно безболезненной.

Когда доктор у выхода из ресторана распрощался с Томом, он крикнул ему напоследок:

– У вас есть с собой деньги? Пять долларов? Чудесно! Зайдите в гастрономический магазин и закупите себе возможно больше ветчины, сливок и фруктов. Клянусь моей лысиной, у вас через часок-другой появится чертовский аппетит.

2

Когда Том, в живописном одеянии ковбоя, лихо выехал на сцен; верхом на крошечном пони, рыжий подвыпивший фермер в ярко-оранжевом костюме, сидевший в первом ряду, зевнул и громко, на весь зал, сообщил своему соседу:

– У меня на ранчо таких лилипутов человек тридцать. Только этот, пожалуй, немножко повыше.

Легкий смешок пробежал по рядам.

– Чудак, – ответил сосед фермеру, – разве у твоих ковбоев такое писклявые голоса, как у Симса? У него голос птенчика. Он поет, как девочка.

Конферансье выступил на авансцену и торжественно возвестил:

– Сейчас мистер Томас Симс споет любимую песенку «Мамми, я боюсь этого черного негра».

Это был коронный номер Симса. Если закрыть глаза, казалось, что поет трехлетний ребенок. Том откашлялся и с ужасом почувствовал, что запел густым бархатным баритоном:

«Мамми, я боюсь этою черного негра,

Он меня украдет, я вовек не увижу тебя…»

Громкий хохот и свист покрыли последние слова куплета. Недоеденные апельсины, тучи банановых корок полетели на сцену. Пришлось дать занавес.

3

– Вы перестанете расти, или мне придется передать дело в суд, брат Симс, – елейно промолвил директор мюзик-холла и чуть слышно стукнул кулаком до столу.

Директор был в черном сюртуке. Его черная широкополая шляпа висела на ветвистом оленьем роге, прибитом около дверей кабинета. Всем своим обличием мистер Паттерсон смахивал больше на баптистского проповедника, нежели на директора зрелищного предприятия. В этом не было ничего удивительного, ибо до того, как заняться мюзик-холлом, мистер Паттерсон лет двадцать торговал словом божьим в качестве проповедника. От своей прежней профессии он сохранял чувство несколько брезгливого презрения к греховным мюзикхольным делам. А из всех греховных мюзикхольных дел наш директор больше всего не любил те, которые приносили убыток.

– Я не могу перестать расти, сэр, – виновато прошептал Симс, – это не в моей воле.

– Вы забываете о неустойке, брат Симс, – продолжал мистер Паттерсон. – У нас заключен с вами контракт на три года. Если вы растете, вы тем самым нарушаете контракт. Лилипут, который вырос в человека нормального роста, сборов не сделает… Надеюсь, вам это понятно?

– Понятно, сэр…

– Так перестаньте расти.

– Я не могу, сэр. Это от меня не зависит…

– Значит суд?

– Как вам угодно, сэр…

4

Наше перо бессильно описать невероятную шумиху, поднявшуюся вокруг этого неслыханного процесса. Некоторое отдаленное представление об этом читатель сможет получить, ознакомившись с наиболее характерными заголовками бесчисленных статей и заметок, буквально наводнивших собой все газеты и журналы городов, разбросанных на огромных пространствах Северной Америки, от Тихого океана до Атлантического и от Великих озер до Мексиканского залива.

СУДЯТ ЛИЛИПУТА ТО, ЧТО ОН ВЫРОС.

Ответчик-Томас Симс-впервые за тридцать один год своей жизни побрился, отправляясь суд.

«У мистера Симса будет большая черная курчавая борода», – говорит парикмахер, бривший вчерашнего лилипута.

По ходатайству представителей ответчика, поддержанной медицинской экспертизой, суд разрешает мистеру Симсу есть во время судебного заседания.

Томас Симс и Кº (торговля москательными товарами), 78, Третья Авеню, просит не, смешивать его с выросшим лилипутом-однофамильцем. Фирма Томас Симс и Кº добросовестно выполняет все заключаемые ею контракты. Благотворительным организациям скидка.

Сали Симс, сестра подсудимого кончила жизнь самоубийством. В оставленной записке она пишет: «Не могу перенести позора. В нашей семье никто никогда не был под судом.»

«Я в первый рез угнали, что у лилипутов не растет борода», – сказала нашему корреспонденту дочь мистера ван-Дрессера.

У меня в последние восемь дней все время страшный аппетит

Все танцуют фокстрот «Ты такой большой, мой маленький Томми».

Подсудимый с большим аппетитом съел три бифштекса, принесенные из ресторана Мака Одерахера (114-я улица, у кино «Золотой Багдад»). «Это были, – говорит крошка Томми, – самые вкусные из когда-либо съеденных мною котлет.»

В беседе с нашим сотрудником Томас Симс заявил: «Я нисколько не жалею, что вырос. Раньше я, идя по улице, видел только зады людей. Теперь я вижу их лица и понимаю, что я нисколько не хуже других».

НА ВОПРОС СУДА, БУДЕТ ЛИ МИСТЕР СИМС ПРОДОЛЖАТЬ РАСТИ, ПОСЛЕДНИЙ «НЕ ЗНАЮ».

Суд постановил; взыскать в пользу мистера Паттерсона неустойку в размере пяти тысяч долларов. В случае отказа подвергнуть Томаса Симса двухгодичному тюремному заключению.

5

– Ваши брюки чрезвычайно узки и коротки.

– Да, сэр.

– Рукава вашего пиджака тоже вас, по-моему, не особенно устраивают своей длиной.

– Да, сэр.

– Почему вы не купите себе костюм по росту?

– У меня в кармане нет ни одного пенса, сэр.

– Превосходно. Я вам куплю шикарный костюм.

– Благодарю вас, сэр.

– Я предоставлю вам удобный номер в гостинице.

– Не знаю, как я смогу вас отблагодарить, сэр, я ведь завтра должен на два года сесть в тюрьму.

– Почему бы вам не уплатить неустойку?

– Вы шутите, сэр. Я уже имел честь сообщить вам, что у меня не на что даже пообедать по выходе из суда.

– Хорошо, я уплачу за вас неустойку.

– Я вас всю жизнь буду считать своим благодетелем, сэр.

– Считайте меня лучше вашим антрепренером.

6

ДОГОВОР.

Заключен настоящий между Томом Симсом, 31 года, артистом, уроженцем штата Коннектикут, с одной стороны, и Арчибальдом Г. Бриттлингом, директором мюзик-холла «Сильфида», 54 лет, уроженцем штата Южная Каролина, с другой стороны, в том, что первый обязуется выступать в мюзик-холле по особо договоренной программе в костюме, в котором он, Симс, фигурировал на суде, т. е. в брюках, на шесть сантиметров спускающихся ниже колен, и пиджаке, фалды которого на пять сантиметров ниже сосков. Со своей стороны мистер Бриттлинг обязуется: а) уплатить за мистера Томаса Симса причитающуюся с последнего неустойку в пять тысяч долларов, б) обеспечить последнего на все время действия настоящего договора питанием и номером в гостинице, в) предоставить ему в постоянное пользование два комплекта нижнего белья и один костюм шерстяной темно-синего цвета, г) кроме того уплачивать мистеру Симсу по десять долларов в неделю на карманные расходы.

ПРИМЕЧАНИЕ. Для того чтобы обеспечить точное выполнение нанимающейся стороной взятых на себя обязательств, как брюки, так и пиджак мистера Симса скрепляются в ответственных местах особыми сургучными печатями нижеподписавшегося нотариуса, что должно обеспечить нанимателя от каких бы то ни было попыток перешить без ведома последнего упомянутые выше предметы одежды.

Срок действия настоящего договора неопределенный. Договор автоматически расторгается с момента достижении мистером Симсом таких размеров, при которых станет физически невозможным дальнейшее использование поименованных выше предметов одежды.

Договор подписали:

ТОМАС СИМС.

АРЧИБАЛЬД Г. БРИТТЛИНГ.

Нотариус (подпись неразборчива).

7

Что касается доктора Эрроусмита, то он на другой день после прививки нашему герою «эликсира жизни» вернулся к себе домой, в городок, каких так много в богатом и славном штате Канзас. Целую ночь он провозился у себя в лаборатории, складывал и перекладывал изумрудную россыпь ампул эликсира, и так, даже не прилегши отдохнуть после дороги и ночных хлопот, рано утром посетил одну за другой редакции всех трех местных газет.

На другой день, 24 июня, жители города с удивлением прочли в газете следующее необычайное объявление:

Если у вас есть телка или козочка и вы хотите, чтобы она быстро выросла к стала давать в два рада больше молока, нежели дает обыкновенная корова или коза, если у вас есть бычок или барашек и вы хотите, чтобы он в два месяца вырос до размеров в веса взрослого быка или барана, а через четыре месяца превысил вес нормального быка или барана в два раза, обращайтесь в дом № 73, улица генерала Смита, к доктору Эрроусмиту. За пять пенсов, составляющих себестоимость ампулы изобретенного им «эликсира жизни», молодым животным будет сделана соответствующая прививка. Операция абсолютно безболезненна и безопасна.

Прививки будут производиться, начиная с 27 июня, во дворе лаборатории.

Ваш друг доктор Эрроусмит.

8

В тот же день к дому № 73 на улице генерала Смита мягко подкатила щегольская машина. Из нее степенно вышел мужчина средних лет с ласковым лицом. Он легко поднялся по ступенькам на второй этаж в лабораторию доктора Эрроусмита.

– Я – юрисконсульт Канзасского синдиката скотоводов и мясопромышленников. Моя фамилия Смайльс, доктор Смайльс.

– Очень приятно, сэр. Чем могу служить?

– Сколько стоит «эликсир жизни»?

– Пять центов ампула, включая самую операцию прививки.

– Вы меня не понимаете, милый доктор Эрроусмит. Я спрашиваю: за сколько вы согласились бы уступить нашему синдикату исключительное право на ваше открытие?

– Я не хотел бы, сэр, продавать кому бы то ни было право на мое открытие.

– Неужели у вас так много денег, милый доктор, что вас не прельщает несколько сотен тысяч долларов?



– Видите ли, мне не нужно много денег.

– Но вы понимаете, что при нынешних затруднениях на мясном рынке, в момент, когда наш синдикат вынужден ежедневно уничтожать тысячи голов скота, чтобы предотвратить дальнейшее снижение цен на мясо, ваш «эликсир жизни» угрожает подлинной катастрофой на мясном рынке.

– Я надеюсь, что потребители мяса от этой катастрофы только выиграли бы.

– Ваше решение окончательно?

– Да, сэр.

– До свидании, доктор Эрроусмит.

– Желаю счастья, доктор Смайльс.

9

Есть ли здесь, в вашем городе, настоящий дьявол с рогами и копытами?

Как явствовало из объявлений, расклеенных на другой день по всему городу, ответ на этот интригующий вопрос обещал дать старейший и популярнейший из местных баптистских проповедников, сам достопочтенный Эдиссон Хэббард.

В восемь часов вечера отряды полиции и федеральных войск оцепили монументальное здание цирка. Световой транспарант во всю ширину фасада цирка кричал в сумерки теплого летнего вечера:

ПОКАЙТЕСЬ, ПОКАЙТЕСЬ, ПОКАЙТЕСЬ ВО ИМЯ ГОСПОДА.

Читай библию ежедневно в течение недели.

ПО ГРЕХАМ ВАШИМ ПОЗНАЕМ ВАС.

Огромный амфитеатр цирка не мог вместить всех желающих послушать информацию достопочтенного Эдиссона Хэббарда. Тогда активисты Союза христианских молодых людей быстро приладили снаружи цирка добрый десяток громкоговорителей.

Ровно в девять часов на наскоро сооруженную на арене цирка кафедру взошел достопочтенный Эдиссон Хэббард, поддерживаемый под руку молодым проповедником Тэнессоном и членом церковного совета скотопромышленником Брюсом Бэртэном. И ровно в половине десятого он, под стенания и плач многих тысяч слушателей, доказал, что здесь у них в городе притаился и раскинул свои греховные сети настоящий дьявол, с искусно скрываемыми рогами и копытами. Что он готовится испортить весь скот города адским составом, обманно называемым им «эликсиром жизни». Что проживает он на улице генерала Смита, д. № 73. И что зовут дьявола д-р Эрроусмит.

10

Через два часа после проповеди доктор Эрроусмит получил но городской почте письмо.

«Дьявол, убирайся со своим „эликсиром сатаны“ из нашего города.

Союз истинно американских христиан»

Эрроусмит бросил это письмо в помойное ведро.

Наутро, вместо ожидавшихся толп клиентов, на двор дома № 73 пришла только старая и глухая вдова Меррик с трехнедельной козочкой.

– Только это действительно безопасно? – в сотый раз переспросила она доктора, уводя домой свою единственную живность.

– Совершенно безопасно, дорогая тетушка Меррик, – прокричал ей на ухо, добродушно улыбаясь, доктор Эрроусмит…

Через два часа после прививки коза тетушки Меррик сдохла в страшных судорогах. Если бы кто-нибудь поинтересовался содержанием корыта, из которого эта коза успела отведать только немного пойла, он обнаружил бы в нем лошадиную дозу мышьяка.

Но так как в этом кое-кто не был заинтересован, то еще через два часа, когда несчастье тетушки Меррик стало известно всему городу, к дому № 73 по улице генерала Смита подкатили три грузовика, переполненные людьми в белых балахонах и капюшонах с прорезями для глаз. Люди не спеша выгрузились из машин, вошли в дом, деловито связали доктора Эрроусмита и уложили его ничком в грузовик. Затем, так же не спеша, люди проникли в лабораторию и методически растоптали всю аппаратуру и все заготовленные доктором изумрудные ампулы. Когда люди в белых балахонах отбыли в лес, чтобы там, вдали от городского шума, выкатать в дегте и перьях и изгнать навеки из города д-ра Эрроусмита, запылал от неизвестной причины и сгорел дотла его дом.

11

Конец артистической карьере Томаса Симса пришел в сентябре.

Еще только вчера Том, в фантастически коротких брюках и пиджачке, раскланивался с заученной улыбкой перед публикой под оглушительный смех и аплодисменты всего зала. А сегодня, когда он перед выходом на сцену попытался напялить на свои раздавшиеся вширь плечи пиджачок, украшенный сургучной печатью, случилось непоправимое: пиджак с треском расползся по всем швам. Сыгравшая уже свою роль круглая сургучная печать раскачивалась на толстом шнуре вяло и безнадежно, как голова утопленника.

Тем самим договор между Томасом Симсом и директором мюзик-холла «Сильфида» Арчибальдом Г. Бриттлингом автоматически превратился в простой клочок бумаги. Пятнадцать долларов, составившие к этому моменту весь наличный капитал Тома, отнюдь не располагали к созерцательному и безмятежному образу жизни. Безрезультатно потолкавшись два дня по шумным и безрадостным залам биржи труда, Том решил обратиться за помощью к доктору Эрроусмиту. И так как две его телеграммы остались без ответа, он поехал к доктору Эрроусмиту для личных переговоров.

В прелестное сентябрьское утро он вышел из вагона и, обогнув вокзал, пошел разыскивать улицу генерала Смита.

Увидев вместо дома № 73 обуглившиеся развалины, он осведомился у соседей и узнал, что дьявол, проживавший в этом доме под именем доктора Эрроусмита, изгнан навеки из города, будучи предварительно выкатан в дегте и вывален в перьях местными добрыми христианами.

Благостная воскресная тишина висела над городом, как стеганое одеяло. Вереницы прихожая не спеша направлялись в церковь. Ласковый голос проповедника зазвучал вскоре из открытых дверей божьего храма. И так как до обратного поезда оставалось еще целых полчаса, Томас Симс от нечего делать зашел послушать проповедь.

Молодой проповедник Тэнессон сказал в этот день одну из лучших своих проповедей, проповедь о дьяволе и его кознях. Он повторил известную уже нам историю о дьяволе, пытавшемся сделать свое адское дело под личиной доктора биологических наук Эрроусмита. Дьявол, в непомерной гордыне своей, захотел вовлечь верующих граждан штата, Канзас в свою борьбу против установленного господом богом порядка произрастания злаков и животных. Но господь, в неисчислимой своей благости, не допустил сатанинского наваждения, и искуситель навеки изгнан из города. Только одна, временно заблудшая сестра наша во Христе, мистрис Меррик, поддалась дьявольскому соблазну, за что и лишилась но воле божьей единственной своей козы. Она раскаивается в своем прегрешении, заблудшая сестра Меррик, и просят всех нас помолиться за нее. «Помолимся же за нашу сестру во христе, – закончил растроганно достопочтенный Тенессон, – будем просить господа нашего, чтобы он принял в свое стадо заблудшую сию овцу».

– Молитесь за меня, братья мои и сестры, – воскликнула рыдая тетушка Меррик и упала на колени.

И вот в ту торжественную минуту, когда засопевшие от умиления простодушные прихожане вознеслись в тихой молитве в заоблачные высоты духа, сочный, пронзительный свист прорезал наступившую тишину. Потом громко хлопнула дверь.

Томас Симс, плечистый парень, ростом в сто семьдесят шесть сантиметров, незаметно покинул церковь и уже на ходу вскочил в отходивший от перрона скорый поезд.

Драма на арене

Единодушный крик ужаса мгновенно пронесся по цирку…

* * *

Еще за месяц до так печально окончившегося представления в местных газетах и на дощатых стенах госцирка запестрели широковещательные объявления:

ЕДЕТ! ЕДЕТ! ЕДЕТ!

НЕУСТРАШИМЫЙ УКРОТИТЕЛЬ ТРОПИЧЕСКИЙ И СУБТРОПИЧЕСКОЙ ФАУНЫ КАПИТАН ДЖОН ДЖУЗЕПЕНКО СО СВОИМИ

4 – ЛЬВА – 4

На больших родовых, зеленых, голубых и желтых афишах, расклеенных на заборах всего города, красовался жизнерадостный и мужественный гражданин в шикарной опереточного образца венгерке и пушистыми, лихо закрученными кверху усами. Он стоял в свободной и непринужденной позе между четырьмя молодцевато выглядевшими царями пустыни средних лет, с гривами, вьющимися как от шестимесячной завивки «перманент».

В день первого представления цирк был набит до отказу. Оправдывались самые радужные надежды директора. Публика не обращала никакого внимания на занятых в первом отделении серых тружеников Гомэца, пытавшихся было урвать для себя на круглом ристалище славы хоть крохотную порцию симпатии публики.

Вотще немолодая уже наездница Волна-Тверская прыгала через розовые бумажные обручи, пытаясь при этом изобразить на своем живописно раскрашенном лице подобие пленительной улыбки; напрасно ветераны клоунады Жак и Папертных выкладывали перед бессердечной публикой многовековые запасы самых сильнодействующих острот; зря неутомимый жонглер Цельсий Фаренгейт демонстрировал лучшие образцы своего трудного и благородного искусства. Несколько снисходительных, жалостливых хлопков были их печальным уделом.

И вот зажглись ярчайшие огни электрических солнц, оркестр где-то наверху, под самой крышей, грянул громоподобный марш, и сам директор под лавину аплодисментов прокричал:

– Сейчас выступит единственный в мире знаменитый, настоящий укротитель тропической и субтропической фауны капитан Джон Джузепенко со своей труппой 4 – ЛЬВА – 4. В числе прочих номеров капитал Джузепенко, совершенно безоружный, будет на глазах своих диких львов есть отбивную свиную котлету. Номер – небывалый в цирковой практике, чрезвычайно опасный в требующий абсолютной тишины в публике.

Оркестр сыграл туш и затих. Капитан Джузепенко, немолодой уже красавец мужчина, вышел на арену и величественно и вместе с тем просто раскланялся перед влюбленно глядевшей на него публикой. Закончив кланяться, он сделал знак, и на арену выбежали нехотя рыча четыре порядком потрепанных светской жизнью льва. Они обежали кругом арену и расселись на специальных раскрашенных скамеечках с такой деловитостью, точно у себя, в далекой и знойной Сахаре, только этим и занимались.

Однако отважный капитан не позволил им засиживаться на занятых постах. Минут пятнадцать хищники менялись друг с другом местами, прыгали друг через друга, прыгали через капитана, прыгали через обручи, качались на балансе и проделывали много всяких других штук, которые безусловно унижали их царское достоинство.

Но вот наступил долгожданный момент заслуженного отдыха. Затаив дыхание, зрители следили за тем, как неустрашимый капитан, все время не спуская глаз со львов, поставил около решетки столик дачного образца, покрыл его скатертью, расставил тарелку с отбивной котлетой, солонку и большую буханку хлеба.

Начинался коронный номер – ужин безоружного капитана в клетке с дикими львами. В наступившей абсолютной тишине слышно было только негромкое чавканье капитана и тихое сопение львов, довольных, что их хоть на время оставили в покое.

Если вы, дорогие читатели, будете когда-нибудь укрощать львов или других им подобных хищников, старайтесь не показывать им хотя бы каплю крови. Запах крови – этой свободной игры красных и белых кровяных шариков – приводит любого представителя отряда плотоядных в состояние полного аффекта; и дрессировка, к великому сожалению ваших родных и знакомых, может остаться незаконченной, увы, не по вашей вине…

Одним словом, разжевывая слишком пережаренную и достаточно жесткую отбивную свиную, капитан Джузепенко сломал себе зуб, каковой по простоте душевной и выплюнул вместе с солидным сгустком крови на девственную белизну опилок, покрывавших арену.

Когда он понял свою ошибку, было уже слишком поздно. Львы как-то странно переглянулись между собой, взоры их засверкали загадочным и явно неприятным блеском, после чего, очевидно в порядке, старшинства, первым бросился на капитана огромный, свирепого вида лев.

Вот как раз в этот момент единодушный крик ужаса и пронесся по цирку. Джузепенко забегал по арене, как мышь в мышеловке. Хоть бы какое-нибудь оружие было под рукой. Но, увы! Револьвера не было, и даже обыкновенный столовый нож, которым за несколько мгновений до этого неустрашимый капитан разрезал хлеб, лежал согнутый, после неудачной попытки разрезать неприступные твердыня буханки.

Положение было явно безвыходное: еще несколько секунд – и лев безусловно настиг бы несчастного укротителя.

И вот в этот трагический момент, среди грохота, воплей, истерик и криков, переполнивших душное помещение Заштатского государственного цирка, раздался отчаянный голос с галерки:

– Ты его буханкой круши. Прямо по кумполу буханкой! – кричал гражданин лет двадцати пяти, отчаянно вращая глазами.

Совет пришелся очень к месту. Схватив буханку обеими руками, капитан стукнул ею изо всех сил по голове нападавшего хищника. Громкий треск раздался по всему цирку. Это треснули окаменевшие корки хлебной ковриги.

Эффект превзошел всяческие ожидания. Лев тяжело закачался, взревел нечеловеческим голосом и упал, неистово царапая себе лапой морду: под неприступной твердыней хлебной корки оказалась благодатная слякоть недопеченного хлеба, залепившая наглухо пасть, глаза и уши несчастного животного.

Вздох облегчения раздался из груди взволнованных этой кошмарной сценой зрителей. Однако радость была преждевременной. Сдержанно рыча и хлопая себя по бокам хвостом, в бой рванулась великолепная львица со следами былой красоты на морде. Воспрянувший уже было духом укротитель снова пал упомянутым. Снова забегал он, как в мышеловке, и снова с галерки раздался голос того же самого гражданина;

– Ты ее, гадюку, кирпичом по голове бей.

Взоры тысячи зрителей и несчастного Джузепенко обратились на арену. Никакого кирпича нигде не было видно.

– Кирпичом по голове бей, говорят тебе.

– Да где он, кирпич-то? – заорал Джузепенко, бросая на гражданина с галерки взгляды, полные мольбы, надежды и негодования.

– То-есть, как где кирпич-то?.. Где ему, кирпичу, быть? Конечно, в буханке.

И тут укротитель окончательно воспрянул духом. Он схватил огромный кусок кирпича, запеченный любовной рукой какого-то доброго пекаря в хлеб, и плашмя ударил им по голове львицы так, чтобы не убивать, а только оглушить животное.

Черед две минуты четыре огромных туши царей пустыни лежали на арене в так называемом полуобморочном состоянии. Служители их спешно выволокли из клетки. Гром аплодисментов приветствовал спасенного капитана. Обливаясь сладкими слезами восторга и умиления, директор цирка под громкие возгласы одобрения ошалевших от радости зрителей вытащил на арену упиравшегося и явно недооценивавшего всей важности своей роли в спасения капитана Джузепенко гражданина с галерки. Сняв кепку, тот долго, бестолково кланялся во все стороны публике, прижимая руки к сердцу, утирал слезы радости, кряхтел, поеживался, застегивал и расстегивал во вполне понятном волнении пальто и все порывался уйти с арены.

– Мне, граждане, на работу пора, – канючил он, тоскливо устремив свой взор к выходу, – так что вы меня, граждане, пожалуйста, обязательно отпустите.

– Только один вопрос, дорогой, – обратился к нему директор в то время, когда растроганный укротитель, предварительно облобызав спасителя, набожно тряс ему руку, – только один вопрос; как это вы догадались дать такие спасительные и своевременные советы?

– Как же мне не знать, – ответил скромный спаситель, – раз я мастер хлебозавода. Что я своей продукции не знаю, что ли?

И ушел, благословляемый тысячью взволнованных зрителей.

О чем рыдали ямки

Конечно, пришли коллективы организованных трудящихся. Школьники пришли железными колоннами. Под балконом духовой оркестр пожарной команды марш играл, польку-кокетку и тому подобное. А с балкона Василий Васильевич – председатель рика – произнес речь.

– Так, мол, и так, – сказал Василий Васильевич, – городок у нас ничего, улицы широкие, и названия у них подходящие. А вот ходить по ним не то что неудобно, а прямо, скажем, страшновато. С опасностью для жизни пользуемся мы нашими магистралями. На прошлой декаде чуть колхозник один не утонул в луже. А товарищ Прокопчук, – тут Василий Васильевич указал на заведующего коммунальным хозяйством, он рядом с ним на балконе стоял, – так тот уже который день языка лишился, и как он на районном съезде докладывать будет о благоустройстве, ума не приложу. А почему языка лишился? А потому, что когда он на машине по коммунальным делам ехал, его так на ухабе подбросило, что он, извините, головой о потолок стукнулся и в суматохе откусил себе язык.

Товарищ Прокопчук, конечно, с балкона что-то мычит и головой мотает: дескать, правильно председатель информирует.

Василий Васильевич речь свою вскорости закончил. Объяснил, что назрели проблема мощения улиц, что деньги область на это отпустила, а поэтому общегородской субботник по замощению проспекта Красных кооператоров он считает открытым.

(Которым гражданам неизвестно, что такое проспект Красных кооператоров, сообщаем: это та улица, которая протекает мимо райисполкома, главная наша улица).

Закончил Василий Васильевич свою краткую, но содержательную речь и взволнованно кричит:

– Ура, товарищи и граждане! За лопату, товарищи и граждане! За носилки!

С этим криком председатель спускается с балкона на улицу со всем наличным составом президиума, и все берутся за лопаты и носилки. Оркестр, конечно, взволнованно играет туш. Трудящиеся разместились по всей длине проспекта, разбились на бригады, друг дружку на соревнование повызывали, и работа закипела.

Очень удачный имел состояться субботник. Работу распределили так: которые трудящиеся землю должны были вскапывать и подравнивать, а которые на носилках булыжник я щебень таскали.

Только две минуты прошло, как работать начали, бегут к председателю из третьей бригады. Невозможно, докладывают, дальше копать: дальше очень уж грунт твердый. Чистая скала, а не грунт.

Потом остановился вдруг, побледнел, закачался и страшным голосом закричал:

– Где Прокопчук? Подать сюда сию минуту Прокопчука.

Тут, конечно, подбегает Прокопчук, очень взволнованный, и руками делает вопросительные знаки: в чем, мол, дело и почему такие страшные крики?

А председатель его прямо за шиворот хватает и носом в вырытую ямку тычет.

– Отвечай, – кричит он Прокопчуку страшным голосом, – отвечай, что ты в данной ямке видишь? Я в вашем районе второй месяц, я ваших порядков не знаю. Отвечай немедленно, товарищ Прокопчук, где такое правило напечатано, чтобы над одной готовой мостовой другую возводить?

Услышав эту интересную информацию, все трудящиеся ахнули, бросились к своим ямкам и видят: действительно вырисовывается под засохшей грязью хорошая булыжная мостовая.

Тут вылезают из своих домов местные старожилы и немедленно вспоминают, что да, действительно, лет тому назад пять-шесть был проспект Красных кооператоров при огромном стечении народа замощен чудным булыжником. Потом мостовую, конечно, занесло грязью, и они о мостовой забыли. А теперь, когда отрыли мостовую, они, старожилы, припоминают, что да, действительно, была мостовая.

– Это я сейчас и без вас вижу, что была мостовая, – кричит Василий Васильевич, а на самом и лица нет. – Ты скажи, товарищ Прокопчук, куда мне сейчас от сраму деваться? Над нами сейчас вся область смеяться будет, что мы поверх одной мостовой собирались еще одну возводить. Да еще оркестр музыку играл. Отвечай, товарищ Прокопчук, почему как заведующий коммунальным хозяйством не докладывал мне о старой мостовой?

Прокопчук по причине распухшего языка словами объясниться не может, а на бумажке карандашом пишет: дескать, ни в чем не виноват, ничего о мостовой не знал, так как в данном районе работаю всего третий месяц.

– А ты, Петр Афанасьевич, чего недосмотрел?! – начал тогда кричать председатель райисполкома на секретаря рика товарища Калинина. И что же? Оказывается, что и товарищ Калинин в районе недавно – всего четвертый месяц.

Что же касается остальных членов президиума рика, то они, конечно, в нашем городе давно работают, только вот они все последнее время за чертой города находятся, в разъездах: уполномоченными сидят в селах по разным кампаниям и в последний раз были в городе в самом начале посевной. Так что они может быть, и сказала бы о мостовой, если бы у них спросили. Да никто у них не спросил: далеко было ехать спрашивать.

Поволновался еще немножко Василий Васильевич, а потом вошел в норму и распорядился продолжать субботник. Тут снова заиграла музыка мазурку Венявского, трудящиеся и члены их семей с энтузиазмом взялись за лопаты и носилки, и к вечеру очень довольные граждане гуляли уже по чистенькой мостовой безо всякой опасности для жизни.

А на другой день является в рик секретарь Автодора Петька Седых, Ивана Петровича Седыха сын, и докладывает, что старожилы припоминают, будто и на Краснозачатьевской улице и на Сермяжной была когда-то мостовая. Ручаться старожилы не ручаются, но, помнится, как будто мостовая была.

Тут, конечно, быстрым манером организовали новый субботник. Опять музыка играла. Опять трудящиеся на бригады разбились и друг дружку на соревнование повызывали. Плюнули на ладошки и с энтузиазмом начали копать.

Час копают. Два копают. Нет мостовой. Уже обе улицы в дым разрыли, а мостовой все нет. Что делать? Пришлось с проспекта Красных кооператоров Заготовленный булыжник и щебень срочно перевозить на Краснозачатьевекую и Сермяжную и немедленно замащивать разрытое пространство. Это уже Петька такой выход нашел.

Так что теперь у нас в городе Незамайске уже целых три улицы мощеных.

А Петька Седых за обман рика, будто ему старожилы про мостовую сказывали, выговор получил. Обманул-таки, сукин сын. Только Петьку этот выговор вовсе не огорчил. Ходит, подлец, гордый. «Я, – говорит, – в интересах Автодора сознательно ото всей души на выговор пошел».

Чудак!

Секрет Иеремии Маламыги

Маламыга уезжал бесповоротно. И редактор окончательно пал духом.

Какого работника теряем, – прошептал он побелевшими губами и схватился за голову. – Не было и не будет никогда в нашей редакции такого блестящего и начитанного публициста, как Маламыга.

Сквозь открытую дверь виден был Маламыга в аккуратном пиджаке, сидевший за большим письменным столом. Стол был завален грудами нетленных произведений человеческой мысли. Сочинения Дидро и Рахилло, Бюхнера и Кай Юлия Цезаря, история Египта и учебник высшей математики для инженеров, Фарадей и Ефремин.

Иеремия Павлович Маламыга встал и закрыл дверь.

– Пожалуйста, – сказал он, – не мешайте мне. До отъезда осталось почти сутки, и если вы мне не будете мешать, я за это время постараюсь для вас написать три-четыре подвальных статьи. А то и все пять…

В ответ редактор посмотрел на Маламыгу с немым обожанием.

Поздно ночью, когда номер газеты был спущен на машины, редакционные работники собрались на прощальную вечеринку. Маламыга, разомлевший от многочисленных изъявлений любви и почтения, передал редактору под гром аплодисментов пять совершенно готовых к печати подвальных статей.

После того как улеглась буря восторгов по поводу феноменальной работоспособности и начитанности отъезжающего, Маламыга произнес небольшой спич.

– Товарищи, – воскликнул он, – вы все мне очень нравитесь. Я уезжаю по необходимости и крайне об этом сожалею. Но, товарищи, не унывайте. На смену старшим, в борьбе уставшим, молодая рать идет. И я уезжаю, оставив после себя подготовленные и выросшие кадры. Все вы знаете, товарищи, Васю Галкина. Он довольно грамотный парень, но пишет еще неважно. Теперь, после моего отезда, он будет писать значительно лучше. Я передал ему кой-какие секреты нашего трудного ремесла. Правда, Вася?

Галкин смущенно покраснел, и все оживленно зааплодировали Маламыге. А потом под общее одобрение Маламыга целовался с редактором, с Васей Галкиным, с секретарем редакции. И уехал.

Прошло несколько дней, и Васю Галкина нельзя было узнать. Он молниеносно посолиднел. В голосе его появилась этакая седина. И как-то незаметно получилось, что Ваську Галкина начали в редакции величать Василием Федотычем.

Василий Федотыч ежедневно приносил пышущие эрудицией статьи. На самые разнообразные темы. Со ссылкой на мириады источников. По разносторонности тематики и использованных источников, равно как и по несколько парадоксальной неожиданности манеры изложения, его статьи нисколько не отличались от классических произведений Маламыги.

И точно так же, как и Маламыга, Васька стал божком редакции. Единственный из сотрудников, он получил собственный кабинет. Чай и бутерброды престарелая редакционная курьерша Матреша приносила ему в любой момент и в неограниченном количестве. Никто не смел выбросить ни строчки из его статей. А когда на ежедневной критике номера кто-либо и находил тот или иной дефект в статье уважаемого товарища Галкина, то заявлялось об этом с такой почтительностью, с какой частнопрактикующий дантист рвет зубы у заведующего райфинотделом.

Редактор, хранивший обыкновенно на редакционных совещаниях благосклонное молчание, открывал рот только для того, чтобы поговорить о Василии Федотыче, и тогда из его рта валили густые клубы благовонного фимиама.

– Вот истинный пример того, как журналист должен повышать свою квалификацию и теоретическую подготовку! – воскликнул он как-то после детального разбора последней васькиной статьи. – Человек еще недавно еле-еле писал маленькие плохонькие заметочки, а теперь… Орел, а не журналист. И какую бездну литературы осваивает. Для одной сегодняшней статьи человек использовал и высшую математику, и стихи Хераскова, и географические труды Элизе Реклю…

– Вот интересно, – продолжал редактор, обращаясь к сидевшему тут же редактору стенной газеты Глазкову, – интересно, почему вы до сих пор не посвятили в своей стеннушке хотя бы одну колонку Василию Федотычу? Пусть молодежь с него берет пример.

– Мы сами собирались поместить статейку о нем, – виновато ответил Глазков, – даже фотографию приготовили. В следующем номере обязательно дадим подробный материал о Василь Федотыче. Мы даже собираемся выдвинуть предложение, чтобы товарищу Галкину дали звание почетного и ведущего ударника нашей редакции…

Все шумно одобрили мысль Глазкова, и редактор продолжал свою похвалу Галкину.

– Василий Федотыч, милый, в чем дело? – прервал вдруг свою речь редактор, бросив оторопелый взгляд на героя дня.

Случилось нечто совершенно неожиданное.

Васька Галкин смертельно побледнел, зашатался и вдруг бухнул на колени.

– Простите меня, – закричал он истошным голосом простите меня за нахальный мой обман. Недостоин я вашей любви. Поддался я Маламыге на удочку.

Польстился на легкую славу. Никакой я не публицист. Жулик я. Пусть меня немедленно карает суровая пролетарская десница за мое арапство.

– Да в чем дело? – простонал окончательно ошалевший редактор.

– Никакого у меня теоретического багажа нет, – покаянно орал Васька, продолжая стоять на коленях, – и нисколько я своей квалификации не повышал. Честное слово!

Заметив недоверчивые взгляды присутствующих, он быстро вскочил на ноги.

– Что, – прохрипел он редактору, – не верите? А хотите я вам тут же в присутствии всех такую статейку с эрудицией напишу, что вы только ахнете? На какую тему прикажете писать? Об электроутюгах? О патефонных пластинках? Пожалуйста.

Он схватил с полки первую попавшуюся книгу, оказавшуюся гегелевской «Наукой логики», раскрыл ее на первой попавшейся странице и ткнул пальцем наугад.

– Только скажите, пожалуйста, кто такой был Гегель? Немецкий философ-идеалист? Спасибо. Пишите, – обратился он к секретарше редактора. – Пишите.

«Еще великий немецкий философ-идеалист Георг Вильгельм Фридрих Гегель сказал в своей гениальной „Науке логики“: „Эта направленная во-вне деятельность есть единичность, тождественная в субъективной цели с особенностью, которая вмещает в себе, на ряду с содержанием, также и внешнюю объективность“. Это положение великого философа больше всего можно отнести к производству патефонных пластинок, где существуют „субъективные цели“, попросту говоря, „блат“, и где ссылки на „внешнюю объективность“, т.-е. на любимые нашими бюрократами „объективные причины“, заменяют собой налаженное производство пластинок».

– Теперь, будьте добры, – обратился раскрасневшийся от волнения Васька к редактору, – возьмите, пожалуйста, с полочки любую книжку. Очень хорошо. Как она называется? «Жизнь животных» А. Брэма? Замечательно. Раскройте, пожалуйста, на любой странице и возьмите первую попавшуюся фразу. Брэм кто был по специальности? Естествоиспытатель? Прелестно.

– Пишите, – обратился он к секретарше: «Характерно, что сказал по этому поводу А. Брэм в своем бессмертном труде „Жизнь животных“: „Замечательно, что тумана и гермона различили только новейшие ихтиологи; в самом деле, последний ловился большими массами, чем тот, и, конечно, его должны бы были заметить древние, наблюдавшие столь тщательно“.

Нужно ли говорить, насколько эти поистине пророческие слова гиганта естествознания бьют не в бровь, а прямо по обезличке, царящей до сих пор безраздельно на любом патефонном предприятии».

– Теперь, – обратился Васька к разъездному корреспонденту Богатыреву, – возьмите, пожалуйста, какую-нибудь книгу, ну, хотя бы с верхней полки. Как она называется? «Сочинения лорда Байрона»? Замечательно. Кстати, кто он такой? Ах, поэт? Английский поэт? Благодарю вас, товарищ Богатырев. Итак, продолжаем…

«Где причина продолжающегося преступного выпуска пластинок легкого жанра. Лучший ответ на этот вопрос даст современный английский твердолобый поэт лорд Байрон. Возьмите хотя бы его последнюю трагедию „Вернер или наследство“…»

Через полчаса была готова статья с цитатами из тридцати двух источников. Секретарша прочитала ее вслух. Редактор плюнул, чертыхнулся и, скомкав васькину статью, бросил ее в корзину. Потом с минуту подумал, опасливо оглянувшись вокруг, вытащил ее из корзины, разгладил и красным карандашом написал: «В набор, корпусом».

Случай на улице братьев Гракхов

– Эй, товарищ, – крикнул толстый веселоглазый гражданин, нежившийся на самой верхней полке, завидев внизу, в тумане, высокого и тощего человека с жиденькой бородкой и кривыми ногами. – Будь добр, поддай пару.

– Я вам, уважаемый гражданин, не банщик, – желчно ответил бородатый гражданин. – Не мое дело пар поддавать. Я, уважаемый гражданин, – ответственный работник. Поддавайте сами.

Бородатый ответственный работник надменно поднял голову, продефилировал в самый угол парильни и, усевшись на первой полке, начал с ожесточением намыливаться.

Толстый гражданин тактично промолчал, покряхтывая спустился вниз и, переваливаясь с ноги на ногу, направился к крану, брезгливо держа в руках покрытую многолетней слизью шайку.

«Ишь сволочь, – подумал бородатый гражданин и с еще большим ожесточением начал натирать мочалкой свое хилое тело. – Держит шайку как ночной горшок. Интеллигенция. Буржуй недорезанный».

Толстый набрал в шайку кипятку, выплеснул его на камни, высившиеся унылой грудой в разверстой пасти печи, и предусмотрительно быстро отпрянул в сторону. Раздалось слабое, еле слышное шипение, и от печки чуть-чуть повеяло теплым паром. Толстый нацедил еще одну шайку, плеснул. Пару не последовало. Не падая духом, настойчивый толстяк хотел нацедить еще одну шайку, но сколько ни крутил кран, из крана не вытекло ни капли кипятку.

– Ну и баня! – вздохнул толстый гражданин и полез снова на полку.

– Баня как баня, – вызывающе выкрикнул из своего угла бородатый ответственный работник. – А что кипятку нет, так это временные неполадки. Дров не хватило. А сейчас вот подвезли дрова. Слышите, колют?

На толстого гражданина это не произвело никакого впечатления.

– Временные неполадки, – заворчал он и обратился к задумчиво сидевшему без дела лысому банщику. – Скажите, пожалуйста, давно вы по вашей специальности работаете? Двадцать два года? Значит, и при прежнем владельце? Так… А тогда тоже оставляли посетителей без горячей воды?

– Да как будто не случалось, – отвечал правдивый банщик, опасливо косясь на насторожившегося бородатого ответственного работника.

Тот огорченно всплеснул руками и закричал из угла:

– Ты, Пахомыч, лучше скажи, какая эксплоатация была у прежнего хозяина. Ты говори, не стесняйся, давай отпор.

– Что касаемо эксплоатации, то при хозяине спору нет, эксплоатация была хоть куда. Прямо скажу, невтерпеж была эксплоатация. Но кипяток, конечно, тек.

Пахомыч собирался было на этом закончить свои воспоминания, но, увидев выражение лица бородатого борца с эксплоататорами, жестко добавил:

– А эксплоатация при хозяине действительно была очень подлая.

И поспешил ретироваться подальше от непривычного для него политического разговора.

Выбравшись из парильной в предбанник, он облегченно вздохнул. На холодном каменном полу, покрытом в целях гигиены соломой, лежали, нежась в послебанной истоме, старожилы. Люди курили козьи ножки и папиросы «Гадость». Они смачно сплевывали на солому и вели истовый традиционный банный спор о том, у кого лошади лучше: у председателя райисполкома или начальника милиции.

Пахомыч присел на корточки, быстро свернул козью ножку и ринулся в дискуссию.

Затухавший было за отсутствием новых аргументов спор разгорелся с приходом Пахомыча с новой силой.

Параллельно продолжался все более обострявшийся разговор и в парильне.

– Ну и городок, – доносился сверху голос толстяка. – На весь город одна баня, да и в той нет горячей воды.

– Пардон-с, гражданин. Ошибаетесь, – волновался бородатый. – Не одна баня, а две.

– То-есть как две, когда мне в гостинице ясно сказали: поезжайте на улицу Братьев Гракхов, там, мол, у нас на весь город одна единственная баня топится.

– Топится одна, а имеются две. Эта – старая, а новая – на Малой Популярной. Только в прошлом году выстроили. Двухэтажная. Куколка. Красавица-баня. По последнему слову техники баня.

– Вот бы вы ее и топили, – а эту – развалину – закрыли бы, – донесся сверху рассудительный басок толстяка.

– Ну, вы это, гражданин, полегче. Нечего государственное предприятие развалиной называть. Довольно странно такие слова слышать на семнадцатом году. А что касается новой бани, то ее пока что топить нельзя.

– А почему нельзя?

– А потому, что в ней трубы замерзли.

– Да ведь нынче лето. Июль месяц, – удивился толстяк.

– Ну и что ж, что июль. Не до бани сейчас рику. Рик сейчас парк культуры строит. Заметьте, при царизме в нашем городе никаких парков культуры не было.

– А баня работала исправно, – возразил толстяк и сел. Он уже начинал терять надежду, что когда-нибудь потечет горячая вода.

– Значит, при капитализме было лучше? – задал его бородатый оппонент каверзный, полный желчи вопрос.

– Выходит, что насчет бань в вашем городе сейчас хуже, – отвечал, не замечая подвоха, толстяк.

– А когда новую баню пустят?

– А тогда будет лучше, – спокойно согласился толстый гражданин.

– А насчет парка культуры и отдыха?

– И насчет парка культуры и отдыха лучше.

– Значит, советская власть все-таки хорошая власть? – иронически спросил бородатый и пронзительно посмотрел на толстяка.

Вопрос был поставлен в упор. Толстый гражданин задумался и прикинул в уме, сколько времени он дожидается горячей воды. Вышло что-то очень много. Он махнул рукой и взбешенный полез с полок.

– Значит, дорогой гражданин, райисполком парк культуры строит? А потом уже за баню возьмется? Так-с. О-ч-ч-ень приятно! А при царизме парка не было? Что вы говорите?! Ах, ах! А вы мне, милый, не скажете, как отсюда поближе пройти к председателю райисполкома? Или к секретарю райкома?

– Уж не насчет ли бани вы, гражданин, с ними собираетесь разговаривать? – язвительно спросил бородатый.

– Вот именно-с. Насчет бани-с, с вашего позволения. Насчет дурацких порядков в вашем городе-с.

– Никаких дурацких порядков у нас в городе нет и не было, – с достоинством ответил бородатый, – за такие слова вы вполне свободно ответить можете. А вот к секретарю райкома с разговорами насчет бань, действительно, только дурак ходить может. Вы бы еще с ним насчет мочалок поговорили. И еще очень интересный факт: вас ответственный работник спрашивает о вашем отношении к советской власти, а вы отмалчиваетесь. И всякую агитацию ведете…

– Боже мой, – простонал вконец расстроившийся толстяк.

– Боже мой, какой дурак! Привязался же мне этот идиот с нелепыми вопросами.

– Ах так! – торжествующе воскликнул бородатый. – «Идиот с нелепыми вопросами»? Так вот вы какой типчик. Ладно!

И бородатый ответственный работник крупной рысью выбежал в предбанник.

В предбаннике никого не было. Все спорщики во главе с банщиком Пахомычем стояли в дверях и продолжали дискуссию о лошадях, имея в качестве отправной точки серую в яблоках райисполкомовскую кобылу, стоявшую у бани.

– Вот пусть Иван Иваныч скажет, – воскликнул Пахомыч, кивая на бородатого. – Пусть он скажет: у кого лошади лучше. Посмотрите, Иван Иваныч, на исполкомовскую кобылку. Разве она может пойти против милицейской? По-моему, ни в жисть.

– Ты, Пахомыч, брось спорить, – отмахнулся бородатый.

– Одевайся поскорей и сбегай в милицию. Скажи: Иван Иваныч велел сказать, что в бане один буржуйчик засел. Контрик. Агитацию разводит. Пусть пришлют кого-нибудь протокольчик составить.

Пахомыч понимающе шмыгнул носом, засуетился, быстро натянул портки, обул на босу ногу сапоги и побежал по улице Братьев Гракхов.

В это время райисполкомовский кучер заметил бородатого.

– Иван Иваныч, – донесся с улицы плачущий голос кучера.

– Я уже полчаса жду. Тут в бане председатель из области моется. Товарищ Парамонов. Я за ним на вокзал ездил встречать, да мы разминулись. Я за ним в гостиницу. А там, говорят, пошел председатель в баню. Так вы, может, ему скажете, что его тут бричка ждет. А то у меня лошадь непоеная.

– Председатель? Из области? – обрадовался Иван Иваныч и вдруг осекся. – А какой он из себя?

Он схватился за голову и, не дожидаясь ответа, ринулся в парильню.

– Кто здесь товарищ Парамонов? – спросил Иван Иваныч прерывающимся от волнения голосом.

– Я – товарищ Парамонов, – отозвался домывавшийся холодной водой толстяк. – Вы что, опять насчет советской власти спрашивать пришли?

– Что вы, товарищ Парамонов, что вы-с, – залебезил Иван Иваныч. – Это я по глупости своей. Прошу пардону. Я, товарищ Парамонов, пришел сказать вам, что из исполкома вам лошадь подана. Оч-чень хорошая лошадь. Полукровочка-с…

Выезжая на Малую Популярную улицу, Парамонов встретил спешивших по направлению к бане милиционера с папкой под мышкой и Пахомыча, деловито поддерживавшего брюки. Лицо у Пахомыча сияло. Он был горд ответственной миссией, возложенной на него Иваном Иванычем.

Рассказ о кондовом хаме

И возбуждал восторги дам

Огнем кулацких эпиграмм.

Явление Пасюкова народу произошло несколько лет назад. В некоем литературном сборище. Встал за столом совсем молодой человек и нараспев прочитал поэму «Караковые буераки».

Он еще не успел закончить чтение. Еще звенели пламенные строфы поэмы:

В курене моем, поверьте,

Сытно было, хорошо.

В сундуках, как тихий ветер,

Шелестел старинный шелк.

Еще исходил Пасюков в безысходной тоске:

Тот далекий милый хутор

Виден мне в пшеничной дали,

Вижу: вот идет как будто

Подхорунжий весь в медалях…

И вдруг в затихшем зале раздался душераздирающий крик. Это известная литературная дама Антонина Мокроглаз от избытка чувств упала в обморок и тут же, не приходя в сознание, написала восторженную статью.

Напрасно более уравновешенные соседи пытались привести ее в чувство. Она на миг приоткрыла свои набухшие от слез веки и простонала:

– Какая прелесть! Да ведь это настоящий поэт кулачества. Какой лиризм! Дайте ему только подрасти. Ну, вылитый ранний Есенин! Какая чудная тоска по старине! Какой слог! Какая антисоветскость! «Вижу: вот идет как будто подхорунжий весь в медалях». Ведь этот подхорунжий так и стоит перед моими глазами. Какая стихийная реакционность! Ах, как чудненько! Нет, нет, пожалуйста, не приводите меня в чувство, – простонала обильно политая водой из графина товарищ Мокроглаз и снова потеряла сознание.

Домой ее бездыханное тело отправили в карете скорой помощи.

И шел дорогой той редактор. Почтенный и безмерно спокойный. Редактор путешествовал в прекрасном. Он был влюблен, в красоту и мечтал о лаврах мецената. Ему хотелось найти большое жемчужное зерно. И чтобы в веках пошла немеркнущая слава, что это большое жемчужное зерно раскопал он – почтенный, уважаемый и безмерно спокойный редактор.

И вот шел дорогой той редактор, встретил юного Пасюкова, взял его рукопись и напечатал ее раз. И еще раз. И еще много, много раз.

Пасюков входил в славу. Его приглашали на банкеты и возили на курорты, хвалили в журналах, воспевали в «Колоратурной газете». Вокруг него плясали, притоптывали, шаманили и били в кимвалы: «Ах, какой интересный! Ах, какой чужденький! Ах, какой реакционненький!»

Соответствующего звания читатели восторженно ахали, ухали, вздыхали, причмокивали, крякали, щебетали, заливались от счастья и изнемогали от неги, закатывали глаза и глотали слюни, падали в обморок и плясали от радости, визжали, стонали и рыдали навзрыд.

У Пасюкова оказалась широкая, удалая натура. Восторженная молва о его веселых похождениях переполнила сердца его почитателей гордостью и счастьем.

– Слыхали? – спрашивали друг у друга завсегдатаи «Кутка писателя», – слыхали, как Пасюков вчера набил морду кондуктору в трамвае? Тот, болван, понимаете, нагло спрашивает у него, у поэта, у такого чудненького поэта, деньги за билет. Ну, Пасюков, конечно, не выдержал этого безобразия и как стукнет этого идиота по морде. У того, ясно, кровь на всю морду.

Пасюков, он ударить может. Силушка в нем сермяжная. Мы с Иван Иванычем так хохотали, так хохотали!

– Знаете, – толковали на другой день на уютном междусобойчике, – вчера Пасюков очень мило издевался над своей женой. Совсем как когда-то, когда еще не было «победоносного пролетариата». Он таскал ее за косы как бог, как ангел, как настоящий довоенный муж. Ах, какой милый хам! Какой избяной хам! Какой кондовый хамчик! Какая шикарная сермяжность!

Пасюкова распирало от денег. В «Кутке писателя» его встречали угодливо изгибавшиеся официанты. Он бросал им червонцы и требовал поклонения. И поклонение следовало.

– Кто единственный на всю Россию поэт? – вопиял упившийся славой и водкой Пасюков. И тыкал в самого себя перстом. – Я единственный на всю Россию поэт. Я единственней всех. Что мне советская власть. Захочу – полюблю, захочу – разлюблю. Меня сама Мокроглазиха денно и нощно славит. Меня сам ответственный редактор родным называет.

Горы бутылок, нагроможденные на письменном столе Пасюкова, мешали ему писать. Пасюков ходил по знакомым, гулял с тросточкой по широким кудрявым московским бульварам и изнемогал от сермяжности. Он бросил курить папиросы. Даже самые дорогие. Он перестал курить табак. Даже самый импортный. Он круто набивал свою трубку фимиамом и с наслаждением затягивался.

С сожалением, смешанным с нескрываемым презрением, смотрел он на молодых инженеров, проводивших бессонные ночи над чертежами великолепных изобретений, на химиков, напряженно вычислявших заветные формулы, на писателей и поэтов, упорствовавших в боях за убедительное, ясное слово, за книгу, нужную Советской стране.

– Разве это жизнь! – иронически восклицал он. – Ну, выдумают еще одну машину, еще один препарат, еще один, извините за выражение, тук, напишут еще один роман. А потом что? А потом снова садятся за работу. Нет-с. Извините. Слуга покорный. Я – поэт. Настоящий поэт. Вот напишу поэму и потом год, два, три года желаю и буду жить вовсю. И хамить буду. Настоящий поэт должен хамить. Например, Есенин. Например, я.

– Вы бы как-нибудь перековались, Пасючок, – ласково увещевали его не самые восторженные его почитатели. – Все-таки, знаете, как-то неудобно. Все-таки, знаете ли, у нас советская власть. А вы, извините, кулацкий апологет. Может быть, все-таки перековались бы полегоньку?

– Мне и так хорошо, – рассудительно отвечал Пасюков, – меня и так печатают и так хвалят. Ваше дело – перевоспитывать, мое – хулиганить.

– Бросьте хамить, – усовещали Пасюкова рассудительные люди. – Как-то неудобно. Разговоры про вас ходят нехорошие.

– И пусть ходят. Во-первых, мне от них только известность прибавляется. А во-вторых, все это жидовские разговорчики…

Тут уже на что Пасюков волю чувствовал и тот испугался. Дернула его нелегкая выговорить слово «жид»… Он опасливо посмотрел на лица своих слушателей. И действительно, все они явно смутились, минуту застенчиво промолчали. Но потом оправились от смущения и восторженно заахали: «Ну, совсем как Геббельс! Антисемит, хамит. Ах, какой непосредственный! До чего интересно такого перевоспитывать. Не страшно, если один поэт и будет у нас ходить в антисемитах».

Тогда Пасюков развернулся вовсю…

И вдруг появилась в газетах статья. И в этой статье Пасюкова назвали его настоящим именем: классовым врагом и грязным осколком буржуазной литературной богемы.

Почитатели Пасюкова спрятались по своим щелям. Остальные начали говорить о нем полным голосом как о враге, как о пакости, от которой нужно очистить советскую литературу.

А Пасюков продолжает ходить по улицам и кабакам, спокойный и веселый.

– Вот это реклама, – радуется он в кругу своих друзей. – Теперь меня вся страна узнает. Теперь я по червонцу за строчку брать буду.

– А может быть, тебя, Пасючок, теперь приглашать не будут, – осторожно спрашивают его тактичные почитатели.

– Будут, – уверенно отвечает сермяжный Пасюков. – И не такое со мной случалось – и то ничего. Пригласят…

Есть основания предполагать, что на сей раз Пасюков ошибся.

Конец карьеры Шерлока Холмса

(Последний рассказ доктора Ватсона)

Чудесный майский день был на исходе. Мы сидели с моим другом в комфортабельном номере одной из фешенебельных московских гостиниц и изнывали от потока излишних услуг, расточавшихся нам администрацией гостиницы. Каждая наша просьба и пожелание выполнялись с такой торжественностью и такими помпезными подробностями, как будто мы были послами влиятельной державы, приглашенными на королевский прием в Букингэмский дворец.

Когда официант в белом традиционном переднике, изгибавшийся как гибкая лоза в бесчисленных поклонах, оставил нас, наконец, наедине с превосходно сервированным для ужина столом, Шерлок Холмс, не проронивший во все время этой экзотической церемонии ни одного слова, выколотил трубку и, любовно разглядывая ее, задумчиво начал:

– Вы, Ватсон, всегда сопровождая меня в наиболее интересные из моих приключений, безусловно усвоили уже себе основную прелесть моей профессии. Главное в ней – не борьба с оружием в руках, не пальба из кольтов и не гонка на автомобиле за поездом. Вся прелесть – в распутывании логического клубка, в раскрытии тайны, существующей где-то под боком у тех, которые должны были бы ее разгадать в первую очередь. Когда все раскрыто и становится известным, где притаился преступник, нам делать уже нечего. Тут уже начинается сфера приложения вооруженных сил порядка. Вспомните хотя бы…

Резкий звонок телефона прервал его слова.

– Это телефон номер 3-94-33? – раздался из трубки взволнованный женский голос.

– Вспомните хотя бы знаменитую историю о страшной находке в Брест-Литовске. Это случилось лет тридцать тому назад. Среди невостребованных грузов на багажной станции была обнаружена корзина, начавшая издавать страшное зловоние. Когда ее вскрыли, глазам присутствующих представилось полное ужаса зрелище. Полуразложившийся женский труп с вырезанными щеками. В окровавленном белье метки были вырезаны. Фамилия адресата, которому надлежит получить корзину, была, конечно, вымышлена, равно как и фамилия отправителя. И все же…

Снова тревожно залился телефонный звонок.

– Будьте добры, позовите к телефону гражданина Кошке.

– Простите, сударыня, вы, очевидно, не туда попали.

– Ну, тогда Марью Ивановну из двенадцатого номера.

– Простите, сударыня, тут Марьи Ивановны тоже нет.

– Боже мой, но это 3-24-33?

– Нет, сударыня, это 3-94-33…

– Ах, простите, – донесся из телефонной трубки плачущий женский голос. – Прямо удивительно, как это станция все время умудряется перевирать номера телефона…

– Так, вот, – невозмутимо продолжал мистер Холмс, задумчиво раскуривая трубку, – несмотря на вымышленные фамилии адресата и отправителя, несмотря на отсутствие меток на белье, убийца, оказавшийся содержателем мелкой московской гостиницы, все же был найден. Может быть, помните, в «Таймсе» ему была посвящена не одна сотня строк. Николай Викторов. Он украсил потом своей персоной отвратительный букет сахалинской каторги. Детектив, ведший следствие, установил, что обе вымышленные фамилии начинались на букву «В». Наиболее вероятно было, что на эту букву начиналась и фамилия действительного отправителя страшной посылки, так как взволнованному до последней степени человеку в голову приходят всегда фамилии, начинающиеся той же буквой, что и его собственная. Эта небольшая логическая зацепка плюс осмотр белья убитой, которое по своей убогой роскоши вероятней всего принадлежало женщине легкого поведения, и составили руководящую нить для дальнейших розысков. Представьте себе огромный миллионный город…

Тут телефонный звонок в третий раз прервал торжественную вечернюю тишину.

На этот раз телефонную трубку взял мой друг. Я отмахнулся от этой бесцельной и раздражающей операции обеими руками. Однако, к моему удивлению, Шерлок Холмс не бросил телефонной трубки. Любезно поговорив минуты две с невидимым своим собеседником, он записал что-то в своей записной книжке и обратился ко мне со ставшим уже традиционным вопросом: согласен ли я, Ватсон, через полчаса выехать с ним по чрезвычайно интересному делу? Куда? На юг СССР, в город Новороссийск.

– Мне только что сообщили, что в Новороссийске, на вокзале, в камере хранения ручного багажа уже долгое время лежит невостребованным какой-то загадочный чемодан. Справедливо предполагая, что с этим связана какая-то тайна, администрация просит меня срочно прибыть в Новороссийск, чтобы присутствовать при вскрытии чемодана…

Через два дня мы были уже на новороссийском вокзале, в тесном помещении камеры хранения ручного багажа. Запыленный неказистый чемодан лежал на грязном дощатом прилавке. Чуть взволнованный Холмс собрался было закурить свою трубку, но, заметив плакат «не курить», смущенно спрятал ее в жилетный карман.

– Пожалуйста, курите, – любезно сказал ему один из руководящих станционных работников, – вы видите, тут все курят.

Действительно, невзирая на плакат в помещении камеры курили все, кому не лень.

Наконец, явились все приглашенные. Заведующий камерой стер с чемодана многодневную пыль. Затем с тщательной осторожностью были развязаны веревки и открыты замки. Когда в результате всех этих операций чемодан раскрылся, общий вздох удивления огласил камеру. Чемодан был наполнен недоставленными письмами: простыми, заказными, спешными и международными…

* * *

– Нам придется, милый Ватсон, еще сегодня по горячим следам выехать в Анапу, – промолвил после некоторого раздумья Шерлок Холмс.

Не задавая лишних вопросов, я молча упаковал свои вещи, и через десять минут изящный «линкольн» бесшумно подкатил нас к пассажирской пристани огромного Новороссийского порта. Еще четверть часа, и белоснежный катер, деловито пыхтя, повез нас в крохотный курортный городок, расположенный на живописном берегу Черного моря.

Детально изучив за долгие годы нашего знакомства привычки моего знаменитого друга, я ни о чем не расспрашивал его, зная, что он сам поставит меня в известность о своих заключениях, лишь только он придет к какому-нибудь определенному выводу.

И действительно, не успела еще скрыться за горизонтом живописная панорама Новороссийска, как Шерлок Холмс, до этого задумчиво расхаживавший по миниатюрной палубе катера, присел рядом со мной и, пуская голубоватые клубы ароматичного дыма, начал:

– По совести говоря, доктор, придется, наверно, немало поработать. Но мне почему-то кажется, что мы уже находимся на верном пути. Вы обратили, я надеюсь, внимание на тот интересный факт, что все обнаруженные в чемодане письма были адресованы в Анапу. Больше того, на всех конвертах варьируется только несколько названий улиц. Есть основание предполагать, что мы в данном случае имеем дело с улицами, входящими в один из маршрутов, ежедневно проделываемых джентльменами, разносящими письма, или, как их здесь называют, письмоносцами. Подтверждение этой моей догадки я надеюсь получить через несколько часов в личной беседе с дирекцией местной почты. Небольшая рекогносцировка на месте поможет нам выяснить мотивы этого оригинального преступления. Что же касается фамилии преступника, то она скорее всего начинается на ту же букву, что и объявленная при сдаче на хранение чемодана, т. е. на букву «В». Нет, конечно, никакого сомнения, что значащаяся в документах камеры фамилия сдатчика «Вейкшта» явно выдумана. Сообщать свою подлинную фамилию было бы, конечно, подлинным безумием.

Затем наша беседа незаметно перешла на восхищение красотами Черноморского побережья, и изумительные его виды дали нам богатую пищу для разговоров до самого момента прибытия в Анапу.

Мы пошли с Холмсом по тихим улицам Анапы. Изредка он останавливался, вынимал лупу и шаг за шагом исследовал пышный кустарник, красиво обрамлявший тихие городские тротуары. И почти каждый раз эти тщательные поиски увенчивались успехом. К концу первого часа поисков карманы Холмса уже были доотказу переполнены отсыревшими, запыленными и измятыми не доставленными адресатам письмами и открытками.

– Да-а-а, – произнес задумчиво Холмс, – клубок начинает запутываться. Чья-то таинственная рука старается всеми способами подорвать доверие к почте. Придется, пожалуй, предупредить местного мэра еще сегодня до конца следствия. Попробуем поискать еще ка той улице… Стой! – закричал он вдруг, резко повернувшись и молниеносно выхватив из кармана револьвер. – Руки вверх!

Громкий испуганный рев трех здоровых детских глоток был ответом на грозное восклицание знаменитого детектива. Трое малолетних анапских джентльменов, подняв вверх измазанные и исцарапанные руки, горько плакали, с ужасом взирая на зияющее дуло револьвера. Нужно сказать, что и сам Холмс, удостоверившийся, что таинственный шорох и треск, раздававшиеся некоторое время вокруг нас, создавали такие юные граждане, чрезвычайно смутился и сунув револьвер в карман, затребовал от них немедленных объяснений.

– Напрасно вы, гражданин, в нас револьвером тычете. Вы только сегодня начали искать письма, а мы уже который месяц каждый день собираем конверты и открытки. Тут, гражданин, на всех хватит: и на вас и на нас.

– На этой улице собираете? – осведомился Холмс.

– Почему на этой? У нас их на всех улицах хватает. Мы недавно даже целую сумку почтальонную нашли. Писем там было!..

Шерлок Холмс взволнованно потер руки.

– Скорее на почту, – бросил он мне, – нужно немедленно информировать директора о невероятном преступлении, ежедневно творящемся таинственной преступной рукой. Не хотел бы я быть на месте этого несчастного директора почты. Вдруг такое известие сваливается на голову.

* * *

– По некоторым причинам, которых нам пока не хотелось бы объяснять, разрешите, сударь, не раскрывать своего инкогнито, – заявил несколько торжественно Холмс, крепко пожимая руку директора почты. – Нам было бы очень интересно получить несколько разъяснений по чрезвычайно интересующему нас вопросу.

В ответ директор почты вяло поморгал глазами, что, очевидно, должно было означать согласие.

– Не будете ли вы настолько любезны сообщить, имеются ли среди письмоносцев вверенной вам конторы люди, носящие фамилию, начинающуюся на букву «В».

Директор задумчиво почесал затылок, беззвучно зашевелил губами и, глубоко вздохнув, отрицательно качнул головой.

– В таком случае разрешите узнать, не приходилось ли вам слышать о каком-нибудь подчиненном вам нерадивом письмоносце? О человеке, который, я сказал бы, недостаточно внимательно относится к своим обязанностям и даже иногда задерживает доставку писем адресатам? Не исключены и случаи пьянства с его стороны.

– Разве всех упомнишь, – ответил директор почты, сладко потягиваясь в кресле. – Конечно, приходилось слышать.

Случается, не только задерживают, а и вовсе не доставляют писем.

– Мне бы не хотелось вас огорчать, гражданин директор, – сказал Шерлок Холмс и извлек из кармана пиджака подобранную на улице корреспонденцию.

– Нашли на улице? – спросил директор, спокойно взглянув на груду грязных конвертов и открыток. – Занесите их завтра к моему заместителю. Он их просмотрит и, пожалуй, разошлет адресатам…

Холмс оторопело посмотрел на невозмутимого директора.

– Позвольте, – вскричал он, – да знаете ли вы, что на новороссийском вокзале найден целый чемодан недоставленных анапских писем?

– А известно, кто сдал чемодан? – неожиданно взволнованно спросил директор.

– Какой-то мифический Вейкшта.

– Ах, Вейкшта, – облегченно вздохнул директор, – ну, слава богу, он уже у нас сейчас не работает. Ишь ты, сукин сын, – с восхищением добавил он, – значит, говорите – целый чемодан? Вот здорово! То-то он мало задерживался на работе. Значит, он все время письма не относил, а складывал в чемодан, а потом, когда уволился со службы, уехал в Новороссийск и сдал чемодан на хранение. Ай да он!

– Значит, это не вымышленная фамилия? А нельзя ли узнать?..

– Да чего вы ко мне с вопросами пристали! Шерлоки Холмсы драные? – окрысился вдруг директор почты и подозрительно посмотрел на нас…

Когда мы вышли из комнаты, Шерлок Холмс, зябко подняв воротник пиджака и надвинув на лоб шляпу, спокойно закурил и чуть дрогнувшим голосом сказал:

– Ну вот и кончилась, дорогой мистер Ватсон, моя карьера. Хватит. Дряхлеть начал. Да не возражайте, милый доктор, я это решил окончательно. Подумать только, взяться с серьезным видом за расследование преступления, о котором директор почты говорит совершенно спокойно, как об обыкновенном явлении…

– Да ведь учтите, Шерлок, что это не обыкновенное, не нормальное учреждение. Ведь это почта, – попытался я возразить.

– Не придумывайте для меня, милый доктор, смягчающих обстоятельств. Я должен был сразу учесть, что имею дело с ведомством связи. Стар я уже стал, доктор.

За окном благоухала чудесная субтропическая летняя ночь. Трещали цикады. Торжественно шумело море. И о чем-то задумчиво пели черные нити телеграфных проводов.

– «Шерлоки Холмсы драные», – вспомнил великий сыщик слова директора почты, грустно улыбнулся и принялся насвистывать скрипичный концерт Мендельсона.

Золотой гусь

Старик любил покушать. И особенно он любил гусей.

В этом, право же, не было ничего сверхъестественного. Поджаренный румяный гусь, особенно с яблоками, безусловно представляет собой очень привлекательное блюдо.

За несколько дней до нового года старику позвонили по телефону:

– Это обойдется, правда, рублей по тридцать с души, но зато каждый из нас наряду со всякими другими приятностями насладится замечательной гусятиной. Как твое мнение, Алеша?

– Странный вопрос, – ответил с подъемом наш герой, – конечно, я согласен.

Есть особая прелесть в настроении человека, собирающегося через два-три часа вкусить в кругу веселых и жизнерадостных друзей чудесной румяной гусятины. Мы сравнили бы эти переживания с теми, которые испытывает каждый из нас, приступая к приему внутрь блинов, отбивной свиной котлеты, шашлыка по-карски и тому подобных аппетитных продуктов изысканной европейской и азиатской кухни.

Спору нет, все это чрезвычайно достойные, вкусные и питательные блюда. Но до гуся им все же далеко. Гусь – вне конкуренции.

Алексей Абрамович был поэтому в особо приподнятом настроении. В новом шикарном костюме, в белоснежной сорочке, повязанной галстуком самой безукоризненной импортной расцветки, сидел он за письменным столом и дописывал стихотворение-тост, которое он собирался прочесть в торжественный момент появления дымящегося гуся на пиршественном столе.

Телефонный звонок раздался над его ухом как раз в тот момент, когда поставлена была последняя точка в стихотворении.

– Слушай, мужественный старик, выяснилось, что народу будет значительно больше, чем ожидалось. Боюсь, что не хватит посуды. Захвати-ка с собой полдюжины глубоких тарелок. Да, чуть не забыл, забеги по дороге за бутылкой уксуса.

– Есть, капитан, – молодцевато ответил Алексей Абрамыч. – Когда прикажете становиться на работу?

Оказалось, что нужно было выезжать немедленно. И через пять минут старик отбыл на трамвае «А» с тарелками и большой бутылкой уксуса в руках. Еще через десять минут он, тяжело дыша и обливаясь седьмым потом, поднялся на пятый этаж дома, в котором была назначена новогодняя встреча друзей.

Он долго чиркал спичкой, прежде чем увидел на обитой войлоком двери квартиры № 43 записку:

Милый Алеша, собирается так много народу, что моей квартиры не хватит. Все скопом ушли на Сыромятники, дом № 14, квартира 32. Будет весело. Шпарь трамваем «Б».

Двадцать минут трамвайных страданий – и Алексей Абрамыч вошел в широкие ворота огромного жилищного комбината.

Где найти тридцать второй номер? В каком из двенадцати совершенно одинаковых по окраске, планировке и внешней отделке корпусов? Черная доска величиной с добрую волейбольную площадку, доска, на которой маленькими буковками белели номера квартир и фамилии ответственных съемщиков, висела так высоко и освещалась такой крохотной лампочкой, что разобраться в надписях не было никакой возможности.

Совершенно озверевший после получаса странствований по коридорам и парадным доброго полудесятка корпусов, наш герой нашел, наконец, квартиру № 32. Пришлось долго стучаться, пока заспанная гражданка не полуоткрыла на цепочке дверь.

– Вы, дорогой гражданин, не туда попали. Никаких новогодних встреч у нас не предвидится. Шляются всякие… – раздраженно прошипела она и с шумом захлопнула дверь перед самым носом оторопевшего Алексея Абрамыча.

– Неужели перепутал адрес? – разволновался он и, бережно поставив стопку тарелок и уксус на ступеньки, вытащил записку. Закорючка на двойке была подозрительна. Может быть, это была девятка. Тогда нужно идти в квартиру номер тридцать девять.

Еще на площадке перед тридцать девятой квартирой слышны были веселые голоса и шум посуды. Алексей Абрамыч постучался и вошел в квартиру, полную предпраздничной суеты.

* * *

В то время как наш герой, ожесточенно действуя локтями, проталкивался в трамвае к выходу, чтобы выйти у Сыромятников, в одном из московских клубов сослуживцы Алексея Абрамыча коллективно терзались угрызениями совести.

– По-моему, мы все-таки слишком уж зло разыгрываем старика: у него может из-за нас пропасть встреча нового года, – произнес наиболее мягкосердечный из них, обводя рассевшихся вокруг стола сослуживцев увлажненным взором.

– Да-а-а, – протянули хором остальные и опечаленно покачали головами.

– Но, с другой стороны, товарищи, пусть он побегает немножко с тарелками подмышками. Небось, он нас не пожалел, когда разыгрывал в последний раз.

Все углубились на минуту в воспоминания, и лица их понемногу приняли жестокое выражение.

– Пусть побегает, – решили они, наконец. – Побегает, а потом обязательно придет сюда.

Прошло, однако, пятнадцать, двадцать минут, полчаса. Потом часы пробили двенадцать, все закричали «ура», музыка заиграла туш. А Алексея Абрамыча все не было видно. Разошлись часа в три ночи, полные позднего раскаяния.

* * *

В квартире № 39 Алексея Абрамовича встретили дружными приветствиями и аплодисментами.

– Со стихами или без стихов, товарищ Схимников?

– Со стихами, конечно, со стихами, – откликнулся он и озабоченно справился. – Тарелки кому сдавать?

Избавившись от тарелок и уксуса, Алексей Абрамыч осмотрелся. В большой комнате толпилось человек десять его знакомых по работе в радио артистов, певцов, музыкантов, человек пятнадцать незнакомых граждан и никого из его сослуживцев.

«Ищут, небось, голубчики, тридцать вторую квартиру», – подумал он не без злорадства.

Скрипач Петриков подвел Алексея Абрамыча к седоусому гражданину в новом шерстяном костюме и с орденом Ленина.

– Знакомьтесь, – сказал он, – мастер Энергокомбината Алексей Петрович Степанов, кавалер ордена Ленина и ответственный съемщик данной квартиры, а это, Алексей Петрович, – известный поэт юморист Алексей Абрамыч Схимников.

Минут за десять до наступления нового года с катка, запыхавшись, прибежал сын Алексея Петровича, вузовец Володя.

– Неважные, наверное, конечки? – сочувственно спросил тоном матерого знатока Схимников. Он написал за последний год минимум два десятка стихотворений, в которых в порядке жестокой самокритики развенчивал качество этих популярных средств кругового передвижения. – Разболтанные, наверное, конечки?

– Да нет, почему же? Коньки уже стали делать сейчас неплохие, – возразил на ходу Володя и бросился ставить электрический чайник. Он вспомнил, что не успел побриться.

К великому изумлению Алексея Абрамыча чайник повел себя вполне добросовестно. Он исправно вскипятил воду, не распаялся. Чайник, как выяснилось из расспросов, имел на редкость ровный характер и вел себя точно так же уже добрых полтора года.

Но вот часы пробили двенадцать, собравшиеся подняли бокалы, посыпались тосты. Алексей Абрамыч прочитал заготовленное еще заранее стихотворение-тост. Все долго хлопали.

Вскоре на столе появился огромный поджаристый гусь, и Алексей Абрамыч наряду со всеми остальными гостями вкусил этой пищи богов. А затем начался настоящий концерт. Актеры читали рассказы. Скрипачи, пианисты и певцы, как торжественно объявлял каждый раз Алексей Абрамыч, взявший на себя роль конферансье, выступали в собственном репертуаре.

Только в половине четвертого Алексей Абрамыч вспомнил и обеспокоился о судьбе своих сослуживцев, так и не появившихся на этой вечеринке. Он высказал хозяину квартиры беспокоившее его чувство; услышав ответ Алексея Петровича, в изнеможении опустился на стул.

Никто из его сослуживцев и не ожидался на квартиру к Степанову. Алексей Петрович, растроганно обнимая нашего героя, торжественно заявил ему, что он страшно рад, что познакомился с Алексеем Абрамычем, хочет продолжать с ним знакомство и очень доволен, что последний совершенно случайно попал на встречу нового года, устроенную на его квартире старыми кадровиками Энергокомбината.

Гостей развозили по домам в заводском автобусе.

Сослуживцы Схимникова собирались первого января в редакцию с тяжелым чувством. Предстояла чрезвычайно грустная встреча с Алексей Абрамычем, у которого в результате их далеко зашедшего розыгрыша пропала встреча нового года. После долгого совещания отрядили сотрудника для срочных покупок.

– Алеша, – пробормотал смущенно заикаясь Крюков (тот самый, который вел накануне со Схимниковым телефонные переговоры), – Алеша, мы должны перед тобой глубоко извиниться. Из-за нашего глупого розыгрыша у тебя пропал вчерашний вечер. Прими же от нас в компенсацию шикарного жареного гуся выше средней упитанности. Ешь его, Алеша, и не обижайся на нас.

– Чудесно, – ответил Алексей Абрамыч ухмыляясь, – значит, уже два гуся получаются. – Так сказал Схимников и торжественно развернул объемистый пакет. Он извлек из пакета полдюжины тарелок, бутылку уксуса, ножи, вилки, ситный хлеб, пеклеванный батон, калачи, баранки и… огромного жареного гуся.

– Этого гуся я принес вам, уважаемые граждане, в подарок. Дарю вам его ото всей души. Вы его честно заслужили. Если бы не ваш розыгрыш, я никогда не увидел бы столько интересных людей и вещей, как вчера. Теперь я настоящими темами для стихов обеспечен на весь наступивший год…

Есть особая прелесть в настроении человека, собирающегося вкусить в кругу веселых и жизнерадостных друзей чудесной румяной гусятины. Мы сравнили бы эти переживания…

Впрочем, на этом мы уже достаточно подробно останавливались в начале нашего традиционного новогоднего рассказа.

Памфлеты и сатира

Неоконченная симфония

Эта проклятая история не дает мне все время покоя, И самое неприятное в ней то, что я по сей день не могу твердо сказать себе, произошло ли это странное происшествие во сне или наяву. Много фактов говорит с одинаковой убедительностью как за первый, так и за второй вариант.

Во всяком случае, это случилось совсем недавно. На улице стояла плотная, как стена, метель. Восьмой час был на исходе. Одинокие и слабые огни фонарей пробивались сквозь густую пелену снега, как проблески далеких звезд. Боюсь утверждать, но кажется где-то выли собаки.

Еле различая дорогу, больше ощупью, добрался я до фундаментальной колоннады консерватории, сдал на вешалку отяжелевшее от снега пальто, сбросил калоши и по широкой, уютной лестнице вошел в зал.

Тут я с удовольствием констатировал, что место мне попалось на редкость удачное – крайнее, около самой двери.

Конечно, речь идет не об особо удачных акустических свойствах боковых мест или, скажем, о том, что с этих мест всего удобней следить за выражением лица дирижера. Просто – ближе к дверям, а следовательно, и к вешалке.

Вы, наверное, замечали на концертах удивительных людей, которые, вместо того чтобы пожирать глазами оркестр и дирижера, копошатся в партитуре исполняемой симфонии. Они следят с напряженным вниманием за каждой нотой, извлекаемой из многоликого и многоголосого оркестра властной рукой дирижера и сличают их с нотами, предусмотрительно принесенными с собой из дома. Некоторые наивные люди смотрят на этих страстных меломанов с благоговением и даже священным ужасом. А зря.

Это очень обыкновенные люди – любители партитур. Просто по нотам видней, когда симфония подходит к концу. И вот, как только они видят по партитуре, что скоро симфония, закончится, тут они в срочном порядке сворачивают в трубку свои ноты и быстрым шагом кидаются к дверям. Чтобы первыми прибежать к вешалке.

Конечно, на заре музыкальной жизни дело обстояло значительно проще. Взять хотя бы древних греков. У древних греков дело действительно обстояло очень просто. Приходили, например, тогдашние граждане в театр, чтобы послушать музыкальные состязания в честь некоего Аполлона Дельфийского. Поскольку наука в те времена не додумалась еще до изобретения калош и дамских ботиков, граждане спокойно сидели в сандалиях и выходных тогах, с головой окунувшись в море звуков. Если, предположим, несмотря на мягкий и влажный морской климат, было прохладно, граждане, выходя из дому, одевали разные там стеганые тоги, а которые древние греки были побогаче, напяливали на себя барашковые и далее пыжиковые тоги.

Театры в ту отдаленную пору были довольно открытые, и древнегреческие любители музыки в чем приходили, в том и сидели. Не до вешалок было в ту довольно дикую эпоху. Зато, когда и кончался тогдашний концерт, никакого шума или там, скажем, свалки тоже не было. Подойдут бывало древние греки величавой поступью к отличившимся музыкантам, возложат на ихние головы полагающиеся венки – и той же величавой поступью, тихо и смирно, не толкаясь, разойдутся по домам.

Так вот, прихожу это я в Большой зал Московской консерватории и с удовлетворением вижу, что место мне попалось удачное – у самых дверей.

Очень приятно. В скорости был дан последний звонок, и все мы, собравшиеся в зале, начали ждать появления на эстраде знаменитого и дорогого нашего заграничного гостя Джона Федотова (Рио-де-Жанейро), на обучение которого Саратовская государственная консерватория в свое время ухлопала не мало забот и денег.

И вот выходит на эстраду изящный гражданин в импортном фраке. В руках у него палочка. И это как раз и есть дирижер. Он стучит палочкой по пульту и высоко поднимает руки.

Тут бы и политься широкой волной звукам «Неоконченной симфонии» покойного композитора Шуберта. Но звуков почему-то не последовало. Дирижер помахал, помахал руками и остановился. Оглядывает он с удивлением сцену и никого на ней не видит. Ни одного музыканта. Музыканты опоздали. Немного погодя – начали они собираться. Сначала один скрипач пришел, затем другой, третий. Задыхаясь, красный от спешки, прибежал гражданин с блестящей трубой невероятной величины, уселся и срочно включился в ансамбль. Между прочим, ансамбль пока что получался жидковатый.

Потом литаврист забежал на огонек и принялся настраивать литавры. Одним словом, не прошло и каких-нибудь пятнадцати-двадцати минут, как собрался, наконец, полный состав оркестра.

Конечно без сутолоки дело не обошлось. Арфисту, например, пришлось пробиваться на свое место сквозь плотные и неприступные ряды работников деревянных и медных инструментов. Круглый, как колобок, флейтист долго встревоженным шепотом спрашивал у соседей, не опоздал ли он, упаси боже, не сорвал ли он тем самым выполнение музпромфинплана и не видал ли кто-нибудь, кстати, где завалялись его ноты. И, наконец, и самую последнюю минуту явился отчаянно высокого роста контрабасист и громко, на весь зал, извинился перед дирижером:

– Простите, пожалуйста, Джон Джоныч, – сказал он, – никак не мог поспеть раньше. Трамвай…

– Пожалуйста, – благосклонно ответил ему заграничный гость на чистейшем русском языке, – с кем не случается. Трамвай, он действительно, тово…

Стоит ли передавать справедливое чувство возмущения, охватившее всех сидевших в зале.

– Безобразие, – кричали мы все и бешено затопали ногами. – Разве так относятся к музыке! Местком ваш где? Где ваша производственная дисциплина!

Но в общем все в скорости успокоились, и давно ожидаемые звуки симфонии как и намечалось раньше, полились широкой волной…

Рядом со мной сидел пожилой гражданин, внимательно следивший за партитурой. И хотя мое место и было около самой двери, но предосторожность никогда но мешает. Исходя из этих соображений, я время от времени приглядывался к выражению его лица. И вот, как только я заметил, что блаженная улыбка восторженного меломана понемножку стала уступать место тревожным подергиваниям лицевых мышц для самого непосвященного человека стало совершенно ясным, что концерт подходит к концу. Энергичным рывком я вскочил с места, чтобы ценою любых жертв пробиться к вешалке.

Но тут совершенно неожиданное и, я даже сказал бы, небывалое в истории концертного дела обстоятельство настолько поразило меня, что я буквально окаменел от удивления и возмущения.

Несмотря на то, что концерт еще не кончился, одни за другим начали срываться со своих мест и убегать за сцену скрипачи, флейтисты, альтисты, тромбонисты. На полутоне прервал свою игру один из восьми виолончелистов и, кое-как натянув чехол на свой громоздкий инструмент, бросился к двери, высоко держа над головой, как знамя, неуклюжее и легкое тело виолончели. Уже у самых дверей он был остановлен властным окриком дирижера. Приостановив на минуту игру оркестрантов, маэстро попросил виолончелиста захватить на вешалке и его шубу и калоши. Виолончелист в знак согласил кивнул головой и мгновенно скрылся за сцену.

Оркестр таял на глазах у публики со все прогрессирующей быстротой. Еще вот-вот он состоял из ста человек. Потом он стал насчитывать но больше семидесяти. Потом пятьдесят, тридцать, двадцать, десять. Скоро на сцене остался всего только квартет, превратившийся за несколько минут в трио, а затем и дуэт. Последние двадцать тактов симфонии исполнял соло один фаготист. Он добросовестно дул в свой верный инструмент, и его гнусавый, несколько суховатый тенорок одиноко звучал на огромной опустошенной сцене.

Но вот настал последний такт, и фаготист что-то отчаянно крикнув дирижеру, сорвался с места и пропал в дверях. Дирижер помахал еще немножко руками, но, убедившись в тщете своих усилий, сунул палочку в папку с нотами и быстро побежал за кулисы, не оборачиваясь на громкие свистки публики.

Он не имел оснований особенно доверять виолончелисту. Тот мог и забыть о данном ему поручении.

Все происшедшее на столько непохоже на то, что я привык видеть в наших концертных залах, что я до сих пор не могу окончательно решить, – было ли это во сне, или наяву. Хотя, скорее всего это случилось во сне. Наяву я ни в коем случае не мог бы увидеть, как разбежался под конец концерта оркестр, ибо никакие силы не могут меня удержать в зале, когда концерт подходит к концу и дорога к вешалке еще свободна.

Ограбление банка «Пирпонт Фью и сын»

Ради бога, не волнуйтесь, господа, – пророкотал ласковым баритоном Бриллиантовый Джонни, просовывая в окошечко, за которым священнодействовали кассиры, новенький полированный двенадцатизарядный револьвер. – И если вас не затруднит, – прибавил он, – не откажите в любезности поднять вверх ваши уважаемые руки.

Вслед за этими полными теплого лиризма словами, трое джентльменов, чуждавшиеся, очевидно, дешевой популярности и надевшие поэтому черные шелковые маски, не спеша, но и не особенно мешкал, переложили в три изящных чемодана все содержимое монументальной кассы банкирского дома «Пирпонт Фью и Сын».

– Мне почему-то кажется, что все вы безумно влюблены в жизнь, – заметил дальше проникновенным голосом Бриллиантовый Джонни помертвевшим от ужаса кассирам, тоскливо провожавшим глазами направлявшихся к выходу джентльменов в масках. – И если я не ошибаюсь, все вы настолько благовоспитанны, что не откажете джентльмену, в его скромной просьбе…

– Простите, что я вас прерываю, сэр, но у меня сложилось мнение, что вы кончите свою жизнь на электрическом стуле, – попытался морально повлиять на Джонни старший кассир.

– Вы все наверно горите законным желанием узнать, в чем может состоять просьба такого ненавязчивого джентльмена, как я, – продолжал журчать Бриллиантовый Джонни, не обращая внимания на бестактный выпад кассира, – Вы бы меня очень обязали, если бы не омрачили мой отъезд из банка излишним шумом на улицах нашего города или по крайней мере отложили бы это возмутительное нарушение тишины и спокойствия, в котором наш город так нуждается, по меньшей мере на полтора часа. Мне кажется, что наилучшим выходом из положения будет для вас, если вы посвятите часика полтора-два приятной и непринужденной беседе на любые темы под гостеприимной крышей этого дома. Я надеюсь, что и все остальные джентльмены, – Джонни кивнул на остальных служащих и клиентов банка, испуганно застывших под душами револьверов четырех его помощников, – примут в беседе самое дружеское теплое участие. Я сам с наслаждением присоединился бы к ней, но, увы, меня ждет внизу машина и дела. Впрочем, мои коллеги останутся тут для того, чтобы некоторое время поддерживать вашу изысканную светскую беседу.

Через минуту удаляющийся рокот мощного мотора растаял в вечерней тишине улицы.

Четверо оставшихся молодцов Бриллиантового Джонни домовито расположились около дверей и закурили сигары.

– Ну что ж, – благодушно сказал один из них, обращаясь к все еще не оправившимся от испуга служащим и клиентам банка, – времени свободного у нас много, давайте поболтаем, – И он еще с минуту подумал, а потом воодушевленно воскликнул, – Знаете что, давайте будем рассказывать о самых диковинных происшествиях, случавшихся в истекшем году. Но только, чур, не врать. Начнем хотя бы с вас, сэр, – обратился он к почтенному джентльмену, сидевшему в мягком кресле около большого круглого стола.

– Я не здешний, я из Нью-Джерси, – попытался было тот увернуться, на что ему справедливо было замечено, что и в Нью-Джерси безусловно за год приключилась не одна занятная история. Тем самым на карту была поставлена честь родного города почтенного джентльмена. Он откашлялся и начал.

– Я добрый христианин и твердо верю, как, наделось, и все остальные, здесь собравшиеся, в промысел божий. Поэтому из всех необыкновенных происшествий, в большом количестве приключившихся за истекший год в Нью-Джерси, я хотел обратить ваше внимание на примечательный случай с трехмесячным Филиппом Роменс. Этот юный христианин безмятежно спал на мягкой подушечке в своей коляске, когда на нее вдруг наскочил мчавшийся во весь опор автомобиль. Ребенка, конечно, отбросило на добрых двадцать футов вперед. Стоит ли говорить, что я, как и все другие очевидцы этого ужасного происшествия, подбегая к ребенку, ожидал увидеть обезображенный трупик, валяющийся в крови и ныли. И представьте себе мое удивление и радость – ребенок совершенно невредимый лежал на своей подушечке, упавшей на землю раньше его, Что же остается нам, верующим, делать, – воскликнул с пафосом набожный джентльмен из Нью-Джерси, – как не благословлять денно и нощно промысел божий, без которого, и волос никогда не упадет с нашей головы.

– С вашего позволения, джентльмены, я мог бы рассказать не менее удивительный случай, также из автомобильной практики, только не с трехмесячным ребенком, а с совершенно взрослой леди, – застенчиво проявил инициативу невысокий, рыжий, как морковка, клерк. – Моя троюродная тетушка миссис Джанетта Ворд ехала не так давно на машине по Эканами Маунтен, и вдруг, понимаете ли, какая-то досадная неполадка в рулевом управлении. Машина, понимаете ли, срывается с 170-футового обрыва и переворачивается в воздухе не более и не менее, как четырнадцать раз, после чего со всего размаха ударяется о дерево. Дерево, конечно, вдребезги, машина тоже, а тетушка совершенно цела и невредима, если не считать нескольких легких ушибов. Тетушка объясняет свое чудесное спасение не промыслом божьим, а, понимаете ли, тем, что перед отъездом она положила себе под сидение найденную накануне подкову. Говорят, знаете ли, что это чертовски помогает в пути…

Когда его слушатели единогласно подтвердили, что подкова в пути действительно приносит счастье, рыжий клерк расцвел в повторной застенчивой улыбке и благодарно умолк.

– С позволения господ бандитов, – начал сосед рыжего клерка – местный скотопромышленник, массивный и неприятный, как клоп, и увидев, что старший из бандитов молчаливо кивнул головой, продолжал: – с позволения господ бандитов я хотел бы рассказать джентльменам, собравшимся здесь, о не лишенном интереса случае, происшедшем недавно в городе Джуклине, штат Миссури, историю о том, как попался, наконец, в руки штатной полиции бандит Джонсон, за которым уже долгое время охотились шерифы многих графств. Представьте себе, джент…

В это время в кабинете кассиров заверещал телефонный звонок. Старший кассир бросился было к телефону, его властной рукой оттолкнул один молодцов Бриллиантового Джонни, ставший сразу официальным и неприступным.

– Вас слушают. – сказал он и сейчас же добавил – позвоните, будьте добры, через часок. Телефон очень плохо работает. Мы как раз послали сейчас за монтером.

Повесив трубку, он сказал рассказчику:

– Продолжайте.

– Представьте себе, джентльмены продолжал, не моргнув глазом, скотопромышленник, – что, когда Джонсона поймали, на него предъявили счет все гнавшиеся за ним шерифы. Положение было почти безвыходное. В воздухе запахло порохом и кровью, пока один наиболее сообразительный из них не предложил устроить аукцион: продать Джонсона на аукционе. В результате Джонсона получил Эван Шор, шериф из Берри-Кауити. Он затратил 60 долларов на выпивку всем остальным претендентам. С вашего позволения, джентльмены, хотелось бы подробней рассказать некоторые примечательные детали этого дела, которые, в дополнение к сказанному моими уважаемыми предшественниками, еще более утвердят нас в нашей вере в промысел божий…

После скотопромышленника по очереди рассказывали диковинные историй все остальные участники этого безусловно чрезвычайно занятного по обстановке и обстоятельствам собеседования.

Наконец, остался только один тихонький, скромно одетый господин лет сорока.

– Поверьте, джентльмены, – сказал он, – я никуда не годный рассказчик, да и вообще сейчас я целиком охвачен мыслями о том замечательном бизнесов, к которому я собирался немедленно приступить, как только получу из банка весь мой остаток вклада. Видите ли, – продолжал он, – я хочу на эти деньги купить какую-нибудь ферму, если только мне удастся найти свободную ферму, и заняться разведением молочного скота, если только я найду людей, которые согласятся мне продать коров…

В зале сразу стало тихо. На будущего фермера посмотрели с таким выражением, как смотрят на грузовик, случайно ворвавшийся в молитвенное баптистское собрание. Кое-кто высказал предположение, что это, вероятно, тот самый сумасшедший, который вчера сбежал из городской лечебницы.

– Вы это серьезно? – спросили хором будущего фермера сразу несколько человек. – Вы серьезно собираетесь покупать ферму и коров? Вы серьезно надеетесь получать от этого доход, достаточный для прожития? Но ведь на это так же нелепо рассчитывать, как на то, что Бриллиантовый Джонни, очистивший только что кассу этого банка, вернул бы обратно все взятое им оттуда…

И как раз в эту минуту за окном послышался приближающийся гул мощного автомобильного мотора. Потом хлопнула входная дверь, и в зал вошел Бриллиантовый Джонни, а за ним трое незнакомцев в масках и с чемоданами в руках. Не глядя на удивленных участников беседы, они подошли к кассе, раскрыли чемоданы и, не спеша, но и не мешкая, переложили все содержимое чемоданов обратно в монументальную кассу банкирского дома Пирпонт Фью и Сын.

Когда все было кончено, Бриллиантовый Джонни повернулся к оцепеневшим от изумления собеседникам и явно смущенным голосом произнес:

– Согласитесь сами, джентльмены, мне нет никакого расчета забирать акции фирм, обанкротившихся или собирающихся в ближайшее время вылететь в трубу, и фермерские закладные, за которые никакой нормальный человек не-будет платить дороже, чем за оберточную бумагу. Хорошо еще, что я заметил это в пути. С вашей стороны, сэр, – обратился он укоризненно к старшему кассиру, – было явно недобросовестно не сказать мне об этом в момент моего визита. Неужели у вас нет ничего более ценного? Ну, банкнот каких-нибудь, что ли?

– Мне казалось, сэр, что вы не были особенно настроены беседовать со мной, – не без злорадства сказал старший кассир, – Что же касается банкнот, то ваш оставшийся здесь помощник не захотел уделить нескольких минут для переговоров по телефону с артельщиком федерального банка, который должен был их сюда привезти для расплаты с присутствующими здесь джентльменами.

Бриллиантовый Джонни посмотрел на своего неудачливого помощника таким многообещающим взглядом, что даже рыжему клерку стало страшно.

После этого Бриллиантовый Джонни произнес перед всеми собравшимися небольшую речь. Он указал на то, как часто самые прекрасно организованные мероприятия его фирмы вылетают в трубу из-за всякого рода случайностей, вроде сегодняшних.

– Вот вы думаете, – продолжал он изливать свою душу перед слушателями, – вот вы думаете, нам, бандитам, легко жить, а, между тем, учтите, какие поистине грабительские налоги я должен: платить государству, прямо хоть бросай специальность. Видит бог, – сказал он, мы не хотели трогать ничего, кроме кассы банка, но по воле божьей в кассе не оказалось в этот момент ни копейки денег и поэтому он, Бриллиантовый Джонни, надеется, что бог простит ему, если он попросит уважаемых джентльменов, знакомству с которыми он искренне рад, отдать ему, исключительно для оправдания расходов, связанных с его неудачной банковской операцией, свои бумажники, конечно, со всем содержимым.

И Бриллиантовый Джонни, извинившись еще раз перед собравшимися, предложил своим молодцам обыскать всех присутствующих.

Через пять минут в третий и последний, раз за окном послышался шум машины Бриллиантового Джонни.

Ежедневное ура господу богу

Когда вдове майора колониальной службы почтенной мистрисс Вайолет Уошберн пришлось совсем туго, она позволила себе побеспокоить самого господа бога.

– Господи, – сказала она, подобрав юбки и осторожно опустившись на колени, – господи, я настоятельно прошу вас обратить свое внимание на бедственное положение, в коем я и мой Джекки пребываем по неисповедимой милости вашей. Мне страшно бы не хотелось затруднять вас, господи, но мне уже второй месяц но на что покупать для Джекки куриные котлеты и молоко. И вот мой Джекки чахнет на моих глазах…

Пообещав богу напоследок быть верной дочерью святой епископальной церкви, мистрисс Уошберн поднялась с коврика и стала ждать появления ангела.

В лучшем случае – богу было некогда. Что касается автора, то он лично склоняется к тому мнению, что бога вообще нет и что раз нет бога, то смешно и бессмысленно ждать ангелов.

Во всяком случае, вместо ангела в двери коттеджа достойной вдовы постучался Тодди Стоддарт. Он постучался в субботу утром, приветливый и пестрый, как райская птица – настоящая столичная штучка.

Мистрисс Вайолет полуоткрыла дверь и увидела незнакомого молодого человека. Удостоверившись в отсутствии у него малейших признаков крыльев, она посмотрела на него с отвращением, как на жабу, и попыталась захлопнуть двери.

Если бы это ей удалось, печальная участь неминуемо постигла бы крошку Джекки, да и судьба вдовы Уошберн и Тодди Стоддарта оставляла бы желать много лучшего.

Но Тэдди, которому после, вчерашнего разговора с редактором нечего было терять, нагло просунул свою руку со шляпой к приоткрытые двери и как ни в чем не бывало церемонно отрекомендовался:

– Теодор Стоддарт из «Ежедневного ура господу богу.» Пришел поговорить с вами о горькой участи вашего Джекки. Неправда ли, чудесная погода?

Не дожидаясь ответа, Тэдди молниеносно извлек из футляра фотографический аппарат и немедленно запечатлел на пленке трогательный и не лишенный приятности образ безутешной вдовы.

Должен был получиться очень эффектный снимок. Печальная, нестарая еще женщина в белоснежном переднике, стоящая на пороге своего бережно охраняемого гнездышка, Нуждающаяся, но благородная леди.

Затем Тэдди заснял мистрисс Уошберн последовательно в прихожей у вешалки, в столовой у буфета, на кухни около плиты и, наконец, крупным планом – в маленькой, но чистенькой гостиной в тот высокочувствительный момент, когда безутешная вдова, по специальному заказу Тэдди, с тоской взирала на поясной портрет своего бравого покойника.

Оставалось заснять крошку Джекки. Узнав, где он находится, Стоддарт попытался направиться туда, держа наготове свой фотоаппарат. Но мистрисс чрезвычайно смутилась. Она пролепетала нечто настолько нечленораздельное, что только опытное ухо бывалого репортера могло уяснить, что Джекки сейчас, кажется, спит, и его может сильно испугать вид незнакомого человека.

Нельзя сказать, чтобы достойная вдова говорила неправду. Но разволновалась она отнюдь не потому, что Джекки угрожал испуг. Нервность Джек данном случае была бы только лишь подтверждением того, что в его жилах течет изысканная голубая кровь.

Истинная причина смущения мистрисс Уошберн лежала в том, что ей было стыдно за убогость постельных принадлежностей Джекки. И его одеяло и матрасик, и подушечка, несмотря на их чрезвычайную опрятность, говорило о долгих часах, проведенных вдовой над их изготовлением и многократной починкой.

Поэтому мистрисс Уошберн, попросила у Тэдди извинения, скрылась на мгновение в соседнюю комнату и возвратилась, нежно прижимая к своей груди чахлое тельце Джекки. Джекки испуганно смотрел на чужого джентельмена и нервно дрожал. Вдова ласково гладила его курчавую головку…

Через полчаса Тэдди шумно ворвался в кабинет главного редактора «Ежедневного ура», но, встретив его ледяной взгляд, съежился и смиренно подошел к широкому редакторскому столу. По бокам стола ласкали взор два просторных и мягких кресла, но вот уже больше месяца, как мистер Квикли, главный редактор «Ежедневного ура», не приглашает репортера Стоддарта присесть. И нужно отдать мистеру Квикли справедливость, он имел все основания сердиться на своего неудачливого сотрудника.

– Мистер Квикли, – произнес Тэдди, запинаясь, – я, кажется, раскопал, наконец, настоящую сенсацию. Очень трогательная история. Целомудренная, глубоко верующая вдова выбивается из сил, чтобы прокормить куриными котлами своего умирающего крошку Джекки…

Мистер Квикли посмотрел на Тэдди с непередаваемым презрением:

– Я все больше убеждаюсь, Тэдди, что из вас получится такой же репортер, как факир из опереточной, хористки. И если вас не затруднит, вы можете сообщить это мое мнение вашему уважаемому отцу с тем, чтобы он вас использовал у себя в магазине. Мне почему-то кажется, что вы будете недурно развешивать перец.

Увидев расстроенное лицо Тэдди, еле сдерживавшего слезы обиды, мистер Квикли немного смягчился и добавил:

– Ну, посудите сами, какая же это сенсация? Кого из наших читателей вы заинтересуете вашей чепуховой вдовой? В нашем городе тысячи не менее целомудренных и нуждающихся вдов, и у каждой из них по доброй полудюжине всяких сопливых Джекки и Лиззи, должен вам сообщить, вся эта орава, чрезвычайно рада, когда удается достать на обед пару картофелин. А вы – куриные котлеты! Пусть ваша вдова кормит своего Джекки картошкой.

– Но, мистер Квикли, Джекки не привык питаться картошкой, он ведь… Тут Тэдди наклонился к главному редактору и что-то быстро и восторженно зашептал ему на ухо. По мере рассказа Тэдди суровое лицо мистера Квикли постепенно прояснялось и, когда Стоддарт закончил свои объяснения, редактор, немного подумав, сказал:

– Ну, что ж, попробуем. Только вверните в свои писания побольше на счет христианского долга, любви к ближнему, насчет евангельской вдовицы. Помните, которая в свое время произвела форменный фурор своей лептой… Вполне возможно, – добавил он, улыбаясь, – что из вас, Тэдди, все-таки получится толк.

Первые две полосы воскресного выпуска «Ежедневного ура» были целиком посвящены кропотливому описанию всех самых трогательных этапов борьбы мужественной вдовы за жизнь своего крошки Джекки. Нужно отдать должное Тэдди, осторожная похвала главного редактора придала его перу исключительную силу. А многочисленные фотографии мистрисс Уошберн и Джекки, равно как и бьющие прямо в сердце читателя цитаты из евангелия и самых популярных романов духовно-нравственного содержания превращали творение Тэдди Стоддарта в одно из самых трогательных произведений, когда-либо напечатанных на страницах «Ежедневного ура господу богу».

На другой день к мистрисс Уошберн один за другим постучались шестнадцать специальных корреспондентов самых влиятельных газет, и мистрисс Вайолет поняла, что черные дни остались позади.

С тех пор имена и фотографии вдовы Уошберн и Джекки запестрели на страницах почти всех газет и журналов страны. Коммунистические газеты и журналы, конечно, в счет не идут. Каждый день с утра и до позднего вечера в двери скромного коттеджа, заботливо построенного покойным майором, непрерывно стучались, вереницы растроганных сограждан вдовы Уошберн. Большинство их являлось читателями «Ежедневного ура», тираж которого в эти дни поднялся до совершенно астрономических цифр.

Читатели приходили, чтобы лично засвидетельствовать свой восторг по поводу подвига мистрисс Вайолет и полюбоваться крошкой Джекки. Лучше всех чувства читателей «Ежедневного ура», и это, конечно, было соответствующим образом отмечено на страницах газеты, выразил почтенный пожилой колбасник мистер Фредерик Шекер.

– Ах, мистрисс Уошберн. – сказал он, дружески пожимая руку достойной вдовы, – у всех у нас имеются свои Джекки и, бог знает, сможем ли мы их всегда обеспечить куриными котлетами. Время сейчас такое смутное, такое тревожное! Я очень прошу вас, не стесняясь, принять, от меня скромную сумму, чтобы ваш Джекки мог жить в более или менее человеческих условиях.

Мистер Шекер не был одинок в своем истинно христианском сострадании. В течение только первых двух недель мистрисс Уошберн получила, для Джекки получила для Джеккин от умиленных читателей газет тридцать шесть шелковых на гагачьем пуху одеял, сто восемьдесят восемь мягчайших, особо усовершенствованных матрасиков, две тысячи сто одиннадцать пуховых, богато расшитых нелиняющими шелковыми нитками подушечек, около двух километров гигиенической клеенки, пять тысяч шестьсот семьдесят два килограмма сладчайших, буквально тающих во рту сливочных галет и несколько тонн патентованного молочного порошка. Это, но считая многочисленных денежных переводов и направленного в «Ежедневное ура» директором крупнейшей в стране птицеторговой фермы «Буттль, Тейбл и сыновья» торжественного обещания ежедневно и до самого конца жизни Джекки бесплатно с доставкой на дом снабжать последнего курятиной самого лучшего качества.

И кроме всего этого тридцать восемь самых изысканных клубов страны, удостоверившись предварительно в том, что в жилах Джекки течет благородная голубая кровь, избрали его своим почетным членом, немедленно выслав ему соответствующие дипломы и медали для ношения на шее.

Что же касается самой мистрисс Уошберн, то ее горькой вдовьей жизни, по-видимому, наступил конец. За короткое время она получила от сорока трех обеспеченных и благородных майоров разных родов оружия письменные и устные предложения руки и сердца. Некоторое время она еще крепилась, верная памяти своего покойного мужа. Но когда в чудесный майский полдень ее, руки попросил, задыхаясь от жары и нежности, доблестный майор Реджинальд Брекфест, по которому мистрисс Вайолет сама долгое время тайком и тщетно вздыхала, ее нежное и любвеобильное сердце но выдержало.

– Милый Джекки! – сказала она, и слезы счастья потекли по ее улыбающемуся лицу, – милый Джекки, ты ведь хочешь, чтобы я вышла замуж за мистера Брекфест? Да?

Джекки тихо тявкнул и одобрительно лизнул руку вдовы Уошберн. Большая медаль самого фешенебельного собачьего клуба, важно болтавшаяся на его новом роскошном ошейнике, обязывала его вести себя солидно. Вообще же говоря, Джекки был очень и очень рад. Он даже вильнул хвостом.

Печальная судьба Эйби Линкольна

Не так давно в одном из больших городов США произошло в высшей степени странное и необычное происшествие.

Постовой полицейский О'Брайен тотчас же позвонил своему начальству. Трубку взял дежурный инспектор.

– Начальник, чертовская неприятность! – сказал О'Брайен. – Пропал памятник!.. Впервые за мои дежурства пропал памятник…

– Что за чушь?! Какой памятник? Как пропал? Когда?

– Памятник старому Эйби… Минут пять тому назад. Я только успел пропустить поток машин на Сорок третьей улице, поворачиваюсь; нет памятника!.. Какая-то чертовщина! Постамент на месте, а статую Линкольна словно ветром унесло..

– Отверните свою пасть от трубки! – произнес с отвращением инспектор, – От телефонного провода так и разит в лицо винищем!

– Я трезв, как фиалка! – простонал в ответ несчастный полицейский – Я готов пойти пол суд, если выпил за последние сутки хоть капельку спиртного.

– Вы и так пойдете под суд! Если действительно у вас из-под носа свистнули бронзовую статую в добрые десять тонн весом, мне до слез жалко вашу семью.

– Но, сэр, ведь это произошло в какие-нибудь две – три минуты… Кто бы мог подумать, что…

– Вы бы могли подумать! Именно вы, черт вас подери, и должны были подумать! Правительству плевать на памятник Линкольну, раз он уже поставлен. В дальнейшем оно целиком полагается на полицию. И если памятник вдруг ни с того, ни с сего пропадает…

– Я полагаю, сэр…

– А мне совершенно неинтересно, что вы там полагаете! Уж не рассчитываете ли вы, что правительство поставит Линкольну новый памятник? Как бы не так! У президента имеются сейчас дела поважней, нежели вспоминать о Линкольне… Так что, если вы…

Пока шел этот драматический разговор, по улице Просперити медленно пробирался сквозь густую толпу прохожих высокий худощавый скуластый человек лет пятидесяти пяти, одетый по моде шестидесятых годов прошлого столетия. Его умное, энергичное и добродушное лицо с чисто выбритой верхней губой обрамляла небольшая бородка.

Он уже успел свернуть на Главную улицу, когда кто-то окликнул его:

– Эй, дядя в цилиндре! Можно вас на минутку?

Линкольн оглянулся. К нему спешил на коротеньких ножках джентльмен выше средней упитанности. Догнав Линкольна, он окинул его с ног до головы оценивающим взглядом и пришел в неописуемое восхищение:

– Бьюсь об заклад, что вы не утопаете в роскоши!

– Я никогда не был богат и горжусь этим, – сказал Линкольн.

– Ну, положим, гордиться тут нечем. Но это неважно, Важно, что вы как раз тот человек, который снился мне в самых розовых моих снах.

– Я искренне счастлив, друг мой, – сказал Линкольн. Он действительно был растроган.

– Вы меня, конечно, знаете. Я Малькольм Гип, кинорежиссер. Меня знает вся Америка и всё ее окрестности, включая Лондон, Париж и Вальпарайсо. Вам никто не говорил, что вы удивительно похожи на одного давно умершего президента? Я имею в виду Авраама Линкольна. Так вот клянусь, я не выпущу вас из своих рук, пока не сделаю из вас первоклассную кинозвезду! Не будь я Малькольм Гип!

– Хорошо, – согласился Линкольн, – Предположим, что стать кинозвездой – откровеннейшая мечта моей жизни. Но что мне для этого надлежит делать?

– Быть пай-мальчиком. Слушаться дядю Гипа и тихо зашибать доллары. Надеюсь, вы ничего не имеете против того, чтобы заиметь несколько тысяч очаровательных золотых кружочков?

– Предположим, что ничего не имею против, – чуть улыбнулся Линкольн, которого начинал забавлять этот развязный и самоуверенный господинчик. – Но что я все же должен для этого делать?

– Как раз в настоящее время я набираю актеров для моей новой картины. Она будет называться «Чума из-за океана». А может быть, я ее назову «Они понимали толк в девчонках». Я еще окончательно не решил.

– Простите, сэр, как вы сказали? «Они понимали толк в…»?

– Никогда не перебивайте джентльмена, от которого зависит ваша карьера и материальное благополучие! Сейчас вам все станет ясным. Значит, так: Север воюет против Юга. Гражданская война. 1870 год. Авраам Линкольн…

– Смею заметить, – перебил его Линкольн, – в семидесятом году Линкольна уже не было в живых. И Гражданская война уже пять лет как кончилась к тому времени…

– Был в живых. И не кончилась. С кем вы спорите? У меня в картине она только начинается. И Джефферсон Дэвис, тот самый, который через два эпизода становится во главе южан, по уши врезывается в кузину Линкольна – Виолетту.

– Насколько мне помнится, у Линкольна не было кузины Виолетты, и вообще Джефферсон Дэвис ни в какую из его родственниц не влюблялся.

– Очень может быть. Но в моей картине у него такая кузина имеется, и в нее врезывается Джефферсон Дэвис, и они целуются лунной ночью на берегу Огайо. Правда, здорово?.. А Линкольн, который, как известно, был паромщиком на Огайо, замечает это со своего парома. Конечно, война Севера против Юга становится после этого совершенно неминуемой… Вы что-то хотели сказать?

– Нет, нет, продолжайте. Все это в высшей степени оригинально.

– Еще бы! Дэвис ведет себя, как истый джентльмен, он обещает жениться на Виолетте. Но Линкольн становится на дыбы. Его любовница…

– Какая гадость! У меня… то есть, я хотел сказать, у Линкольна, никогда не было никаких любовниц! Такого даже южане не додумались о нем говорить.

Гип пришел в полнейший восторг.

– Замечательно! Вы уже входите в роль! «У меня не было любовниц!» Какая жизненность и убедительность интонации! Вы прирожденный актер!.. Была, была любовница! Она мне нужна для интриги, значит, была. Итак, его любовница, пресмазливенькая такая мулаточка, – вам будет одно удовольствие целоваться с нею по ходу действия – заставляет вас, то есть Линкольна, мобилизовать семьдесят пять тысяч волонтеров и пойти на Южные штаты освобождать ее черномазых родичей. Но эти честные негры решительно отказываются, чтобы их освобождали. Они усматривают в этом опасное покушение на священное право собственности их законных и горячо любимых владельцев. Здорово закручено, а? Они дружно вступают в ряды армии южан и дерутся, как черти. А в рядах северян – паника и трусость. У меня уже придуман один эпизодик – пальчики оближешь! Разбегается, понимаете ли, рабочий полк северян, а его командир, из революционер-эмигрантов, прячется в кустах крапивы…

– Это вам тоже нужно для интриги? – жестко осведомился Линкольн. – Насколько известно, рабочие полки и полки, составленные из революционеров-эмигрантов, были самыми храбрыми и стойкими в доблестной армии северян.

– Очень может быть. Но какое это имеет отношение к искусству? Никогда не вредно лягнуть в истинно американской картине иностранцев, революционеров и организованных, а тем более вооруженных рабочих. Идея фильма – все зло от организованных рабочих, от иностранных революционеров и, конечно, от России. Мы покажем, что если бы Россия во время нашей Гражданской войны не ввела свои эскадры в Нью-Йорк и Сан-Франциско…

– …то Англия и Франция вступили бы в войну на стороне рабовладельцев и центральное правительство потерпело бы поражение.

– Ого! Да вы, оказывается, шутник! Наоборот, мы покажем, что Россия собиралась под шумок захватить в свои руки Север и Юг.

– Но ведь это вопиющая неправда!

– Не будьте ребенком! Кого в Голливуде интересует сейчас правда?

– Значит, вы осмелились предложить мне участвовать в мошенническом предприятии?!

– Мой бог! Зачем такие пышные и старомодные слова! Я вам предложил участие в выгодном и высокопохвальном бизнесе… Э-э-э, вы, кажется, хотели что-то сказать?

– Я хотел сказать… Я хотел вам сказать, сэр, что вы негодяй, мошенник и политическая проститутка!..

Так Авраам Линкольн через полчаса после того, как он покинул свой гранитный постамент, предстал перед американским судом по обвинению в оскорблении словами мистера Малькольма Типа, кинорежиссера.

– Обвиняемый, ваша фамилия?

– Я просил бы освободить меня от ответа на этот вопрос.

– Понимаю: почтенный джентльмен стыдится того, что его фамилия появится в газетах, в судебной хронике, но не видит ничего зазорного в том, чтобы наносить оскорбления уважаемому, известному и лояльнейшему деятелю искусств, истинному и коренному американцу. Ваша профессия? Чем вы занимаетесь?

– Ничем, – замялся Линкольн. – То, чем я занимаюсь, нельзя назвать профессией.

– Джентльмен живет на доходы с капитала?

– Нет, ваша честь. Я абсолютно ничем не занимаюсь. Это даже нельзя назвать жизнью.

– Та-а-ак! А где вы проживаете?

– На площади Авраама Линкольна.

– В собственном доме?

– Это никак нельзя назвать собственным домом.

– В гостинице?

– Нет, ваша честь, и не в гостинице. Я провожу все время на открытом воздухе.

– Гм, гм! Это вас неважно рекомендует. Итак, почему вы позволили себе оскорбить истца?

– Ваша честь! Любой порядочный американец поступил бы на моем месте точно так же. Мистер Гип имел смелость предложить мне принять участие в создании фильма, который должен коренным образом извратить причины и историю Гражданской войны, облик тогдашнего президента, я имею а виду Авраама Линкольна, благородную роль наших рабочих и революционеров-эмигрантов, помогших нам разбить южных мятежников-рабовладельцев. Мистер Гип собирается вызывать в зрителях самые низменные инстинкты смакованием в высшей степени сцен гривуазных, а также показом придуманных им картин пыток и извращенных убийств. Он…

– Остановитесь, обвиняемый! Известны ли вам эти строки: «Мы считаем очевидными следующие истины, что все люди сотворены равными; что они наделены своим творцом некоторыми неотъемлемыми правами, в числе которых – жизнь, свобода и стремление к счастью»?

– Эти строки известны каждому американцу, – ответил Линкольн. – Это из Декларации независимости.

– Вы абсолютно правы, – подтвердил судья. – Садитесь, обвиняемый. Мистер Гип, стремились ли вы к счастью, готовясь к постановке задуманного вами фильма?

– Безусловно, ваша честь. Я рассчитывал загрести на нем кучу долларов.

– Значит ли это, что постановка этого фильма связана для вас с реализацией права на жизнь?

– Это именно так, ваша честь. Меня бы попросту сжили со свету, если бы я поставил свой фильм так, как это желательно этому сумасбродному и сварливому старикашке.

– Считали бы вы, мистер Гип, покушением на вашу свободу, если бы вам не разрешили поставить ваш фильм так, как он задуман вами?

– Ваша честь, вы угадываете самые сокровенные мои мысли.

– Таким образом, суд устанавливает, что, намереваясь создать свой фильм «Чума из-за океана», или «Они понимали толк в девчонках», пострадавший мистер Малькольм Гип собирался тем самым реализовать свои священные, гарантированные Декларацией независимости права американского гражданина.

– Мне никогда не приходилось слышать более издевательской трактовки великой Декларации! – возмущенно воскликнул Линкольн.

– Вы позволили себе только что оскорбить и суд, обвиняемый. Обещаю вам учесть это. Объявляю приговор:

– «За неоправданное оскорбление мистера Малькольма Гипа, кинорежиссера, за оскорбление суда, а также за бродяжничество, выражающееся в постоянном проживании прямо на площади, под открытым небом, присуждаю обвиняемого, отказавшегося назвать свое имя и фамилию, к тюремному заключение сроком на десять месяцев и пять дней. Кроме того, суд постановляет сбрить обвиняемому бороду, так как, напоминая давно умершего президента Авраама Линкольна, обвиняемый мог бы в дальнейшем вызывать у неискушенных, а также неустойчивых в политике граждан ненужные, вредные и далеко ведущие размышления о покойных президентах и антиамериканские сопоставления с президентом, ныне исполняющим эти высокие обязанности…»

Когда тюремный цирюльник, обломив все свои бритвы о бронзовую бороду вновь поступившего заключенного, побежал докладывать об этом чрезвычайном событии начальству, Линкольн с той же легкостью, с которой ему удалось незаметно уйти со своего пьедестала, покинул и зловещее здание тюремного замка. Пока его разыскивали по всем закоулкам тюрьмы, Линкольн, весь во власти тяжелых дум, уже находился в поезде, следовавшем в Вашингтон. Ему надо было поговорить с президентом о судьбах демократии в Соединенных Штатах, побывать в конгрессе и убедиться, действительно ли это высокое собрание не отдает себе отчета, куда ведет страну нынешняя политика.

Но президент был занят посылкой оккупационных войск в одну из малых стран, которая, конечно, об этом не просила, и ему некогда было принимать какого-то чудака, который выдавал себя за покойного и глубоко им чтимого (ах, как легко чтить покойников!) Авраама Линкольна. А обе палаты конгресса день и ночь поглощены были распределением ассигнований и заказов между разными бандами монополий.

Занималась поздняя вечерняя заря четвертого и последнего дня нашей печальной истории, когда усталый и осунувшийся Авраам Линкольн вышел из поезда на перрон южной степной железнодорожной станции. Издали доносились звуки духового оркестра. В городе шли выборы шерифа. Линкольн удивился: не видно негров. Полгорода – негры, и ни одного на улице в этот торжественный день. Впрочем, вскоре Линкольн увидел молодого негра в военной форме, с серебряной медалью на груди. Под руку с ним шла молодая негритянка. У входа в избирательное помещение их остановили несколько белых.

– Вы, вероятно, заблудились, курчавые голубки: здесь избирательное помещение.

– Значит, мы попали как раз туда, куда направлялись, сэр, – ответил негр.

Вмешался другой белый:

– Негр, негр, почему ты такой нахал?

– Томми, уйдем, – сказала молодая негритянка своему спутнику. – Я тебе говорила, что из этой затеи ничего не выйдет. Мы только напрасно наряжались.

Но Томми лишь крепче прижал локтем ее руку и спокойно промолвил:

– Мы пришли выбирать шерифа, сэр. Это – наше законное право, сэр.

Второй белый процедил сквозь зубы с прежней издевательской укоризной:

– Ах, негр, негр, ты мне делаешь больно!

И загородил своей тучной фигурой вход в помещение.

Но Томми попытался обойти его.

– А ну, куда прешь, черномазая образина?!

– Мы пришли выбирать шерифа, сэр! Это – наше законное право, сэр!

– Поворачивай отсюда со своей шлюхой, пока цел!

– Вы не должны так говорить, сэр. Это моя жена, и она вполне достойная женщина. И мы пришли выбирать шерифа, сэр!

– Томми, миленький! Ну, уйдем же, пока не поздно!.. Разве ты не видишь, они ведь собираются затеять с тобой драку.

– Я американский гражданин, сэр! – упорствовал негр. От волнения у него срывался голос и дрожали руки. – Я ветеран войны, сэр. Я дважды ранен; под Канном и в Арденском лесу, сэр. Никто не имеет права лишать меня моих законных прав, сэр!..

– Нет, вы посмотрите только, что за нахальный негр! – возмутился тучный белый и что есть силы ударил негра по лицу.

– Томми! Только не отвечай этому джентльмену, только не отвечай!

– Ты просишь у меня невозможного, моя бедная Лиззи! – печально ответил Томми.

Он со всего размаху ударил толстяка, и тот мягко рухнул в дорожную пыль, как мешок, туго набитый тряпками.

– Эй, ребята! – заорали остальные белые счастливыми голосами, – Сюда! На нас негр напал!..

Это нельзя было назвать дракой; человек двадцать навалились на одного. Он пробовал отбиваться. Он яростно работал кулаками, упершись спиной в стену разукрашенного американскими флагами дома, в котором помещался избирательный участок. Это никак нельзя было назвать дракой. Это было избиение, убийство.

– Джентльмены! – кричал Линкольн, бегом приближаясь к месту свалки. – Граждане Соединенных Штатов, вы неправы! Этот человек не причинил вам ничего дурного!

– А ну, катись отсюда, старый дуралей!

– Я не могу видеть, как бьют человека за то, что он хотел использовать свои законные права, – сказал Линкольн.

– Ну и закрой в таком случае свои подслеповатые глазки!

– Мой покойный отец учил меня по-другому действовать в таких случаях, – сказал Линкольн.

– Смотрите, смотрите, помереть можно! Эта старая развалина засучивает рукава! Он, кажется, собирается вмешаться в драку! Ха-ха-ха!

– Сбейте с него этот дурацкий цилиндр! Хо-хо-хо!

– А ну, стукните-ка его еще разок! Ему много не надо! Хо-хо-хо! Ха-ха-ха!.. Ой, уморил! Ну откуда сейчас берутся такие старикашки!

– Держись, сынок! – крикнул Линкольн негру. – Мы им покажем, как северяне били рабовладельцев!

– Бей негритянского холуя!.. Ой-ой! Парни! У этого проклятого старикана чугунные кулаки!..

Но как ни увесисты были бронзовые кулаки Авраама Линкольна, как ни страшна была сила отчаяния негра, знавшего, что ему никогда уже не вернуться домой, противники взяли верх своим численным превосходством. Они наконец сшибли с ног и связали Линкольна и негра, выкатали их в дегте и перьях и повесили на большом тенистом дереве, на котором обычно вешают негров в этом городке.

И так они провисели до утра следующего дня. Утром все увидели, как раскачивается на ветру труп негра с медалью на груди. А рядом неподвижно висел вымазанный дегтем и укатанный в перьях бронзовый Авраам Линкольн.

Вся эта история, понятно, наделала немало шума. Памятник на другой же день запаковали и отправили в город, на центральной площади которого он до этого простоял добрых три четверти века. А трест, на фабрике которого была изготовлена веревка, выдержавшая тяжесть такой увесистой статуи, получил монопольное право на поставку веревок по плану экономической помощи малоразвитым странам,

Съеденный архипелаг

Сатирический рассказ

I

Вот краткий перечень событий, имевших место на архипелаге Блаженного Нонсенса за время с 23 июня 1919 года по март текущего, 1956 года. Одновременно это будет самым сжатым очерком истории цивилизации семнадцати больших и малых островов, составляющих этот архипелаг, и повестью о блистательных делах и феерическом возвышении торгового дома «Урия Свитмёрдер и сыновья», которому архипелаг обязан всем, без которого местные аборигены по сей день пребывали бы на стадии самого раннего неолита, ковыряли бы землю каменными мотыгами, убирали бы урожай деревянными серпами с кремневыми вкладышами и готовили бы пищу в убогой посуде из плетеных прутьев, обмазанных глиной.

23 июня 1919 года на берег острова Дурку – самого большого острова архипелага – впервые ступила нога господина Свитмёрдера.

Время было зимнее. Шел дождь. Сквозь его отвесные струи остров напоминал экзотический пейзаж, неряшливо отпечатанный крупной сеткой в дешевой провинциальной газете. Пальмы покорно стояли под теплыми потоками, словно солдаты под душем. Неподвижный и неслышный, океан был неприветливого белесого цвета и казался густым и вязким, как тесто. Прибрежный песок потемнел от влаги, дождь смыл с него человеческие следы, и он стал безжизненно гладким. За пальмами, по склонам холмов, уходила вверх и тонула в низких тучах темная стена леса, и не верилось, что он состоит из деревьев редчайших и драгоценнейших пород, – так мрачно, серо и сыро было вокруг.

Прибавьте ко всему этому дурную славу, которая шла о жителях архипелага, – их вожди и старейшины баловались людоедством, – и вы поймете чувства, которые испытали четыре молодых человека, сопровождавших Свитмёрдера на остров Дурку в этот промозглый, ненастный день.

Что касается самого господина Свитмёрдера, то он прибыл на архипелаг не для того, чтобы любоваться пейзажем. Он прибыл на архипелаг, чтобы разбогатеть.

Остальное его не касалось.

Итак, шел дождь, когда люди племени Зум-Зум впервые увидели из-за кустов, за которыми они притаились, пятерых белых, сошедших на берег. Мы не будем описывать прочих обстоятельств этой примечательной встречи, церемоний, которыми она сопровождалась, восторга, вызванного грошовыми подарками господина Свитмёрдера. Все это было очень похоже на то, что уже описано в сотнях отчетов путешественников и тысячах и тысячах колониальных романов. По той же причине мы не будем испытывать терпение читателей изложением меню торжественного обеда, заданного в честь щедрых бледнолицых гостей.

Правда, кое-какие обстоятельства этого обеда заставили гостей пережить несколько тревожных минут: старейшины племени то и дело о чем-то перешептывались с вождем, возбужденно хлопали себя по голым коленкам, выразительно поглаживали свои голые и тощие животы и облизывались, как бы в предвкушении особо лакомого и редкого блюда. Этим блюдом, если речь действительно шла о лакомстве, мог быть какой-нибудь местный деликатес, но мог быть и господин Свитмёрдер с его спутниками.

Впрочем, гостям недолго пришлось беспокоиться. Вскоре один из старейшин, жилистый, долговязый и весьма жизнерадостный мужчина лет шестидесяти, резко вскочил на ноги и без долгих слов размозжил боевой палицей голову ничего не подозревавшего соседа, которому он, кстати сказать, только что нашептывал на ухо какую-то веселую историю.

Это было в высшей степени страшное и омерзительное зрелище, и даже господина Свитмёрдера, не говоря уже о его молодых спутниках, чуть не стошнило. И возможно, что будь у него чуть послабее нервы и чуть побольше самой обычной человечности, он воспользовался бы поднявшимся восторженным воем и радостной суматохой для того, чтобы незаметно покинуть остров и больше на него никогда не возвращаться. Но господин Свитмёрдер прибыл на острова Блаженного Нонсенса не для того, чтобы давать волю своим нервам. Он прибыл сюда с твердым намерением проявить – во что бы то ни стало и на чём-бы то ни стало – свой деловой гений и разбогатеть. Поэтому он сейчас пэр Пуритании и несметно богат, а тысячи других не более совестливых, но менее удачливых рыцарей фортуны вынуждены ограничиваться завистливым рассматриванием фотографий новоявленного графа Свитмёрдера, которыми щедро пичкают своих неразборчивых читателей самые распространенные газеты и журналы высокопросвещенной Пуритании.

Итак, господин Свитмёрдер остался на месте и попробовал разобраться в обстановке.

Ему было, во-первых, неясно, случайно или преднамеренно была избрана жертва. Ни по поведению на пиру, ни по украшениям, ни, тем более, по упитанности (все люди племени Зум-Зум, не исключая и их вождя, были весьма средней упитанности) убитый ничем не отличался от остальных туземцев. Удивляло также и то, что в то время как большинство участников пиршества всяческими способами выражали свой бурный восторг по поводу только что совершенного убийства, несколько человек, опять-таки ничем не отличавшихся от остальных, сидели с понуро опущенными головами, и было видно, что только страх не позволял им выражать свое отчаяние и ужас воплями и рыданиями. Были ли они противниками людоедства? Сомнительно. Может быть, это были близкие родственники убитого? (Дальними родственниками были все люди племени.)

Свитмёрдер так и не смог дать себе ответ на эти вопросы. Тогда он обратился за разъяснениями к Джигу-браху – вождю племени, который по случаю предстоявшего лакомства был в несколько приподнятом и весьма общительном настроении. Сначала этот простодушный господин никак не мог взять в толк, о чем идет речь, почему белокожий сын небес расспрашивает о том, что известно любому мальчишке. Решив наконец, что вопросы заданы из вежливости – для того, чтобы дать гостеприимным хозяевам возможность пощеголять своим умом, обычаями и доблестями, Джигу-браху в пространной речи изложил перед Свитмёрдером то, что мы, экономя время читателей, расскажем в нескольких словах.

Оказалось, что боги племени Зум-Зум запрещают употреблять в пищу мясо своих соплеменников. К тому же, как говорят боги, мясо людей племени Зум-Зум невкусное, вызывает изжогу, колики, несварение желудка и самые страшные и мучительные болезни, неминуемо ведущие к смерти. Совсем не то мясо иноплеменников. Оно вкусно, питательно, изобилует полезными соками, придает силу, храбрость, долголетие и представительную внешность. Все другие племена, населяющие мир, то-есть архипелаг Блаженного Нонсенса, враги племени Зум-Зум, и он, вождь этого единственного в мире достойного и угодного богам племени, глубоко сомневается, можно ли тех двуногих, которые принадлежат к другим племенам, считать людьми в полном смысле этого слова. И обычаи у них нелепые, и одеваются они не так, как нормальные люди, и украшения у них не те, и прически, и дома строятся не так, как у нормальных людей, то-есть людей племени Зум-Зум, и вместо человеческого языка, понятного даже самому несмышленому ребенку племени Зум-Зум, у них какой-то несуразно-нелепый набор звуков.

Подведя таким образом достаточную идеологическую базу под уже варившееся блюдо и объяснив, что варится, упаси боги, человек не племени Зум-Зум, Джигу-браху счел было вопрос исчерпанным. Но господину Свитмёрдеру было непонятно, почему же, в таком случае, убитый участвовал в первой половине пиршества с людьми племени Зум-Зум? И почему не все радовались по поводу его молниеносной кончины?

Джигу-браху удивился: почему пленнику не попировать перед тем, как его съедят? Это даже в какой-то степени человеколюбиво. Тем более, что так же поступают люди других племен с пленными людьми Зум-Зум. А не радуются товарищи убитого, которые вместе с ним были два года назад взяты в плен во время кровопролитной войны с племенем Мете. Какая уж тут может быть радость, когда они сегодня еще раз убедились в том, что за незавидная судьба их неминуемо ожидает? Ничего удивительного. Но убьют их не всех сразу, а по очереди. И не так скоро. Вот будут летом строить большую лодку, чтобы пойти войной на людей соседнего острова, – тогда по случаю счастливого окончания постройки убьют одного. Но кого именно, никто из пленных не знает. Смерть к нему придет неожиданно. А то у него, того и гляди, опустятся руки и он не сможет участвовать в постройке.

Господин Свитмёрдер любезно осведомился, хватит ли одного убитого для того, чтобы накормить все племя Зум-Зум.

Джигу-браху посмотрел на него как на сумасшедшего. Почему все племя? Боги запрещают употреблять человеческое мясо кому бы то ни было, кроме вождя и старейшин племени. Остальным людям человеческое мясо вредно.

Почему же, в таком случае, радуются не старейшины, а все люди племени Зум-Зум? Да потому, что, во-первых, они получат на пиру все то, что не съедят старейшины и вождь племени, насытившиеся пленником. А во-вторых, потому, что им приятно, что старейшины в результате съедения пленника станут еще более умными, храбрыми, долголетними и представительными.

Так, вопрос за вопросом, Свитмёрдер выпытал у Джигу-браху, что вожди племени Зум-Зум, как и всех остальных племен, населяющих архипелаг, ограничены в своих людоедских аппетитах наличием пленных, которых не убивают всех сразу, потому что этак пленных не напасешься, и что поэтому их обычно оставляют в живых и содержат в своих селениях, чтобы при каком-нибудь торжественном случае убить и пожрать одного-двух, не больше. А до этого рокового часа пленные пользуются сравнительной свободой, им даже разрешают до поры до времени жениться и обзаводиться потомством, и по образу своей жизни они ничем почти не отличаются от тех, которые их в конце концов съедят: работают наравне с ними, питаются также наравне с ними, потому что труд человеческий тяжек и его едва хватает для того, чтобы прокормить самого работника. Поэтому все они – и люди племени Зум-Зум и их несчастные пленники – обычно одинаково тощи и полуголодны.

Автору ничего не стоило бы написать, что господин Свитмёрдер хоть раз за время этой чудовищной лекции содрогнулся от ужаса или, на худой конец, от отвращения.

Но этого не было. А автор хочет писать только о том, что было. Особенно в тот примечательный день. Деловому человеку, будущему украшению «свободного мира», прекрасному образчику «свободного предпринимательства», как о нем писали и пишут по сей день, некогда и не к чему было вздрагивать от отвращения, а тем более от ужаса.

Он молча выслушал объяснения Джигу-браху, молча поразмышлял минут пять, почесывая гладко выбритый подбородок. Потом он спросил у Джигу-браху:

– И всюду, на всех ваших островах, едят таких тощих пленных?..

С этих слов начинается история цивилизации острова Дурку и остальных шестнадцати больших и малых островов архипелага Блаженного Нонсенса.

II

Приобщение к цивилизации целого архипелага оказалось настолько многообещающим делом, что господин Свитмёрдер принесшему в жертву свою надежду, свою гордость – трех своих сыновей. Это были рослые, красивые и здоровые парни, один в одного. Господин Свитмёрдер женил их на самых богатых старых девах Пуритании. Таким путем фирма «Урия Свитмёрдер и сыновья» укрепила свою денежную базу и приобрела весьма серьезные связи в министерстве колоний.

Архипелаг Блаженного Нонсенса был в некотором роде бельмом на глазу министра колоний. Было уже давно известно, что на островах этого отдаленного архипелага обнаружены большие массивы ценнейших древесных пород, что некоторые его бухты самим господом богом уготованы для устройства в них военно-морской базы. Все это было подсчитано специалистами министерства еще задолго до того, как в 1918 году война закончилась поражением Германии и архипелаг перешел под опеку Пуритании.

Но на пути использования естественных богатств архипелага лежали два серьезнейших препятствия: во-первых, жестокая болотная лихорадка, выматывающая здоровье местных жителей и буквально косившая приезжих; во-вторых, людоедство туземных вождей. По подсчету тех же специалистов, в среднем за год только на прибрежной полосе островов архипелага поедалось в год от двадцати одного до двадцати восьми человек.

Рубить леса, прокладывать дороги и строить военно-морские сооружения можно было только при условии применения местной рабочей силы. Туземцы же с радостью принимали подарки, угощали белых гостей кокосовым молоком и варварскими лепешками из еле ободранного проса, охотно исполняли перед ними свои танцы, трубили в трубы, извлекая из них ужасающие, не поддающиеся описанию звуки, но работать на белых никак не соглашались. Пробовали заставлять силой – они убегали в горы. Гоняться за ними было занятием для самоубийц.

Урия Свитмёрдер, судя по наведенным справкам, был солидным, хотя и небогатым (до женитьбы его сыновей) коммерсантом, человеком слова и добрым сыном церкви. Поэтому, а также по изложенным выше двум другим причинам в министерстве колоний в высшей степени внимательно отнеслись к его предложению. Способы, при помощи которых он собирался выполнить свой высокий замысел, господин Урия наотрез отказался сообщить, опасаясь, что они смогут стать достоянием конкурирующих фирм. Но он торжественно подписался под обязательством ни в коем случае не применять во взаимоотношениях с населением островов огнестрельного оружия, кроме самых крайних обстоятельств, вызванных необходимостью разумного умиротворения.

Выговорив своей фирме широкие налоговые льготы и другие далеко идущие права и преимущества в освоении естественных богатств архипелага и получив внушительную правительственную субсидию и гарантию невмешательства министерства в ее деятельность, Урия Свитмёрдер приступил к работе.

И вот, в сентябре того же года, с наступлением ранней тропической весны, произошло чудо: племя Зум-Зум первым из племен архипелага дружно вышло на работу и приступило к сооружению временной деревянной пристани в бухте острова Дурку.

Это была, пожалуй, самая дорогая из временных деревянных пристаней, когда-либо возводившихся под руководством инженеров Пуритании: на ее строительство пошли грубо обтесанные бревна черного и сандалового дерева, из которых далеко не каждый преуспевающий негоциант мог себе в самой Пуритании позволить заказать мебель. Впрочем, вскоре в столичный порт пришли первые два зафрахтованные фирмой «Урия Свитмёрдер и сыновья» лесовоза с первыми тысячами балансов этих драгоценных пород.

Прошло четыре месяца, и в министерство колоний пришло от Свитмёрдера сообщение о том, что еще три племени, населяющие остров Дурку, и восемь племен с шести других островов также вышли на работу, что ими уже заготовлено много драгоценных бревен, приступлено к сооружению четырех лесопильных заводов, начаты работы по прокладке дорог.

Сообщение это показалось в министерстве настолько невероятным, что под приличным и не обидным для фирмы предлогом была послана на архипелаг комиссия. Она провела на островах Блаженного Нонсенса месяца полтора и вернулась обратно с еще более волнующим докладом: ко времени ее отплытия с архипелага все его население, за исключением двух незначительных горных племен, усиленно работало на лесосеках и стройках фирмы «Урия Свитмёрдер и сыновья».

Было в высшей степени приятным, что фирма по собственному почину и на собственные средства организовала на одиннадцати островах из семнадцати малярийные станции и медицинские пункты, пока что, правда, только для персонала фирмы. Но уже отмечены два случая, когда была оказана медицинская помощь и туземцам: известному нам вождю племени Зум-Зум господину Джигу-браху, и старейшине другого племени – господину Колоку-саму. Старший сын Урии Свитмёрдера, Эрнест, давно уже увлекавшийся фотографией, запечатлел эти примечательные события в целом ряде любопытнейших фотоснимков, которые были предложены газетным агентствам на самых доступных условиях. Со стороны господина Эрнеста это было весьма любезно, если учесть, что он был монополистом, так как никакие сторонние фотографы на архипелаг не допускались.

Уже самый факт появления медицинских пунктов и малярийных станций на этом забытом богом и людьми архипелаге был достоин всяческого удивления. В деловых кругах господин Урия Свитмёрдер никогда не опорочил себя особенным расточительством, и если он все же счел возможным отважиться на столь крупные расходы, значит, они бесспорно составляли ничтожнейшую часть его доходов.

Удивляло, что весь технический, административный и медицинский персонал подбирался лично кем-либо из владельцев фирмы и что жалованье, выплачивавшееся служащим, процентов на тридцать превышало обычный уровень. Был, значит, какой-то основательный расчет платить персоналу дороже. За что? Этого никто не знал.

Возможно, что за особо трудные условия работы. А может быть, за то, что они обязывались что-то хранить в тайне? Никто не мог высказать по этому поводу ничего, кроме догадок, ибо, по условиям концессии, подписанным Свитмёрдером-старшим с министерством колоний, никто не имел права высаживаться на архипелаг без письменного разрешения, выдаваемого в столице – только в столице метрополии вторым сыном главы фирмы.

А сын этот, мистер Герберт Свитмёрдер, бывал в столице чрезвычайно редко, но пропусков не давал даже и тогда, когда он на короткое время в ней появлялся. Он обосновывал свой отказ – в тех случаях, когда считал нужным его обосновывать, тем, что фирма не может отвечать за жизнь разных зевак, которые любопытства ради будут шляться по архипелагу и мешать людям работать. Если же ей потребуется что-нибудь сообщить читателям газет, она это сделает, минуя посредничество господ репортеров, которых она, кстати сказать, весьма уважает и ценит.

Тот, кто помнит бурные события 20-х годов текущего века, поймет, почему «тайна архипелага Блаженного Нонсенса», как прозвали ее изобретательные газетчики, не могла долго интересовать пуританийское, а тем более мировое общественное мнение. В Пуритании аккуратно приходили к власти и уходили либералы, консерваторы, муниципалисты, социал-монархисты. Менялись в связи с этим программы правительства. Но либералы и консерваторы, муниципалисты и социал-монархисты – министры колоний одинаково положительно расценивали ход освоения архипелага и деятельность фирмы «Урия Свитмёрдер и сыновья». Год от году рос вывоз в Пуританию и другие страны ценной древесины; росла на островах архипелага сеть относительно благоустроенных дорог; возникали и ширились год от году поселки, основанные фирмой большей частью на пустом месте; уже завершена была силами фирмы первая очередь строительства военно-морской базы в бухте острова Дурку. Словом, все шло вполне удовлетворительно.

III

Уже в 1924 году на острове Дурку была торжественно открыта школа для туземцев, пока что только аристократического происхождения, с отделениями: бухгалтерским, полицейским и строительных десятников.

Четыре года спустя на архипелаг прибыла первая партия домашних холодильников для вождей и старейшин племен, сто двадцать пять детекторных радиоприемников и первые десять тысяч легкомысленных открыток.

Еще годом позже прибыл в Пуританию и был принят в колледж Иисуса Спасителя принц Оливер Джигу-браху – старший сын и наследник бывшего вождя племени Зум-Зум, а ныне короля вновь образованного фирмой «Урия Свитмёрдер и сыновья» королевства Джигубрахии.

Школа, холодильники, радиоприемники, пылесос (пока что только в единственном экземпляре – у короля), туземец – воспитанник самого аристократического учебного заведения Пуритании, королевство вместо разрозненных племен – все это там, где еще десяток лет назад люди жили в обстановке каменного века! Нет, право же, все шло в высшей степени благополучно. Не хватало только, как шутливо выразился один из влиятельных друзей господина Свитмёрдера-старшего, чтобы на архипелаге было сделано хотя бы одно научное открытие мирового значения.

Эта шутка чуть не оказалась пророческой.

В начале 1931 года доктор Сидней Бэрд, недавно законтрактованный на работу в больнице острова Бассанука, что в семи милях к северо-западу от острова Дурку, столкнулся с событиями, которые перевернули вверх дном его привычные представления о восьмом отряде второго подкласса четвертого класса типа червей. Речь идет об отряде власоглавых – точнее, о трихинелле, или, как ее называют чаще, рихине, относящейся к семейству трихин.

За несколько дней до этого в больницу был доставлен в тяжелом состоянии один из старейшин местного племени Сой с признаками болезни, напоминающей брюшной тиф. Несмотря на все принятые меры, больной умер В этой печальной истории само по себе не было ничего из ряда вон выходящего, если бы за последние две недели это не был уже пятый случай смерти от брюшного тифа. Во всех пяти случаях, по какому-то удивительному совпадению, жертвами оказались исключительно старейшины племени Сой – народ влиятельный, чрезвычайно нужный для поддержания дисциплины и порядка на важном строительстве портовой электростанции.

Администрация не на шутку всполошилась. Возникло подозрение, что никакого брюшного тифа здесь не было, а что люди племени Сой, недовольные старейшинами, гонявшими их на изнурительные работы, подсыпали им в пищу яд.

Немедленно вскрыли покойного старейшину, но ни яда, ни брюшнотифозных бактерий не обнаружили. Зато в мышцах его тела были найдены еще не инкапсулированные трихины, а в кишечнике – множество половозрелых особей этого же червя.

Той же ночью тайком, чтобы не оскорблять религиозных чувств туземцев, сняли с погребальных вышек остальных четырех старейшин, вскрыли и обнаружили в их мышцах те же трихины, но уже успевшие обрасти известковыми капсулами.

Теперь уже нетрудно было догадаться, что все пятеро старейшин погибли не от яда и не от брюшного тифа, а от заражения трихинами в результате потребления трихинозного мяса свиней.

Но тут-то и началось самое удивительное, Не было никаких оснований предполагать, что покойные не только накануне своего смертельного заболевания, но и вообще когда бы то ни было в их жизни отведали хоть самый крошечный кусочек свинины: ни в диком, ни в одомашненном виде свиньи никогда на архипелаге Блаженного Нонсенса не водились.

Между тем последние семьдесят лет считалось, на основании ряда опытов Пенкерта, Лейкарта и Вирхова, твердо доказанным, что единственным путем заражения человека трихинами является потребление трихинозной свинины.

Самые тщательные обследования, произведенные доктором Бэрдом, неоднократные и подробнейшие опросы членов семей умерших начисто исключили возможность того пути заражения трихинами, который наука до сего дня считала единственным.

Перед молодым доктором, лишенным у себя на родине доступа к научной работе, таким образом, неожиданно открылась возможность первостепенного научного открытия. Ясно было, что заражение произошло каким-то другим, пока еще неизвестным путем. И именно ему, доктору Сиднею Бэрду, выпало счастье заняться этим многообещающим исследованием.

Не будем винить молодого доктора за то, что он скрыл волновавшую его загадку от своих коллег. Он боялся соперников. Он боялся, что у него украдут единственную возможность пробиться в науку. Поэтому он промолчал, ограничившись актом вскрытия, где было без всяких толкований засвидетельствовано, что смерть во всех пяти случаях произошла от трихин. Администрацию, не блиставшую особыми познаниями в области учения о паразитических нематодах, вполне удовлетворило, что старейшины погибли не от руки своих соплеменников.

Не могло быть речи и о том, чтобы заявить хозяевам фирмы о возникшей научной проблеме и просить разрешения и средств для ее разработки. Целый ряд обстоятельств говорил о том, что все это кончилось бы в лучшем случае презрительным отказом, в худшем – увольнением с работы. Поэтому доктор Бэрд решил заняться разведкой путей заражения трихинами пятерых старейшин племени Сой самостоятельно и в глубоко секретном порядке.

Не скроем, он почувствовал облегчение, узнав, что потребление копченой и консервированной свинины так же неизвестно людям племени Сой, как и свежей. Тайна, к великому его удовлетворению, оставалась тайной.

Анализы местной питьевой воды, как он и предполагал с самого начала, не дали никаких признаков трихин, ни инкапсулированных, ни неинкапсулированных. Десятки анализов почвы, взятой поблизости хижин, в которых проживали покойные, также не навели его хотя бы на малейший след заразы. Тогда доктор Бэрд, потратив на это несколько недель, стал под разными предлогами посещать семьи злосчастных старейшин, вошел к ним в доверие и стал с ними вести задушевные беседы на разные житейские темы. И здесь ему удалось выведать, что старейшины племени – люди особенные; что мудрость и сила их требует особого и повседневного подкрепления; что служит этой высокой цели особое их питание; что если рядовым людям племени Сой за глаза достаточно поесть изредка собачьего мяса, то старейшинам, а тем более вождю племени, собачьего мяса недостаточно. Все попытки доктора Бэрда выяснить, какое же именно питание является преимущественным правом верхушки племени, наталкивалось на испуганное молчание собеседников.

Оставался еще один путь, по которому можно было выяснить этот вопрос. Существовал у племени Сой, как, впрочем, и у всех остальных племен архипелага, освященный тысячелетней давностью обычай. Устраивая покойника на погребальной вышке, родные обеспечивали его всем необходимым для будущей, потусторонней жизни. Рядом с ним клали его оружие, но не всегда, а только если он был неискусным в изготовлении оружия. Другое дело посуда. Изготовление посуды было делом женщин. Мужчине было неприлично заниматься изготовлением сосудов. Поэтому считалось необходимым обеспечивать умершего достаточным количеством посуды, и именно той, которой он при жизни пользовался.

Теперь, когда фирма «Урия Свитмёрдер и сыновья» завела в Пуритании собственный завод эмалированной посуды, все чаще сопровождали туземцев архипелага в их последний путь не неуклюжие и хрупкие изделия из плетеных прутьев, обмазанных глиной, а изящные и прочные изделия упомянутого завода.

И вот доктор Бэрд рискнул как-то ночью взобраться на одну из мрачных вышек, вызывавших суеверный ужас не только у туземцев, но и у местных белых надсмотрщиков. Он нащупал большую эмалированную кастрюлю, накрепко привязанную к жердям, чтобы ее не сдуло ветром, и наскреб из нее кучку застывших остатков пищи, которой питался покойный старейшина. Не откладывая до завтра, он сразу заперся в своей крохотной лаборатории.

Исследование остатков пищи под микроскопом заняло у доктора не менее часа – не потому, что это была какая-то особенно сложная работа, а потому, что Бэрд, у которого от ужаса встали волосы дыбом, долгое время никак не мог заставить себя поверить микроскопу. И все же он должен был наконец признать, что он не ошибается, что микроскоп не обманывает его. На стекле, под объективом микроскопа, лежало пораженное трихинами волокно человеческой мышцы

Теперь все становилось на место. Наука не ошибалась, утверждая, что единственным путем заражения человека трихинами является потребление зараженной свинины. Другой возможный путь казался для человека абсолютно невозможным; для этого человек должен съесть человека, в мышцах которого после перенесенной им болезни, вызванной заражением трихинозной свининой, сохранились в известковых капсулах трихины.

Бэрд вспомнил, как он вместе со всеми остальными студентами смеялся, когда хитро улыбавшийся профессор говорил об этой второй, фантастической возможности.

И вот он сейчас столкнулся именно с таким, казавшимся ему фантастическим, случаем. И даже не со случаем, а, случаями. Потому что их было, по крайней мере, пять.

Почему же он никогда и ни от кого не слышал до сих пор ни слова о том, что на острове, а может быть, и на всем архипелаге существует самое настоящее людоедство? Неужели за одиннадцать лет существования концессии фирмы «Урия Свитмёрдер и сыновья» ни хозяева фирмы, ни их многочисленные служащие не заметили, что у них под носом (один из умерших старейшин жил на расстоянии не больше ста шагов от конторы строительства порта) люди занимаются людоедством?

Сидней Бэрд не мог этому поверить. Он успел отлично ознакомиться с работой местной администрации и был уверен, что от ее внимания не ускользала ни одна подробность жизни туземцев, особенно таких видных и нужных, как старейшины племен. Значит, фирма знает о существовании людоедства, но смотрит на него сквозь пальцы?

После бессонной ночи доктор Бэрд окончательно понял, что здесь, на архипелаге, на котором он по контракту должен отработать еще полтора года, ему, если он ценит свою жизнь, следует молчать, вести себя как всегда и продолжать расследование. С исследованием, увы, приходилось распрощаться. С научной точки зрения все стало абсолютно ясно, во всяком случае, с точки зрения естественных наук. Теперь нужно было узнать, каким образом попали в лапы к людоедам их несчастные жертвы. А это, скорее всего, относилось уже к области наук социальных.

Итак, людоеды поплатились, съев людей, зараженных трихинами. Это, во всяком случае, не были люди племени Сой Каннибалы никогда не трогают своих соплеменников. Тем более, что никто из людей племени Сой никогда не ел свинины Не употребляли свинины и люди других племен архипелага. Кто же были жертвы пятерых умерших старейшин? Были ли они уроженцы архипелага или привозились откуда-то извне? А если они были местного происхождения, то каким образом они заразились трихинами?

Этим вопросам доктор Сидней Бэрд посвятил весь свой досуг до истечения срока его контракта. Несмотря на выгодные условия, которые предлагала ему фирма, он не остался на архипелаге, а с первым пароходом компании отбыл в Пуританию. Будучи человеком молодым, он обладал и горячностью и наивностью, свойственными в большинстве случаев людям его возраста. Как человек горячий, он, не успев распаковать чемоданы, заперся в своем номере в гостинице и в течение всей ночи напролет писал отчет об итогах произведенного им расследования.

Как человек наивный, Бэрд не придумал ничего умнее, как отправиться просить приема у министра колоний, чтобы раскрыть ему глаза на порядки, существующие на архипелаге Блаженного Нонсенса. Однако по дороге в министерство он случайно встретился со своим приятелем по университету, неглупым и неплохим парнем с железной журналистской хваткой, местным корреспондентом одной из немногих порядочных пуританийских газет.

IV

Доктор Бэрд благоразумно послушался своего приятеля и не пошел раскрывать глаза министру колоний.

Вместо этого в газете, которую представлял в Пуритании приятель Бэрда, и в местном «Рабочем слове» одновременно появилась за подписью доктора Сиднея Бэрда статья, которая произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Она называлась «Цифры, которые обжигают сердца». Под заголовком было на всю ширину полосы крупно набрано: «ЧЕСТНЫЕ ЛЮДИ, ЗНАЮЩИЕ ЧЕТЫРЕ ДЕЙСТВИЯ АРИФМЕТИКИ, ВОЗЬМИТЕ КАРАНДАШ И ПОДСЧИТЫВАЙТЕ ВМЕСТЕ СО МНОЙ!»

Статья начиналась довольно сухо:

«Всего несколько цифр. Я их взял из официальных отчетов, которые в разное время посылала в министерство колоний компания „Урия Свитмёрдер и сыновья“, имеющая с 1919 года концессию на освоение естественных богатств архипелага Блаженного Нонсенса и строительство на нем ряда военно-морских сооружений.

Население всех семнадцати островов архипелага составляло на 1 января 1920 года . . . . . 63 000 чел.

Родилось с 1920 по 1931 год включительно . . . . . 15 500 чел.

Умерло от малярии, дизентерии, брюшного тифа и других эпидемических заболеваний на предприятиях компании, а также задавлено обрушившимися деревьями на лесосеках в тот же период . . . . . 34 200 чел.

От старости и неэпидемических болезней умерло за то же время . . . . . 4100 чел.

Возьмем себя в руки, сдержим справедливое возмущение по поводу ужасающей смертности, за которую целиком несет ответственность компания „Урия Свитмёрдер и сыновья“. Давайте уясним для себя, сколько же при учете приведенных выше цифр должно насчитывать туземное население архипелага Блаженного Нонсенса на 1 января текущего года?

Для этого нам не потребуется ни комптометр, ни арифмометр, ни логарифмическая линейка. Позовите вашего младшего сынишку, и если он владеет немудрящим искусством сложения и вычитания, он вам сразу подобьет итог: сорок тысяч двести.

Почему же в сведениях о численности туземного населения, представленных недавно фирмой „Урия Свитмёрдер и сыновья“, значится цифра, меньшая только что полученного нами итога почти на десять тысяч человек – точнее, на девять тысяч семьсот пятьдесят человек?

Эти недостающие десять тысяч значатся в сводке компании под рубрикой „эмигрировавшие с архипелага“.

Где, кто, куда эмигрировал с островов архипелага Блаженного Нонсенса? На каких средствах передвижения? И на какие средства?

Ни одно судно, зафрахтованное компанией за все время существования концессии, не увезло на своем борту ни единого туземца. Никак нельзя обвинить в этом и корабли флота Пуритании. А других судов ни разу за последние тринадцать лет не видела ни одна из бухт архипелага. Разыщите на земном шаре, на всех его материках, островах, морях и океанах хоть одного туземца, переселившегося с архипелага Блаженного Нонсенса (кроме, конечно, принца Оливера Джигу-браху), и я торжественно обязуюсь отдать нашедшему все мои сбережения, сделанные за время службы у компании Свитмёрдера. Но я, право же, ничем не рискую. Вы нигде и никогда не обнаружите следов этих десяти тысяч таинственных эмигрантов. Только мне привелось полтора года назад натолкнуться на следы одного из этих несчастных. Знаете, где я обнаружил эти следы? На внутренней стенке эмалированной кастрюли…»

Дальше следовал рассказ доктора Бэрда о событиях, нам уже известных, и о том, как он полтора года кропотливо и со всеми необходимыми мерами предосторожности расшифровывал тайну происхождения людей, съеденных старейшинами племени Сой, и как все нити привели его к «лесосеке № 8» и в конечном счете – к главной конторе компании и младшему сыну Свитмёрдера Джем-су, который ведал этой страшной «лесосекой».

«Если все, что приносит несметные прибыли какой бы то ни было ценой, есть проявление свободного предпринимательского гения, – продолжал доктор Бэрд, – то „лесосека № 8“ является высшим его колониальным достижением. Представьте себе обширную поляну, вырубленную в девственном тропическом лесу. На ней четыре ряда легких домиков, каждый на восемь – десять жильцов, вся работа которых заключается в том, чтобы ничего не делать, питаться до отвалу жирной и сытной пищей и толстеть, толстеть, толстеть. Начальник и научный руководитель „лесосеки“, доктор философии Геттингенского университета Гуго Шакт, каждодневно и подробно обсуждает с шефом-поваром „лесосеки“ меню блюд, которыми будут кормить „наших толстяков“, чтобы они быстрее и побольше нагуливали жир. „Лесосека № 8“ пополняется новыми питомцами обычно с началом сезона дождей, когда значительная часть туземцев по условиям погоды не может быть использована на работах компании. Да, все население „лесосеки“, кроме администрации, состоит из людей, которых вожди и старейшины их племени передали на откорм „лесосеке“ с тем, чтобы вместо них получить потучневших, более лакомых, – по одному, по два человека в месяц в течение весеннего и летнего сезона. Компания „Урия Свитмёрдер и сыновья“ никогда не согласится выдать „заказчику“ сразу более одной-двух жертв, потому что они-то как раз и являются средством нажима на старейшин и вождей племен, средством, постоянно подогревающим их заботу о своевременном выводе людей их племени на работы.

Конечно, каждый откормленный пленник обходится компании сравнительно недешево, но только сравнительно, потому что затраты эти с лихвой окупаются рабским трудом десятков тысяч покорно и предельно нетребовательных рабочих.

Теперь вы уловили „идею“, которая обогатила и возвеличила компанию „Урия Свитмёрдер и сыновья“? Она, как бы это выразиться поприличнее, поставила на культурную ногу, внесла конструктивную мысль, упорядочила людоедство, вложив в это дело весь недюжинный опыт главы фирмы, опыт всего лондонского Сити, всего нью-йоркского Уолл-стрита.

Вы понимаете? Сначала был полный мрак, дикость, невежество, каменный век…

Голые люди из этого нищего селения изредка, раз в пять – десять лет, нападали на голых людей из другого нищего селения, резали друг другу глотки кремневыми ножами, впопыхах хватали нескольких пленных и волокли к себе домой. Потом когда-нибудь, в особенно торжественный день, вожди и старейшины племени могли прикончить одного из пленников, сварить в хрупком, непрочном и некрасивом сосуде из обмазанных глиной прутьев и сожрать.

Но вот прибывает на архипелаг во всеоружии последних завоеваний науки и техники господин Урия Свитмёрдер и поражается отсталости местного населения.

Зачем им ходить голыми? Это безнравственно и некультурно. Человечество в своем вечном поступательном движении придумало брюки и трусики. Компания „Урия Свитмёрдер и сыновья“ рада предложить брюки и трусики любых фасонов и размеров на самых льготных условиях. Оптовым покупателям скидка по соглашению. Спешите убедиться!

Зачем пользоваться самодельной глиняной посудой, когда эмалированная гигиеничнее, прочнее и красивее? Фирма „Урия Свитмёрдер и сыновья“ рада довести до всеобщего сведения, что она имеет в продаже эмалированную посуду высшего качества в любом количестве и любого назначения.

Зачем подвергать скоропортящиеся продукты питания опасности гниения, когда человеческий гений изобрел холодильник? Фирма „Урия Свитмёрдер и сыновья“ рада предложить всем интересующимся усовершенствованные и элегантные домашние холодильники ЛЮБЫХ РАЗМЕРОВ, в которых вы можете спокойно хранить ЛЮБЫЕ МЯСНЫЕ ПРОДУКТЫ в любое время. Масса хвалебных отзывов! Проспекты по первому требованию.

Кстати, о мясе. Зачем питаться тощим мясом, от которого и навара путного не бывает, когда людей можно предварительно откармливать согласно последнему слову науки о питании? Компания „Урия Свитмёрдер и сыновья“ счастлива сообщить, что она полностью берет это хлопотливое и трудоемкое дело на себя. Кухня под руководством высококвалифицированных кулинаров. Масса благодарственных отзывов!

Кстати, о людях. Если уж кушать людей, то почему обязательно пленников? Пленных можно добыть только в бою. Бой связан с излишними жертвами. Войны между племенами отрывают их от работы на предприятиях концессии, тормозя продвижение культуры на островах архипелага, не говоря уже об опасности, которой во время войн подвергаются драгоценные жизни вождей и старейшин племен. Компания „Урия Свитмёрдер и сыновья“, тщательно продумав пятилетний опыт работы на архипелаге, выработала, при постоянной консультации виднейших экономистов, более культурный и мирный выход. Компания „Урия Свитмёрдер и сыновья“ привыкла всегда уважать законы и обычаи страны, в которой она разворачивает свою деятельность. Она знает и глубоко уважает законы архипелага, по которым в высшей степени разумно запрещается употреблять в пищу своих соплеменников. Она предлагает, чтобы в дальнейшем от каждого племени, в пределах среднегодовой потребности в пленниках, высылалось на откормочный пункт соответствующее число людей, взамен которых оно будет получать такое же количество уже откормленных иноплеменников вышесредней упитанности и распоряжаться ими в дальнейшем по собственному усмотрению. Оплата за услуги – по соглашению. Самые лестные отзывы от двадцати трех племен, уже пользующихся всеми преимуществами этого усовершенствованного метода обменно-откормочных операций!

…И это не было пустыми декларациями, – продолжал доктор Бэрд. – Все обещанное было дано населению: и эмалированная посуда (бесплатно верхушке племен и в принудительном порядке, вместо заработной платы и по дьявольски повышенным ценам, – всем остальным туземцам), и холодильники новейших моделей (в виде бескорыстного подарка вождям и старейшинам и в качестве последнего временного приюта для их вареных и жареных подданных), и бесперебойно действующий обменно-откормочный пункт, значащийся в официальной переписке под невинным названием „лесосека № 8“.

Вы скажите: а трихины?

Да, был такой грех. На „лесосеке“ пущена была в котел небольшая партия сомнительного бекона. Она стоила жизни нескольким десяткам людей, которым посчастливилось умереть более или менее естественной смертью – от трихин. А оставшихся после болезни в живых доктор Шакт, блюдя интересы фирмы, так сказать, „пустил в оборот“. Он не хотел лишиться премии, которая ему полагалась на рождество. Кроме того, он был не совсем тверд в медицине. Но в остальном питание было выше всяких похвал.

В августе прошлого года вы могли увидеть во многих журналах серию фотографий, сделанных младшим компаньоном фирмы – Эрнестом Свитмёрдером. Разыщите их. Прелюбопытные снимки: несколько групп туземцев архипелага Блаженного Нонсенса, сфотографированных дважды: в начале 20-х годов и в июле прошлого года. Какой разительный контраст, не правда ли? Голые, тощие дикари – в первом случае, и прилично, хотя и несколько смешно, на взгляд европейца, одетые, упитанные джентльмены с лоснящимися физиономиями – во втором. Подлог? Фотомонтаж? Ничего подобного. Фотографии действительно сделаны с натуры. И подпись под ними не содержит прямой неправды. Она только несколько неполна. Сказано, что это туземцы архипелага, и это действительно так. Но не сказано, что это исключительно вожди и старейшины племен. Сказано, что они поправились в итоге деятельности концессии, и это истинная правда. Но не сказано, что именно помогло им так завидно потолстеть. Чувство омерзения не позволяет мне говорить о том, что вам, надеюсь, теперь уже и без моих пояснений понятно.

Поскребите ногтем любой гарнитур мебели, изготовленный из драгоценных пород на предприятиях компании „Урия Свитмёрдер и сыновья“, и из него брызнет кровь замученных и съеденных людей, несчастных аборигенов несчастного архипелага.

Помните! ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ЛЮДЕЙ, ДВЕНАДЦАТЬ ПРОЦЕНТОВ НАСЕЛЕНИЯ островов Блаженного Нонсенса уже прошло через чудовищный мясокомбинат фирм „Урия Свитмёрдер и сыновья“!

Помните! И сегодня, и завтра, и послезавтра, и каждый другой день пока вы не поднимете свой голос против страшной „деловой“ деятельности фирмы „Урия Свитмёрдер и сыновья“ – будут исчезать в человеческих желудках человеческие существа, и вы будете за это в ответе!

Аппетиты этой фирмы растут одновременно с аппетитами каннибальской аристократии островов! Пройдет немного лет, и будет съедено все население архипелага. Это не преувеличение – это реальная опасность!

Требуйте к ответу Урию Свитмёрдера и его сыновей!

Требуйте к ответу министерство колоний, которое не может не знать того, что делается на архипелаге!

Требуйте к ответу правительство, которое терпит у себя такое министерство!


20 января 1933 г.

Сидней Бэрд,

бывший врач больницы на острове Бассанука, Архипелаг Блаженного Нонсенса».

V

Первые результаты статьи доктора Бэрда были совершенно неожиданны. Во всяком случае, если судить по некоторым пуританийским газетам. В столичные и провинциальные агентства фирмы Свитмёрдера, в заграничные представительства этой фирмы посыпались десятки и сотни заказов на самые дорогие и роскошные гарнитуры мебели. Маргарита Швайн – «звезда экрана», одна из первых новых заказчиков фирмы, сказала репортерам: «Стоит только поскрести ногтем мебель этой фирмы, и из мебели брызнет кровь. Согласитесь, это в высшей степени оригинально и элегантно!»

Руководство Ку-клукс-клана, Американского легиона. Дочерей американской революции и ряда тому подобных организаций особыми циркулярными письмами предложило своим низовым звеньям приобрести мебель фирмы «Урия Свитмёрдер и сыновья» в демонстративном порядке. Кандидат в губернаторы штата Тарабама был запечатлен на пленке специально предупрежденными им фоторепортерами в тот момент, когда он пожимал руку агенту этой фирмы. Газеты «Четвинтаймс» и «Атлантик трибюн» отвели целые полосы портретам Урии Свитмёрдера, его сыновей и членов их семей, с приведением наиболее пикантных фактов из их жизни. Что же касается самого заявления доктора Бэрда, то о нем в обеих газетах было сказано, что это НАИБОЛЕЕ УДАЧНАЯ И ОРИГИНАЛЬНАЯ РЕКЛАМА ПОСЛЕДНИХ ДВУХ СЕЗОНОВ.

В столице Пуритании репортеры первым делом бросились в колледж Иисуса Спасителя – интервьюировать принца Оливера Джигу-браху, сына короля архипелага Джигу-браху. Принц срочно заболел, но это ему не помогло. Репортеры прорвали линию обороны, и принц должен был сообщить свое мнение о статье доктора Бэрда. По наущению приставленного к нему дипломатического дядьки, он заявил, что не знает такого доктора Бэрда, что было правдой; что он газет, тем более коммунистических, не читает, что тоже было правдой; что он обещает при первой возможности ознакомиться со статьей доктора Бэрда и составить о ней свое мнение, но весьма сомневается, чтобы эта возможность представилась ему раньше осени, так как он несколько отстал в греческом, математике и истории искусств и обещал своему августейшему папаше подтянуться.

В то время как один отряд репортеров блокировал, взял штурмом и вскоре покинул почти без трофеев покои принца, другой, значительно усиленный отряд газетчиков оказал честь доктору Сиднею Бэрду.

«Этот доктор сам срочно нуждается во враче. Конечно, психиатрическом», – написал о Бэрде на другой день один из репортеров в хлесткой заметке, полной недорого оплаченной иронии.

«Он производит впечатление маньяка, – рассказывалось о Бэрде в другой газете. – Можно себе представить, как трудно подобрать врача для работы на архипелаге, если фирме „Урия Свитмёрдер и сыновья“ пришлось в свое время примириться с кандидатурой этого Бэрда!» Автору заметки не понравилось, что Бэрд в ответ на вопросы, не имевшие прямого отношения к поднятым в его статье, но именно по этой причине и интересовавшие редакцию, умоляюще говорил: «Друзья, уверяю вас, сейчас не время заниматься этой чепухой! В тот момент, когда мы с вами тут мирно беседуем, на архипелаге откармливают, убивают и пожирают людей».

Репортерам угодно было видеть в этих его словах маниакальную одержимость, несерьезность и неуважение к свободной печати, потому что ничего другого им не позволено было видеть их начальниками.

Репортеры, посетившие контору компании Свитмёрдера, были радушно встречены ее столичным доверенным, который угостил их крепким кофе, отличными сигарами и несколькими анекдотами. Он сказал, что он слишком стар и слишком уважает представителей печати, чтобы серьезно разговаривать о статьях, подобных статье доктора Бэрда. Эту фразу можно было толковать как угодно. При желании ее могли считать подтверждением статьи Бэрда, в том смысле, что нечего, мол, серьезно говорить о разоблачениях колониальных порядков, которые никогда не имели ничего общего с учениями Фребеля и Песталоцци. Колонии остаются колониями, и жить в них туземцам нигде не радостно. Но можно было считать слова уважаемого доверенного и оценкой статьи Бэрда как настолько не соответствующей действительности, что она не заслуживает даже более или менее серьезного обсуждения. Недаром именно этот доверенный фирмы «Урия Свитмёрдер и сыновья» был признан впоследствии наиболее подходящей кандидатурой для посылки в некое экзотическое королевство в качестве советника по вопросам продовольствия, морали и шпионажа. В 1948 году он был возведен правительством в дворянское достоинство.

Вечером того же дня на заседании парламента (кстати сказать, незадолго до этого роскошно и на очень льготных условиях отделанного черным деревом фирмой «Урия Свитмёрдер и сыновья») выступил с ответом на устный запрос депутата-коммуниста парламентский секретарь министерства колоний. Он сказал:

– Меня поражает непоследовательность коммунистов. С одной стороны, их не устраивает то, что ими принято называть «империалистическим вмешательством во внутренние дела других государств». С другой стороны очевидно, в результате отсутствия достаточного чувства юмора, достопочтенный депутат с серьезным видом спрашивал, почему правительство Пуритании терпит факты, якобы имеющие место в суверенном королевстве Джигубрахия.

Передохнув после этой изысканной фразы, он продолжал:

– Но нет никаких серьезных оснований проявлять в этом вопросе излишнюю суетливость и торопливость, которая была бы справедливо воспринята как внутри нашей страны, так и за ее пределами как косвенное подтверждение хоть ничтожной правдоподобности этого нелепого письма. Если парламенту будет угодно поддаться воздействию нелепого сочинения упомянутого Бэрда, он будет иметь полную возможность рассмотреть этот вопрос при обсуждении бюджета на будущий год…

Несколькими днями позже генеральный секретарь Международной Лиги послал правительству одной из южноамериканских республик, у которой вывоз ценных пород леса составляет значительную часть внешнеторгового баланса, ответ на ее требование расследовать сведения о фактах людоедства на архипелаге Блаженного Нонсенса.

В ответе было отмечено, что настояния этой республики «основаны на очевидном недоразумении, так как:

а) непосредственно заинтересованное в архипелаге Блаженного Нонсенса правительство Пуритании не придает серьезного значения статье доктора Сиднея Бэрда;

б) не вдаваясь в рассмотрение степени достоверности обвинений, выдвигаемых в этой статье, можно все же видеть, что речь идет о якобы существующих фактах людоедства. Между тем правительству Республики должно быть известно, что никаких международных соглашений, в той или иной форме запрещающих применение человеческого мяса в пищу, в секретариате Лиги не зарегистрировано, вследствие чего секретариат Лиги не считает себя вправе предпринять по затронутому вопросу какие бы то ни было юридически обоснованные шаги;

в) более того, самое поверхностное изучение упомянутой выше статьи доктора Сиднея Бэрда показывает, что налицо юридическое недоразумение: вменяемые в вину фирме „Урия Свитмёрдер и сыновья“ операции никак не могут быть квалифицированы как содействие людоедству. Запрошенные по этому вопросу консультанты Международного суда готовы скорее квалифицировать эти операции как гостинично-пансионатные, без оказания специального медицинского и бальнеологического лечения…»

30 января 1933 года Адольф Гитлер стал рейхсканцлером. Последовавшие за этим события как в самой Германии, так и за ее пределами надолго отвлекли внимание от трагедии архипелага Блаженного Нонсенса.

VI

В феврале 1939 года Томас Кру, двадцатидвухлетний туземец из племени Кру, работавший после окончания школы помощником бухгалтера фанерного завода на острове Дурку, крупно повздорил со своим начальником и был немедленно уволен. Ему было заявлено, что он уволен без права обратного поступления на этот завод и любое другое предприятие фирмы. Томасу Кру предстояла каторжная судьба туземного чернорабочего.

Нельзя сказать, чтобы сама фирма не терпела на увольнении Кру известного ущерба: он был смышленым парнем, способным бухгалтером, знал с десяток местных языков и наречий и мог быть в дальнейшем весьма полезным фирме. Господин Урия Свитмёрдер, как-то обратив на него свое внимание, остался самого лучшего мнения о его благоразумии. У него даже мелькнула мысль, что не худо бы сделать Томаса министром при этом старом болване Джигу-браху. Но он воздержался: Томас был все-таки слишком молод, а главное, он происходил из простой семьи, и его назначение на столь высокий пост вызвало бы недовольство как у короля, так и у туземной аристократии. И все же Томаса уволили без права обратного поступления, ибо надо было еще раз показать, что фирма «Урия Свитмёрдер и сыновья» не прощает ни малейшего противоречия ее державной воле.

На следующий день Томас вернулся на остров Бассанука, на котором он отсутствовал вот уже шесть с лишним лет. Он нашел родную хижину пустой и заброшенной. Мать давно умерла, а отца и обоих его братьев, как ему было объявлено вождем племени, всего два месяца назад отправили работать на отдаленные острова, и они уже больше никогда на Бассануку не вернутся. И еще много, очень много людей племени Кру отправили за минувшие шесть с лишним лет на те же роковые острова, и ни один из них не вернулся обратно. Печально, но такова воля мудрых старейшин и Бини-ра – вождя племени, которые действуют тоже не по своему усмотрению, а по повелению богов племени Кру и его величества – короля Джигу-браху.

Бини-ра – моложавый ласковый старик с бегающими плотоядными глазками на жирной физиономии – сердечно обрадовался приезду Томаса. Он похвалил его за успехи в науках и сказал, что взгляд Томаса можно сравнить по красоте и ясности только с солнечным лучом, но телом он, увы, тощ и непригляден. Его отправят туда, куда уехали отец и братья Томаса, чтобы он мог там применить свои обширные познания, а перед тем отдохнуть на блаженном острове, где народ Джигубрахии, по неисчислимой милости белых, отдыхает и питается так, как ему никогда и не снилось.

Томас не очень поверил словам Бини-ра о том, что его будут где-то бесплатно кормить, да еще такой пищей, которая ему и не снилась. Для этого он достаточно хорошо знал фирму «Урия Свитмёрдер и сыновья». Но в родном селении было пустынно и неуютно, а в сладких речах Бини-ра чувствовались фальшь, раздражение – было ясно, что он будет при любом случае всячески допекать Томаса, потому что подданный, работавший на должности белого человека, – плохой подданный и лучше от него избавиться заблаговременно.

Так Томас Кру, которому сейчас уже было все равно, попал на «лесосеку № 8». Потребовалось несколько дней, чтобы он понял, что его откармливают, как мясной скот. Он попытался покончить с собой, но его успели вынуть из петли и выпороли плетьми. Через неделю его снова вынули из петли и вторично выпороли, на этот раз до потери сознания. Теперь, когда Томас отлеживался, он имел вполне достаточно времени, чтобы всесторонне обсудить свое положение. За три дня до прихода парохода «Кембридж», который должен был забрать с «лесосеки» и развезти по назначению очередную партию откормленных питомцев доктора Шакта, Томас уже успел договориться с большинством внушавших ему доверие товарищей по беде. Это оказалось легче, чем он предполагал, ибо в первую очередь на «лесосеку № 8» отправляли людей строптивых, отлынивавших от работ на предприятиях фирмы и тем или другим неудобных для вождей и старейшин племен.

Первым пунктом назначения по пути следования зловещего парохода был остров Дурку, самый большой и населенный остров архипелага. На нем проживало свыше семидесяти процентов населения островов, и здесь высаживали на берег каждых трех из четырех питомцев «лесосеки № 8».

Они прибыли туда ночью. «Кембридж» во все гавани приходил только ночью, и его встречали только вожди и старейшины племен, приходившие за их ежемесячным рационом человечины. Никому, кроме них, под страхом гнева богов не разрешалось в эти часы покидать свои жилища.

Выждав, пока «Кембридж» ошвартуется, заговорщики под предводительством Томаса Кру напали на охрану и белых из команды парохода, перевязали и побросали их в черную теплую воду залива. Один из кочегаров-туземцев открыл кингстоны, и судно вскоре скрылось под водой, загромоздив своим корпусом подступы к причалу. А повстанцы, к которым присоединились черные матросы с потопленного «Кембриджа», захватили с собой все обнаруженное на нем оружие и продукты и ушли в горы. Это было проделано так тихо и неожиданно, что застигнутой врасплох охране не удалось сделать ни единого выстрела, а вожди и старейшины племен, которые нетерпеливо переминались с ноги на ногу, пока швартовался пароход, вдруг оказались лежащими на сырых досках пристани, обезоруженными и связанными.

Когда с утренней короткой зарей кончился запрет и окрестные туземцы вышли из хижин на свежий воздух, они увидели своих владык и старейшин, валяющихся на пристани, весело и нежно розовевшей под первыми лучами солнца. Тут же на пристани понуро стояли или сидели, поджав под себя ноги, четырнадцать необычайно упитанных туземцев, которые не решились уйти с Томасом, потому что боялись гнева богов, опасались, как бы в будущих неминуемых стычках их не убили, и рассчитывали, что авось здесь не всех сразу убьют и пожрут, и тогда можно будет спокойно и сытно прожить еще недельки две-три, а то и весь месяц. Назавтра они были съедены своими адресатами.

Несколько позже в некоторых европейских и американских газетах промелькнуло немногословное сообщение: «Группа туземцев архипелага Блаженного Нонсенса, подстрекаемая коммунистическими агентами, убила девятнадцать белых, ограбила и потопила принадлежащий компании „Урия Свитмёрдер и сыновья“ пароход „Кембридж“ и ушла в горы, сея по дороге смерть и разрушение. Ликвидация этой банды ожидается в ближайшие дни».

С Томасом Кру ушло около семидесяти человек. Против этих семидесяти человек были двинуты двести двадцать полицейских, вооруженных винтовками, минометом и двумя легкими пулеметами. Свора овчарок быстро повела их по следам повстанцев. Но была середина зимы, на половине пути их застал ливень, зарядивший на много дней, и следов не стало. Да и вообще было немыслимо вести в этих широтах военные операции во время сезона дождей. Поэтому пришлось ограничиться тем, что выставлено было вокруг предполагаемого района базирования повстанцев кольцо постоянных застав, которые должны были блокировать район, а карательную экспедицию отложили до весны.

Еще в самый разгар дождей небольшой отряд воинов Томаса Кру легко проскользнул сквозь жиденькое и неверное кольцо блокады, выбрался на побережье, на нескольких туземных лодках вышел в открытый океан, высадился на островке, где расположилась страшная «лесосека № 8», уничтожил ее администрацию и охрану, сжег и разрушил все ее постройки и увел с собой в расположение отряда около ста человек.

С наступлением весны двинулась в горы столь долго подготовлявшаяся карательная экспедиция. У Томаса к этому времени уже было под командованием двести с лишним воинов. Два племени и шестнадцать селений, затерявшихся в труднопроходимых горных дебрях, признали Томаса своим вождем. Их прежним вождям и старейшинам удалось бежать в Дурку. Из этих беглецов в дальнейшем вербовались незаменимые проводники для карательных экспедиций, за что они и продолжали аккуратно получать свой ежемесячный паек с восстановленной «лесосеки № 8».

Так начались на архипелаге военные действия, которые не прерывались вплоть до того дня, когда японцы вступили во вторую мировую войну и высадились, не встретив со стороны пуританийского гарнизона сколь нибудь серьезного сопротивления, на островах Блаженного Нонсенса; они продолжались именем короля Джигу-браху Первого под руководством и при деятельном участии японских войск, вплоть до того, как на борту линейного корабля «Миссури» был на рейде Токийского военного порта подписан акт капитуляции Японии.

К этому времени войска Томаса Кру насчитывали уже две с половиной тысячи человек, неплохо вооруженных пуританийским и японским трофейным оружием. Весь народ острова Дурку вышел встречать свою спускавшуюся с гор освободительную армию. Снова была торжественно уничтожена и сравнена с землей «лесосека № 8», аккуратно функционировавшая и при японцах, так как предприятия компании «Урия Свитмёрдер и сыновья» все время войны исправно снабжали японскую армию фанерой, досками и деревянными деталями самолетов. Именно за эти свои заслуги граф Урия Свитмёрдер носит в торжественных случаях японский орден, усыпанный изумрудами.

Два месяца правительство Томаса Кру было хозяином положения на архипелаге. Затем последовала нашумевшая в те дни высадка отряда пуританийских войск, призванных установить на островах законный порядок и законную власть его величества Джигу-браху, с которым в столице Пуритании был заключен наступательный и оборонительный союз. Снова пришлось Томасу и его людям уйти в горы. Теперь с ним ушло уже около восьми тысяч человек воинов, стариков, женщин и детей. Это составило чуть меньше половины всего населения несчастного архипелага.

Во всяком случае, принц Оливер Джигу-браху, отправившийся через океан для переговоров о присылке на архипелаг помощи людьми и оружием, начал свою речь на обеде, посвященном борьбе в защиту малых наций, следующими словами:

– Народ Джигубрахии – малый народ. Он насчитывает всего около двадцати тысяч человек…

Таким образом, как следует из приведенного выше августейшего высказывания, за двадцать восемь лет, прошедших с того дня, как на архипелаге Блаженного Нонсенса обосновалась фирма «Урия Свитмёрдер и сыновья», убито и съедено три четверти его населения. В районах, на которые после двухмесячного перерыва снова распространяется власть концессии и короля Джигу-браху Первого, восстановлена и бесперебойно действует «лесосека № 8», и есть все основания предполагать, что, если Томас Кру не победит, последней четверти населения островов недолго осталось существовать на земле.

Фирму «Урия Свитмёрдер и сыновья» это меньше всего беспокоит. Дешевых рабочих на ее век хватит. Уже принято соответствующими властями решение о переселении на архипелаг первой партии «перемещенных лиц» численностью около одиннадцати тысяч. Для них уже строятся подданными короля Джигу-браху Первого бараки в районах действия малярийных станций. Вслед за первой партией последует вторая в составе шести тысяч андерсовцев. Из них будут, в частности, сформированы и отряды для ликвидации «коммунистических банд Кру», в которых нет и в которых никто и никогда даже и не видывал коммунистов.

На днях подписано соглашение о сдаче этого архипелага в аренду заокеанской Державе сроком на девяносто девять лет для организации на нем военно-морской базы…

Вот и все, что автор этих строк мог рассказать о ходе цивилизации архипелага Блаженного Нонсенса и о роли в этом столь далеко зашедшем процессе знаменитой фирмы «Урия Свитмёрдер и сыновья». Когда Томас Кру победит (а его победа несомненна, ибо люди, борющиеся за самое свое существование, непобедимы), мы сможем сообщить дальнейшие подробности о героических боях на архипелаге, который был на три четверти обглодан поступательным движением «западной цивилизации», но все же воспрянул к жизни и будет жить.

Самообольщение Иова Стротта

Вот почему слава о «Парадизе» прогремела по всей стране.

Конечно, дело не в его особенных, каких-то из ряда вон выходящих достоинствах. Хотя ресторан этот в высшей степени шикарный: в него пускают только во фраках и вечерних платьях. А это уже кое-что значит!

«Парадиз» вырастает перед вами, лишь только вы начинаете подыматься из военного порта в город. Он расположен на высоком холме, в лучшей части города, как раз напротив Восточного парка. Весь из стекла, он светится на фоне пурпурного заката, как хрустальный фонарь из волшебной сказки.

И все же «Парадиз» остался бы заурядным первоклассным рестораном, если бы не так давно его владелец Иов Стротт не вызвал к себе старшего официанта Друда для очень важного разговора.

– Мне очень грустно, Друд, – сказал он, – но мне приходится просить вас передать своим коллегам официантам, что с будущей недели я вынужден снизить заработную плату на двадцать процентов.

Друд попросил полчаса времени, чтобы посоветоваться с официантами. Но он вернулся значительно раньше и заявил:

– В таком случае мы будем бастовать.

– Вы самообольщаетесь, дорогой Друд, – усмехнулся Стротт. – Вы забываете, что в городе имеется по крайней мере полтора десятки тысяч людей, которые с удовольствием заменят вас в ресторане. Ну вот, скажите сами, сколько, по вашим сведениям, безработных в нашем городе?

– Что-то около девятнадцати тысяч человек, – ответил Друд без особенного удовольствия.

– Ну вот, ведите, дружище! – говорит тут сладчайшим голосом Стротт. – А вы собираетесь бастовать. И это, не имея за душой ровным счетом ничего, кроме фрачной пары.

Но Друд сказал, что уступить – значит согласиться на полуголодное существование, и ушел. И вместе с ним ушли и остальные двадцать девять официантов, и ресторан пришлось закрыть, хотя не было еще и двенадцати часов ночи, потому что некому стало обслуживать его тридцать столиков. Это был весьма респектабельный кабак, и каждый столик для удобства клиентов обслуживался особым официантом. Вызывать молодцов из «Технической помощи» было уже поздно. Пришлось извиниться перед клиентами и закрыть ресторан.

Отсюда и начинается история знаменитых чаепитий в «Парадизе», и это будет одновременно историей о том, как Иов Стротт получил на всю жизнь нервный тик, в чем вы можете сами удостовериться, если заведете с ним хоть на две минутки разговор о забастовках. Правда, врачи говорят Стротту, что они его вылечат, но какой врач будет говорить невыгодную ему правду богатому пациенту!

В одном нельзя отказать штрейкбрехерам из «Технической помощи» – они были на редкость аккуратны. Ровно к трем часам, к открытию «Парадиза», тридцать малопочтенных молодцов в безукоризненных фрачных парах стояли у буфетной стойки в ожидании посетителей. В три часа открылся ресторан, а в пять минут четвертого все тридцать столиков уже были заняты. Тридцать чисто выбритых джентльменов во фраках расселись за тридцатью столиками со своими тридцатью ламами в белых вечерних платьях.

К десяти минутам четвертого к ресторану подкатил сам мистер Стротт. Он никогда так рано не приезжал, но сегодня ему как-то не сиделось дома. Он осведомился у швейцара (так ему не терпелось);

– Ну, как дела, Айк?

– Полным-полно, – ответил швейцар. – Все тридцать столиков как один.

Стротт быстро проследовал в зал. Ему показалось невероятным, чтобы за десять минут ресторан мог наполниться клиентами, но он удостоверился, что швейцар нисколько не преувеличивал. Все столики были заняты. Тридцать джентльменов и тридцать леди с мелодичным звоном помешивали сахар в шестидесяти стаканах чая.

Будь мистер Стротт хоть несколько менее возбужден, он сообразил бы надеть очки. Тогда он обнаружил бы кое-что интересное и не столь уж утешительное. Но панорама зала, открывшаяся его невооруженному близорукому взгляду, доставила ему самое высокое удовлетворение.

Он проследовал к себе в кабинет и некоторое время предавался приятным размышлениям. Он попытался представить себе, каково сейчас Друду и его двадцати девяти коллегам, и остался при весьма утешительном выводе, что им сейчас плохо, очень даже плохо. Ему было интересно, на какой день они придут с повинной, а в том, что они обязательно придут с повинной, он сейчас уже нисколько не сомневался.

И вдруг в кабинет вваливается метрдотель О’Флаган – довольно подлая личность и отчаянный холуй.

– Хозяин, – говорит О’Флаган, – мне сдается, что вы не раскусили, что происходит! Вы видите, что делается в зале?

И он повел Иова Стротта вниз, к столикам, и Иов Стротт увидел, что все тридцать столиков заняты его бастующими официантами и их дамами. А за первым столиком, тем, который у круглого углового окна, сидел сам Ральф Друд со своей супругой и важно читал газету. Перед ними стояли чуть пригубленные стаканы уже порядком остывшего чая. И за всеми остальными столиками тоже сидели за нетронутыми стаканами остывшего чая и тоже читали газеты. А их дамы перелистывали журналы…

И так продолжалось до четырех часов ночи, когда пришло время закрывать ресторан. За это время много раз, ровно столько, сколько полагалось по контракту, играл оркестр, и каждый раз официанты приглашали своих дам танцевать. А потанцевав, они снова садились за столики, еле прихлебывали из своих стаканов и снова принимались за газеты и журналы.

Приходили завсегдатаи «Парадиза» и уходили ни с чем: свободных столиков не было.

Стротт, конечно, осатанел от злобы. Он хотел звонить в полицию, чтобы ему очистили ресторан от забастовщиков, но О’Флаган сказал, что из этого дела ничего не выйдет, потому что все они ведут себя вполне прилично, а любой клиент имеет право заказывать, что его душе угодно, и пить стакан чая столько времени, сколько ему заблагорассудится. И вообще, если придет полиция, то получится драка, скандал, черт знает что. В этом не было бы ничего страшного для какой-нибудь фабрики или шахты, но в респектабельном ресторане мордобой и кровопролитие!.. Нет, на его – О’Флагана – взгляд, это не выход. Другое дело, если бы забастовщики выставили пикеты. Пикетчиков можно разогнать, избить, арестовать, все что угодно, потому что это происходило бы на улице. Но официанты как нарочно не выставили пикетов.

– Ладно! – крикнул тогда Стротт забастовщикам. – Сегодня вы меня перехитрили. Завтра я буду умней. Завтра никого из вас не пустят и на порог «Парадиза»! Слышите, вы, Друд и компания?..

На другой день, как вы уже сами понимаете, Стротт прибыл задолго до трех часов. Ровно в три открыли ресторан, и ровно в пять минут четвертого все тридцать столиков были заняты тридцатью джентльменами в безукоризненных черных фрачных парах и тридцатью дамами в белых платьях бального типа. Тридцать молодцов из «Технической помощи» подбежали к ним, чтобы принять заказ, и вскоре шестьдесят ложечек нежно звенели, размешивая сахар в шестидесяти стаканах.

Стротт бросился в зал и увидел за столиками совершенно незнакомых, большей частью худощавых, прилично выбритых и одетых джентльменов.

И эти тридцать пар тоже просидели в «Парадизе» до самого его закрытия и тоже выпили только по одному стакану чая и прочитали все газеты и журналы, которые им по первому требованию приносили обозленные молодчики из «Технической помощи».

Тогда Иов Стротт обратился к своим необычайным клиентам с речью. Он сказал, что каждый джентльмен и каждая леди вольны пить и есть, что им угодно и сколько им угодно, и что в этом отношении он, Иов Стротт, как ресторатор и христианин целиком полагается на промысел божий. Но если тридцать клиентов проводят со своими дамами в ресторане ровно тринадцать часов, заказывая за все это время по одному стакану на персону и закусывая принесенными из дому бутербродами, то, на его, Иова Стретта, взгляд, это скорее смахивает не на промысел божий, а на махинации со стороны забастовщиков. Поэтому он, Иов Стротт, вынужден с глубоким сожалением просить высокочтимых джентльменов и их прелестных дам не появляться больше в его ресторане, потому что они все уже сфотографированы и швейцару дано указание никого из них больше не пропускать.

Назавтра Стротт прибыл в ресторан уже в два часа. С трех часов до четырех минут четвертого он лично простоял на контроле рядом со швейцаром, сверяясь с вывешенными рядом фотографиями вчерашних клиентов. В четыре минуты четвертого он, изнемогая от чувства собственного бессилия, покинул свой унизительный пост и скрылся в кабинете. В восемь минут четвертого тридцать совершенно незнакомых джентльменов и столько же совершенно незнакомых дам сосредоточенно размешивали шестьдесят стаканов чая, и они занимались этим богомерзким занятием с краткими перерывами на танцы и более длительными – на просматривание произведений повременной печати до той поры, покуда не пришло время закрывать «Парадиз».

Конечно, приходили и постоянные клиенты, но для них не находилось свободных столиков, и они уходили ни с чем.

И точно так же происходило дело и на четвертый день, и на пятый, и на шестой, и на седьмой, и на восьмой, и на девятый.

И все это время буфет не торговал ни на цент выше стоимости шестидесяти стаканов чая и не было заказано ни единого блюда из роскошного и многообразного меню «Парадиза». Горы неиспользованных овощей пришли в негодность и были выброшены на помойку. Ни разу, не были открыты двери холодильника, где хранились мясные туши, дичь, масло и другие ценные скоропортящиеся продукты. Каждый полдень привозили свежие, румяные хлеба, каждый полдень кондитер «Парадиза» вынимал из духовки, просторной и благоустроенной, как ангар, противни с превосходнейшими пирожными. Но и румяные хлеба и превосходнейшие пирожные черствели втуие. А повара и весь остальной персонал кухни сидели без дела и имели более чем достаточно времени, чтобы поиздеваться втихую над бессильной злобой их хозяина.

А на десятый день Иов Стротт, ночевавший в ресторане, пожелтевший, небритый и с подергивающейся в нервном тике правой щекой, послал О’Флагана за мистером Ральфом Друдом.

– Мне хотелось бы узнать, – сказал Стротт, избегая взгляда старшего официанта, – мне хотелось бы знать, когда это кончится? И, кстати, кто эти дамы и джентльмены, которым так нравится распивать у меня чай?

И Ральф Друд ответил, что кончится это тогда, когда будет подписан коллективный договор на условиях, о которых мистеру Стротту будет сообщено профсоюзом официантов. Что же до джентльменов, которые изо дня в день портят настроение мистера Стротта, то он может не беспокоиться. Это честные, вполне порядочные люди, к сожалению, лишенные в настоящий момент работы.

– Но откуда у них фраки? – удивился Стротт. – Откуда фраки у безработных сапожников и слесарей?

– Это очень долго рассказывать, – улыбнулся Друд. – Конечно, нам пришлось наряжать их в свои фраки. И это была дьявольски трудная работа. Нужно было подбирать безработных такой же комплекции, как мы. В первый день нам к тому же еще пришлось долго уламывать людей, чтобы они пошли к вам попить чаю и потанцевать. Но потом это всем страшно понравилось, и в комитете безработных отбою не стало от парней, которым не терпелось принять со своими дамами участие в этом небольшом развлечении. А портные выделили несколько своих безработных, и те только и делали, что утюжили наши костюмы. И, знаете, появилось столько желающих, что очередь на посещение «Парадиза» уже расписана на сорок три дня вперед. А про дам и говорить нечего. С ними было не в пример легче. Каждая из них сама с удовольствием утюжила свое подвенечное платье. Вы ведь знаете, что за удивительные существа эти женщины! Они скорее продадут свои ботинки и будут ходить на руках, нежели расстанутся со своим подвенечным платьем. А каждое подвенечное платье, даже у жены официанта, в глубине души чуть-чуть бальное…

Тогда Иов Стротт сделал над собой героическое усилие, чтобы остановить тик, искажавший его и без того неприглядную физиономию, и спросил:

– А скажите-ка, старина Друд, сколько в городе безработных?

Это был идиотский вопрос, потому что Стротт знал ответ на него не хуже Друда.

– Что-то около девятнадцати тысяч, – ответил Друд и снова улыбнулся.

И мистер Стротт подсчитал, что если положить по тридцати безработных в день, то это обеспечит не более и не менее, как шестьсот с лишним коллективных чаепитий в «Парадизе», и что за это время он свободно может двадцать раз вылететь в трубу.

Тогда он вздохнул и промолвил необыкновенно приветливым голосом:

– Знаете, что, Друд? Становитесь на работу. Мне уже надоело торговать чаем.

О том, как важно не захворать

Достопочтенный Урия Дрэйк, на совести которого издание пяти детских и двух женских журналов, а также почетное попечительство в четырнадцати колледжах и двух университетах, обронил как-то на ежегодном конгрессе любителей тараканьих бегов и евангелического прогресса фразу, которая не могла не создать ему славу также и беззаветного ревнителя отечественных изящных искусств. Он сказал: «Истинный американский критик – это здоровый критик. А если он вдруг захворал какой-нибудь модной болезнью, то нам – стопроцентным американцам – он может пригодиться лишь для вываливания в дегте».

Некоторые склонны полагать, что под «модной болезнью» мистер Дрэйк будто бы подразумевал радикализм и симпатии к демократическим писателям. Но у нас нет причин толковать эти слова столь ограничительно. Согласимся, что и грипп, увы, далеко еще не вышел из моды.

Целью настоящего повествования как раз и является показать, как опасно американскому критику, пользующемуся любовью и симпатиями мистера Дрэйка, не вовремя захворать самым заурядным гриппом.

Итак, вот волнующая, в высшей степени поучительная история возвышения и падения Мартина Пуста. Одновременно это будет рассказом о том, как важно быть всегда здоровым, а особенно перед началом сезона, если ты подлинно американский критик.

Мартин Пуст был уже совсем не молод, когда на его тусклом небосклоне вдруг забрезжила первая зарница упоительного золотого цвета. Около тридцати лет он барахтался в нескольких тощих эстетских журнальчиках вокруг слов «красота», «чистое искусство», «истинная поэзия», «эстетика избранных», тоскливо сознавая свое убожество и полное бессилие написать что-либо такое, что дало бы ему много читателей и долларов. Его статьи походили на тощий изюм, запеченный в глину. Они вызывали недоуменные вопросы-.

– Чему же вы служите, мистер Пуст? Что вам нравится?

– Мне нравится Красота! – пыжился он. – Я служу Красоте, Вот чему. Мне нравятся мрамор и холсты мастеров, но не тех, у которых все вульгарно ясно и понятно, а тех, чьи статуи и холсты заставляют тонко чувствующую душу стонать от неизбывного томления перед Великой Тайной Замысла и Воплощения.

– А люди?

– А, что мне до людей!

Ему действительно было не до людей. Ему так хотелось разбогатеть, что иногда и самому казалось, что он ненавидит богатых.

И вот как-то некий приятель затащил его в модный мюзик-холл. Шла репетиция обозрения «Семьдесят семь голых невест Вилли Гопкинса, или Бомба в Майами». Они сели поближе к выходу.

Хозяин постановки волновался. Он вложил в нее свыше ста тысяч долларов, собирался заработать на ней не меньше, но не был уверен, что это ему удастся. Он присел позади Пуста, потому что в темноте принял его за агента своего конкурента.

Пуст был полон яда. По ходу действия он то и дело презрительно хмыкал, наконец не выдержал и заметил своему приятелю:

– Пошло, но недостаточно. Для полной пошлости они должны были бы еще…

И он, давясь злобой дурно зарабатывающего эстета, стал развивать свои соображения о том, что следовало бы, по его мнению, дополнительно внести в постановку, чтобы она стала пошлой на все сто процентов.

Хозяин постановки навострил уши, минут десять слушал саркастические разглагольствования Пуста, потом не выдержал, всхлипнул, схватил его за руку и восторженно прошептал:

– Сэр! Я не имею чести быть знакомым с вами, но ваши замечания, которые я имел счастье чисто случайно подслушать, показывают, что вы мне ниспосланы самим провидением. Вы и только вы, сэр, можете помочь мне сделать из этого представления подлинное, действительно доходное произведение искусства!.. Уже одно то, что вы только что предложили, заставит спектакль блистать неподражаемым юмором!.. Вам нетрудно будет в антракте последовать в мой кабинет?

Презрительно пожав плечами, Пуст согласился. Из кабинета хозяина он вышел с приятно оттопыривающимся бумажником.

Пошлости, предложенные Пустом, дошли до зрителя. Премьера имела бешеный успех. Месяцем позже при консультации Пуста с не меньшим успехом прошла в соседнем мюзик-холле премьера обозрения «Молодчага Джонни и муж на балконе». А спустя полгода ни одна постановка в мало-мальски солидном предприятии этого жанра не обходилась без просвещенной помощи «Знаменитого Критика, Тончайшего Эстета Штатов» Мартина Пуста.

Теперь за его портретами и интервью гонялись репортеры самых распространенных газет и журналов, к его мнению стали прислушиваться в Голливуде. Кто не помнит знаменитого фильма «Аризонский кегельбан из черепов»? Раньше он назывался «О чем кряхтели саксофоны». Помните, там восьмидесятичетырехлетняя старушонка уничтожает все свое потомство? И как уничтожает! Она пропускает своих сыновей, дочерей, внуков и внучек и пол дюжины правнуков через мясорубку, напевая при этом рекламную песенку «Лучше нету мясорубок, чем системы Бивербрук!». Только происками агентов международного коммунизма можно объяснить тот возмутительный факт, что «Кегельбан» не был удостоен премии на Каннском кинофестивале. Так вот, вся история с самоубийством этой осатаневшей старушонки, которую начинает потом мучить совесть (она бросилась в ротационную машину, на которой печатается «Нью-Йорк тайме»), была подсказана не кем иным, как Мартином Пустом!

Вскоре он научился, нисколько не краснея, декламировать с любой международной трибуны о прелестях настоящего, стопроцентного, здорового искусства, недоступного только тем, кто отравлен ядом радикальных идей. Его книги «Адам и Ева накануне грехопадения», «Поэзия гниения», «Гангстер – волевой бизнесмен», «Извращения дань Прекрасному» стали настольными книгами наиболее поощряемых в преуспевающих деятелей искусства. Словом, он быстро и безостановочно шел в гору.

И надо же было так случиться, что однажды, участвуя в прелестной увеселительной прогулке на яхте самого мистера Дрэйка, он простыл и захворал гриппом! Это был даже не очень серьезный грипп. В прежние времена, когда Пуст промышлял «чистым искусством», он бы при таком гриппе без тени колебаний пустился в другой конец города ради каких-нибудь десяти – пятнадцати долларов. Но теперь он мог себе, позволить поваляться в постели, даже когда его ждали на репетициях нового ревю – «Семь тещ Синей бороды».

Конечно, дирекция была в отчаянии. Безутешный хозяин сидел, пригорюнившись, в самой глубине зрительного зала и заранее подсчитывал убытки, которые принесет ему, если она, упаси боже, затянется, болезнь глазного консультанта постановки.

И вдруг, как Иисус Навин в пустыне, он услышал глас божий.

Кто-то по соседству высокомерно цедил сквозь зубы:

– Будь я на месте твоего плешивого Мартина… Будь я на его месте, я бы заставил Синюю бороду поворочать мозгами. Почему он, спрашивается, всех жен душит одинаковым способом? Пускай он мне каждую свою жену за мои деньги убивает по-разному. Верно я говорю, крошка?

– Конечно, верно, – отвечала ему со вздохом его собеседница. – Ах, как верно! Ты у меня, Бобби, такой умница!

– И актрисы хороши! – продолжал огорчаться Бобби. – Умирают безо всякого воображения. Как рыбы. Подрыгают ногами, и все. Ведь это же что такое на сцене? На сцене ревю. Значит, пускай помирают повеселее. Пускай одна, к примеру, попляшет с ножом в горле, а другую я бы, к примеру, повесил. И пускай она висит, и раскачивается, и принимает красивые позы, и поет: «Ти-и-хо качайтесь, каче-ели, та-та-та-та-ра-ра!» – или что-нибудь другое в этом роде… Чтоб была мне за мои деньги красота…

– Конечно, – снова вздохнула собеседница. – Ах, Бобби, Бобби, тебе бы при твоей красоте, уме и вкусе хоть три класса начальной школы!..

Хозяин подсел поближе и увидел в полумраке смазливую, но изрядно потрепанную физиономию с тончайшими усиками.

– Сэр! – обратился к нему хозяин, взволнованно дыша. – Сэр, я не имею чести быть знакомым с вами… Но ваши замечания… Само провидение…

Так мгновенно и навсегда закатилось неверное счастье Мартина Пуста. Рядовой сутенер Боб О’Каннали, попавший на репетицию только потому, что его крошка Китти была платной возлюбленной Пуста, словом, самый заурядный сутенер Боб О’Каннали оказался, как и другие его коллеги, вполне подготовленным, чтобы с ходу заменить в качестве художественного консультанта «неповторимого», «божественного», «бесподобного» повелителя вкусов Мартнна Пуста.

В несколько дней смелый опыт «Бриллиантового фонтана» (так назывался мюзик-холл, где взошла новая критическая звезда) стал достоянием всех остальных заведений мюзик-холльного промысла. Сутенеры в качестве консультантов были не в пример дешевле Мартина Пуста.

Вскоре О’Каннали выпустил прогремевшую в обеих Америках книгу «Чего мы ждем от искусства – я и моя Китти». Если сочинения мистера Пуста были настольными книгами, то произведение О’Каннали стало библией истинно американских деятелей искусств. Боб уже привлечен к консультированию в Голливуде. Поговаривают, что в ближайшие дни он вместо Мартина Пуста будет в качестве эксперта по вопросам морали и искусства введен в состав одной из комиссий, направляемой в Европу для наведения порядка в ее культуре. Его положение не в пример прочнее и независимее, чем у Пуста в самом зените его славы.

– Подлинно американский критик должен быть материально независим от колебаний конъюнктуры, – заявил он в одном из своих интервью. – Например, я. Если даже меня и постигнет неудача на поприще служения искусству, то я никогда не поступлюсь своими принципами и требованиями, потому что к моим услугам верные и все растущие доходы моей крошки Китти…

Что же до Мартина Пуста, то его недавно приняли факельщиком в Объединенную компанию похоронных процессий, потому что у него все-таки интеллигентное лицо.

Вспышка собственита в агрогородке Егоровке

Мне удалось при обстоятельствах, о которых пока еще рано рассказывать, раздобыть почти полный комплект журнала «Огонек» за 1981–2000 годы. Надеюсь опубликовать из него ряд материалов, которые представят интерес для нынешних его читателей. Первым я предлагаю их вниманию обнаруженное мною в одном из октябрьских номеров этого драгоценного комплекта письмо в редакцию слесаря механико-ремонтных мастерских одного из небольших агрогородков Тамбовской области Петра Андреевича Семыкина. Письмо сопровождено примечанием редакции о том, что его автор научился грамоте только после Октября семнадцатого года, в рядах Красной гвардии, и что публикуется оно без редакторской правки.


Дорогой товарищ редактор!

Я еще не старый человек. Две недели тому назад мне пошел вот семьдесят пятый год. Я – слесарь и конструктор механикоремонтных мастерских, готовлю кадры, беседую с детворой о тех далеких днях, когда я еще работал трактористом в небольшом тамбовском колхозе, и чувствую себя полноценным тружеником коммунистического общества. С тех пор, как в нашей Егоровке открылся филиал Института борьбы со старостью, таких, как я, бывших стариков, в нашем агрогородке больше двух тысяч ста человек. Чувствую я себя отлично и надеюсь черкнуть письмецо в юбилейный номер «Огонька», посвященный семидесятипятилетию Великой Октябрьской социалистической революции. Но так как филиалы Института борьбы со старостью густо рассыпаны сейчас по всей стране, то Егоровке не приходится хвастать высоким процентом граждан старше восьмидесяти пяти лет. Дело обычное. Да и вообще Егоровка ничем особенным не выделяется из многих десятков тысяч населенных пунктов. Дома со всеми удобствами? Всюду дома со всеми удобствами. Отличное шоссе? Всюду отличные шоссе. Музей? У нас действительно совсем неплохой музей (я как раз по совместительству его директор). И это давно уже не редкость в нашей стране. Правда, Егоровский самодеятельный театр дважды за последние девять лет выступал (и с немалым успехом) в Москве, в Кремлевском театре, но и самодеятельных театров в стране нашей не одна тысяча. И ученых, инженеров, писателей и прочих деятелей искусства Егоровка на круг дала не больше, чем многие и многие другие населенные пункты. Словом, город как город. От других не отстаем, но и ничем особенным не выделяемся.

И вдруг, представьте себе, какая неприятность: появились в нашем агрогородке единоличники! Это на шестьдесят четвертом году Октября! Правда, немного – два человека. Супруги Дуголуковы, Николай Егорович и Антонина Ивановна. Кадровые колхозники! Бывшие комсомольцы чуть ли не с самого основания комсомола!

Были люди как люди. Трудились на совесть. Жили неплохо. Два сына – инженеры, дочь Антонина Николаевна – бывшая колхозная доярка, теперь – преподавательница английской литературы, профессор, три книги написала; два внука – лучшие механизаторы нашей Егоровки. И вдруг, когда уже все стали выдавать по потребностям, приходят эти старики Дуголуковы.

«Раз все по потребностям, – говорят, – давайте нам в личное пользование приусадебный участок (от них уже лет пятнадцать как все отказались в Егоровке), корову, двух лошадей, поросят, овечек, поскольку у нас возникла потребность обзавестись собственным, индивидуальным хозяйством».

Уже и соседи их отговаривали, и дети приехали, в ногах у своих стариков валялись, от сраму глаза на улицу казать боялись, да так ни с чем и уехали восвояси.

Уперлись старики, что те быки: желаем и все! Имеем такую потребность, общество от нашей потребности не обедняет. Значит, удовлетворяйте!

Мы к председателю: «Не иди, Иван Петрович, навстречу этой вспышке собственнических настроений, не срами Егоровку!»

А Иван Петрович только руками разводит: «Ничего не могу поделать. Не имею права не удовлетворять, раз всем полагается по потребностям»…

Удовлетворил.

Обзавелись Дуголуковы на старости лет индивидуальным огородом, коровником, конюшней, свинарником, день и ночь возятся со своим рогатым и безрогим скотом. Где только можно, раздобыли висячих и дверных замков, все у них на запоре. Во дворе будка, в будке собака Бобик. На огороде другая собака – Трезор. В комнатах сундуки, в сундуках – мануфактура. Набрали себе – благо бесплатно! – костюмов, шуб, плащей и платьев невпроворот. Принесут домой – и в сундук, под замок. А ходят в самой что ни на есть затрапезной одежонке.

Оно, конечно, товаров на всех хватает, а все же как-то неловко и перед гражданами из соседних населенных пунктов совсем неудобно.

Подсылали к Дуголуковым доктора-психиатра. Осмотрел он их, потолковал с ними и вывел диагноз: «Спазматический собственит». Такая, говорит, наблюдается довольно редкая болезнь переходного периода. Если в тяжелой форме, то довольно трудно поддается излечению; в данном, говорит, случае – случай довольно тяжелый.

Видим, дело почти безнадежное. Но, с другой стороны, сумасшествие у них не буйное, на людей не кидаются. Пускай живут как хотят.

И вдруг приходят они вчера к председателю, зовут его в гости. Удивился Иван Петрович, но пошел. Зачем, думает, связываться с не совсем нормальными людьми? Лучше, думает, я пойду. Вряд ли они на меня будут кидаться, поскольку они знают меня с самого детства. А я воспользуюсь моментом, снова потолкую с ними. Может быть, хоть в этот раз удастся убедить их не позорить свою старость частнособственнической деятельностью.

Приходит. Старуха угощает Ивана Петровича довольно невкусной пищей собственного изготовления (они и столовой общественной не пользовались). Иван Петрович ест и виду не подает, что невкусно. А сам свое думает: как бы ему похитрее перейти к разговору?

И вдруг подымается Николай Егорович и странно так ухмыляется.

«Ну вот! – думает Иван Петрович и, хотя не трусливого десятка, бледнеет, поскольку у него нет достаточного опыта в обращении с сумасшедшими. – Сейчас, – думает, – начнется у Николая Егоровича приступ болезни, и, возможно, потребуется применить силу к старику, который меня чуть ли не на руках в детстве носил».

А тем временем и Антонина Ивановна тоже в высшей степени странно заулыбалась и тоже поднимается из-за стола, а в руках у нее нож: она хлеб нарезала для второго блюда.

«Срам-то какой! – думает тем временем Иван Петрович и понемножечку пятится к окошку. – Со стариками драться! Поножовщина в Егоровке! Впервые за последние десятилетия!!!»

Николай Егорович видит, что не на шутку испугался Иван Петрович, и еще больше заухмылялся:

– У нас к тебе, председатель, покорнейшая просьба.

– Пожалуйста, – говорит Иван Петрович, а сам окошко открывает, прицеливается, как бы в случае чего выскочить. Думает: сейчас старики будут еще чего-нибудь требовать для их индивидуального хозяйства. – Коровы вам требуются или что другое?

– Помоги нам, Иван Петрович, вывеску повесить.

Тут наш председатель даже рот раскрыл от удивления.

– Какую такую, – спрашивает, – вывеску?

– А это ты сейчас увидишь. Она у меня во дворе возле бобиковой будки прислонена.

Делать нечего, пошел Иван Петрович со стариками к бобиковой будке. Видит: верно, прислонена к ней длиннющая вывеска. Повернул Николай Егорович вывеску…

Иван Петрович говорит, что прямо ошалел от радости, когда разобрался в каракулях, изображенных на той вывеске. Скажем прямо, маляр из Николая Егоровича получился бы никудышный, но разобрать все же можно было. А было на ней написано:

«ДОМ-МУЗЕЙ

ЕДИНОЛИЧНОГО КРЕСТЬЯНИНА»

Ведь подумать только, что за люди эти старики Дуголуковы! Рядились они, гадали, какую им службу обществу сослужить, и решили создать этакий удивительнейший и полезнейший музей. Ради этого и на позор пошли и с детьми своими чуть ли не навеки поссорились. Хотели, говорят, чтобы получилось все, как когда-то мечтал середняк-единоличник.

Конечно, можно было бы организовать этот музей другим порядком. Но такие уж они, эти старики Дуголуковы. Ты их хлебом не корми, а дай им возможность кого-нибудь разыграть. Это у них с самых молодых, комсомольских лет.

Так что теперь у нас в Егоровке уже два музея.

С коммунистическим приветом

П. Семыкин.


P. S. Я думаю, пока еще живут люди, хорошо помнящие далекие досоциалистические годы, стоило бы оборудовать такие музеи крестьянина-единоличника и в других населенных пунктах. А если почему-либо это дело задержится, милости просим к нам в Егоровку. Заявки посылать по адресу: Егоровка, Тамбовской области, директору «Дома-музея единоличного крестьянина» Николаю Егоровичу Дуголукову или Антонине Ивановне Дуголуковой. Они оба директора. А насчет ночевки не беспокойтесь. Можно в гостинице, можно и в домах у наших граждан. Места хватит. Питание отличное. Неудобно, конечно, хвалить свою жену, но директор ресторана из нее получился совсем неплохой. Так что милости просим!

Егоровка, 18 октября 19… года.

Полианализатор Ирвинга Брюса

На первый взгляд, эта жидкость напоминала сельтерскую со слабым раствором вишневого сиропа. Она даже слегка зашипела, когда незнакомец извлек притертую пробку из флакона и капнул из него в остывший кофе.

Впрочем, я забежал вперед. Расскажу сначала, как мне привелось познакомиться с изобретателем Полианализатора.

Это случилось в прошлом году, на четвертый и последний день нашего пребывания в Нью-Йорке. Нас было семнадцать туристов. Группа. Группа со всеми вытекающими из этого обстоятельства удобствами и неудобствами. Три дня мы осматривали скопом разные местные достопримечательности, исчерпали экскурсионную программу и получили, наконец, долгожданное «свободное время», когда каждый мог располагать собой, как ему заблагорассудится. Что до меня, то я решил побродить по Манхэттену в одиночку, наедине со своим фотоаппаратом и записной книжкой. Фотолюбители меня поймут.

Мистер Якубовский, упитанный рослый парень с не внушающим доверия открытым лицом, выразил надежду, что я не заблужусь без сопровождающих. Я сказал ему, что надеюсь оправдать эту надежду, Кстати, мистер Якубовский спросил, какое впечатление на меня производит Америка. Я ответил, что все, что я успел увидеть за первые три дня пребывания в Нью-Йорке в высшей степени интересно, но что вот насчет американской деловитости я раньше был более высокого мнения: на группу в семнадцать человек целых три представителя туристской компании, из которых двоим, в том числе и мистеру Якубовскому, буквально нечего делать.

Обычно чрезвычайно словоохотливый мистер Якубовский на этот раз промолчал, и мы расстались к обоюдному удовольствию.

В пятый раз перезаряжая фото-камеру, я почувствовал, что теперь самый раз было бы передохнуть где-нибудь в холодке, глотнуть кофейку, да, пожалуй, и перекусить.

На одной из двадцатых улиц я заглянул в первое лопавшееся кафе, заказал яичницу с ветчиной, чашку кофе.

Вдруг кто-то дотронулся до моего плеча и задал идиотский вопрос:

– Вы никогда не тонули, сэр?

Первой моей мыслью было, что я неправильно понял вопрос.

Я сказал:

– Простите, я вас не совсем понял. Я иностранец.

– Поэтому я к вам и обратился, – быстро ответил незнакомец, – По-моему, вы русский.

Из осторожности я промолчал.

– Вы, конечно, удивились моему вопросу, – заметил незнакомец, нисколько не обидевшись. Он придвинул свой стул к моему столику и только тогда вопросительно посмотрел на меня.

– Прошу, – буркнул я не очень приветливо.

Я предпочитаю сам выбирать себе знакомых. Особенно случайных. И тем более в Америке.

Незнакомец уперся локтями в бумажную скатерть с тиснеными голубыми розочками и стал развивать свою мысль:

– Я бы и сам на вашем месте удивился. Но мне кажется, что вы меня скорее поймете, если вы когда-нибудь тонули.

Непохоже было, что он надо мною смеется. Я начал склоняться к мысли, что передо мною сумасшедший.

Незнакомец провел руками по своей лысине, как если бы он только что вышел из воды:

– Вы, вероятно, помните, если вы когда-нибудь тонули, мгновения ослепительно яркой работы мозга, необыкновенную, я бы сказал, стереоскопическую четкость мысли, которая дает тонущему бесполезную возможность пройтись по всей его жизни за последние, считанные ее минуты?..

Это были вполне разумные слова. Нечто подобное мне действительно привелось испытать в моей далекой студенческой юности. Я утвердительно кивнул.

Незнакомец оживился:

– Не правда ли, это – неповторимое чувство? Если бы человек постоянно обладал такой ясностью и интенсивностью мысли, он был бы гениален… Но сгорел бы в несколько лет… За последние полтора года мне приходилось не раз сталкиваться с крупнейшими психиатрами, и все они соглашались со мною, что человеческий мозг не в состоянии бол её или менее продолжительное время выдерживать такое поистине нечеловеческое напряжение… Вы, кажется, хотели мне возразить?

Я отрицательно качнул головой. Мне нечего было возразить. Я никогда не задумывался над подобными вопросами, но то, что высказывал мой собеседник, было вполне разумно.

Незнакомец усмехнулся:

– На этом этапе рассуждений все со мною соглашались. Зато, когда я начинал мечтать о препарате, который вызывал бы такой мозговой эффект без угрозы непоправимой физиологической травмы… М-да-а-а… Но, странное дело, чем больше смеялись над моей мечтой, тем насущней и осуществимей она мне представлялась.

Незнакомец задумался, помолчал, энергично потирая лысину (по-видимому, это был у него привычный жест), и доверчиво поднял на меня свои чуть выцветшие и очень серьезные глаза:

– Впервые эта идея пришла мне в голову, еще когда я был студентом последнего курса. Но прошло почти четверть века, прежде чем я занялся ею вплотную. Это случилось на другой день после того, как пришло сообщение о гибели моего старшего мальчика, Сэма. Он был сержантом морской пехоты. Соединенные Штаты нуждались в его помощи, чтобы навести порядок во Вьетнаме. Он погиб в ночном бою на каком-то дьявольском болоте милях в пятидесяти от Сайгона. И тогда я понял, что мне больше нельзя откладывать… Вы себе представить не можете, какая это была адова работа!.. Нет, пожалуй, подробности тут ни к чему… Важно, что это была очень трудная задача и что девять дней тому назад я ее, наконец, разрешил…

Он извлек из кармана хрустальный флакончик, на три четверти наполненный розоватой жидкостью, в которой весело играли пузырьки газа.

– Вот, – произнес он почти равнодушно. – Видите?

Крошечная наклеечка белела на розовевшем хрустале:

«ПОЛИАНАЛИЗАТОР БРЮСА Д. ИРВИНГА».

Так я узнал имя и фамилию своего странного собеседника.

– Я бы назвал его позаковыристей, позаманчивей, если бы собирался делать на нем состояние, – продолжал Ирвинг. – Но два моих предыдущих изобретения дали мне некоторый постоянный доход, и, вы, конечно, можете мне не поверить, но меньше всего я, работая над своим Полианализатором, думал о деньгах. Мне важно было прежде всего точное соответствие названия препарата и его назначения. И солидность. Солидность во что бы то ни стало. Потому что от нее зависела, быть может, не только жизнь моего младшего сына, но и судьбы всего человечества. Мое изобретение слишком величественно, чтобы пускать его в банальную розницу наряду со средствами против потливости ног или для ращения волос.

Тут он снова бросил на меня быстрый испытующий взгляд, как бы проверяя, какое впечатление произвели на меня его слова, и остался доволен: я слушал его достаточно внимательно.

– Нет недостатка в людях, которые считали бы наш мир несовершенным, – продолжал он. – Некоторые усматривают корень этого несовершенства в забвении христианского учения, другие – в неправильном распределении материальных благ, третьи – в коротких дамских юбках. Между тем мир, в первую очередь, страдает сейчас от недостатка логики. По крайней мере, я так полагаю, и никто еще меня пока что не переубедил. Нам с детства вдалбливали в голову, что логика – спутник прогресса. Почему же жизнь в моей стране так дьявольски лишена логики? Не потому ли, что те, кто повелевает судьбами Соединенных Штатов, обретут подлинную ясность мысли только тогда, когда они, а вместе с ними и вся Америка, будут тонуть, когда ничего уже нельзя будет предпринять? Я всегда в таких случаях вспоминаю Гардинга. Был у нас такой президент – Уоррен Гардинг. Он провонял на всю Америку нефтью, взятками, подлогами и покончил свою жизнь самоубийством на третьем году своего президентства. А если бы он…

– Простите, – перебил я Ирвинга, – мне не хотелось бы пускаться в обсуждение внутренних дел вашей страны.

– Понимаю, – сказал Ирвинг, не обижаясь. – У русских в нашей стране немыслимое положение. Стоит им перекинуться несколькими невиннейшими фразами с американцем, как Федеральное…

– Я вас настоятельно прошу не вмешивать меня в обсуждение деятельности любого государственного или общественного учреждения Соединенных Штатов, – снова перебил я Ирвинга.

– Ясно, – усмехнулся мой собеседник. – Не буду вмешивать. Так вот, мы с Дженни – это моя жена – решили, что те американцы, которые с таким идиотским и свирепым упорством тащат человечество в новую бойню, плохо продумали, к чему она приведет их самих… И что, если заставить их проанализировать трезво и до конца то, что делают они. Неужели мои соотечественники не ужаснутся перед судьбой, которую они сами себе готовят.

– Вы не пробовали своих капель на крокодилах? – усмехнулся я.

– Я опасался, что вы мне нечто подобное скажете, – кротко ответил Ирвинг и обратился к официанту, принесшему мне, наконец, яичницу. – Два виски, старина!

– А мне еще чашку черного кофе, – сказал я, давая понять официанту, что я к этому заказу не имею никакого отношения.

Несколько секунд Ирвинг молча следил за тем, как я поглощаю яичницу. Он наблюдал с такой сосредоточенностью, словно ему впервые пришлось видеть, как принимают пищу.

– Но попробуйте уговорить такого господина проглотить несколько капель неизвестной жидкости, – продолжил затем Ирвинг таким тоном, точно ничего только что не было сказано о крокодилах. – А вдруг это яд?.. Я начал с Флейерсона. Это председатель совета директоров той самой фирмы, которая недурно зарабатывает на обоих моих предыдущих изобретениях. В конце концов он мне доверился. Он проглотил пять капель Полианализатора со стаканом колы, подумал минутки две, удовлетворенно крякнул и сказал:

– Беру. Мы будем продавать его газетчикам, биржевикам, студентам перед экзаменами, страховым агентам, земельным спекулянтам и жуликам из филантропических банд.

Тогда я спрашиваю Флейерсона:

– А что вы думаете насчет войны?

Флейерсон говорит:

– Правильно! Об этом я совсем не подумал. Не будем размениваться на мелочи. Студентов и филантропов мы вычеркиваем ко всем чертям. Мы будем продавать наши капли Объединенному комитету начальников штабов, и, видит бог, им придется раскошелиться.

– Мистер Флейерсон, – говорю я ему. – Я совсем не об этом. Я хотел бы узнать, что вы сейчас думаете об этой зловещей эскалации войны во Вьетнаме?

Флейерсон подумал, и лицо его стало серьезным:

– А вы не коммунист, Ирвинг?

А я ему отвечаю:

– Что вы, мистер Флейерсон! Я очень далек от коммунизма. Но у меня сын призывного возраста.

Флейерсон смотрит на меня, как удав на кролика, и произносит с расстановочкой:

– Впрочем, это меня не касается. Но я понимаю, какого ответа вы от меня ожидали… Черт возьми, я ясно представляю себе, что вы думаете, весь ход ваших мыслей! Это какое-то чудо – ваши капельки, и в Федеральном бюро расследований у нас их с руками оторвут… Ирвинг, поздравляю вас. Считайте, что ваш Полианализатор уже пристроен…

Я сказал, что подумаю, и ушел. Эта дубина Флейерсон попросту отогнал от себя неприятные мысли о возможном исходе войны. Он старался думать только о прибылях… Я пробился, страшно сказать, к самому Дюшапо, могущественнейшему из торговцев смертью, двоюродному брату сатаны. Мы с ним вместе учились в университете. То есть, вернее, учился я, а он играл в бейсбол в университетской команде и потому окончил с отличием. Он согласился попробовать моего Полианализатора. Он проглотил ту же дозу – пять капель. Я задал ему тот же вопрос, что и Флейерсону. И еще я его спросил, что он думает об уроках Нюрнбергского процесса.

Дюшапо сначала рассмеялся и даже хлопнул меня по плечу. Потом он сморщил свою тощую физиономию, словно нечаянно проглотил жабу, и сказал:

– Убирайся к черту, Ирвинг! Когда мне потребуются капли, которые так основательно портят человеку настроение, я прикажу позвать тебя с твоим омерзительным пойлом.

Он позвонил секретарше и велел немедленно принести ему рвотного.

Третьего дня я летал в Вашингтон, пытался пробиться в госдепартамент и в Белый дом. Меня подняли на смех канцелярские щелкоперы, думающие только о своей карьере. Меня не допустили ни до одного мало-мальски стоющего начальника. Даю голову на отсечение: если бы в их присутствии убило какой-нибудь сверхмощной атомной бомбой их ближайшего начальника, они бы в ту ничтожную долю секунды, которую им бы еще самим оставалось жить, подумали бы только о том, что вот, слава богу, и освободилась, наконец, соблазнительная служебная вакансия. Они дали мне понять, что, если я от них не отвяжусь, они вызовут за мной карету из сумасшедшего дома. Хорошо, сказал я, уйду. Но я все же оставляю вам флакон Полианализатора и передайте вашим самым главным начальникам, пусть они, если им дорога Америка, если они не хотят погубить вместе с нею и половину человечества, пусть примут по десять капель моего Полианализатора перед тем, как обсуждать планы дальнейшей эскалации войны. Я сказал этим чинушам, что я им даю два дня срока, и если я не увижу, что мои капли использованы по назначению, я приму собственные меры. Хотя, видит бог, я хотел бы, чтобы все это было проделано сверху, без потрясений и кровопролитий… Час тому назад истек срок, который я им назначил там, в Вашингтоне. Сейчас я приступаю к выполнению своего плана. А завтра первые тридцать галлонов моего Полианализатора войдут добавочным компонентом в многотонные резервуары расфасовочного цеха пеппер-колы. Мне удалось столковаться с тамошним главным технологом… Послезавтра ньюйоркцы введут пить пепер – колу в Полианализатором.

– «Сумасшедший». – подумал я, с невольным сочувствием взглянув на возбужденно говорившего Ирвинга. Выдумает же человек такое!

– Мне почему-то кажется, – сразу угадал мои мысли Ирвинг, – что вы не очень-то верите в мой препарат.

Лицо его стало вдруг враждебным. Не спрашивая моего согласия, он капнул в мой кофе несколько капель из флакона.

Надо было поскорее убираться подальше от греха. Я окликнул официанта, чтобы рассчитаться, но Ирвинг его перехватил:

– Хотите сделать мне приятное? Выпейте за мое здоровье. И за удачу моего нового изобретения.

– С удовольствием, сэр. Желаю вам удачи! – Привычным движением официант опрокинул в себя стаканчик виски, кашлянул, промолвил «Спасибо, сэр!» и направился к буфету.

Но Ирвинг не собирался так быстро его отпускать.

– Как ваши дела, старина? – спросил Ирвинг.

– Превосходны, сэр… То есть, если говорить по правде, то не очень… Даже очень неважные… – Официант перешел на доверительный шепот. – Хозяин не прочь меня выгнать. Он только ищет повода. Я для него, видите ли, слишком стар…

Ирвинг слушал его, напряженно вглядываясь в его вдруг порозовевшую длинную физиономию:

– Скажите, дружище, вам не пришла сейчас в голову какая-нибудь внезапная идея? У вас такое лицо, будто вас только что озарило.

– Надо было предпочесть Ь7-Ь6, – сказал официант. – Это хоть и ослабляло c6, но зато не оставляло зияющей дыры на Ь6.

– Вы шахматист?

– Первая доска университетской команды. Но это было очень давно. А вчера я дома проиграл партию своему сыну. И теперь вдруг понял, почему.

– Прекрасно, – сказал Ирвинг и подмигнул мне. – Теперь я попросил бы вас об одном одолжении.

– Все, что в моих силах, сэр… Прошу прощения, но я себя чувствую как-то необыкновенно… И у меня еще никогда так ясно не работала голова!..

– Мне кажется, что я имею к этому обстоятельству кое-какое отношение, – самодовольно молвил изобретатель.

Он снова извлек флакончик с Полианализатором и протянул его недоумевающему официанту.

– Дело в том, что я позволил себе угостить вас вместе с виски тремя каплями вот этой жидкости. Она бесконечно усиливает способность человека анализировать. Конечно, если она у него и это была в какой-то мере… Вы мне доверяете?

– Доверяю ли я одному из наиболее уважаемых наши клиентов? – патетически воскликнул официант.

– И вы положительно относитесь к десятидолларовой бумажке?

Искренне буду рад вам услужить, сэр!

– Тогда возьмите этот флакончик и незаметно капните по пять капелек в каждую кружку с пивом, которое вам только что заказали ребята вон за тем столиком.

За столиком, на который кивнул Ирвинг, попивали пиво четверо военных. Три рядовых и один капрал.

– Опыт массовой проверки, сэр? – понимающе подмигнул официант.

– Если хотите, да. И абсолютно безвредный.

– Боюсь, что хозяин с этим не посчитается, – заговорщически прошептал официант. – Если он хоть что-нибудь учует, расчет сию же минуту.

– Хорошо, – сказал Ирвинг, – Еще пять долларов за риск.

– Все будет в порядке, сэр, – снова поклонился официант, подумал и решительно добавил: – Тем более, что через несколько минут меня уже будет не так просто вышвырнуть на улицу.

– Вы настолько прибавите в весе? – улыбнулся Ирвинг.

– Если хотите, да. Не в прямом, конечно, смысле, но значительно прибавлю. – Он снова перешел на шепот. – Дело в том, что мне уже давно предлагают одну работенку. Ее можно выполнять, не бросая теперешней. Больше того, не работая в этом проклятом кафе, я не смогу ее получить. Не требуйте от меня, сэр, подробностей, я не вправе их разбалтывать. Но это, черт возьми, верный кусок хлеба, и сейчас я понял, что зря так долго привередничал. Ваши капли помогли мне продумать это предложение до конца. Сейчас я позвоню, что согласен.

И он побежал отрабатывать пятнадцать долларов мистера Ирвинга и заодно позвонить о своем согласии.

Немного погодя он снова показался с подносом, уставленным четырьмя кружками пива, на ходу смахнул со столика на поднос уже ожидавшие его три зелененькие пятидолларовые бумажки, заговорщически подмигнул Ирвингу, давая знать, что задание его выполнено, и подал пиво подопытным солдатам.

Все это становилось настолько интересным, что я не заметил, как машинально, перед тем как рассчитаться, выпил свою чашку порядком остывшего кофе. Я вспомнил о необычной примеси только тогда, когда было уже поздно. Полианализатор подействовал мгновенно. Я почувствовал во рту странный, не лишенный приятности привкус чего-то среднего между клубникой и миндалем, а от кончиков пальцев рук и ног пробежал непротивный, будоражащий холодок. Через десять секунд я стал почти физически ощущать счастье поразительно четко работающей мысли.

Я походя решил несколько вопросов, над которыми не одну неделю бесплодно бился, пока до моего сознания вдруг не дошло, что, если я не хочу оказаться замешанным в очень неприятную историю, мне следует поскорее отсюда убираться. Потому что теперь я понял, о какой работе говорил официант, направляясь к телефонной будке, чтобы позвонить о своем согласии.

Надо было торопиться. Я пробормотал что-то Ирвингу и пошел навстречу официанту, чтобы расплатиться с ним на ходу.

Когда я проходил мимо столика с солдатами, я услышал горячий разговор, который вряд ли обрадовал бы джентльменов из Пентагона.

Официант снова вышел из телефонной будки. Второй раз за несколько минут! Увидев меня, он почему-то забеспокоился.

– Я ухожу, – сказал я, – Получите с меня.

– Я думал, вы еще немножко посидите у нас, – заискивающе пролепетал официант. – Мне так хотелось поговорить с вами о России… Ведь вы, кажется, русский, сэр?..

Я изобразил недоумение и покинул кафе, сожалея, что не сделал этого раньше.

К счастью, я был на противоположном тротуаре, когда к кафе стремительно подкатила машина. Из нее выпрыгнули два молодых человека атлетического сложения. Приехали за Брюсом Ирвингом. Официант начинал свою вторую службу эффектным и в высшей степени оперативным доносом…

С тех пор прошло немногим больше года. Нет никаких сведений о том, что Ирвинг пустил свое изобретение в широкую продажу. Где он? На свободе? В тюрьме? А может быть, его решили упрятать в сумасшедший дом? Неизвестно. Используется ли его Полианализатор в каких-нибудь учреждениях Соединенных Штатов? Трудно сказать. Во всяком случае, судя по всему, ни в госдепартаменте, ни в Пентагоне, ни в конгрессе им не пользуются.

Рассказы

Старая фирма

Я за ними следил уже давно, по крайней мере, месяц.

Это было очень горькое и тяжелое время. В каком-нибудь десятке километров неустанно, круглые сутки гремела канонада. Изредка над городом появлялись самолеты и бросали бомбы. Тогда все небо усеивалось белоснежными хлопьями наших снарядов. Они медленно, очень медленно таяли в воздухе и по железным крышам домов горошинками стучали серые круглые шрапнельки. Все штабы были на колесах. На вокзале длинные составы готовились каждую минуту тронуться в путь. Куда? На Оршу? На Варшаву? Мы понемногу привыкли к этому лихорадочному спокойствию. Учреждения работали беспрерывно, в установленные часы. Длинные очереди стояли около лавок, где выдавались крохотные, пористые, похожие на торф, кусочки хлеба.

В эти дни семьдесят четыре парня и три девушки в полной боевой готовности ночевали каждый день в Комсомольском клубе «Третий Интернационал». За тяжелым, расписанным масляными красками занавесом на сцене были расставлены столы. Когда кто-нибудь нечаянно задевал неуклюжей винтовкой занавес, у мускулистого рабочего, стоявшего на земном шаре и державшего в руке огромный красный флаг, смешно и в то же время очень грустно кривилось лицо.

Семьдесят четыре парня и три девушки находились в клубе под ружьем, а было до этого в организации восемьдесят шесть человек. Девятерых недоставало. Чуя порох и близкую эвакуацию из города, девять комсомольцев потихоньку отходили от комсомола. Они начали аккуратно ходить в церковь, в синагогу, они гуляли по вечерам с бывшими гимназистками, с размалеванными хихикающими дочками купцов и чиновников. Они ходили причесанные, как херувимы, в чистеньких костюмчиках и белоснежных воротничках.

И вот среди них были братья Поляковы. Я уже давно следил за ними.

Я сам видел, как они как-то вечером выходили из церкви.

Еще не так давно я смотрел на них с немым обожанием. Складные, горячие парни, веселые и жизнерадостные, как гром, они были в моих глазах недосягаемым идеалом борцов за социализм.

Когда я увидел их выходящими из церкви (а за городом гремела несмолкаемая канонада, а по улицам тянулись нескончаемые обозы с больными и ранеными, а оборванные и босые отряды красноармейцев, задыхаясь и обливаясь потом, полубегом маршировали к близкому фронту), я, потрясенный этой неслыханной подлостью, решил завтра же сообщить об этом секретарю комитета.

Я уже приготовил речь.

– Виктор, – собирался я сказать, – мне очень не нравится поведение Поляковых. Они предают революцию на глазах всех жителей нашего города. Они ходят в церковь и молятся там богу, которого определенно нет на свете. Они гуляют с девушками, которые, может быть, через несколько дней будут гулять с польскими офицерами. Я считаю, что надо принимать меры. Надо их арестовать, Виктор, и расстрелять, чтобы другим не было повадно, чтобы никто не смеялся над Российским коммунистическим союзом молодежи.

Тут Виктор мог бы у меня спросить:

– А какое тебе, собственно говоря, дело до комсомола, когда сам ты совершенно беспартийный молокосос.

Я бы тогда ответил:

– Да, не спорю, я беспартийный. Но сейчас, когда пушки гремят и каждую минуту в город могут войти поляки, я очень прошу принять меня немедленно в ряды комсомола…

Утром я пошел в комсомольский штаб. Я прошел уже добрую половину пути, когда польские снаряды стали разрываться над самым городом. И тогда весь город пришел в движение. Тоскливо загудели паровозные гудки, и эшелоны, скрипя и дребезжа, потянулись на восток. Сотни оборванных красноармейцев заметались по городу, и мы, мирное население, разбежались из учреждений, из школ, из магазинов и заводов домой по своим норам.

Я пробегал по опустевшим улицам, мимо изъеденных временем заборов. На них еще висели плакаты, кричавшие об обороне Петрограда. Красноармеец в шлеме тыкал в меня пальцем. Он спрашивал меня:

– Ты записался добровольцем?

Я бежал вдоль улиц по скрипящим дощатым тротуарам, и меня, встречали мертвые глаза домов, с наглухо закрытыми ставнями. Вдали прогремела и скрылась в пыли последняя пулеметная повозка. У походной кухни отвалилось колесо, и она осталась сиротливо посреди пустой улицы. Одиноко прозвучала последняя очередь пулемета, и наступила необыкновенная, звенящая тишина.

Дома в полумраке гудели большие сытые мухи. Сквозь щели ставень на пол ложились острые солнечные лучи. Видно было, если посмотреть в щелку, как в соседнем саду лениво купались в жарком августовском солнце лапчатые листья каштанов.

И вот вдоль улицы, перебегая от дома к дому, прижимаясь к серым дощатым заборам, промелькнуло несколько фигурок в обмотках, серых мундирах и смешных фуражках с четырехугольным верхом. Над широкими, обшитыми галунами козырьками фуражек белели аляповато выштампованные из жести горделивые орлы.

В город вступили поляки.

Через неделю я пошел на старый рынок. Мой отец тогда долго и безуспешно искал работы, и я понес на рынок продавать самые дорогие свои сокровища – цветистые комплекты журнала «Мир приключений».

Я спускался к базару по крутой и узенькой средневековой уличке и в ряду новых вывесок старых лавок, торжественно открытых после ухода наших войск я увидел одну, которая потрясла меня, несмотря на чрезвычайную свою будничность:

Оптовая и розничная

ТОРГОВЛЯ МЫЛОМ

Бр. ПОЛЯКОВЫ и Кº

Фирма существует с 1898 года

Я не помню, как я вошел в этот магазин. Долго я не мог выговорить ни слова. Я горестно переживал первое в моей жизни глубокое, и горькое разочарование в людях.

– Проше пана, – радушно приветствовал меня старший Поляков – Костя. – Прикажете мыла? Могу предложить превосходное довоенное мыло Жукова.

Он определенно не хотел меня узнавать.

– Костя, – еле выдавил я из себя и поперхнулся. Красные большие круги пошли перед моими глазами. – Костя, почему вы это сделали?!

– Ничего не понимаю, – развел руками старший Поляков и обратился к своему брату.

– Ты не знаешь этого молодого господина?

– В первый раз вижу, – цинично ответил тот и занялся вошедшим покупателем.

Ясно было: они надо мной издеваются. Они меня вежливо выгоняли из лавки. Они несомненно выгнали бы меня, грубо надавав подзатыльников, если бы не боялись, что я начну при покупателях разоблачать их недавнее прошлое.

Лавка стояла на самом оживленном месте. Покупатель густо валил в магазин, люди жадно тянулись к мылу. Они ходили в баню, торжественно и величаво, как на богослужение.

Старший Поляков возился у кассы. Он любовно раскладывал пачки польских марок с нахохлившимся белым орлом, и льстиво, с омерзительной улыбкой благодарил каждого покупателя.

Пришел небритый пожилой покупатель. Он долго и восторженно оглядывал лавку и ее небогатое убранство, – мраморные глыбы мыла.

Он долго вытягивал шею через головы покупателей, стараясь обратить на себя благосклонное внимание хозяев. Судя по одежде, это был не особенно многообещающий клиент.

– Чего вы вертитесь, молодой человек? Вы наверное не сюда попали. Вам наверное нужно в парикмахерскую?

– Я хотел бы купить кусочек хорошего довоенного мыла провизора Остроумова, если можно – в жестяной коробочке.

– Вспомнил! Остроумовское в коробочке! А хорошее варшавское вам не пригодится?

– Если хорошее и недорого – заверните мне кусков двадцать. Я из Великого Городища. Вы понимаете, у меня покупатели спрашивают только остроумовское мыло.

Младший Поляков проворно сбегал в темный куточек за магазином и через какие-нибудь пять минут добротно завязанный пакет был уже в руках покупателя.

Снова старший Поляков льстиво кланялся и благодарил покупателя.

Я не помню, как я выбежал из лавки Поляковых на улицу, как я дошел до дому.

С тех пор меня каждый день тянуло пойти посмотреть на лавку Поляковых. Так ходят на свежую могилу самого любимого человека. Я не мог заставить себя зайти в самую лавку. Я просто проходил мимо нее, тоскливо заглядывая через окна в ее оживленный, кишащий – покупателями, полумрак.

Иногда среди них мелькала почтенная физиономия любителя довоенного остроумозского мыла – торговца из Великих Городищ. Он барином выходил из лавки, а вспотевший Володька Поляков, преданно улыбаясь и рассыпаясь в бесчисленных «проще пана», вытаскивал за ним вслед тяжелые тюки с мылом. Торговец укладывал их на таратайку, озабоченно пересчитывал количество мест. Потом он, кряхтя, поддерживаемый под локотки Володькой, взбирался на передок, важно оглядывался по сторонам и говорил кучеру: «Ну, с богом, поехали в час добрый!»

Время от времени видно было, как Костя – солидный, с золотой цепочкой на жилетке, выталкивал из лавки не внушавших доверия покупателей.

– Пошел вон, босяк! – кричал он обыкновенно вслед, брезгливо вытирая чистеньким носовым платочком руки. И обращаясь к соседям-лавочникам добавлял:

– От таких покупателей я скоро стану нищим. Они уж у меня разворовали половину лавки.

Я проходил мимо лавки и мечтал о том счастливом дне, когда у братьев Поляковых разворуют всю лавку.

На узенькой и крутой базарной улице за темными высокими домами не было видно солнца и неба. Вонючая липкая грязь круглый год покрывала ее щербатые узенькие тротуарчики.

У нас на Слободке, на Госпитальной улице, на Белоцерковном, на Веселой, времена года совершали свой обычный круговорот.

И вот снова пришло лето. Когда настала пора убирать хлеб, в городе начались пожары. Ночью и ранним утром до нас докатывался отдаленный грохот канонады. Фронт снова приближался к городу. По утрам на столбах, на заборах, на домах, на будках, в которых дремали полицейские, появлялись прокламации подпольного комитета партии. Поляки напоследок вылавливали коммунистов и пытали их в дефензиве. Потом о городе начались грабежи.

Я наведывался тогда в лавку Поляковых в тайной надежде увидеть ее разграбленной. Но отважных польских солдат мыло не прельщало Они грабили ювелирные магазины. Они набивали полные карманы часами из бесчисленных часовых мастерских города. Они громили мануфактурные и галантерейные магазины. Мыло их не интересовало.

Я заходил в магазин Поляковых и торжествующе глядел на взволнованных хозяев. Они смотрели на меня с опаской и тихой ненавистью. Я чувствовал, они бы меня с удовольствием убили, если бы их лавка не была так на виду.

– Чего тебе здесь надо, сволочь? – прошипел как-то, не выдержав, старший Поляков, и я ему тихо ответил:

– Мне? Ничего. Мне просто хочется посмотреть, как вы чувствуете себя перед тем, как в город возвращаются ваши бывшие товарищи. – И ушел.

А утром от грохота пушек уже дрожали стекла во всем городе. На извозчиках, на ломовых подводах, пешком, с узелками и чемоданами с руках, устремились к вокзалу лавочники, чиновники, полицейские, именитые фабриканты и домовладельцы.

– Только бы они не скрылись, – молил я судьбу. – Только бы Поляковы не успели удрать.

Я вертелся у вокзала. Я вглядывался в каждого проезжающего и не видел среди них Поляковых.

А на следующий день в бывшем зале Дворянского собрания уже происходило первое после оккупации открытое комсомольское собрание. Молодые красноармейцы с винтовками в руках составляли на нем большинство. Человек пять-шесть знакомых комсомольцев терялись среди сотни молодых беспартийных парнишек и девчат.

Я опоздал на собрание. Я пришел, когда докладчик уже кончал доклад о международном положении Советской России. И вдруг, проходя мимо стола президиума, я увидел: в уголке, за кулисами сидели братья Поляковы, Заметив меня, они вздрогнули и взволнованно зашушукались.

Тогда я вскочил на трибуну и закричал:

– Я прошу слова! Дайте мне немедленно слово!

– Погоди немножко, милая душа, – ответил мне председатель. – Погоди немножко, вот докладчик кончит…

– Немедленно, сию же минуту, – сказал я, – Некогда ждать. Дорогие товарищи! – Я оттолкнул в сторону председателя, который пытался было меня удержать. – Здесь на собрании притаились предатели, и я предлагаю их немедленно расстрелять.

Слезы восторга, бешеной радости, предвкушение близкой и неизбежной мести, душили меня.

– Товарищи! – кричал я. – Когда наши старшие братья погибали на фронте, когда наших дорогих подпольных товарищей пытали, и расстреливали в дефензиве, два предателя, которые вот тут в этом зале сидят, плюнули на дело рабочего класса и занялись торговлей. Хватайте их, товарищи, и пускай их товарищи красноармейцы тут же расстреляют!

– Кто предатели?.. О ком говоришь? Фамилию скажи! – кричали мне из президиума и из глубины зала.

Красноармейцы вскочили с мест и защелкали затворами винтовок.

– Вот они, – прокричал я из последних сил и показал на побледневших братьев Поляковых. – Вот они – сволочи, – закричал я, и вдруг стало совсем темно и очень тихо…

Я очнулся о соседней комнате. Около меня стоял Виктор. Он был в военной форме и в запыленных обмотках. В заржавленной жестяной кружке он неумело подавал мне воду. Мои зубы щелкали о кислое железо кружки. Кто-то бережно держал меня сзади за голову.

– Я все время следил за ними, Виктор, – сказал я, и слезы вновь покатились из моих глаз. – Где они сейчас, эти гады?

– А мы туточка, – засмеялись братья Поляковы, нагнувшись надо мной.

Они держали меня за голову, и я сейчас увидел их смеющиеся лица.

– Чтоб ты сдох! – сказал любовно Костя Поляков и дернул меня за ухо, – Чтоб ты сдох! – еще раз ласково повторил он. – Ты нам портил всю жизнь. Мы были уверены, что ты шпик.

– Чего ты удивляешься? – подтвердил Виктор, ухмыляясь. – У них же в лавке была подпольная явка. И они тебя здорово боялись.

– Интересненькое дело, – прошептал я, потрясенный. – А я смотрю: вывеска… – «Братья Поляковы и Кº… Фирма существует с 1893 года».

– А то с какого? – сказал тогда флегматичный младший Поляков. – Конечно, с девяносто восьмого. Когда первый съезд партии был? Наша фирма старая и очень солидная… Вот примут тебя в комсомол – узнаешь!

Дело есть дело

Два белых джентльмена бережно ведут под руки черного. У черного подкашиваются ноги. У него закрыты глаза. Он думает. Он яростно вспоминает.

…Эта собака Сэм. Конечно, не надо было слушаться Сэма. К полуночи они были бы уже в другом штате. До Границы оставалось всего миль восемь-десять. Эта гадина Сэм, он пристал к нему, как репей к собачьему хвосту… «Не надо, – говорил он, идти по дороге и такую темень. Это будет выглядеть чрезвычайно подозрительно». Он не должен был верить Сэму. В конце концов, он с ним провел только два дня. Чёрт его знает, откуда он взялся, этот обросший белый из Новой Мексики. Он сказал, что его зовут Сэм. «Меня зовут Сэм, – сказал он, когда они встретились, – и давай будем вместе пылить по дорогам», И вот он послушался и остался ночевать в стоге сена посреди степи. Сам сказал, чтобы он немножко подождал, пока он сбегает в деревню и достанет там чего-нибудь покушать, и что он скоро вернется. И он действительно скоро вернулся. А с ним имеете пришли шериф и местный полицейский. У них были большие револьверы, они размахивали ими, как факелами и день 4 июля. Они раньше всего надели на него наручники, а потом уже спросили: «Негр, тебя зовут Эйви Андерсон?» И он сказал, что да, потому что ему вдруг стало лень спорить и врать. И он только посмотрел с грустью на Сэма, а Сэм старался на него не смотреть, а вертелся около шерифа и говорил ему приятные слова и объяснял ему, что сто долларов прийдутся ему очень кстати, потому что ему давно хотелось хорошо пообедать купить себе новые штаны и поехать в Лос-Анжелос. И так он провертелся, пока они не пришли в помещение, над которым колыхался звездный флаг, и тогда Сэм сказал, чтобы ему дали сейчас же сто долларов, потому что он сообщил, где находится Эйви Андерсон. А шериф сказал, что ничего подобного и показал афишу в розыске Эйви и что, согласно объявлению, сто долларов получит тот, кто доставит Эйви судебным властям, а Сэм не доставил, а только сообщил и вообще, кто он такой – Сэм, и не бежал ли он из какого-нибудь каторжною лагеря? Сэм, конечно, начал ругаться богом и дьяволом, что он будет жаловаться губернатору. Тогда шериф схватил Сэма за шиворот и дал ему такого пинка, что тот полетел за черту города.

Два белых джентльмена бережно ведут под руки черного. У черного подкашиваются ноги. У него закрыты глаза. Он думает. Он яростно вспоминает.

…Не надо было отказываться от этого защитника. Но ему отсоветовал прокурор. Он не должен был слушаться прокурора, Прокурор сказал: «Зачем тебе, негр, защитник из Мопра? На присяжных это произведет очень плохое впечатление. Лучше тебе не путаться с красными». Он не должен был слушаться прокурора. Потом все собрались на суд. На него смотрели сотни джентльменов и леди. Фотографы щелкали вокруг него аппаратами. Потом стало вдруг тихо, и лысый джентльмен, сидевший в сторонке за отдельным столиком, тонким фальцетом закричал: «Слушайте, слушайте, все лица, дела которых представлены к слушанию в верховный суд штата Северная Луигома (Название вымышленное.), приблизьтесь и будьте внимательны. Сессия суда открывается». Он немножко помолчал и снова провозгласил: «Штат Северная Луигома против Эйви Андерсона». И тогда поднялся с места прокурор и заявил: «Я от имени народа»… Потом тот же самый лысый джентльмен вытаскивал из ящичка бумажки. На этих бумажках были фамилии присяжных. И он задавал каждому присяжному столько вопросом, как будто он хотел с ними породниться. У каждого присяжного он спрашивал, допускает ли тот смертную казнь, и присяжный отвечал, что «да». Это были опытные присяжные. Они знали все вопросы наизусть, потому что они работали уже в прошлом году присяжными. Они отвечали быстро и молодцевато, потому что судья сказал им, что если они будут себя хорошо вести, то они будут присяжными по крайней мере двенадцать недель по два доллара в день. Об этом стоило подумать. Потом Эйви объяснял, что он не виноват, что он не убивал Питера Лоога, а что Питер убился сам. Питер Лоог гнался за ним верхом на лошади и не заметил дерева, о которое стукнулся и упал намертво. Он не мог больше оставаться у Лоога на плантации, потому что он работал у него уже четвертый год и никак не мог отработать двадцать долларов, которые он должен был Лоогу, и что он вынужден был бежать. И что Питер Лоог сам виноват, а он только бедный, беззащитный негр и он очень просит его не казнить, потому что он совершенно не виноват. А когда он кончил, вдова Лоога громко заверещала и упала в истерике. У нее были губы, накрашенные, как у вурдалака, и шикарное траурное платье. Она упала в обморок очень удачно. Многие присяжные даже плакали. Она билась в истерике в точности так, как ее обучал прокурор. Потом выступал его единственный свидетель – Пат с фермы у Совиного ручья. Пат под присягой рассказал, что Эйви хороший парень, работяга и мухи не обидит и что он сам видел, как покойный Питер гнался за удиравшим негром и как он стукнулся о дерево. Но прокурор тут же сказал, что этот свидетель – пьяница и что ему бог весть что может померещиться, и что его жена известная проститутка, и что сам он, возможно, судя по чертам лица, торгует краденым. Потом Эйви долго сидел и ждал, чем кончится совещание присяжных. Потом присяжные вышли и сказали: «Да, виновен», и его приговорили к электрическому стулу…

Он вел себя, как дурак. Он должен был говорить и кричать, что он не виноват, все время пока читали приговор. Тогда, может быть, написали бы об этом в газетах и его бы спасли…

Два белых джентльмена бережно ведут под руки черного. Они сворачивают из коридора в комнату с большой черной дверью. У черного подкашиваются ноги. Он на миг открывает глаза и в ужасе закрывает их снова, пока его привязывают к электрическому стулу ремнями. Ему накладывают на голову какую-то холодную металлическую штуку. Потом закрывают, лицо черной плотной материей. Негр думает. Он бешено и яростно вспоминает.

…Надо было бежать совсем в противоположную сторону. Никто не догадался бы, что он убежал в ту сторону. В ту сторону никто никогда не бегал, потому что там большое болото и бездна змей. Эта собака Сэм! Он не должен был слушаться Сэма. Продать человека за сто долларов! Хотя, с другой стороны, каждому надо кушать, и каждый зарабатывает себе хлеб, как может. Вот он сейчас сидит на кресле и ничего не видит, а через полминуты какой-нибудь человек включит ток, и Эйви Андерсон превратится в кусок жареного мяса. А тот, который включил ток, вымоет руки и пойдет домой. Уже, наверное, светает. Он пойдет домой по веселой солнечной улице, довольный своей работой, каждый зарабатывает себе хлеб, как умеет. Смешно отказываться от какой-либо работы, когда миллионы людей ищут возможности поработать на самой тяжелой за гроши. Вот сейчас кто-то оживленно заговорил в комнате. Это, наверное, шериф. А может быть, начальник тюрьмы. Ну, теперь уже близко. Будьте здоровы, Эйви Андерсон, вы свое отгуляли, бедный глупый негр. Еще одну секунду и… Ан, как темно…

Он упал в какую-то огромную черную пропасть. Там было очень холодно. Там было сыро и пронзительно свистело что-то необыкновенное, острое.

…Шериф взглянул на часы, сказал: «Пора!» и потянулся к распределительной доске. Но начальник тюрьмы вежливо отвел его руку.

– Разрешите мне, мистер Перингс, это небольшое удовольствие.

Но мистер Перингс сказал:

– Эта тяжелая обязанность лежит на мне, и я не могу ее никому уступить.

Тогда начальник тюрьмы сказал, что он прекрасно понимает, в чем дело, и что этот номер не пройдет, что мистер Перингс хочет включить ток, чтобы репортеры написали об этом в газетах и чтобы на выборах никто не мог сказать о нем, что он хорошо относится к неграм. Но он, как начальник тюрьмы, никогда не позволит включить ток человеку, который не имеет на это никаких прав. Тогда мистер Перингс очень разволновался и стал доказывать, что он имеет право, а начальник тюрьмы настаивал, что нет, не имеет. И тогда они начали спорить и ссылаться на прецеденты и переворошили всю историю штата и все наиболее известные случаи из судебной практики всех штатов, Перингс считал, что он прав, а начальник тюрьмы, что он. Потому что начальник тюрьмы тоже не прочь был бы, чтобы о нем напечатали в газетах накануне выборов. А когда слова не помогли, они пустили в ход кулаки и раскровянили друг другу морды. И они валялись на полу очень долго, пока Перингс не одержал верх. А когда он одержал верх, он вскочил и торжествующе приблизился к рубильнику. А начальник тюрьмы, у которого от бешенства слезы текли, как у молодой вдовы, закричал, чтобы приостановили казнь и что нужно немедленно развязать ремни и отвести приговоренного Андерсона обратно в камеру. Тогда все ужасно заволновались, потому что это было неслыханное предложение. Но начальник тюрьмы послал надзирателя к себе в кабинет, и тот принес ему оттуда сборник постановлений. И он показал всем закон, который был принят во времена славного президентства Эндрью Джексона. А согласно этому закону, человек, просидевший на электрическом стуле больше десяти минут и не казненный, тем самым избавлялся от наказания и должен был быть немедленно освобожден.

Тогда все бросились к Эйви Андерсону и прежде всего сняли с его лица черное покрывало. И они увидели, что его лицо серо, как жилет мистера Перингса. Тогда они решили, что он, наверное, умер от разрыва сердца, потому что всякий умер бы от разрыва сердца, если его продержать десять минут на электрическом стуле. Но у Эйви оказалось сердце, как будто специально приспособленное для этого веселого времяпрепровождения, и он вскоре открыл глаза, потому что это оказался только обморок…

Два белых джентльмена бережно ведут под руки черного. У черного подкашиваются ноги, и закрыты глаза. Его вводят в камеру, из которой его вывели двадцать минут назад. Его укладывают на койку, которую он считал своей последней койкой в жизни. Он весь дрожит. Его укутывают в одеяло, хотя на улице стоит замечательное майское утро. Ему дают виски. Он пьет и яростно вспоминает. Потом кто-то дотрагивается до его плеча: он раскрывает глаза и видит мистера Перингса. Мистер Перингс хлопает его по плечу, пожимает ему руку и говорит:

– Ты удачно отделался, Андерсон! Я жду от тебя, что ты окажешься настолько джентльменом, чтобы рассказать всем репортерам, что я хотел включить ток, но начальник тюрьмы не позволил.

Мистер Перингс мгновение думает и добавляет:

– Ты получишь от меня за это пятьдесят долларов чистоганом, хоть сию минуту. Я тебе поверю на слово.

Эйви Андерсон поворачивается на койке. Он приподнимается на локте и говорит мистеру Перингсу: «Идите к чёрту!..»

Чудные яблоки в Глюкфельде…

Было жарко, как в Африке, так что у Августа совсем размок воротничок и прилипла к телу сорочка. Поэтому он, прежде чем зайти домой, решил выпить в соседней пивной кружечку пивца. Было жарко, как в пекле, и Август медленно волочил ноги. Он тяжело опустился на стул, не хотелось подымать голову. Но когда он нечаянно поднял ее, это пришлось как нельзя кстати. Потому что, когда он поднял голову и посмотрел из пивной на окна своей квартиры, он увидел, что нужно срочно удирать из города, В левом крайнем окне не было условленного сигнала и это означало, что в его квартире засели молодчики из Гестапо.

Тогда он вынул носовой платок и медленно вытер себе лоб, спокойно подозвал кельнера и даже дал ему десять пфеннигов на чай, не спеша вышел на улицу и быстро нырнул в темный, как пропасть, проходной двор.

А когда он пришел туда, куда он должен был прийти в такой момент, ему сказали, что его разыскивали уже с самого утра и что очень хорошо, что он пришел, потому что в его квартире сидят молодчики из Гестапо. Ему дали пятьдесят марок, больше не было денег в кассе, и сказали, чтобы он сейчас же ехал на вокзал и уезжал туда, куда ему сказано. И еще ему сказали, чтобы он не беспокоился – работа не сорвется. На его место уже наметили одного толкового парня.

Августу дали чемодан и плащ и он поехал. Он трясся в поезде четырнадцать часов, и вокруг него сидели люди, которые громко чавкали, поглощая бутерброды с колбасой, и сопели, как моржи, осушая пузатые кружки пива.

А когда он вышел на станции, на которой он должен был выйти, он увидал райскую долину и кругом розовые от заката горы и золотое озеро. Оно простиралось вширь и вдаль, насколько хватал глаз. На другом берегу были чуть-чуть видны белые домики, крохотные коровки паслись на склонах мохнатых гор, дымили трубы, и это была Швейцария.

Было душно, как в прачечной, я Август спал в гостинице голый и ничем не прикрываясь, потому что, если прикрыться одеялом, можно было прямо сдохнуть от жары.

А на утро Август нанял лодку и поплыл по озеру на разведку. Озеро было голубое, как весна. Озеро было чистое, как слеза. Озеро было ласковое и упругое, как рукопожатие. Но посредине озера и вдоль берегов шныряли, как блохи, пограничные катера. В катерах сидели сытые мордастые молодые люди со свастикой на рукаве. У них были револьверы в блестящих кобурах. Они сторожили границу и катались по чудному озеру, и это была легкая работа, потому что всем было известно, что по озеру катаются коричневые молодые люди и что границу здесь не перейти.

Но у Августа не было другого выхода, и он придумал вот что. Он купил красок, холста, кисти, устроил себе мольберт и выехал еще рано утром на середину озера. И он будто бы писал картину. И все видели, что вот в лодке сидит сероглазый молодой человек и пишет картину. И все понимали, что если ему грозила бы какая-нибудь опасность, он не сидел бы в лодке посредине озера и не возился бы с палитрой. Это понимали все, которые катались по озеру, чтобы хоть немножко освежиться. Коричневые молодцы тоже видели Августа, и они только удивлялись, какие бывают фанатики художники, которые могут писать картины в такую жару.

А потом уже начало вечереть. Горы стали розовыми, синими. Горы стали фиолетовыми, как чернильный карандаш. Тогда Август вытер носовым платком лоб, положил кисти и палитру и налег на весла. Лодка тихо резала воду. Вода была мягкая и ласковая. Она дружелюбно ворчала Августу вслед. Когда лодка подплыла к желанному берегу, вода всплеснула в последний раз и даже как будто облегченно вздохнула. «Ну вот, Август, мы и приехали. Ты уже в Швейцарии, в тихой зеленой деревне Глюкфельд. И теперь ты можешь быть спокоен».

Август взял чемоданчик и плащ, оттолкнул лодку и начал подниматься по дороге. Дорога была красивая и чистая. Вдали звенели колокольчики. В окнах домов уютно желтели лампы. И Августу страшно захотелось спать. И покушать. Он ощупал карманы. Денег оставалось в обрез на билет и он решил, что ничего, что он подождет, что он перебьется кое-как до утра и тогда он сядет на поезд и поедет по адресу, который выучил наизусть, и там он и покушает.

Но проклятая природа: он ничего не ел с самого утра. Он целый день провел на озере, и там был чудный свежий горный воздух. Объявления в газетах не врали: действительно, тут можно было приобрести замечательный аппетит человеку, у которого его не стало. А Август был здоровый парень, это вам подтвердит всякий, и никогда не жаловался на отсутствие аппетита. А двенадцать часов катания на лодке распалили его так, что он съел бы чемодан, если бы тот был хоть мало-мальски съедобным.

Август пошел по дороге. Он увидел: по обочинам дороги растут деревья, они шелестят своими темными листьями и из листьев выглядывают большие желтые яблоки. Август знал эти яблоки – они были сочные, вкусные и чертовски сытные. Но это были чужие яблоки.

Он пошел дальше, насвистывая веселый марш. По сторонам шелестели деревья и на них висели чудесные большие сытные яблоки. А в окнах домов желтели домовитые электрические лампы, люди ужинали и откуда-то долетали звуки фисгармонии. Играли что-то ленивое и бездумное, смахивающее на жужжание шмеля. Август шел по дороге, размахивая чемоданчиком. Он был чертовски голоден и уговаривал себя не срывать яблок.

Но он все же сорвал яблоко и начал его, давясь, есть. Он не успел еще съесть и половину его, как в окне ближайшего дома показалась одна голова и еще одна. Потом люди выбежали на дорогу из этого дома и выбежали еще люди из других домиков. Они вытирали усы, бороды и губы после жирного ужина. Они протирали себе сонные глаза, потому что они собирались уже ложиться спать. Они обступили Августа и один старик с седой бородой, толстый и древний, как баобаб, остановил Августа и спросил его, что у него такое в руке. Август улыбнулся и сказал, что яблоко. Тогда старик спросил, «чье это яблоко», и сам сказал: «это мое яблоко». И что это никуда не годится, если его яблоки будут воровать, и что он давно уже замечает, что у него пропадают яблоки, и что это его может разорить, и что сейчас большие налоги, и что у него две дочки на выданьи, и что никто не живет на его дачах сейчас, потому что кризис, и что он так это дело не оставит.

Тогда Август сказал, что он просит извинить его, но что он страшно голоден, что он с утра не ел. На это Августу ответили, что если бы все голодные люди ели яблоки, им не принадлежащие, то это получилась бы уже не страна, а анархия, и что Август вне всякого сомнения жулик, и ничто не гарантирует, что ночью он не обкрадет их дома. И они потащили его в полицию.

В полиции узнали бы, что он незаконно перешел границу, его бы тогда обязательно выдали обратно молодчикам из Гестапо, и Август побелел и начал говорить, чтобы они этого не делали, потому что он политический эмигрант и он бежал от фашистов. Он им объяснял, что если они его выдадут, то его там замучают до смерти. Но ему ответили, что ничего подобного, что они фашистов знают, – это очень порядочные люди и всегда аккуратно платят за молоко, когда подъезжают к швейцарскому берегу и что знают они этих политических эмигрантов, – одна голь перекатная, и кроме воровства от них ничего нельзя ожидать. И вообще пускай там разберутся в полиции…

А на другой день моторная лодка, в которой сидели полицейский начальник и один полицейский, и тот самый старик, который смахивал на баобаб, и еще один свидетель, и Август, выехала на заре на озеро, чтобы перевезти Августа на ту сторону. Август говорил им, что они не понимают, что делают, что они выдают его на верную смерть. Но полицейский сказал, чтобы он вел себя тише.

Тогда Август улучил секунду, когда никто не обращал на него внимания, и бросился в озеро. Вода была розовая и теплая, как кисель, и было очень трудно плыть. Люди в лодке поплыли за ним и хотели вытащить его за волосы, но он нырнул под лодку. И он не успел оглянуться в темноте, как раздался очень сильный взрыв, и его уже больше не стало, потому что ему винтом раскроило череп. Тогда вода стала красной и люди в лодке догадались, в чем дело, и они, ругаясь, вытащили Августа за ноги в лодку и отвезли его на берег и положили на песок.

А старик очень громко кричал и огорчался, потому что не хватало того, что у него воруют яблоки, – он еще должен сейчас терять время на то, чтобы ходить в полицейское управление и подписывать там разные акты, и потом его еще чего доброго будут таскать, как свидетеля, как будто у него нет дел по хозяйству. Он ругался все время, пока шел домой. По дороге он посмотрел на свои яблони и увидел, что около одной из них валяется яблоко. Оно только, что упало, с дерева. Тогда он замолчал, нагнулся, вытер яблоко и положил его в карман.

Записки из подвала

Дела далеко не блестящи. Кто мог подумать что они догадаются раздать оружие мастеровым, приказчикам, и прочему штатскому сброду. Что делается! Сегодня видел на Пуэрто дель Соль трех хорошеньких девушек с винтовками вместо сумочек. Справедливость требует признать, что военная форма чертовски идет этим девочкам. Впрочем сейчас мне не до амуров. Дернул меня черт остаться в тылу у этой сволочи. Того и гляди, выловят и пристрелят. Боже, на кого надеяться, кто нам поможет в нашем святом деле? Если они победят, я остаюсь нищим…

…Дела становятся все хуже и хуже. Вчера меня опознали на улице два астурийских молодчика, с которыми я не совсем вежливо обошелся в тридцать четвертом году. Еле спасся через проходной двор.

На фронте эти вчерашние шпаки почем зря бьют наших. Самое обидное – у наших почти нет самолетов и всего один-два крейсеренка. На них далеко не уедешь.

…Наших бьют. Тихо отсиживаюсь.

…Все по-прежнему. Господи спаси и помилуй. Хорошо по крайней мере, что и не на фронте. Спешно отращиваю усы и бороду. Хорошо бы приобрести синие очки.

…Кажется, еще не все пропало. Бог услышал наши молитвы. Если еще сохранились на свете ангелы-хранители, то они безусловно, носят коричневые мундиры или черные рубашки. Они говорят по-немецки с итальянским акцентом, а на итальянском – с немецким. Только что узнал, что из Германии и Италии прилетели восемь ангелов и шесть архангелов. Потом еще пять и еще три. Господи, укрепи их крылья! Господину Асанья это не нравится, а нам как, раз нравится. Ничего не поделаешь – разные, характеры.

…Небосклон все более проясняется. Франко удалось перебросить на материк марокканцев. Это хорошие солдаты. Они нас здорово били в свое время. Пусть теперь побьют немного испанских дружинников. В этом даже есть какая-то доля справедливости.

…Архангелы недурно бомбят эту сволочь. Может быть, побриться? Или подождать?.. Подожду.

…Сегодня прочитал в газете про заявление Франко о «пятой колонне». Как видно, пятая колонна – это я и мои молодцы. Постараюсь оправдать доверие его превосходительства. Итак, не будем терять золотого времени. Набросал кой-какой план. Вперед, в бой, пятая колонна!

…Сегодня встретился в кафе с доном Педро Хименес, доном Хозе К., доном Педро Н. и одним очень приличным господином, фамилию которого я позабыл. У всех огромные черные бороды. А я думал, что только я один догадался об этом. Положительно, все ваши ребята из пятой колонны парни с головой. Договорился с ними обо всем. Они единогласно избрали меня начальником их пятерки. Дал им боевое задание. Завтра весь Мадрид должен знать, что в ближайшее воскресенье женщины будут национализированы.

…С удовольствием услышал сегодня от моего привратника, что в ближайшее воскресенье, если не подоспеют войска генерала Франко, все мадридские женщины будут национализированы и распределены среди представителей партий народного фронта. Я очень возмущался. Сказал, что Испания этого не допустит.

…Навестил бедного дона Педро Хименес. Он лежит в постели. Его били на базаре, когда он рассказывал достоверные слухи о том, что консервы, присланные русскими рабочими, отравлены мышьяком. Договорились переходить к методам, более достойным кастильского дворянина.

…Проклятье! Вчера видел из окна моих батраков, которые везли на моих лошадях и моих повозках мой хлеб на ихний фронт!

…Спасибо молодому и благородному идальго дону X., который скрывается под видом простого шофера, так называемой народной милиции. Он спер для нас грузовик и три комплекта обмундирования. Дальше все по шло, как по маслу. Мы нарядились в эти отвратительные комбинезоны, нацепили на себя значки народной милиции и в одном из темных переулков остановили двух «камарадос».

– Ваши документы?! – спросил я у них сурово. Они с циничной гордостью предъявили нам документы, выданные штабом ихнего пятого полка.

– Документы у вас не в порядке, – сказал я этим молодчикам, не понимавшим, в чем дело, и предложил им поехать вместе с нами в штаб для выяснения. Они наивно сели в нашу машину, мы их отвезли за город и преспокойно шлепнули. Да здравствует победоносная Пятая колонна!..Святой боже! Они посягнули на твои храмы! В церкви святой Акулины Севильской они устроили госпиталь!

…Молодцы марокканцы! Они показали себя настоящими испанцами, об их храбрости рассказывают подлинные чудеса. Бог поможет им в их истинно испанском деле.

…Я был прав. Бог-отец проживает в Берлине, бог-сын – в Риме, а дух святой – в Лиссабоне. Кстати, кто мог подумать, что эти жуликоватые португальские правители окажутся такими благородными джентльменами. Ангелы-истребители и трехмоторные архангелы-бомбардировщики прибывают к нашему генералу целыми сонмами и даже эскадрильями. Бог подбросил дону Франко также достаточное количество новейших танков и пушек. Ниспошли нам, господи, также и побольше газов в неисчислимой благости твоей.

Наши взяли Толедо. Его превосходительство обещал взять Мадрид 7 ноября. С божьей помощью он его возьмет. Это тем более необходимо, что за нашими ребятами начали уже послеживать. Эти разбойники расстреляли молодого шофера, снабдившего нас тогда грузовиком. Варвары!

…Его превосходительство обещает взять Мадрид 10 ноября. Ничего, один-два дня не имеют значения. Марокканцы и герои из иностранного легиона не струсят. Лучшие немецкие летчики артиллеристы бомбардируют город. Я третий день сижу в подвале. Чертовски неприятно умереть смертью храбрых от снаряда или бомбы, предназначенной не для тебя.

…Есть бог на свете! Лучшее подтверждение этому – три добрых немецких бомбы разнесли вдребезги церковь святой Акулины Севильской, оскверненной красным лазаретом. Впрочем, церковь – чорт с ней! Жалко только, что успели вывезти из нее раненых. Зато рядышком другая бомба укокала восемнадцать сопливых мальчишек и девчонок. Ничего, пусть их родители поплачут, пока их самих расстреляли.

…Теперь уже окончательно намечен срок взятия города нашими войсками. Генерал Франко приказал – хочешь не хочешь – взять его тринадцатого ноября, Пора, пора ваше превосходительство. А то мне что-то не нравится как себя ведут эти дружинники. Они уже научились воевать и неплохо сбивают наши самолеты. К тому же мне не нравится излишняя внимательность и моей персоне, проявляемая отдельными жильцами моего дома. Если тринадцатого город не будет взят, мне придется улепетывать.

…Очень плохо. Прошло тринадцатое и четырнадцатое число, а город все еще не взят. У меня чертовски плохое настроение. Единственная радость – вчера расстреляли за шпионаж дон Педро Хеминес, которому я уже давно должен восемнадцать тысяч пезет. А в общем, очень плохо. Откровенно говоря, не сидеть же мне всю жизнь в этом проклятом городе.

Сегодня ночью надо будет незаметно пробраться к нашим. Лучше я уже вместе с ними вернусь к себе домой. Пропуск я уже достал через одного из моих молодцов. (Она еще живет – моя пятая колонна). Деньги у меня всегда при себе, как и спасительная борода.

…Мысленно прощаюсь со своим подвалом. Часы показывают 11 часов 23 минуты вечера. Через семь минут я спокойно выйду из двери моего дома. Явственно слышно, как стучит мое сердце. Позвольте, это кажется, не только сердце стучит. Это больше смахивает на какие-то тяжелые шаги. Черт! Кто это там спускается ко мне в подвал?! Их, кажется, несколько. Слышен лязг оружия? Они без спроса открывают дверь… (На этом записки обрываются)

В. КАТАЕВ, Л. ЛАГИН

Шуба

Когда шальной снаряд залетел на соседний двор, пан Сташицкий спешно послал вестового в штаб. Вестовой вернулся не скоро. Он сказал, что штаб лошадей не дает, велит управляться собственными.

А собственные складские лошади еще накануне пропали где-то вместе с сержантом Рогулей. Выслушав донесение вестового, капитан Сташицкий разразился страшнейшими варшавскими ругательствами. Немного успокоившись, он подозвал прыщавого подпоручика Слатковского и, негромко вздохнув, сказал:

– В нашем распоряжении не больше пятнадцати минут. Не позже одиннадцати склад должен быть уничтожен. Штаб лошадей не дает.

– Прикажете сжечь? – осведомился упавшим голосом Слатковский и приложил руку к козырьку.

– Сжигайте, но только поскорей!

Склад санитарной части двадцать третьего познанского пехотного полка помещался в просторной многокомнатной квартире двухэтажного деревянного дома. Таких домов всего было на этом дворе три, и все три неминуемо сгорели бы вместе со складом.

Поэтому, когда обитатели двора увидели, что несколько солдат вытащили тяжелые бидоны с бензином и собираются обливать стены склада, они бросились к своему домовладельцу, аптекарю Пальчинскому.

– Станислав Францевич, – обратился к нему, тяжело дыша, его старинный друг, владелец электрической прачечной «Гигиена» – Вейцман, – вы поляк и интеллигентный человек, они вас послушаются. Бегите и хлопочите, они хотят спалить ваш двор.

– Это уже не мой двор, – ответил аптекарь. – Пускай большевики за него хлопочут. Это уже их двор.

При воспоминании о большевиках у Вейцмана заметно вытянулось лицо, но времени для грустных размышлений не было. Он бросился обходить квартиры, собрал одиннадцать тысяч марок и молча положил их в выхоленную широкую ладонь пана Сташицкого.

– Пожалуйста, – сказал пан Сташицкий. – Мы не звери. Пусть сжигают в саду. Но чтобы в пятнадцать минут все было кончено.

Солдаты проломили забор соседнего сада, и все население двора, от мала до велика, принялось под присмотром Вейцмана перетаскивать туда обильное содержимое склада.

В саду на зеленой лужайке весело потрескивало три больших костра. От склада к кострам резвой рысцой трусили многочисленные обитатели двора: отцы семейств и малолетние гимназисты, расплывшиеся матроны и домашние работницы, которые тогда еще назывались прислугами.

Обливаясь горячим и злым августовским потом, вздрагивая от участившейся канонады, они предавали огню пухлые тюки гигроскопической ваты, связки сапог, мешки с индивидуальными пакетами, плохо пахнувшие дубленые полушубки и массу штатских вещей: шелковые платья, оранжевые штиблеты с модными бульдожьими носами, граммофоны с голубыми и розовыми трубами, дамские лакированные туфельки и много других не менее обольстительных вещей.

Если бы не отказ штаба, эти вещи были бы погружены и эвакуированы в первую очередь. И тогда остроглазая жена капитана Сташицкого нарядилась бы в манто, о котором она никогда и не смела мечтать. А подпоручик Слатковский поверг бы к ножкам Стефочки с Маршалковской улицы восемь шелковых платьев самых упоительных оттенков и три пары превосходных туфель. И мы бы еще посмотрели, отвергла ли бы она и в этот раз любовь прыщавого подпоручика.

Стоило трепать нервы на объяснения с обывателями, не желавшими делиться своим добром с доблестными офицерами Речи Посполитой, чтобы сейчас сжигать эти сувениры, добытые с такими хлопотами и унижениями!

– Только пусть ваши соседи ничего не воруют, – остановил пан Сташицкий Вейцмана, распоряжавшегося около склада, и зло добавил: – Я бы не советовал никому воровать.

Сташицкий прекрасно знал, с кем он имеет дело. Это были люди особой, вымершей уже сейчас породы. Они боялись мышей, не могли выносить вида крови, капающей из порезанного пальца, но систематически ездили через границу с мешочками сахарина, кокаина и камешков для зажигалок, искусно запрятанными в оглоблях и осях телег. На границе их обстреливали и красноармейцы и белополяки, их вылавливали на нашей стороне чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности, их раздевали до нитки и без суда приканчивали польские жандармы и пограничная стража. Но уцелевшие продолжали ездить через границу и бояться мышеи.

И вот этим-то людям выпала на долю несказанная мука тащить на костер пленительные вещи, по которым тосковал толкучий рынок.

– Имейте в виду, – сказал своим соседям Венцман, – вы украдете на копейку, а останетесь без головы. Я не говорю уже, что они сожгут весь двор.

Главное, людей чертовски смущал крыжовник. Лужайку, на которой потрескивали костры, окружали густые чащи крыжовника. В них можно было спрятать весь склад, и никто бы ничего не заметил. Крыжовником можно было пробраться вдоль забора и вернуться во двор с другой стороны, далеко от склада и солдат.

Искушение было велико, но пугала опасность немедленной и беспощадной расправы. И только тучная и тупая мадам Пилипенко – алчная содержательница невкусных домашних обедов – презрела опасность и пыталась было юркнуть в кусты.

– Вы с ума сошли, мадам Пилипенко! – ужаснулся Вейцмаи и заставил ее извлечь из кустов два новеньких романовских полушубка.

Мадам Пилипенко сокрушенно бросила полушубки в костер и, утирая набежавшие слезы обиды, снова устремилась к складу. Полушубки сейчас же начали обугливаться. Рыжая шерсть вспыхнула тревожно, как пожарный факел, и запах паленого волоса воцарился на миг в саду. Потом ветер унес его, и, жалобно потрескивая, загорелся задумчивым синим пламенем лакированный палисандр гитары.

Господину Пальчинскому не сиделось дома. Он вышел на двор и потусторонним взглядом смотрел на жильцов, суетившихся у склада и в саду.

Капитан Сташицкий вежливо козырнул домовладельцу, печально улыбнулся и сказал:

– Ничего не поделаешь – воина!

Аптекарь тяжело вздохнул и, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, включился вместе с Вейцманом в одуряющую работу по перетаскиванию в сад содержимого склада.

– Обратите внимание, Станислав Францевич, – шепнул вскоре Вейцман своему другу и побледнел, – вы узнаете эту шубу?

Ее было трудно не узнать. Она еще совсем недавно прогремела своим великолепием на весь околоток. Бесценная бобровая шаль украшала модную, тонкого английского сукна шубу, которую сшил на зависть своим друзьям и знакомым доктор Либерман, специальность – «детские и внутренние болезни».

У кого хватило бы силы воли бросить в огонь эту воплощенную мечту!

Оба друга, как бы сговорившись, бросили осторожный взгляд на крыжовник. Потом на лице Вейцмана мелькнула внезапная решимость, и он вместе с шубой нырнул в кусты. За ним, согнувшись в три погибели и тяжело сопя, полез в крыжовник и пан Пальчинский.

– Мы ее спрячем у меня на квартире, – горячо зашептал он, протянув руки к шубе. – Когда все, дает бог, успокоится, я ее отдам доктору. Это будет для него такой сюрприз!

– Нет, дорогой Станислав Францевич, лучше уж я сам отдам, – отвечал ему, не оглядываясь, Вейцман, пробиравшийся на четвереньках вдоль забора. – Я ее спас, я ее и отдам.

Но аптекарь не отставал. Судорожно вцепившись в ласкающий ворс воротника, он тянул шубу к себе:

– Учтите, Илья Самойлович, к вам еще могут случайно забрести отстающие солдаты… И первым делом они заберут шубу… А я – поляк, ко мне они не посмеют зайти… У меня она сохранней будет… Шуба…

– Если уж на то пошло, – прошипел с отвращением Вейцман, – я боюсь, что она может у вас застрять надолго…

Кирпичный румянец мгновенно залил белесое лицо Пальчинского.

Он попытался было приосаниться, но этого не позволила низкая куща колючего крыжовника:

– Вы не имеете права…

Но Вейцман не слушал его. Он крепко прижимал к себе шубу и лихорадочно бормотал:

– Ладно, ладно, пан Пальчинский… Я вас неплохо знаю… Слава богу, не первый год знакомы…

Канонада становилась все более учащенной. Где-то, километрах в полутора-двух слышалась судорожная трель пулемета. На трех кострах, шипя и потрескивая, сгорали сокровища склада пана Сташицкого. Со двора доносился фальцет подпоручика Слатковского. Это строилась складская команда, чтобы налегке добираться к штабу полка.

Поэтому неудивительно, что никто не слышал, как аптекарь набросился в кустах на господина Вейцмана, как целых две минуты они катались на сухих прошлогодних листьях в неистовой, но молчаливой схватке, как господин Вейцман, изловчившись, ударом ноги в живот поверг на землю взвывшего от нестерпимой боли господина Пальчинского, вынырнул из кустов по ту сторону забора и, ворвавшись в свою квартиру, тщательно запер за собой дверь.

В квартире с закрытыми, чтобы не соблазнять отступавших белополяков, ставнями царил душный полумрак. Жена Вейцмана выбежала к нему навстречу, перепуганная его порванной одеждой и окровавленным лицом. Он бросил ей на руки шубу и начал, фыркая под водопроводным краном, смывать с себя кровь.

– Садись, – прохрипел он жене, – садись и немедленно распарывай шубу… А то еще эта сволочь Пальчинский, как только уйдут поляки, побежит к Либерману и наябедничает ему, что я прячу его шубу… Теперь это уже не его шуба… Она бы все равно сгорела… Это уже моя шуба… Этот гад Пальчинский, он огорчен, что ему не удалось прикарманить ее себе… Еврейская шуба должна остаться у еврея…

Вейцман ошибся. Пальчинский не собирался ждать, пока поляки оставят город. Разъяренный неудачей, он, вынырнув из кустов, бросился к капитану Сташицкому. Но было уже десять минут двенадцатого и во дворе никого не было.

Тогда он выбежал и остановил нескольких познанцев, пробегавших мимо с капралом во главе.

– Пшепрашам, пан капрал, – сказал конфиденциально аптекарь и отвел тяжело дышавшего капрала в сторону. – Вот в этой вот квартире…

Пальчинский судорожно втянул в себя воздух. Он чувствовал, что его охватывает невыносимый озноб. У него подкашивались от ужаса ноги. Он жалел о предпринятом. Но было уже поздно. Капрал слушал его настороженно и нетерпеливо. Вокруг них задержались еще несколько солдат. Они заинтересовались единственным штатским в серо-голубом потоке откатывавшихся из города войск. Пальчинский понял, что у него отрезан путь к безопасному отступлению и он пролепетал голосом, прерывающимся от неслыханного волнения:

– Вот в этой вот квартире… проживает большевик… Его фамилия Вейцман… Он, пся крев, только что избил меня за то, что я поляк… и не люблю большевиков… Вот и все…

Истерически всхлипнув, он побежал домой, заперся на ключ и бросился на кровать, зарывшись с головой в подушки.

Поэтому он не видел, как меньше чем через минуту его старинный друг Илья Самойлович Вейцман был выведен из дома спешившим, чтобы не отстать от своих, капралом и расстрелян под окнами своей квартиры.

– Вы можете его убрать, пани, – галантно поклонился капрал мадам Вейцман, выбежавшей во двор вслед за своим мужем.

Старуха тихо вскрикнула и упала в обморок. В ее руках тускло блестели маленькие никелированные ножницы. Шубу она успела спрятать, когда капрал еще только постучался в дверь.

Дом с привидениями

– Привидения существуют, – сказал кто-то, доверительно тронув меня за локоть. – Привидения существуют, это факт. Только по случаю осадного положения они появляются не в полночь, а в десять часов вечера…

Я оглянулся и увидел тщедушного гражданина в стеганой ватной куртке и отличных шерстяных брюках в полоску. Его лысеющая голова была непокрыта, уши пылали на морозе, на синеватом бледном лице белели светло-серые глаза, холодные и очень серьезные.

– Я бы раньше сам никогда не поверил, – сказал он, увидев мою недоуменную улыбку, и поднял руку, как бы отгораживаясь от возможных возражений, – но факты! Факты – упрямая вещь… Только зачем нам мерзнуть на улице? Зайдемте ко мне, я вам все расскажу, и вы убедитесь…

Этот необычный разговор происходил в городе Н. на третий день после изгнания из него немецких войск. Озябший и злой, бродил я по разоренным улицам, уже который час поджидая коменданта города, который как уехал куда-то с утра с начальником гарнизона, так все еще не возвращался.

– Моя фамилия – Цикота, – представился незнакомец, – Анатолий Сергеевич Цикота, адвокат.

Мы вошли в парадный подъезд трехэтажного углового дома, хотя удобнее было проникнуть в здание прямо через разрушенную снарядом стену, спотыкаясь, поднялись по заваленной и развороченной лестнице на третий этаж и остановились перед дверью, аккуратно обшитой клеенкой и войлоком. Дверь была заперта. Цикота открыл ее английским ключом, и мы вошли в комнату, щедро залитую солнцем. С плюшевого дивана вспорхнули несколько воробышков и, испуганно чирикая, скрылись в соседней комнате. Сквозь обвалившуюся стену видна была улица. Сверху она, изрытая воронками, напоминала лунный пейзаж. Колючий ветер раскачивал вылинявший оранжевый абажур, от которого на заснеженный паркет ложились веселые голубоватые тени.

Цикота подошел к запорошенному снегом пианино, поднял крышку, задеревеневшими пальцами попытался сыграть «Катюшу». Пробитый осколками инструмент нехотя откликнулся унылыми дребезжащими звуками. Цикота бережно опустил крышку, подул на ладони и сказал:

– Ниночкина любимая песня… Придет из детского сада и сразу, не раздеваясь: «Папка, сыграй Катюшу…» У вас дети есть?

– Девочка, – ответил я. – Наташка.

– Жива?

Я утвердительно кивнул головой.

– А вот у меня уже нет дочки, – медленно произнес Цикота, как бы прислушиваясь к собственным словам. – И жены нет. Третьего дня были, а сегодня нет… Правда, смешно?

Трудно было найти в этом что-нибудь смешное. Я промолчал.

– Единственное утешение, – сказал Цикота, – что каждый вечер я их все-таки смогу видеть. Знаете, это такое счастье, даже дух захватывает!.. Не верите?

Он присел на крышку пианино и, потирая руки, начал, глядя поверх меня на весьма посредственную копию шишкинского «Леса»:

– Вчера я тоже не верил. Когда прибежал домой, их уже не было. Их унесли. Тогда я, конечно, побежал на кладбище, но меня не пустили в ворота. Знакомые не пустили. Жалели меня. Говорили: незачем ему, то есть мне, смотреть на этот ужас. Он, то есть я, уже и так тронулся. Пусть он, то есть я, помнит их такими, какими они были в жизни.

Тогда я им говорю: «Вы что же, думаете, что я сошел с ума?»

А они молчат. Тогда я им говорю: «Вы ошибаетесь, граждане. Но вот если вы меня сейчас не пустите, тогда я, действительно, могу сойти с ума». И полез через забор. Но они меня стащили за ноги и говорят: «Анатолий Сергеевич, ну Анатолий Сергеевич, ну миленький, ну не надо!..» И плачут. А я не плачу. Я только говорю: «Да пустите же, да пустите же!» И все лезу, и лезу, и вырвался-таки, и перепрыгнул через забор, и побежал туда, где стоял народ, и стал искать, искать, искать. А они все лежат, запорошенные снегом, и их очень-очень много. И вдруг я вижу: Ниночка! И сразу стало очень темно. А когда я очнулся, все еще было темно, потому что уже был вечер, и было затемнение, а электростанцию немцы взорвали.

Я лежал на диване вон там, напротив, – Цикота кивнул головой в сторону домика с заколоченными окнами на противоположном тротуаре, – у доктора Снегирева. Мы дружим семьями. Я лежу и слышу – в соседней комнате Василий Васильевич с женой уговаривают Валечку (это их дочка, Ниночкина подружка): «Валечка, не плачь, не плачь, Валечка, а то дядю Толю разбудишь. Пора ложиться спать. Уже десять часов».

И тогда меня как будто осенило. Я тихонечко слез с дивана и тихонечко выбрался на кухню, а оттуда во двор, а со двора на улицу и бегом к себе домой. И что-то у меня внутри говорит: «Анатолий, только не волнуйся! Сейчас ты увидишь и Ниночку, и Ольгу!»

И вот я забрался в спальню, сижу и жду. «Боже мой думаю, – сейчас я их увижу!»

И вдруг я слышу: в Ниночкиной комнате какие-то шорохи какие-то голоса.

Это было очень страшно – ведь я же только что проходил через Ниночкину комнату, и там не было ни одного живого человека. Будь я хоть чуточку ненормальным, а не то что сумасшедшим, я бы закричал от ужаса. Но я не закричал, потому что я совсем-совсем нормальный. Я только поднялся со стула, подошел на цыпочках к замочной скважине и стал смотреть.

Тут Цикота остановился, взял меня за руку, подвел к замочной скважине и сказал:

– Посмотрите!

Я нагнулся и увидел развалины небольшой двухсветной угловой комнаты, в которой и обломки мебели, и обрывки набивного коврика с зелеными и розовыми лошадками, и много других, почти неуловимых деталей выдавали детскую. Ясное, холодное небо заменяло начисто сорванный потолок. Все было покрыто чистеньким сухим снежком: и сломанная белая кроватка, и низенький столик с такими же низенькими табуретками. А около развороченных снарядами подоконников валялись три трупа в серо-зеленых шинелях.

– Вы все заметили? – нетерпеливо спросил Цикота.

– Все, – ответил я, разгибаясь.

– И их тоже?.. Немцев вы заметили?

– И немцев, – сказал я. – Выбросьте эту падаль ко всем чертям. Хотите я вам помогу?

– А я их вчера вечером видел, и они были живы, – сказал Цикота, не ответив на мое предложение. – Утром я их нашел мертвыми, а когда прибежал вечером и посмотрел в скважину, я вдруг увидел, что они живые. Но это было позже. А сначала я увидел, что детская совсем-совсем целая, как будто ничего не произошло. На стенке картинки – Ниночкин красный уголок. Она там всегда играла в общее собрание и в Первомайскую демонстрацию и называла демонстрантов демонстрятниками. Смешно, а с точки зрения морфологии русского языка абсолютно закономерное словообразование. Но это я отвлекся. Значит, детская совсем-совсем целая, как до немцев. Только Олина кровать тоже в детской и на стенке нет портретов вождей. А на кровати сидит Оля! Живая Оля. И держит на руках живую Ниночку! Но боже мой, как они исхудали и как они одеты! В какой-то дерюге, в рваных башмаках. И Ниночка, и Оля. Я хорошо помню – у Ниночки были чудесные фетровые валенки, а она сидит без валенок и плачет. И Оля ей говорит: «Не плачь, Ниночка, скоро папа вернется, а немцев всех прогонят, и нам снова будет хорошо и весело». Она говорит, и изо рта у нее идет пар. Такой в комнате собачий холод!

Я раскрываю двери, я вбегаю и кричу: «Ниночка! Олюша! Я здесь! Я уже вернулся!»

Но они меня совсем не замечают. И Оля все говорит и говорит Ниночке, и изо рта у нее идет пар. А сверху сыплется штукатурка, потому что где-то совсем близко рвутся бомбы. Я снимаю пиджак и хочу накинуть на Ниночку, чтоб ей было хоть чуточку теплей. Но пиджак падает на пол, потому что оказывается, что это только тени, а на тенях пиджаки не держатся. Я хочу обнять своих милых и обнимаю воздух. Тогда я присаживаюсь сбоку на кровать и начинаю смотреть на них, чтобы получше запомнить.

И пока я так сижу, входят те трое. Они шагают, как живые, разговаривают, как живые, а выглядят так, какими вы их сейчас видели. У лейтенанта посреди лба торчит осколок снаряда, но он не обращает на это никакого внимания. Второй, тот, что у левого окна, рыжий, короткий, похожий на отощавшую свинью, правой рукой устанавливает на подоконнике пулемет, а левой придерживает свою оторванную ногу с таким раздражением, будто это вечно расстегивающийся портфель. У третьего снесен затылок, и сквозь дыру, когда он задирал голову, виднелись зубы и покрытые изморозью внутренние стенки черепа. Это был ефрейтор из адвокатов. Я нашел у него в кармане довоенную визитную карточку. Присяжный поверенный Иоахим Кунсткалл из Дуйсбурга. Какое странное совпадение – он тоже был адвокат. Не правда ли?

Они входят и располагаются с пулеметами у обоих окон: лейтенант и рыжий. А присяжный поверенный остается позади, чтобы подавать патроны, когда потребуется. Но они еще не стреляют, и им пока не нужны патроны.

Моя жена хочет уйти – она понимает, что скоро начнется стрельба. Но ефрейтор загораживает ей дорогу. Он говорит: «Мадам, я вас прошу остаться. Дамское общество – услада для солдата».

Оля говорит: «Пожалейте мою девочку, дайте нам уйти и спрятаться».

А он говорит: «Не беспокойтесь, мадам, с вашей девочкой ничего не случится».

И он так странно улыбается, что мне становится страшно. Он улыбается и смотрит на своего лейтенанта, а тот досадливо отмахивается, и тогда присяжный поверенный Иоахим Кунсткалл из Дуйсбурга хватает Олю и бормочет: «Мадам! Я – адвокат, вы – жена адвоката. Я – адвокат, вы – жена адвоката…»

А Оля упирается и что-то шепчет.

Она не хочет кричать, чтобы не напугать Ниночку.

А те двое смотрят, как будто ничего особенного не происходит.

А Ниночка смотрит и молчит.

А я ничего не могу поделать. Что я могу против привидения?

А он все крепче прижимал к себе Олю, и она поняла, что он безнадежно сильнее. Тогда она умоляюще кивнула на Ниночку, чтобы он пожалел ее хотя бы ради ребенка. И присяжный поверенный Иоахим Кунсткалл из Дуйсбурга молча, не переставая прижимать к себе Олю левой рукой, правой вытащил из кобуры парабеллум и выпустил три пули в Ниночку. Ниночка молча упала, а Оля вскрикнула и лишилась чувств. И это было как бы сигналом для начала стрельбы, потому что сразу с улицы ударил пулемет по нашим окнам, а немцы стали отвечать из своих пулеметов. Присяжный поверенный Иоахим Кунсткалл из Дуйсбурга тут же стал ужасно деловым. Он принялся таскать из прихожей ящики с патронами и забыл об Оле.

Но потом, когда наши стали бить из пушки и немецкий лейтенант упал с осколком в черепе, остальные двое перепугались. Рыжий, похожий на отощавшую свинью, что-то крикнул адвокату, и тот потащил Олю к окну, чтоб наши увидели ее и прекратили огонь. Но Оля нарочно упала на пол рядом с мертвым лейтенантом, схватила его пистолет и успела два раза выстрелить и размозжить адвокату голову, прежде чем рыжий ее прикончил.

А потом я стал кричать, и набежали люди, и меня снова увели к Снегиревым, и поили какой-то гадостью, и уложили спать. Когда меня укладывали, я уже не кричал, потому что мне пришла в голову замечательная идея.

Вы понимаете, пройдет время, и наш город снова отстроится и станет еще красивей, и богаче, и счастливей, чем до войны. И тогда люди могут все забыть. А этого ни за что нельзя допустить. Ни за что! И вот я хочу предложить, чтобы наш дом не отстраивали. Пусть его оставят таким, каков он есть – разбитым, без стен, без крыши! И пусть на нем будет только одна надпись такими крупными буквами, чтобы отовсюду было видно. Всего три слова: «ПОМНИ О НЕМЦАХ!» И все. И пусть в этот дом по воскресеньям и праздникам ходят экскурсанты, а я буду всегда здесь. Я буду водить их по дому и все подробно рассказывать. А по вечерам показывать желающим через замочную скважину Ниночкину детскую. И в каждую полночь они смогут увидеть, какой конец настиг немцев в Ниночкиной детской, и в нашем городе, и в других городах, где они побывали, всюду, куда только ступала их сатанинская нога. Это очень важно, чтобы хоть один дом не отстроили в каждом нашем городе, в каждом селе, и пусть это будут дома – памятники, дома – вечное напоминание, чтобы никто не мог, не смел забывать о немцах…

Цикота перевел дыхание, глянул на свои ручные часы и совсем другим тоном промолвил:

– Три часа… В это время Ниночка возвращалась из детского сада…

И не успел он закончить фразу, как на лестнице послышались чьи-то легкие шаги и два голоса – детский и женский.

Я чужд какому бы то ни было суеверию, но на этот раз я почувствовал, как у меня по телу побежали мурашки. Что касается Цикоты, то он так и застыл в радостном и нетерпеливом ожидании.

– Тише! – шепнул он мне, задыхаясь. – Ради бога, тише! Шаги замолкли перед дверью. Глухо донесся голос: женщина что-то объясняла ребенку. Раздался звонок. Цикота бросился открывать дверь, и вошла девочка лет пяти, разрумянившаяся на морозе, синеглазая, быстрая в движеньях. В руках она держала шапку с наушниками.

– Дядя Толя, – обратилась она к Цикоте с уморительной и трогательной заботливостью, – вы забыли у нас шапку. Нате!

– Спасибо, Валечка, – тихо промолвил Цикота и надел шапку.

– А теперь, – сказала девочка, – пойдемте к нам. Пора обедать.

Она взяла его за руку и повела, притихшего и послушного, через улицу к домику с заколоченными окнами. Она шла уверенная, гордая порученьем, возложенным на нее мамой, и полная очаровательной, я бы даже осмелился сказать – материнской, нежностью к этому большому, но больному дяде. Быстрая, краснощекая, рожденная для счастья маленькая хозяйка возвращенного к жизни города. Высокое, праздничное солнце стояло над ее головой.

Они шагали, а за ними окаменевшим криком о мести застыл полуразрушенный, разбитый снарядами трехэтажный угловой дом. Пусть и впрямь он остается таким, чтобы никто никогда не мог и не смел забывать о немцах.

Фельетоны из журнала «Крокодил»

Из опыта стихийных бедствии

Угроза надвигалась с фронта озеленения города Новороссийска. И тов. Хачатурьян не мог дремать. Ни как гражданин упомянутого города, ни как секретарь парткома горжилсоюза.

Мы лишены возможности, по причине отсутствия соответствующей информации, описать его безусловно примечательную наружность. Одно ясно: он весь как божия гроза. И как таковая, обладает всеми присущими ей качествами: а) быстротой, б) решительностью, в) неожиданностью действий, г) непреклонностью и д) беспощадностью.

Смешно требовать от грозы воспитательной работы среди поражаемого ею населения. Гроза настигает зазевавшегося поселянина или горожанина и убивает его молнией на месте.

Исключительно в целях подтверждения этих грозовых свойств характера бравого товарища Хачатурьяна приводим полностью леденящий душу документ, полученный членами вверенной ему первичной парторганизации в первых числах февраля с. г.


«Профорганизации системы жилсоюза.

Тов. МУРКИС

Партийный комитет горжилсоюза предлагает:

Ежедневно созывать заседания групкома для заслушивания в отдельности каждого председателя жакта по проведению боевой кампании по озеленению города.

О преджактах, которые не являются или не выполняют и не проводят в жизнь кампанию по озеленению города, ставить вопрос об исключении их из членов союза, считая действие как саботаж и срыв кампании.

Групком должен заседать ежедневно с 6 до 12 часов ночи без перерыва, начиная со 2/II с. г. до конца работы по озеленению города.

В случае срыва заседания групкома и непредставления сводок в партком горжилсоюза сейчас же ставится вопрос об исключении вас из рядов ВКП(б)».

На подлинном собственной секретаря парткома рукой подписано

ХАЧАТУРЬЯН.


Тов. Хачатурьян сделал все, что мог. На полутора десятках строк своего произведения он сумел мастерски уложить основные образцовые проявления всех наиболее примелькавшихся непартийных методов партработы, как-то: 1) подмену парткомом хозяйственного руководства; 2) возложение на профорганизацию несвойственных ей задач; 3) рекомендацию неслыханного администрирования как в отношении председателей жактов, так и регламента работы групкома: 4) угрозу исключить из партии в случае неакуратного созыва групкома и непредставления парткому хозяйственных сводок.

Партийная организация г. Новороссийска не раз показала высокие образцы примеров борьбы со стихийными бедствиями: с нордостами, со штормами, с наводнениями и т. д. Надо полагать, что и такое безусловно стихийное бедствие, как тов. Хачатурьян, она сможет вовремя локализовать и обезвредить. Тем более…

Тем более, что нордост с работы снять нельзя, а Хачатурьяна – можно.

Попугай

Сонную тишину обширной базарной площади прорезал заливчатый милицейский свисток. Затем из-за ларьков, где колхозники торговали редиской и вялым щавелем, вынырнул и помчался сломя голову молодой гражданин, лет тринадцати, с клеткой, которую он обнимал обеими руками. Парнишка бежал так быстро, что трудно было различить, что за существо невероятно яркой окраски верещало внутри клетки. За мальчишкой, с трудом переводя дыхание, бежали милиционер, продавец из мануфактурного магазина и масса добровольцев из публики. Милиционер беспрерывно свистел. Наперерез мальчишке из магазинов выбегали озабоченные люди и пытались ударить на него с флангов. При этом все деловито кричали: «Держи вора!»

Был жаркий летний день. Солнце жгло вовсю. Бессильное против вековых луж базарной площади, оно отыгрывалось на многотысячном населении города.

Жара расслабляла волю и энергию преследователей, лужи заставляли их делать сложные петли и крюки, в то время как преследуемый, которому все уже было нипочем, шпарил напрямик.

И все-таки его нагнали бы, если бы на одном особенно значительной ухабе милиционер не поскользнулся и, не шлепнулся оземь. Его бросились поднимать. И этой ничтожной доли минуты оказалось достаточно для того, чтобы юный злоумышленник, бросив мешавшую ему клетку, вспрыгнул на высокий забор и немедленно скрылся в неизвестном направлении.

– Это птица попугай, – сказал продавец из мануфактурного магазина. – Они водятся в жарких местах, например в Индии.

– А ну, давайте клетку, – сурово прервал его милиционер и направился в милицию.

В отделении было прохладно и скучно. Какой-то пьяный гражданин в ожидании протокола порывался шлепнуть кепкой по горшку с геранью, поставленному на окне в рассуждении уюта. Дворник, приведший пьянчужку, придерживал его за руки и зловеще шептал:

– А ну, тронь только. Это герань милицейская – будешь платить в тройном размере…

Дежурный по отделению, вяло взглянув на вошедшего милиционера и на зеленую клетку с попугаем, заметно оживился:

– А ну давай сюда! Это птица попугай.

Попугай лежал на дне клетки, полумертвый от страха и грязи, которая залепила его голову, глаза и запачкала его удивительное цветистое оперение.

– Чей попугай? – заинтересовался дежурный.

– Отбили у неизвестного вора, товарищ дежурный. На толчке. Один гражданин приценивался к попугаю, а тот самый мальчишка-вор был довольно подозрительный, и который приценивался спросил: «Откуда достал такую важную птицу и в такой, тем более, клетке?», – а тот наутек. Ну мы, конечно, его не поймали, но птицу, конечно, отобрали.

В городе было не так уж много попугае-единиц, чтобы нельзя было разыскать хозяина украденной птицы, и дежурный, призвав на помощь милиционера, начал составлять список известных ему владельцев этих экзотических птиц.

– Во-первых, – сказал он, – запишем Федосеева, который водокачкой заведует…

В списке набралось уже девять человек, когда попугай, которого за это время успели уже отмыть от грязи, встряхнул крылышками и бодрым голосом произнес:

– Это безобразие!

– Ишь ты, – обрадовались присутствовавшие, – разговаривает.

– Кто здесь хозяин?! Кто здесь хозяин?! Я хозяин! – верещал попугай, вызывающе поворачивая во все стороны свою горбоносую головку с франтовским ярко-зелёным хохолком.

В комнате стало весело.

– Вот это здорово! С такой птицей не пропадешь. Чистый патефон! Сурьезная птичка.

– Хорошо бы ее накормить, пока суть да дело, – задумчиво проговорил дежурный, благожелательно посмотрев на входившую в раж птицу.

– Может быть, может быть, – орал между тем попугай, хлопая крыльями. – Как хотите. Не знаю. Представьте проект… Впрочем, пожалуй… Впрочем, нет… Впрочем, посмотрим…

– Постойте-ка, товарищ дежурный, – придержал милиционер руку дежурного, собиравшегося продолжать список возможных владельцев попугая. – Может быть, так обойдется.

И, обратившись к попугаю, он, ко всеобщему удивлению присутствовавших, произнес просящим голосом:

– Товарищ председатель, тут насчет ремонта мостовых пришли.

– Некогда, некогда, – немедленно отвечал попугай.

– Опять-таки насчет парка культуры, – продолжал как ни в чем не бывало милиционер.

– В будущем бюджетном, – начал было отвечать попугай, но милиционер уже не слушал его, а, обратившись к дежурному, удовлетворенно сказал:

– Все в порядке. А то я раньше сомневался. Думал, может быть, участкового врача. А теперь ясно. Позвоните, пожалуйста, товарищ дежурный, на квартиру председателя городского совета товарища Кишнарева.

Через несколько минут дежурный положил телефонную трубку на рычажок и тихо сказал милиционеру:

– Сказали, чтобы немедленно принесли птицу. А то очень весь день волновались.

Барабан

Для верности предупреждаю: Петр Сергеевич Карабанов – отнюдь не сантиментальный человек. Если хотите знать, он был даже в свое время неплохим членом Ревтрибунала, я кое-кто заграницей по сей день не может вспомнить без зубовного скрежета об этой его деятельности.

Просто, Петру Сергеевичу перевалило уже за сорок. Детей у него пока не было. Заработки его как начальника цеха росли. И кроме того было чудесное июльское утро.

Карабанов шел по залитой солнцем нарядной улице и увидел у большой витрины игрушечного магазина мальчика лет десяти, которого мы условимся называть Вася. Вася смотрел на витрину, приплюснув свой веснушчатый нос к толстому прохладному стеклу. Это было совершенно бескорыстное восторженное созерцание прекрасных, но недосягаемых вещей. Грузовики, пароходы, волейбольные мячи, скакалки, барабаны, комплекты мекано и масса других превосходных вещем светилась в витрине, как чудесное видение.

Решение пришло к Карабанову мгновенно.

– Пойдем, – сказал он мальчику и взял его за руку.

Петр Сергеевич ввел сопротивлявшегося мальчика в магазин. Вася был осторожен, недоверчив. Он пытался удрать, но Карабанов удерживал его за руку к, даже не узнав его имени, спросил:

– А ну, говори, герой, чего б тебе такого хотелось?

– Брось, дядя, – сказал искушенный в жизни Вася, – брось трепаться.

Но Карабанов не трепался. Крепко держа за руку своего юного незнакомца, он вместе с ним подошел к кассе, уплатил сколько полагается, и через минуту в руках ошалевшего от неожиданно привалившего счастья Васи был превосходный, расписанный самыми изысканными красками барабан с двумя чудными палочками.

По желанию Васи, барабан не запаковали, и он вышел на солнечную улицу пылающий от счастья, с барабаном, висящим на шее, согласно самым лучшим пионерским традициям, и с палочками в руке.

На улице Вася наспех поблагодарил загадочного дядю и бросился улепетывать во все лопатки: как бы дядя не передумал.

Скажем прямо, он прибежал не в школу, а домой и добрых четыре часа практиковался в высоком и трудном искусстве барабанного боя. Он достиг уже в нем немалых успехов, когда домой вернулся его отец и полюбопытствовал, откуда у Васи барабан.

– Дядя подарил, – ответил Вася без отрыва от барабанного боя.

– Подарил? Какой дядя? Незнакомый дядя? Так просто взял незнакомый дядя и подарил тебе за здорово живешь совершенно новый барабан? Фу ты, прости господи! Признавайся прямо: спер барабан? Сознавайся, пока не поздно.

Вася не имел никаких оснований сознаваться, но он сам понимал шаткость своих показаний. Он сам сначала не понял, с чего это вдруг человек даже в самую лучшую погоду, даже в самом лучшем настроении будет незнакомому мальчишке дарить игрушки. Вася понял тщету своих усилий и горестно зарыдал, а отец его, не чуждый современным педагогическим веяниям, потащил мальчика в школу, чтобы там с помощью лучших квалифицированных педагогических сил узнать тайну барабана и вернуть Васю на стезю добра и справедливости.

Они шли оба по яркой солнечной улице: хороший, честный, работящий папа, который никак не мог понять того, что у нас обычные люди – не миллионеры – могут подарить незнакомому ребенку игрушку, и маленький сын Вася, который уже понимал это, но никак еще не мог объяснить, почему это у нас возможно. Они шли по улице оба – отец и сын, – каждый со своими невеселыми думами. По дороге они встретили пионервожатого васиного отряда, который со своей стороны также с прискорбием вынужден был констатировать, что всегда честный и порядочный Вася поддался нездоровому чувству алчности и украл в неизвестном месте и при неизвестных обстоятельствах чей-то барабан. Они уже собирались войти в просторные прохладные двери новой, недавно выстроенной школы, когда Васька, с опустошенной душой взиравший на покоившийся подмышкой отца барабан, случайно заметил на другом тротуаре шедшего Петра Сергеевича Карабанова.

– Папка! – закричал он и потянул за собой отца. – Вот тот дядя. Это он подарил мне барабан.

Петр Сергеевич подтвердил недоверчиво слушавшему отцу законное происхождение барабана и полную васину беспорочность.

Они разошлись в разные стороны, и Карабанов твердо решил впредь дарить детям конфекты, мороженое и прочие вещи, употребляемые на месте и не оставляющие никаких поводов для подозрения в воровство.

Уходя, он услышал, как взволнованный отец сказал пионервожатому:

– Иди подумай, что найдутся чудаки, которые так, за милую душу, будут дарить незнакомым детишкам барабаны.

Дело о выеденном яйце

Это очень грустно, но гражданина Довганя, по его собственному выражению, «…вот уже больше года подобно спруту опутывает горе, стискивает, отчего он буквально задыхается и не в силах освободиться…»

Это тем более прискорбно, что гр. Довгань не кто-нибудь, не какая-нибудь незаметная сошка, а солист оркестра Эриванскон оперы по деревянным инструментам, работник Эриванского радиовещания, преподаватель Государственной консерватории, в свое время внес свою лепту в фонд строительства агитэскадрильи им. Максима Горького и начиная с 1928 но 1936 год пожертвовал в пользу МОПР немалые суммы.

Мы ничего не говорим здесь, что не было бы подтверждено документами. И о консерватории, и о радио, и о своих пожертвованиях гр. Довгань прислал нам документы, заверенные Эриванской нотариальной конторой.

И вот такого ценного гражданина «подобно спруту опутывает и стискивает горе, отчего он буквально задыхается» и т. д. Дотронемся же своими трепетными перстами до вот уже больше года отверстых ран гр. Довганя. Поинтересуемся происхождением спрута.

Коротко. 7 февраля прошлого, 1935 года гр. Довгань пришел к директору Эриванского государственного цирка на предмет получения контрамарки. Контрамарка требовалась гр. Довганю не для наслаждения высоким искусством тамошних циркачей. Ему нужно было срочно по важному делу поговорить с находившимся там своим учеником, который как раз сидел в цирке, чтобы наслаждаться упомянутым искусством. Переговоры с директором не привели ни к чему, и гр. Довгань вынужден был приобрести в кассе за наличный расчет билет. Это уже само по себе было чрезвычайно прискорбно. Но самое трагическое было впереди. Когда Довгань, поговорив со своим учеником, немедленно обратил свои стопы к выходу, ом увидел, как директор, недавно отказавший ему в контрамарке, другим трем работникам оперы таковые выдал.

– Видя это, я заметил Мальскому (директор цирка), что он был «весьма любезен» к моей персоне я что я в свою очередь постараюсь ему отплатить «не меньшей любезностью», когда он или его близкие соблаговолят попасть к нам в оперу, на что со стороны Мальского получил ответ: не пугайте и убирайтесь отсюда вон!

Вот тут-то я начинается то самое горе, которое «подобно спруту больше года» и т. д. Вот уже больше года Довгань не устает писать жалобы. Он доводит о приключившемся прискорбном факте до сведения поочереди дирекции и месткомов госоперы, консерватории, председателя союза Рабис, председателя горсовета, он стал частым посетителем бюро жалоб, городской прокуратуры, редакции газеты и т. д.

И всюду оскорбленный гр. Довгань наталкивается на непонимание. Люди никак не могут понять, почему нужно директора цирка, который ответил грубостью на грубость, обязательно привлекать к уголовной ответственности.

Президиум эриванского союза Рабис констатирует, что оба участника этого печального инцидента «являются нервными людьми, вследствие чего и произошел недопустимый случай. Предупредить в будущем иметь корректное отношение».

Постановление не совсем грамотное по форме, но правильное по существу.

– Ах, так, – вскричал тогда гр. Довгань. Зловеще улыбаясь, он ставит перед своими «кучерами и погонщиками», как он элегантно называет директоров советских предприятий, в которых он работает, вопрос о том, что он хочет уехать из Эривани, «поскольку не могут защитить его чести».

«…Так как приближались сроки перезаключения моих договоров на будущий год, то я и объявил моим кучерам… извиняюсь, директорам, дабы, так как они проявили необыкновенную заботу обо мне, не рассчитывали в будущем на меня. Само собой разумеется, что все мои погонщики (опять-таки вынужден извиняться) не на шутку всполошились, когда убедились, что решение мое непреклонно, и тогда все наперебой Стали за иной ухаживать, вернее, охаживать, глядишь, один хозяин тащит ордер на костюм (тогда еще существовала ордерная система), другой – на ботинки, третий – на пальто и т. д…»

Директор оперы был вынужден кроме того выдать гр. Довгань специальное письменное, скрепленное печатями и штампом обязательство «добиться пересмотра решения правления Рабис по поводу инцидента… и добиться морального удовлетворения тов. Довгань».

А ввиду того, что полного морального удовлетворения в желательном для него объеме гр. Довгань до сих лор не получил, он и обратился в редакцию журнала «Крокодил» с просьбой довести до сведения советской общественности об этой возмутительном деле, что мы и делаем.

Мы выражаем свое глубокое сочувствие всем лицам и организациям, которых гр. Довгань успел ошельмовать начиная с мрачного дня 7 февраля 1935 года. Нам очень жаль, что он отрывал неоднократно работников, занимающихся полезным трудом, для рассмотрения своего дела, которое в лучшем случае стоит выеденного яйца.

Но будем справедливы. Мы вынуждены выразить свое огорчение по поводу упущений, которые совершили все эти лица и организации. Они должны были своевременно и резко поставить гр. Довганя в известность, что он есть законченный в своей пакостности и хамстве представитель вымирающего племени сутяг. Они должны были это сказать резко, чтобы гр. Довгань перестал раз и навсегда спекулировать лозунгом о внимании к человеку.

Проклятая неврастения

Попробуем свои скромные силы в ответственном, мало изученном я трудном деле – в заочной медицинской диагностике.

Чтобы не было недоразумений, предупреждаем. Нижеподписавшийся – не врач. Даже не фельдшер. Нижеподписавшийся – журналист. И если он все-таки пускается в заочное определение болезни, то только потому, что на месте никто интересующим нас медицинским случаем как следует не занялся. Жаль, жаль.

Речь идет, на наш взгляд, о чрезвычайно характерной форме функционального расстройства нервной системы. Кстати, это просто удивительно, как у нас распространены расстройства нервной системы. На нервной почве гражданин ударил другого гражданина в трамвае. Человек лодыря гоняет – нервы не в порядке. Человек не отдает одолженную книгу – и то на нервной почве. Скоро и часы будут воровать на нервной почве. И вообще, товарищи, не слишком ли большую ответственность начали у нас возлагать на нервы?

Но вернемся к интересующему нас случаю. Он имел место с месяц назад в г. Чернигове.

16-то числа прошлого месяца заместитель председателя Черниговского облисполкома тов. Идин по представившейся необходимости позвонил на междугородную телефонную станцию. Ему нужно было в гараж, но его городской телефон не работал, и он попросил междугородную соединить его с гаражом. Наверно, тов. Идину надо было куда-нибудь поехать.

Ответственную просьбу товарища Идина выпало на долю выполнить телефонистке тов. Самовской. Самовская вызвала гараж и, как полагается, соединила обе «высокие» разговаривающие стороны транзитными шнурами и, как полагается же, через две минуты включилась, чтобы проверить, идет ли разговор.

Товарища Идина это ужасно огорчило. Как человек откровенный, он ей тут же прохрипел в трубку, что она хулиганка и что ну ее к чёртовой матери, если она не умеет работать. Как ей надо работать, тов. Идин не разъяснил, но ясно было, что не так.

Что нас больше всего огорчает в этой истории, это то, что тов. Самовская, не понимая, очевидно, с каким ответственным работником она разговаривает, решила защищать свое достоинство гражданки Советского союза. Она попросила не ругать ее при исполнении служебных обязанностей, а если она плохой работник, то пусть он распорядится снять ее с работы.

В ответ на этот недисциплинированный выпад тов. Идин горько расхохотался, после чего «обложил» тов. Самовскую трехэтажным матом и тщательно обругал ее всякими дополнительными выражениями.

Вот тут-то и начинается наше дилетантское медицинское исследование. Нет спору, у тов. Идина налицо функциональное расстройство нервной системы, так называемая Неврастения. Это видно по повышенному тону его разговора и по его незаурядной раздражительности. Нам кажется, что эта неврастения все же того специфического вида, которую мы осмелились бы назвать помпадурской, бюрократической неврастенией.

Страдающий этим видом неврастении раздражительность свою проявляет обыкновенно в отношении лиц ниже его стоящих и, по его мнению, смиренно переносящих хулу из уст высшего начальства. Мы считаем, что необходимо на месте, в г. Чернигове, проверить, были ли со стороны больного, тов. Идина, случаи, когда он набрасывался с матерной бранью на лиц, выше его стоящих, как то: на председателя областного исполкома, инструкторов ЦИК и тому подобное. Если да, то тов. Идин страдает хроническим хамством в тяжелой форме и нуждается в соответствующем лечении. Но скорее всего тов. Идин, хоть и нервный человек, но и беседе со своим начальством проявляет редкую выдержку и позволяет себе матерщинничать только в отношении так называемых рядовых работников.

И тогда мы можем с прискорбием констатировать, что налицо у тов. Идина та самая форма неврастении, которую мы осмелились уже выше назвать бюрократической и которая ведет свое происхождение с тех незапамятных времен, как появились на Руси первые чиновники.

Нам известно, что оскорбленная тов. Самовская доложила о безобразном поведении тов. Идина директору Центрального телеграфа тов. Михайленко. А тов. Мяхайленко в свою очередь доложил об этом начальнику областного управления связи тов. Кушнареву. Нам известно, что 16 июля тов. Кушнарев имел по этому поводу беседу с пострадавшей телефонисткой. И вот нам сейчас интересно знать, в каком положении находится сейчас рапорт тов. Самовской. Нам хочется верить, что начальники тов. Самовской с большевистской твердостью, с напористостью и убежденностью подлинно советских руководителей приняли все меры для того, чтобы защитить оскорбленную честь их сотрудницы-стахановки. Ибо это их обязанность, их святой долг.

Нам хочется верить, что отвратительное поведение тов. Идина, недопустимое для каждого советского гражданина и трижды недопустимое для человека, возглавляющего облисполком, нашло свою судебную и партийную оценку.

Мы будем с интересом ждать, что предпримут по данному факту областные, партийные и советские организации, какую позицию займут прокурор и областной суд.

К сожалению, тов. Самовская не спросила у нас, как ей вести себя в случае, если кто-либо выставит кандидатуру тов. Идина на исторический съезд Советов, который будет принимать великую сталинскую Конституцию. Это очень жаль, потому что мы в таком случае порекомендовали бы ей заявить против этой кандидатуры самый решительный и безоговорочный отвод.

Армавирские ночи

Снится товарищу Лифшицу сон. Ему снится, будто в его кабинет входят трое приезжих из Ростова на Дону. Они садятся за его обширный письменный; стол, раскрывают портфели, вытаскивают оттуда бумаги и приступают к опросу.

Товарищ Лифшиц видит, что это из Партийного контроля. Только не та комиссия, которая приезжала летом, а другая.

– Товарищ Лифшиц, – спрашивает председатель комиссии, – вы секретарь Армавирского районного комитета партии?

– Да, – отвечает товарищ Лифшиц в чувствует, что у него зуб на зуб не попадает.

– Скажите, товарищ Лифшиц, что вы можете сказать по существу дела члена ВКП(б) вашей организации Петра Петровича Киселева?..

Товарищ Лифшац чувствует, что у него подкашиваются ноги, он тяжело опускается на стул, вытирает носовым платком мгновенно вспотевшая лоб и… просыпается. Он с удовольствием констатирует, что находится в своей постели, что никакой комиссия нет, что все ему приснилось.

– Привидится же этакая чертовщина! – огорчается товарищ Лифшиц.

Он надевает шлепанцы на босу ногу, подходит к столу, наливает стакан воды, выпивает его, успокоенный ложится снова под теплое одеяло и быстро засыпает.

В это самое время к доме № 144 по Комсомольской улице, в том самом доме, где еще недавно помещалась аптека, тяжело ворочается на постели инспектор пожарной охраны Мартыненко. Он скрипит зубами, что-то мычит, как будто его душит кошмар. И действительно, Мартыненко видит – который уже раз за этот год – неприятный сон. Будто его кто-то допрашивает. Судя по лицу – не армавирец.

– Скажите, гражданин Мартыненко, – спрашивает его незнакомый товарищ, – что вы можете сказать по делу Петра Петровича Киселева?

Мартыненко молчит.

– Это вы ходили к секретарю райкома товарищу Лифшицу с доносом на Киселева?

Мартыненко молчит.

– Вы не можете объяснить, что это за секретные причины, по которым вы предлагали Киселеву освободить квартиру, в которой он провживал?

Мартыненко скрежещет зубами и молчит.

– Скажите, гражданин Мартыненко, по каким причинам конспиративного характера вы перерезали электрические провода в квартире Киселева и запретили электрической станции снова включить туда свет?

Мартыненко пытается придумать какой-либо вразумительный ответ, но ответа не получается. Он пытается что-то сказать и с ужасом чувствует, что из его рта раздаются звуки собачьего лая. Он громко лает, пока не просыпается и констатирует с удовлетворением, что никто его ни о чем не спрашивал.

– То-то же, – говорит он и, вновь обретя спокойствие, поворачивается на другой бок и засыпает.

Как раз в это время я соседней квартира, в той самой, в которой не так давно проживал П. П. Киселев, снится сон заместителю председателя Армавирского горсовета, заведующему городским коммунальным отделом, гражданину Мастерову. Страстный любитель чужой жилплощади, он со сладострастием переживает во сне мельчайшие подробности своего вселения в эту квартиру. Перед ним, как в кино, проносятся отдельные, наиболее драматические кадры киселевской эпопеи.

Вот инструктор районного комитета партии Федотов вызывает к себе Киселева и предлагает ему беспрекословно оставить свою квартиру на Комсомольской улице и переехать на другую. Строптивый Киселев не соглашается. Федотов обращает внимание Киселева на то, что это – директива товарища Лифшица и что, не выполняв этой директивы, Киселев нарушает устав партии.

Вот товарищ Лифшиц 21 февраля вызывает к себе в кабинет Киселева, отбирает у него партийный билет, объявляет его арестованным, вызывает конвоиров и отправляет Киселёва в дом предварительного заключения. Конечно, а этот же день в квартире Киселева производится обыск. Конечно, ничего не находят. Но зато арестовывают жену Киселева. Через два дня бюро районного комитета партии исключает Киселева из партии. Конечно, заочно.

Дальше все идет как по маслу. Раз Киселев и его жена в доме заключения, то стариков – родителей жены Киселёва – просто грех держать в такой хорошей квартире.

Тут Мастеров с удовлетворением вспоминает об изобретенном его сотрудниками новом сильнодействующем средстве в борьбе за освобождение приглянувшейся квартиры это специальная квартирная ставка «для контрреволюционеров». Вместо обычных тринадцати рублей тридцати восьми копеек со стариков потребовали сто восемь рублей восемьдесят девять копеек.

Наивный Киселев из дома заключении два раза обращался с просьбой прекратить безобразия, творимые домтрестом, как вы думаете к кому? К прокурору Яковенко, тому самому, который санкционировал арест Киселева и его жены, и который, конечно, не такой человек, чтобы ссориться с начальством!

– Молодец Яковенко, хороший парень! Не выдаст!

И действительно, Яковенко не выдал. Заявление Киселёва было аккуратно положено в самый дальний уголок письменного стола. А через несколько дней прибыли подводы и дружные ребята из армавирского коммунтреста с воинственным криком; «Скорей, не задерживай, работать надо!» – вытащили вещи Киселевых из квартиры и перевезли их на окраину, на улицу Розы Люксембург, N6 217, где семье Киселева и была предоставлена вполне достаточная для пяти человек площадь в девять квадратных метров. Развесёлый управдом 6-го участка Боер пресек вкорне упадочные настроения матери Киселевой и дал четкий, брызжущий юмором и безудержным оптимизмом рецепт, как им устраиваться в новом помещении:

«Старика на кровать, сама под кровать, вещи в кучку, а завтра их на толкучку. Вот тебе и все».

Нет, гражданин Мастеров определенно доволен своим аппаратом и своим районным начальством. Его сон плавно переходит на другую тематику. Ему снится, как он уезжает на курорт, не то в Сочи, не то в Гагры и отдыхает там на фоне роскошной субтропической флоры…

В то время как гражданину Мастерову снятся сны про Сочи, про морские купанья и тому подобные приятности, на другом конце города, на улице Розы Люксембург, тяжело ворочается на своей кровати и никак не может уснуть Петр Петрович Киселев. Вот уже несколько месяцев, как его вместе с женой выпустили из дома заключения ввиду полного превращении дела. С тех пор он много раз ходил к прокурору Яковенко, в домовый трест, в горкомхоз, не говоря уже конечно, о районном комитете партии. Пять месяцев он не может добиться работы. Пять месяцев не принимают на работу его жену. До сих пор гражданин Мастеров занимает квартиру и не собирается ее возвращать Киселеву. Киселев как-то намекнул Мастерову, что придется писать обо всех этих армавирских художествах в центр, но Мастеров уверенно ответил: «Опишемся!»

В конце лета приезжали товарищи из аппарата уполномоченного Комиссии партийного контроля по Азово-Черноморскому краю. Они восстановили Киселева в партии и вы разили пожелание, чтобы Киселеву предоставили более приличную квартиру. Но о возвращении Киселеву отобранной у него квартиры не заикнулись, точно так же, как не сочли нужным заинтересоваться, что это за странные причины повлекли за собой исключение честного коммуниста из рядов партии, арест его и его жены, издевательство над ее старыми родителями. Очевидно, они не сочли нужных заинтересоваться ролью некоторых руководящих партийных работников города Армавира во всей этой гнусной истории. Прав да, кое-кто из армавирцев ожидал, что товарищи из края соберут собрание актива и выступят на нем с докладом на тему о том, как под носом армавирской партийной организации вот уже год нарушаются неприкосновенность личности и жилища незапятнанных граждан Советского союза. Ничего этого Комиссия не сделала…

Киселев ворочается с боку на бок. Невеселые думы не дают ему уснуть. Ночь подходит к концу. Сереет. Потом становится светло. Часы показывают восемь. Киселев выпивает стакан чаю и в который уже раз уходит в город искать справедливости.

Путешествие на край логики

Нижеподписавшемуся вспоминается граммофон. Под красное дерево. С большой голубой трубой. Отец нижеподписавшегося приобрел это орудие музыкального наслаждения за восемьдесят рублей в рассрочку на два года. Весь нищий и шумный наш околодок собрался у нас на квартире и под ее окнами, чтобы выслушать небогатые остроты клоунов Бим-Бом, повздыхать под душераздирающие романсы Вяльцевой и разойтись под разухабистую музыку марша лейбгвардии Преображенского полка. Нижеподписавшейся играл во время этих довоенных музыкальных фестивалей немалую роль. Он вертел ручку завода пружины. И по малолетству его раз случилось, что нижеподписавшийся переусердствовал и пружина с трагическим треском поломалась.

– Ради бога, – сказал хозяин музыкального магазина, когда к нему пришли насчет пружины, – ради бога никому не говорите. Мы вам сегодня же, вечером пришлем механика и он бесплатно приладит вам новую.

После этого знаменательного дня прошло еще долгих восемь лет, пока в 1919 году граммофон был обменен на два пуда десять фунтов гнилой картошки. Пригородный кулачок вынес из нашей квартиры еще совершенно новенький граммофон. Голубая его труба грустно блестела под темным осевшим небом, и в квартире стало тоскливо, как будто вынесли дорогого покойника.

Вторым механизированным предметом домашнего обихода была в нашей квартире швейная машина. Больше года ходи к нам испитой, чахоточный господин Рубинчик, агент акционерного общества Зингер.

– Поверьте мне, – Говорил господин Рубинчик, – будь у меня чуть-чуть поменьше детей или чуть-чуть побольше денег, я сам с удовольствием завел бы у себя такую прелестную вещь. И притом, – добавлял он: –Такая рассрочка шанс, если вам вдруг не понравится, то мы в любой момент машину обменяем.

– Дорогой Рубинчик, – отвечала ему обычно мать нижеподписавшегося, – будь и у меня чуть-чуть поменьше детей или чуть-чуть побольше денег, я бы тоже с удовольствием взяла эту машину.

И вот в один прекрасный день к нашим дверям все же подъехала подвода и под руководством Рубинчика торжественно внесли и поставили около самого обеденного стола блестевшую никелем и полированным деревом швейную машину. Рубинчик был смущен и суматошно размахивал руками:

– Ничего, ничего, пусть она у вас постоит месяц. Если она вам не понравится или в ней, упаси боже, что-нибудь сломается, вы можете ее немедленно вернуть. Но я уверен, что вы этого не будете делать.

Машина была все же возвращена. Не потому, что она сломалась или вообще не годилась, а по причинам, уже приведенным выше. Но за промежуток времени, прошедший до того, как господин Рубинчик, сокрушенно вздыхая, помогал извозчику втаскивать машину на подводу, прошло около двух недель, в течение которых на ней успели пошить немалое количество штанишек и бельишка для многочисленных отпрысков родителей нижеподписавшегося.

Говорят, что за двадцать – двадцать пять лет, прошедших со времени завершения этой неудачной операция компании Зингер, капиталистическая торговая техника пошла еще дальше. Говорят, что сейчас, например, в Америке почём зря предлагают равные чудесные электрические холодильники, стиральные машины, пылесосы и тому подобные вещи, не освоенные еще до сих пор нашей ширпотребовской промышленностью. Их приносят на квартиру и потребителю и деликатно всучивают всячески сопротивляющемуся потребителю.

Тщетно потребители со слезами валяются в ноги беспощадных торговых агентов, те неумолимы. Они говорят:

– Если вещь вам не понравится, вы можете ее возвратить обратно, и вы от этого нисколько не пострадаете. Попробуйте наши вещи.

И что же? Эта вещь остается у потребителя, и, как правило, ее обратно не возвращают, потому что она отменно действует, действительно экономна, действительно сберегает массу времени и расходов.

Мы только в смутном, чрезвычайно густом тумане представляем себе неясные контуры аналогичных коммерческих агентов, предположим, Союзкожобувьсбыта. Мы, по совести говоря, даже и не настаиваем на том, чтобы представитель этой организации, как и многих десятков других сбытовых наших гигантов, врывался в нашу квартиру с предложением немедленно приобрести превосходную, чрезвычайно практичную пару обуви или, предположим, изящную, не громоздкую и экономическую электрическую печку. Мы знаем, что это было бы уже слишком.

Мы негордые и сами с удовольствием сходим в магазин. Мы на данной ступени развития, вернее, недоразвития торговой техники наркомвнуторговских организаций, пойдем даже на то, чтобы потолкаться в небольшой очереди и без всякого навязывания со стороны продавца купить себе нужную вещь. Но, зараженные растлевающим веянием капиталистического Запада, мы, закупив предмет наших стремлений, хотели бы иметь хоть небольшую гарантию того, что деньги не выброшены на ветер.

И вот в отдельных случаях вашему покупателю идут навстречу и выдают красиво напечатанные в две краски гарантии. Совсем недавно один инженер за двести с лишним рублей купил пару черных туфель. Он приобрел их в самом роскошном магазине Союз кожобувь сбыта. Красные мраморные колонны подпирали высокие потолки этого храма кожевенно-обувной торговли. Продавцы вели с покупателями изысканные разговоры. Они запаковали туфли в коробку, а чтобы коробка не порвалась, упася боже, при переноске, ее завернули в свою очередь в плотную фирменную бумагу и крепко завязали бечёвкой. Этот взысканный пакет выдали покупателю одновременно с гарантийной запиской.

Покупатель в полном соответствии со своими первоначальными замыслами на другой же день надел туфли и пошёл в них на работу. Через два дня подкрой подошвы отстал и печально свернулся как осенний лист. Тогда покупатель снял туфли а помчался в своих старых, и стоптанных ботинках в колонный храм Союзкожобувьсбыта. Жрецы этого храма не отказались любезно осмотреть принесенные туфли и с сарказмом спросили:

– Это вы считаете браком? Да ведь подметка еще пока цела. А что края малость завернулись, так на это не стоит обращать внимания. Это сверху для красоты наклеена тонкая кожа.

– Но ведь это некрасиво, – пытался было возразить счастливый обладатель изящной фасонной обуви.

– Это уж как вам угодно. Старайтесь держать ноги так, чтобы подошва никому не была видна.

Гарантийная квитанция не помогла. И пока ее обладатель ходит по разным инстанциям, пытаясь добиться элементарной справедливости, мы позволим себе заглянуть в утвержденную 8 августа прошлого года Наркомвнуторгом инструкцию о порядке обмена обуви.

Итак, гражданину, затратившему свыше двухсот рублей на покупку пары туфель, теоретически представляется возможным в случае порчи их в течении сорокадневного срока со дня покупки, обменять их на другую пару. Это означает, что если подошва туфель порвется на сорок первый день после носки, то Союзкожобувьсбыт с благословения Наркомвнуторга спокойно умывает свои руки. Нам хотелось бы посмотреть, как выглядела бы фирма, все равно какая: американская ли, французская ли или английская, – которая производит обувь с гарантией на сорок дней. Не надо быть пророком, чтобы утверждать, что такая фирма не просуществовала бы и полугода и с треском лопнула бы. И это было бы совершенно справедливым возмездием, ибо давать гарантию только на сорок дней – это значит расписываться заранее в полной недоброкачественности проданного фабриката.

Что же касается тканей, то на этом участке Наркомвнуторг готовит советскому покупателю неслыханный по своей щедрости подарочек. Еще в июне закончила работать комиссия, устанавливающая гарантийные сроки и порядок обмена изделий из тканей. Наркомом эта инструкция еще не утверждена. Комиссия собирается делать далеко идущие жертвы. Еще неизвестно, согласится ли нарком на такие огромные сроки, но комиссия считает необходимым установить целых семь дней, в течение которых маркая или рвущаяся от малейшего прикосновения ткань может быть обменена.

И вот мы, люди, не чуткие и черствые в своих требованиях, не можем удовлетвориться этими жертвами со стороны Наркомвнуторга. Нам хочется, чтобы этот достойный всяческого уважения наркомат копировал не только удобные и красивые прилавки, которыми изобилуют капиталистические магазины, но и перенял еще кое-что из заграничного торгового опыта. Нам хочется, чтобы работники торгующих организаций привозили из своих заграничных командировок не только образцы прилавков, но и гарантийных, сроков и гарантийных квитанций, выдаваемых заграницей самой заурядной торговой фирмой. Об этом говорит элементарная советская логика. Об этом говорят и в очередях, вытягивающихся у изысканных прилавков различных магазинов ведомства Наркомнуторга.

Джентльмены предпочитают покер

Председателю комитета по невмешательству в испанские дела его лордству господину Плимуту посвящает свой скромный труд автор этих строк.

Сэр Роберт Шэккер священнодействовал за карточный столом. Его три партнера относились к покеру не менее серьезно. Они испытывали чисто эстетическое наслаждение от этой увлекательной, построенной на тонкой психологии игры, в которой блеф и мистификация доведены до степени высокого искусства.

Покер любит тишину. Поэтому в комнате разговаривали вполголоса. Умиротворяющий полумрак смягчал контуры предметов и людей. На стенах тускло блестела богатая коллекция оружия. Это были бесчисленные сувениры, собранные Шэккером за многие годы войн и колониальных экспедиций.

Его младший сын, капитан королевской службы, объяснял скучавшим гостям, почему для Англии не так уж страшно, если Средиземное море станет внутренним итальянским озером. По мнению бравого капитана, выходило даже, что куда приятнее ездить в Индию не Суэцким каналом, а вокруг Африки, огибая добрый старый мыс Доброй надежды.

И вот как раз в тот момент, когда сэру Роберту начала идти особо плохая карта, с улицы донесся глухой шум. Где-то, совсем рядом, громко и упорно стучались в чей-то дом. Потом послышался зловещий треск изламываемых дверей, после чего несколько мгновений было совершенно тихо. И вдруг душераздирающий крик разорвал мирную ночную тишину.

– Куда вы, Джемс? – остановил сэр Роберт своего сына, бросившегося было к дверям.

– Судя по крикам, сэр, недалеко от нас кто-то кого-то режет. Я бегу на помощь, сэр.

– Вы совсем ребенок, капитан, – улыбнулся снисходительно сэр Роберт, снова возвращаясь к картам. – Не собираетесь ли вы обежать весь квартал, вламываться в чужие дома, будить их обитателей и участливо осведомляться: не режут ли их? Учтите, мой дорогой: если кого-нибудь режут, то этому есть освященная традициями примета. В таком случае обыкновенно кричат: «На помощь!»

– Помогите! – донеслось через открытые окна.

– Куда вы, Джемс? – снова остановил сэр Роберт капитана. – Джентльмену не к лицу поспешные действия. С вашего позволения, я пошлю камердинера, и он справится, в чем дело.

Камердинер вернулся через несколько минут бледный, с дрожащей челюстью.

– Осмелюсь доложить, сэр, это кричат из дома мистера Гопкинса. Туда ворвались бандиты из шайки Адольфа-потрошителя. Их там семь человек, и они говорят, что им плевать на все полиции всего мира. Судя по моим подсчетам, они как раз сейчас душат мистера Гопкинса.

Сэр Роберт быстро прикинул в уме число присутствовавших в комнате. Оказалось налицо пятнадцать джентльменов, не считая, конечно, камердинера.

– Немедленно заприте дверь, ведущую на улицу, – приказал он слуге, который все еще никак не мог совладать со своей челюстью. – Вот вам револьвер. Садитесь около дверей и никого не пропускайте. Это очень опасная шайка, и нам не следует вмешиваться в ее взаимоотношении с несчастным мистером Гопкинсом. Как-никак, в этой банде целых семь человек, а мы одни. Ваш ход, – обратился он невозмутимо к своему партнеру слева, и игра игр одолжалась.

– И вообще говоря, – счел сэр Роберт необходимым добавить, – я сильно сомневаюсь, чтобы в центре самого фешенебельного квартала Лондона возможны были такие вульгарные истории. Скорее всего мой камердинер с перепугу преувеличивает. Вообще у него, нужно сказать, слишком деликатные нервы для камердинера. Впрочем, утром, на свежую голову, во всем разберемся.

– У меня стрит! – торжественно воскликнул он, бросая на стол карты.

– К сожалению, я должен огорчить вас, – деликатно улыбнулся его партнер. – У меня, к сожалению, карре.

– Начинаем новую, – сказал с досадой сэр Роберт и начал раздавать карты.

– Прошу прощения, джентльмены, – внезапно прервала наступившую тишину молодая женщина, только что появившаяся в гостиной. Она проникла в дом, очевидно, со двора, – Я бы ни в коем случае не посмела просить вашего внимания, если бы не крайняя необходимость. Я пришла… я прибежала просить вашей великодушной помощи… На мой дом напали бандиты.

– Сударыня, я не имею чести знать вас, но, когда дама приходит без провожатых к незнакомым джентльменам, желательно прежде всего узнать, кто она такая. Во-вторых, мы всячески приветствовала бы, если бы она потрудилась соблюсти самые необходимые процедуры. Как то: постучаться предварительно в дверь и, войдя, приветствовать присутствующих, опять-таки согласно установившимся уже традициям.

– Боже мой! – сказала женщина и, к огорчению сэра Роберта, который не приглашал ее сесть, тяжело опустилась в первое попавшееся кресло. – Моя фамилия Гопкинс. Моего мужа, мистера Гопкинса, только что вытащили из постели и Душат четверо молодцов из банды Адольфа-потрошителя. Оба моих брата и деверь отбиваются от них стульями… Но вы сами понимаете, какое это оружие… Если бы вы одолжили нам хотя бы пару револьверов.

– Хорошо, – сказал сэр Роберт. – Я очень рад был случаю познакомиться с вами. Возвращайтесь домой. Мы постараемся тут что-нибудь придумать.

– Я не могу идти домой. Всю дорогу до вашего дома за мной гнались два бандита. Они меня подстерегают у ваших дверей.

– Ну, это уже слишком! – возмутился сэр Роберт. – Я никогда не соглашался, чтобы они орудовали около моих дверей. Пойдемте со мной.

Он проводил женщину на крыльцо. Около дома по тротуару невозмутимо гуляли два подозрительных джентльмена, искоса поглядывая на вышедших.

– Вот они! – вскрикнула женщина и побледнела.

– Господа! – обратился сэр Роберт к прогуливавшимся джентльменам. – Эта леди жалуется на вас, что вы якобы ворвались в ее дом и якобы, не удовлетворившись тем, что ваши коллеги якобы душат ее мужа, якобы гоняетесь за нею, чтобы якобы ее убить.

– Что вы, что вы, сэр! – замахали руками подозрительные джентльмены. – Мы никогда и не думали о таких ужасных вещах. Тем более, что святая римско-католическая церковь, к которой принадлежит один из нас, и евангельско-протестантская церковь, к которой принадлежит другой из нас, категорически запрещают пролитие человеческой крови. Мы просто гуляем и наслаждаемся чудным вечером.

– Сударыня, я считаю ответ господ разбойников совершенно удовлетворительным, если не считать отдельных мелких деталей. Можете идти спокойно домой. Они вас не тронут.

Сэр Роберт уже входил в двери, когда один из подозрительных молодчиков почтительно остановил его, в то время как другой быстро нагонял бежавшую женщину.

– Сэр, я должен вас поблагодарить за ваше истинно джентльменское, лояльное отношение к мам.

Сэр Роберт вернулся за карточный стол, и, хоть у него была на редкость плохая карта, он сделал чрезвычайно значительное, почти торжествующее лицо и объявил крупную ставку. Это ему не помогло. Он еще раз попробовал счастье, и опять ничего не получилось. Несколько придушенных криков, донесшихся из дома Гопкинса, не могли отлечь его от сосредоточенной игры. Когда он увидел, что карта ему сегодня определенно не идет, он подозвал камердинера и сказал:

– Там уже, вероятно, все кончено. Попросите мистера Адольфа-потрошителя ко мне. Меня давно уже привлекает кое-какие предметы из домашней обстановки покойного уже, наверное, сейчас мистера Гопкинса. Я думаю, что мистер Адольф в них не особенно нуждается… Только пусть он, перед тем как прийти сюда, вымоет руки.

Но в это время затихший было шум возобновился с новой силой. На этот раз уже не слышно было криков о помощи. Вместо их до благородных ушей сэра Роберта доносились громкая брань и проклятия бандитов. Очевидно, Гопкинсы не сдавались и, не ожидая больше помощи со стороны своих благородных соседей, начали сопротивляться более или менее увесистыми домашними средствами.

Сэру Роберту определенно не везло.

Приложение

Е. Сажнева. Кто выпустил джинна из бутылки

«У меня имеются немалые заслуги перед отечественной литературой. Я вовремя и навсегда перестал писать стихи. Я бы мог, конечно, усугубить свои заслуги, бросив писать и прозу. Но скромность не позволяет мне…» И все же отечественная литература не простила бы советскому сатирику Лазарю Лагину, если бы он не придумал одного древнего старикашку. Гасан Абдурахман ибн Хоттаб – собственной персоной. Найти его мечтал любой ребенок. Но сам Лазарь Иосифович свое детище не любил: «Нет, и даже не однофамилец», – шутил он, когда его спрашивали об авторстве Хоттабыча.

Где водятся волшебники? В дореволюционном Витебске, будто сошедшем с полотна Марка Шагала. Белорусская провинция, убогая, нищая. И фантастический старый город в окрестностях Западной Даугавы. Там люди смотрят вверх, на небо, и – взлетают.

Не на ковре-самолете – в собственных мечтах.

– Отец любил каждый день приходить к городской пожарной каланче. Кроткий еврейский мальчик, очень красивый, есть старые фотографии, – говорит Наталья Лагина, дочь писателя. – Достаточно назвать всего три фамилии, которыми прославился Витебск: это художник Марк Шагал, композитор Марк Фрадкин, который, кстати, жил с папой в одном доме, но был на десять лет моложе, и, конечно, мой отец.

Детей в семье было пятеро. Единственная радость в жизни – по субботам ходить к богатому соседу покупать квашеную капусту. На мальчика Лазаря надевали праздничную рубашечку, подпоясывали кушачком. Ничего общего с правильным московским пионером Волькой Костыльковым.

Да и задиристая Западная Даугава, по которой гонял плоты дедушка Иосиф, мало напоминала «одетую в гранит» Москву-реку, где тыщи лет пролежала бутылка с арабским джинном, любителем мороженого.

«Ужасный сладкоежка и чудовищный лентяй» – так Лазарь Лагин представлял себя. Его единственная дочь, журналистка, полностью переняла эту манеру, добавляя к тому же: «А я еще и трусиха!»

На самом деле работоспособности у писателя было не занимать. Хотя больше всего в жизни он действительно любил музыку и конфеты. Садился за того же «Хоттабыча», предварительно положив перед собой килограмм шоколадок. Родные закрывали входную дверь на замок, чтобы писатель не сбежал погулять.

– Только я личным примером и могла его заставить работать, – признается Наталья Лазаревна. – Заслышав стук моей пишущей машинки, он входил в эту комнату и предлагал: «Пошли-ка лучше в кино? В 26-й раз на „Мою прекрасную леди!“» – «Папа, тебе же завтра сдавать рецензию», – наставляла его я на путь истинный. «Ничего, в крайнем случае ты ее за меня напишешь». Лагин ужасно не хотел, чтобы дочка выросла избалованной. Подобных примеров вокруг них, в известном литераторском доме на улице Черняховского, не счесть. Все звезды соцреализма жили здесь. «Это страшная категория – писательские дочки, писательские дети. Из большинства толк не вышел, потому что они знали только импортные шмотки и ресторан ЦДЛ, – рассказывает Наталья Лазаревна. – Тем же, кто попытался пойти по родительским стопам, доставалось больше всего. „За них пишут папашки!“ Я мечтала стать ветеринаром, на что папа фыркал: „Ты упадешь в обморок на первой же кошачьей операции“. О карьере музыканта тоже пришлось забыть. Тогда я выбрала профессию музыкального и театрального критика, в которой отец ничего не смыслил, закончила киноведческий факультет во ВГИКе, только после этого недоброжелатели отстали».

У отца и дочери Лагиных много общего. Даже дни рождения их следуют друг за другом: 3 и 4 декабря.

Знак Стрельца. Любовь к путешествиям и авантюрам.

Сумасбродный, но добрый характер. «У нас с папой все зависело от настроения, – повторяет Наталья Лагина. – Папа мог быть милым, а затем – как вихрь на него налетал – брал, например, со стола тяжелую тарелку и швырял мне в голову в припадке плохого настроения. Я, обиженная, закрывалась в своей комнате, а он, тут же остыв, подсовывал мне под дверь шоколадку: „Прости, был не прав“. Он хотел, чтобы я сама умела себя защищать, не была изнеженной, поэтому и казался иногда таким грубым».

* * *

Свой самый смелый поступок Наташа Лагина совершила в 16 лет. Она переехала от матери к отцу.

– Родители давно не жили вместе. Мама была очаровательной, вылитая Любовь Орлова в ее лучшие годы. – Наталья Лазаревна достает выцветший снимок. – Она работала секретарем в журнале «Крокодил», и ее постоянно приглашали сниматься в кино. Андрей Кончаловский вспоминал, что на всю Москву было три признанных красавицы. Одна из них – Татьяна Васильева – моя мама. Но стать актрисой таланта не хватило. Зато в фильме «Весна» она на крупных планах дублировала порой нашу первую кинозвезду. Ведь в те времена Орловой было уже за пятьдесят. Увы, я-то сама внешне – вылитый папа. Но и внутренне, к счастью, – тоже копия он.

В свои 16 лет, выпавшие на Гражданскую войну, Лазарь Лагин сначала вступает в партию большевиков, а затем создает комсомол в Белоруссии. «Как-то к ним в полк в Ростове-на-Дону приехал выступать Маяковский. „Кто из вас тоже пишет стихи – валяйте их вслух, а я сейчас рецензию выдам“, – рассказывает Наталья Лазаревна. – Папа прочел стихотворение „Старшина“. Каково же было его удивление, когда на следующий день, в другом полку, он услышал, как Владимир Владимирович шпарит его творение наизусть».

«Этот человек обязательно станет писателем», – добавил пролетарский поэт.

В анналах семьи осталась фраза: «Дорогой Лазарь, что же вы мне не приносите свои новые стихи?» На что Лагин будто бы ответил: «Как вы, Владимир Владимирович, не могу. А хуже не хочется». Их дружба продолжалась и в Москве, до самой смерти Маяковского. Случайный этот разговор состоялся как раз накануне его самоубийства. – Папа почти никогда не публиковал свои стихи, считал это пустяковым занятием. И мне запретил сочинять: «B моем доме поэтессы не будет». Это слово он произносил так, будто речь шла о падшей женщине, – улыбается Наталья Лазаревна. – Серьезно к своим произведениям он стал относиться в 70-е годы, когда со дна Черного моря подняли советскую подлодку, погибшую в годы войны. В кармашке на груди одного из матросов обнаружили клочок газеты с обрывком папиной поэмы «Ночь комиссара».

После переезда в знаменитый писательский дом отец поселил дочь в самой маленькой, 12-метровой комнатке. Себе взял две большие. Хозяйство вела баба Катя – мамина мама.

– Я привезла ее с собой и ни разу об этом не пожалела. Папа души в ней не чаял. Купил в нашу комнатку телевизор, специально для бабули. Отсюда она и в больницу уехала, – добавляет Наталья Лазаревна.

– Сначала бабуля казалась редкостной антисемиткой, а под конец жизни даже прослезилась: «Лучшие люди на земле – евреи». – Мне кажется, что ваш отец чем-то похож на своего замечательного старика Хоттабыча.

– Что вы, ничего общего, – взмахивает Наталья Лазаревна руками. – Вообще, лучшей книжкой папа считал «Голубого человека». Это о путешествиях во времени. А еще были «Остров Разочарования», «Патент АВ», сценарии к мультфильмам. Но самое любимое папино творение – такое тоненькое, чуть больше сорока страниц, – «Обидные сказки». Их он сочинял с 24-го года и почти до конца жизни. Он над каждым словом здесь работал так, что вся его лень куда-то девалась.

Старика Хоттабыча давно растащили на цитаты: «О, Волька ибн Алеша», – восклицает старый джинн, подлизываясь к своему молодому хозяину.

«Дох-тиби-дох-тиби-дох» – таинственное арабское заклинание, и – прочь еще один волосок из волшебной бороды. Хотя в книжке этого не было – специально для радиопостановки коронную фразу придумал актер Николай Литвинов.

* * *

За шестьдесят с лишним лет книга выдержала несколько сотен переизданий. И всего одну экранизацию.

– Папа был категорически против, чтобы по «Хоттабычу» снимали кино. Вообще не хотел фильмов по своим книгам. И мне внушил, чтобы с лестницы спускала, если приходят с киностудий. «Я пишу для читателей, а не для зрителей!» Он полагал, и правильно, как мне кажется, что нельзя передать мысли автора посредством киноэкрана, – рассуждает Наталья Лагина. – Что в итоге и получилось – дети в фильме абсолютно деревянные, никому не нравятся. Да и жизнь у них не сложилась: Волька Костыльков, к примеру, спивался. Потом, правда, как я слышала, взял себя в руки и «завязал». Он работал, как я знаю, шофером на Севере. А мальчика Женю, друга Вольки, в театральном мюзикле «Старик Хоттабыч» мы вообще поменяли на девочку. Только старик в фильме был чу-у-удный!

Опереточный комик из Одессы Николай Волков редко снимался. Мы с Натальей Лазаревной перетряхнули толстенную киношную энциклопедию, но нашли только имя его сына – известного актера Николая Николаевича Волкова. «Мы с Колей так и называли друг друга: молочными братом и сестрой. Он – сын Хоттабыча. Я, получается, дочь, – Наталья Лазаревна вздыхает. – Коля умер совсем недавно, от редкой болезни крови. А думали, что у него обычная простуда. Многие мои друзья ушли один за другим: Микаэл Таривердиев, Эмиль Лотяну. А еще раньше уходили папины товарищи».

Их семья – это их друзья. В этом доме бывали физик Ландау и математик Гельфанд, скрипач Спиваков. А уж писателей не перечесть: Виктор Некрасов, Михаил Зощенко, Александр Бек, Ильф с Петровым…

– Но я не могу сказать, что с коллегами у него сохранялись только хорошие отношения, – говорит Наталья Лазаревна. – Однажды папу обвинили в плагиате. Написали, что в своем романе «Патент АВ» он переписал повесть Александра Беляева «Человек, потерявший свое лицо». Честное имя папе удалось отстоять, только показав оригинал раннего произведения «134 самоубийцы», где конспективно излагался тот же «Патент АВ». Бывает, что одинаковые сюжеты приходят к совершенно разным писателям.

Знаменитый «Старик Хоттабыч» не прославил своего создателя. Хотя вышедшая в 40-м году сказка мгновенно сметалась с полок книжных магазинов. – Папа, наоборот, даже скрывал, что он автор «Хоттабыча», – вздыхает Наталья Лазаревна. – В том, что папино имя оставалось неизвестным простому читателю, виноваты литературные критики. Вы представляете, за шестьдесят лет на «Хоттабыча» было всего две рецензии – в 40-м году и на папино 75-летие. А через полгода он умер.

Ходили слухи, что первоначально повесть-сказку редактировал сам Сталин. В авторской версии она вышла только после смерти Лагина. Оттуда впервые убрали лишние главы, повествующие о преимуществах социалистического образа жизни и борьбе с американскими капиталистами.

И оказалось, что настоящий, лагинский «Хоттабыч» совсем тоненький – всего около двухсот страниц, куда ему до «Тысячи и одной ночи».

«К папе эти правки не имели никакого отношения, – вспоминает Наталья Лагина. – Кстати, он даже не получил за своего „Хоттабыча“ Сталинской премии. Ее должны были вручить ему за „Остров разочарования“, в марте 53-го. Но тут генсек умер, и премия где-то затерялась. Папа был неудобный человек, талантливый, но с чудовищным характером – таких не награждают. „В наше время о таланте судят не по наличию наград, а по их отсутствию“, – частенько повторял он».

* * *

Именно Лазарь Лагин открыл миру братьев Стругацких, вытащив из мусорной корзины «Детгиза» их первую книгу «Страна багровых туч». А его дочь, работавшая в «Юности», редактировала еще неопытных братьев Вайнер. «Пришли ко мне толстенькие дядечки с толстенькой же рукописью о проблемах молодежи. Весьма актуальная в советские годы тема. Когда я их рукопись прочла, то сразу поняла, что это блеск».

В этой квартире всегда кошки. Даже магниты на холодильнике и футляр для очков в форме усатых мордочек.

– Вначале папа был против кошек, потом у нас появился Кузя. У Кузи была отличная родословная. Он родился в семье кинозвезд и сам снимался в кино. Его мама, кошка Багира, играла в «Бриллиантовой руке». А папа, кот Шануар, в «Иван Васильевич меняет профессию», – говорит Наталья Лагина. Теперешних домашних любимцев Наталья Лазаревна чаще подбирает голодными на улице. Застенчивого красавца Гошу, который так и не показался на глаза корреспонденту «МК», она назвала в честь Георгия Вайнера.

Кстати, в появлении старика Хоттабыча, если кто помнит, виновата тоже хитрая кошка, вовремя опрокинувшая аквариум.

И – Волька Костыльков взлетел под потолок, на люстру.

А из замысловатого сосуда раздались кашель и чиханье заточенного в плен джинна. Чудеса начались.

4 декабря 2003 г., в день рождения писателя, на родине Лагина хотят открыть памятник Хоттабычу. Но его единственная дочь в Витебск не приедет – слишком накладно, это заграница.

Но самое забавное напоминание о книге отца, как считает Наталья Лазаревна, она обнаружила в Израиле. Заблудившись на одинаковых восточных перекрестках, она случайно набрела на улицу ибн Хоттаба.

– Сам папа никогда не верил в чудеса, – восклицает дочь писателя. – Но он делал все, чтобы другие люди в них обязательно поверили.

Биография

ЛАЗАРЬ ИОСИФОВИЧ ЛАГИН

(1903–1979)

Прозаик, журналист, выступавший в литературе под псевдонимом «Л. Лагин», для которого взяты первые слоги собственных имени и фамилии – ЛАзарь ГИНзбург. Член Союза писателей СССР (1936). Среди наград: орден Великой Отечественной войны II степени, орден Трудового Красного Знамени, медали.

Родился в Витебске, в бедной еврейской семье. Отец – плотогон, скопив денег, перебрался вместе с семьей в Минск, где открыл лавку для торговли скобяными изделиями.

После окончания средней школы Лагин уходит добровольцем на Гражданскую войну. В 1920 г. вступает в ВКП(б), занимается организацией комсомола на территории Белоруссии. В 1922 г. начинает выступать на страницах газет со стихами и заметками. Один год учится на отделении вокала Минской консерватории, однако оставляет учебу из-за отсутствия интереса к теории музыки. Переехав в Москву, посещает литературную студию В. Я. Брюсова, а в 1925 г. оканчивает отделение политэкономии Институт народного хозяйства имени К. Маркса (будущий «Плехановский»), после чего служит в армии, затем в 1930–1933 гг. учится в Институте красной профессуры, защитил диссертацию, получил степень кандидата экономических наук, работал доцентом в институте и преподавал, написал ряд брошюр по выбраной специальности.

Из института Лагин отозван на работу в газету «Правда», впоследствии работает в журнале «Крокодил», где с 1934 г. становится заместителем главного редактора – знаменитого журналиста Михаила Кольцова. В литературе начинал как комсомольский поэт и фельетонист. В 1934 году вышла первая книжка начинающего писателя «153 самоубийцы». Сразу по выходу этого сатирического сборника Лагина принимают в Союз писателей. В этой книжке был впервые опубликован и памфлет «Эликсир сатаны», из которого после войный вырос замечательный фантастический роман «Патент АВ» (1947). В 1952 году газета «Комсомольская правда» печатает фельетон, где утверждается, что в «Патенте АВ» использована идея, заимствованная из повести А. Беляева (роман) «Человек, нашедший свое лицо». Специальная комиссия Союза писателейпод руководством Бориса Полевого на основании публикации в 1934 году конспекта романа Лагина «Эликсир Сатаны» делает вывод, что обвинения в плагиате безосновательны.

В конце тридцатых годов Лагин находится в длительной командировке от Союза писателей на острове Шпицберген. Там, в Заполярье, Лагин приступил к сочинению истории про старика Хоттабыча, прообразом которой послужила книжка англичанина Ф. Энсти (Томаса Энсти Гатри) «Медный кувшин». Замысел, который родился в этот период, нашел воплощение в повести-сказке «Старик Хоттабыч», опубликованной в 1938 году одновременно в журнале «Пионер» и в газете «Пионерская правда». Повесть вышла отдельной книгой в 1940 г. Следует отличать первую редакцию повести от второй, которая увидела свет в 1951 году, и где не только заменены многие эпизоды и персонажи, но и сама книга значительно выросла в объеме. На основании второй редакции Лагин написал одноименный киносценарий (фильм поставлен в 1957 г. режиссером Г. Казанским). Следуя постоянно меняющимся политическим реалиям, осторожный Лагин правил практически каждое издание. «Текст романа, – писал критик В. Березин к столетию Л. И. Лагина, – плавился как пластилин. Лагин дописывал и переписывал его. Удивительно, что никому не пришло в голову собрать все редакции в одном томе и снабдить культурологическим комментарием. Британские империалисты сменялись американскими, менялась маркировка на плавучей мине, которую Хоттабыч принимал за место заточения своего непутевого братца Омара, а в варианте 1955 года советский пионер вообще попадал в Индию…».

Во время Великой Отечественной войны Лагин служит в действующей армии. С Дунайской военной флотилией проходит от Измаила до Днестровского лимана, участвует в боях за Одессу, Николаев, Херсон, затем, уже в качестве писателя политуправления Черноморского флота, в обороне Севастополя, в боях за Кавказ и под Новороссийском. Он сочиняет листовки, заметки и даже песни, выступает перед моряками. Много публиковался во флотской газете «Красный Черноморец» (совр. «Флаг Родины»-Севастополь). Войну закончил в Румынии с Дунайской флотилией. Был награжден боевыми медалями и орденом Отечественной войны II степени. Вторым орденом – Трудового Красного Знамени – он был награжден к 70-летию.

В послевоенное время опубликованы повесть «Броненосец „Анюта“» (1945), в 1947 году написал книгу на идиш «Мои друзья черноморцы», посвященную героям-евреям Черноморского флота, а также памфлеты «Патент АВ» (1947), «Остров разочарования» (1951). В 1953 году Лагина официально уведомили, что за роман «Остров Разочарования» ему присуждена Сталинская премия, а спустя какое-то время присуждение это было отменено.

Из других публикаций Лагина (с 1956 г. псевдоним официально становится фамилией писателя) следует упомянуть памфлеты «Атавия Проксима» (1956), «Съеденный архипелаг» и «Белокурая бестия» (оба – 1963), а также повесть «Майор Велл Эндью» (1962), своеобразную вариацию на тему «Войны миров» Г. Уэллса. Не слишком удачен роман «Голубой человек», писавшийся с 1957 по 1964 г. и повествующий о путешествии из СССР пятидесятых годов в царскую Россию, хотя именно этот роман сам Лагин ценил и любил больше всего.

Особый интерес представляют цикл «Обидные сказки», работу над которым Лагин начал в 1924 г. и продолжал до конца жизни (в книгу с таким названием, изданную в 1959 г., вошли далеко не все произведения), и цикл пронизанных автобиографическими мотивами рассказов «Жизнь тому назад» (в полном виде не издавался). Неоконченной осталась повесть Лагина «Филумена-Филимон».

Именно Лазарь Лагин открыл миру братьев Стругацких, вытащив из мусорной корзины «Детгиза» их первую книгу «Страна багровых туч».

Мультфильмы «Жил-был Козявин» (реж. А. Хржановский) и «Шпионские страсти» (реж. Е. Гамбург) по сценариям Лагина стали классикой советской мультипликации. Вместе с тем в семьдесят первом году Госкино СССР запрещает съемки мультфильмов «Диогенбочкоремонт» и «Наше вам прочтение!» по сценариям Лагина, сочтя их порочными и клевещущими на советский строй.

Умер Л. Лагин 16 июня 1979 года в Москве.

В. П. Мильгунов

Библиография

Лазарь Лагин. 153 самоубийцы: М.: Правда, 1935 г. Серия: Библиотека «Крокодила». Иллюстрации Ю. Ганфа.

Лазарь Лагин. М.: Юридическая литература, 1990 г. Серия: Волшебный фонарь.

Л. Лагин. Обидные сказки: М.: Правда, 1959 г. Серия: Библиотека «Крокодила», № 6 (203). Иллюстрации Ю. Ганфа.

Лазарь Лагин. Неоконченная симфония: журнал «Огонёк» № 9, 1935 г. Иллюстрации С. Росторгуева.

Лазарь Лагин. Ограбление банка «Пирпонт Фью и Сын»: журнал «Огонёк» № 19, 1935 г.

Лазарь Лагин. Ежедневное ура господу богу: журнал «Огонёк» № 26, 1935 г. Иллюстрации С. Росторгуева.

Лазарь Лагин. Старая фирма: журнал «Огонёк» № 1, 1936 г. Иллюстрации Л. Генча.

Лазарь Лагин. Дело есть дело: журнал «Огонёк» № 5, 1936 г. Иллюстрации Л. Генча.

Лазарь Лагин. Чудные яблоки в Глюкфельде…: журнал «Огонёк» № 22, 1936 г. Иллюстрации С. Росторгуева.

Лазарь Лагин. Шуба: журнал «Огонёк» № 13, 1938 г.

Валентин Катаев, Лазарь Лагин. Записки из подвала: журнал «Крокодил» № 33, 1936 г.

Лазарь Лагин. Съеденный архипелаг: Мир приключений. Книга вторая М.: Детская литература, 1956 г. Иллюстрации Ф. Збарского.

Лазарь Лагин. Вспышка собственита в агрогородке Егоровке: журнал «Огонёк» № 42, 1961 г.

Лазарь Лагин. Полианализатор Ирвинга Брюса: журнал «Новое время» (Москва),№ 35, 1967 г.

Лазарь Лагин. Из опыта стихийных бедствии: журнал «Крокодил» № 10, 1936 г.

Лазарь Лагин. Попугай: журнал «Крокодил» № 17, 1936 г.

Лазарь Лагин. Барабан: журнал «Крокодил» № 18, 1936 г.

Лазарь Лагин. Дело о выеденном яйце: журнал «Крокодил» № 21, 1936 г.

Лазарь Лагин. Проклятая неврастения: журнал «Крокодил» № 24, 1936 г.

Лазарь Лагин. Армавирские ночи: журнал «Крокодил» № 28, 1936 г.

Лазарь Лагин. Путешествие на край логики: журнал «Крокодил» № 30, 1936 г.

Лазарь Лагин. Джентльмены предпочитают покер: журнал «Крокодил» № 31, 1936 г.


Выражаю искреннею благодарность и признательность Антону Лапудеву за предоставленные сканы и Вячеславу Настецкому за прекрасную идею и неоценимую помощь при создании данных книжек.


Электронное литературно-художественное издание

ЛИЧНАЯ БИБЛИОТЕКА ПРИКЛЮЧЕНИЙ

XLIX

LEO


home | my bookshelf | | 153 самоубийцы (сборник) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу